Александр Варго

Фрагменты (сборник)

© Шолохов А., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Светлана

Стеклянный блеск в ее глазах,

Засохший клей на волосах.

Целуешь час, целуешь два —

Она прекрасна и мертва…

Ногу свело. «Кукла»

Нет ничего искусственней радости проститутки при виде постоянного клиента, нет ничего отвратительней ее стонов и томного дыхания. Это настолько неестественно, что вызывает отторжение. Но это было единственное, что мог себе позволить Илья Фролов. Он тяжело сходился с людьми, особенно если эти люди были женского пола. Так он думал до появления в его жизни Светы. С появлением Светланы в его жизни многое начало происходить впервые.

В то утро Илья решил поспать подольше. Начало уик-энда в середине месяца он посвящал темнокожей девушке по имени Джен. Дешевая шлюха была неплоха в постели (за эти-то деньги), да и не такая потрепанная, как ее бледнолицые коллеги. Первый раз он выбрал чернокожую из любопытства, во второй Джен была лучшим, что ему предложили, ну а в третий и последующие разы, как нелепо бы это ни звучало, он просто привык к ней. Девушка была симпатична, говорила с забавным акцентом и часто улыбалась. А самое главное – из того малого, что она произносила, восемьдесят процентов были комплименты Илье. Они были искусственней, чем ее оргазмы, но он слушал, вяло отнекивался, а по телу разливалась приятная истома. Для нее он был богом секса, королем оргазмов. По крайней мере, до тех пор, пока следующий «бог» не вложит в ее руку две тысячных купюры.

В ту субботу он собирался к своей экзотической красавице за порцией платного секса и нелепых комплиментов. Собирался, но только после того, как хорошенько выспится. Не дали. Илья услышал шум еще под окнами, но, зевнув, все-таки решил продолжить прерванный сон. Скрежет ветки сирени на углу дома о кузов машины был узнаваем. С того дня, как Илья поселился в этом доме, он слышал звук и пытался угадать, в какой подъезд въезжают новоселы, уже раз пять, но сегодня ему было наплевать на все, кроме сна.

На лестничной площадке что-то загромыхало, кто-то громко выругался матом, и почти сразу же раздался стук в дверь. Каждый глухой удар выбивал Илью из его сна о чернокожей красавице. Он открыл глаза, образ обнаженной негритянки улетучился, перед ним были старые обои с потеком у потолка.

Илья встал с кровати, пошарил ногами по полу в поисках шлепанец, чертыхнулся и, когда удары стали частыми, пошел к двери босиком, накинув по дороге халат. Он открыл, даже не взглянув в глазок, о чем тут же пожалел. Перед дверью стояли два мужчины в сине-красной униформе с логотипом на груди слева – один молодой, длинный и худой, как палка, второй крепкий, в возрасте. Они придерживали с обеих сторон коробку в человеческий рост, украшенную бантами.

– Долго спишь, мачо, – процедил тот, который старше и плотнее.

Илья не знал, что ответить, поэтому просто кивнул. Обычно он в штыки принимал подобные выпады в свой адрес, но спросонья Илья, что называется, туго соображал.

– Ну, принимай тогда, раз уже проснулся. – Коренастый резвился. Он говорил, улыбался и слегка подталкивал коробку к квартире.

– Что это? – наконец-то Илья решил задать единственный верный в сложившейся ситуации вопрос.

– Презент, – просто ответил длинный.

Илья ждал продолжения объяснений, но курьеры, решив, что сказано достаточно, стояли, улыбаясь, как два поклонника творчества Петросяна.

– От кого? – неуверенно спросил Илья. Уж очень это было странно.

– Наверное, от подружки, – пожал плечами коренастый, хохотнул и посмотрел на напарника.

– Нет у меня никакой подружки! – выпалил Илья и тут же пожалел об этом.

Курьеры снова переглянулись и засмеялись, словно обкуренные подростки.

– Теперь есть, – сказал крепыш и толкнул коробку на Илью.

Коробка была увесистой, и единственное, что пришло на ум Фролову, так это скульптура. Да, в коробке вполне могла размещаться гипсовая скульптура.

– На черта она мне? – слишком поздно Илья понял, что произнес эти слова вслух.

Курьеры снова засмеялись, а коренастый бросил:

– Ты уже мальчик большой, разберешься.

Они подсунули ему для подписи бланк с таким же логотипом в углу, что и у них на куртках. Он черкнул замысловатый штришок-подпись, вернул бланк и взялся за коробку. Она оказалась еще тяжелее. Илья волоком затащил ее в квартиру, поставил у обувной тумбы и закрыл дверь.

Илья ума не мог приложить, кто мог ему это прислать. Он посмотрел на свой экземпляр квитанции. Прочитал адрес. Все верно – посылка доставлена по адресу. Дальше была таблица с наименованием товара, количеством и стоимостью. Real Doll – значилось в графе «наименование». Илья, перебрав все известные ему иностранные слова, понял, что это, скорее всего, написано на английском, а так как в школе он изучал немецкий, то из прочитанного он мог перевести только Real, и то только потому, что это слово позаимствовано в русский язык. Итак, в коробке было что-то реальное. Уже неплохо.

Илья обошел коробку справа, потом слева и снова встал перед ней. Нет, без вскрытия содержимое не рассмотреть. К черту! В квитанции адрес его, да и посылка находится в его квартире, так что можно смело открывать чужой подарок, в одночасье ставший его. Почему чужой? Да потому что ему никто не мог ничего прислать. Из всех своих знакомых его знала лучше всех только проститутка Джен, да и та присылать ему ничего не стала бы. Разве что квитанцию о почасовой оплате. У немногочисленных коллег даже не было желания с ним общаться. Так что подарок чужой, но нахождение в его квартире давало Илье право вскрыть его, а если понравится, то и оставить себе. Банты первыми упали на пол. Илья поддел ногтем оргалит, тот не поддался. Фролов чертыхнулся и пошел за отверткой.

Когда последний кусок оргалита упал к его ногам, Фролов увидел куклу. Если бы он не включил свет в прихожей, то непременно подумал бы, что это девушка. Труп девушки. Сейчас же он видел искусственные волосы и силиконовое лицо. Хотя в наш век и живые так же выглядят, подумал Илья и улыбнулся. Фролов дотронулся до блузки в области груди. На удивление, под прохладной тканью тело отозвалось приятной мягкостью. Там действительно была грудь. Илья почувствовал легкое возбуждение. Он протянул руки и взял куклу за талию. Ощущение, что он держит девушку, появилось, но едва он взглянул в искусственные голубые глаза, оно тут же пропало. Кукла, пусть и очень похожая на человека.

Фролов вынул куклу из коробки и поволок ее в гостиную. Далось ему это, надо признать, с трудом – весила она едва ли меньше настоящей девушки подобной комплекции. Усадил куклу на диван и вышел в прихожую. Он хотел проверить остатки коробки. Возможно, какая-нибудь записка или открытка могла прояснить, кто истинный адресат.

На дне Илья нашел пакет с каким-то бельем и цветную брошюрку размером с карманный блокнот. Фролов положил пакет под мышку, присел на тумбу, пролистнул брошюру и тут же закрыл. Ошеломленно посмотрел на банты на полу, потом достал пакет с бельем и всмотрелся в ажурные складочки. Понимание приходило с таким трудом, что он еще раз открыл брошюру и всмотрелся в обнаженное тело. Тело, которое сейчас сидело в гостиной на диване, одетое как библиотекарь провинциального городка.

– Охренеть, – выдохнул Фролов.

Медленно вошел в гостиную, бросил пакет с нижним бельем на диван рядом с куклой, а сам сел в кресло у двери.

– Алюминиевый скелет, – прочитал Илья вслух. – Высококачественный материал, три функциональных отверстия… Охренеть.

Нет, он почти сразу понял, что куклу ему прислали не для игры в дочки-матери. Для хохмы, мол, не можешь с живыми общаться, общайся с куклами. Но он не мог подумать… Черт! Теперь понятно, почему скалились эти два курьера-юмориста.

«У меня нет никакой подружки!» – вспомнил Фролов свои слова.

– Теперь есть. – Илья повторил вслух сказанное крепышом и невесело усмехнулся.

Фролов посмотрел на куклу и склонился над брошюрой. Эротические фото куклы перемежевались описанием.

Описание Real Doll Светлана

Изготовленная из высококачественного медицинского силикона и обладающая различными возможностями очаровательная кукла Света внешне выглядит невероятно реалистично. Теперь это не просто кукла, а аппетитная чувственная красавица с соблазнительными формами. Естественную амплитуду телодвижений обеспечивает внутренний алюминиевый скелет. Света способна принимать любую желаемую позу. Кукла имеет три функциональных отверстия: оральное, вагинальное и анальное. Их размеры были определены по данным гинекологических и физических тестов и характеристик. Оральное отверстие имеет очаровательные губки, силиконовые зубы и даже подъязычную кость. Материал, из которого изготовлена кукла, обладает двойным запасом прочности и эластичности. Света абсолютно не боится воды. Вы можете принимать с ней ванну или душ! Рост этой девочки 172 см, вес 46 кг, а объемы 90–63 – 92. Такие параметры, как размер груди, глаза, цвет волос и цвет кожи, покупатель выбирает по своему вкусу, также учитываются его пожелания насчет макияжа. При доставке кукла одета в белую блузку и прямую черную юбку.

Вот так подарок. Илья отложил брошюру и повернулся к Свете. Теперь у него есть подружка, и он наконец-то узнал, как ее зовут. Ах да, и к Джен он сегодня не пойдет.

Все было замечательно. Впервые ночь он провел в постели не один. Илья одел Свету в вещи, в которых ее привезли к нему, и усадил в гостиной перед телевизором. Шла какая-то воскресная шелуха – на полусотне каналов в выходные, как всегда, нечего посмотреть. Но Свете было на это наплевать. А Илье был просто нужен звуковой фон.

Фролов прошел на кухню и включил чайник. Пока нарезал колбасу и сыр для бутербродов, прокручивал в голове самые волнительные моменты из вчерашнего «забега» с новой подружкой. Если честно, он думал, что будет все на том же уровне, что и «вздергивание затвора» вручную. Но нет, ошибся. Было едва ли не лучше, чем с визжащей негритянкой. Единственное, чего ему не хватало, так это комплиментов. Ах да, еще веселого и непринужденного смеха.

Из гостиной раздался смех. Женский, звонкий и чистый, будто у него в квартире находилась девушка лет двадцати. Илья взял со стола нож, выглянул в коридор и медленно пошел к комнате. Смех больше не повторялся, но ощущение присутствия кого-то чужого в квартире никуда не делось. Фролов крепче сжал нож и шагнул в гостиную.

Кукла сидела на том же месте, куда Илья ее и усадил. В комнате больше никого не было. По телевизору шла передача «Пока все дома» о семье кого-то малоизвестного. Они обсуждали забавное знакомство главы семейства с третьей женой, которая моложе его раза в три. И когда герой программы в очередной раз «искрометно пошутил», молодая женщина звонко рассмеялась. Фролову снова показалось, что смеялись прямо здесь, сидя на диване.

Илья чертыхнулся, взял пульт и сделал звук тише. Подошел к Свете, поправил блузку, одернул юбку, при этом случайно дотронувшись до бедра куклы. Возбуждение разлилось от мозга до паха. Он хотел ее. Черт! Он хотел куклу! Хотел силиконовую задницу на алюминиевом скелете!

Бутерброды он так и не съел.

Он обожал свою силиконовую подругу. Она молчалива, хотя это можно отнести и к минусам, но пока это был плюс. Она безотказна. У нее никогда не болит голова. Она будет ждать его с работы, молча, в постели. Идеальная женщина.

– И да, у меня теперь есть подружка, – улыбнулся Илья, чмокнул в щечку Свету и вышел из квартиры.

Несмотря на понедельник, у Фролова настроение было отличным. Сегодня он решил сделать подарок Свете. Он решил так, раз уж ему повезло сэкономить две тысячи, предназначавшиеся Джен, то он вполне себе может позволить потратить эту сумму на Свету. Ресторан и кинотеатр по понятным причинам отпадали. К сожалению, это были тоже минусы, но все равно плюсов пока больше. Он мог ей купить какой-нибудь сексуальный халатик, а то одета как выпускница педагогического института.

Илья не любил свою работу. Несмотря на то что он назывался на иностранный лад промоутером, на деле он оставался придурком, одетым в плакат в цветах и раздающим листовки. Он продвигал товар сети цветочных магазинов и, судя по тренингам, должен быть счастлив, так как несет людям добро. Именно: несет людям добро. Однажды на ежемесячном тренинге он попытался высказать свою мысль. Илья сказал, что вся торговля в нынешнем мире по сути своей обман. Продавцы ничего не производят, а вся их деятельность сводится к простой формуле – купить дешевле, продать дороже. И получается, что они, промоутеры, способствуют обману покупателей. На что преподаватель ответил:

– А вы представьте, что дарите людям добро.

И он дарил. После его словарного «поноса» на тренинге Илью не уволили, просто слегка понизили. Зато теперь вместо скучной работы в офисе он трудился на воздухе. Дарил добро.

Фролов снял куртку, взял из угла щит, красный от обилия роз, подхватил со стола листовки и вышел из помещения, которое они использовали для переодевания и чаепитий. Илья делил это помещение с напарником Серегой и главным промоутером Глебом Борисовичем. Говорят, Глеб Борисыч был промоутером еще в советское время, понятное дело, это называлось как-то по-другому, но хватка у старика как раз требуемая для «дарения добра». К тому же он поставлен был контролировать их и справлялся с этим, надо признать, отменно. Ни одна листовка не упала на тротуар или не полетела в урну. А если вдруг Илья и замечал оброненную рекламку, то готов был съесть ее, только бы старик не увидел этого. Почему Фролов не искал новую работу? Да потому что он терпеть не мог менять что-либо в своей жизни. Он любил стабильность. Работа с девяти до шести. Зарплата тринадцатого, платный секс пятнадцатого, аванс двадцать шестого. Полбулки бородинского хлеба на два дня, пачка пакетированного цикория на месяц. Все строго, даже в сексе. Да и с Джен, он просто не хотел менять даже это. Так что Света действительно стала ему подарком. Воспоминания о силиконовой подружке заставили улыбнуться Фролова.

– Что скалишься? – голос Борисыча вырвал Илью «из объятий Светы». – Сиськи подружки вспомнил?

– Почему? – не понял Илья.

– Не знаю, – честно ответил Глеб Борисович, – большие, наверное.

У меня нет подружки, хотел сказать Илья, но передумал. Ведь фактически это будет ложью. За два выходных Фролов сблизился… Теперь у него язык не поворачивался назвать Свету куклой. Конечно же, он сблизился со Светой, и он прекрасно понимал, что это всего лишь игрушка для его утех, но он говорил с ней. И пусть она не отвечала ему, пусть ее голубые пластиковые глаза не отражали ни черта, но он не чувствовал пустоты. Он говорил не сам с собой, как это периодически бывало от скуки, он говорил с тем, кто находился с ним в одном помещении, но по каким-то причинам не мог ответить. Он говорил со Светой. У него была подружка, как бы нелепо это ни выглядело. И да, у нее красивая грудь.

– Да, большие, – с вызовом произнес Илья.

– Поздравляю. Сейчас надо думать об этом, – старик ткнул желтым от табака указательным пальцем в листовки в руках Фролова.

Старый змей, если не находил изъянов в их работе, придирался по надуманному предлогу. Сиськи подружки, выпивка накануне, нитка на брюках, едва заметная из-за плаката. Его могло «завести» все, что угодно. Складывалось такое ощущение, что ему непременно нужно вылить ежедневную порцию яда, чтобы не отравиться самому. Именно поэтому Илья и не любил свою работу.

– Поправь плакат и активней. Если будешь думать о сиськах и не раздашь листовки, заставлю сожрать. – Глеб Борисович развернулся и пошел к каморке.

До конца рабочего дня Илья больше ни о чем думать не мог, кроме секса. Иногда, прерываясь на одергивание себя за слишком извращенные мысли, он думал о Свете и ее прелестях. Листовки расходились – Илья на автомате выдавал бумажки, а когда они заканчивались, шел в каморку за «добавкой». Даже если Борисыч что-то и говорил, он не слышал его. Фролов просто выполнял свою работу, пусть и был мыслями совсем далеко.

В шесть тридцать девять Фролов стоял и ощупывал шелковый халатик в одном из бутиков Таганского пассажа. На самом деле его беспокоило не только качество. И даже не столько соответствие цена – качество. Его беспокоило, по его разумению, немаленькое число на ценнике. Тысяча девятьсот девяносто девять рублей значилось над перечеркнутой красным старой ценой. Но даже эта новая, распродажная не могла успокоить Илью. Такие деньги отдавать за кусок тряпки, едва прикрывающий грудь, было бы верхом человеческой глупости.

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

Фролов не сразу понял, что обращаются к нему.

– Молодой человек, кому подбираете халатик?

Он обернулся. Перед ним стояла стройная красивая девушка. Она ему показалась чем-то похожей на Свету. Как будто папа Карло, лепящий секс-кукол, заглянул в бутик на Таганской за вдохновением, увидел продавщицу и смастерил Свету.

– Сестре, – солгал Илья.

Девушка улыбнулась еще шире, скорее всего, распознав его ложь. Вряд ли бы она улыбалась, узнай всю правду, подумал Фролов. Она думает, что этот халатик для моей подружки.

– А какой у нее размер? – спросила девушка.

– У кого?

– У сестры. – Улыбка девушки прямо кричала: кого ты хочешь обмануть, болван.

Илья задумался. Мысленно пролистнул брошюрку. Картинки обнаженных интимных частей куклы и описание. Точно, в описании что-то было. Рост… Какие-то цифры были. Рост он определил визуально, потому что вспомнить, что написано в брошюрке, так и не смог.

– Роста она вашего, – произнес он.

Продавец-консультант понимающе кивнула. А Илья принялся вспоминать описание. Вес он выучил наизусть – 46 кг, и то из-за того, что ему пришлось на себе испытать тяжесть силиконового тела. Из спальни в гостиную, из гостиной в ванну. Но о весе он решил умолчать. Несмотря на то что перенос новой подружки с места на место ему давался с трудом, Илья догадывался, что вес Светы не дотягивает до веса настоящей женщины. Не хватало килограмм пятнадцать. Но вот об объемах идеальной фигуры он решил упомянуть.

– Объемы 90-63-92, – с гордостью произнес Фролов.

– О-о-о, у вашей девушки хорошая фигура…

– У сестры, – поправил продавщицу Илья.

– Простите, у сестры. Ну, тогда это размер 42–44, – сказала девушка и будто невзначай добавила: – как у меня.

Она подошла к Илье ближе. Он вдохнул аромат ее духов и, почувствовав возбуждение, зачем-то схватился за халат, который только что щупал.

– Я беру этот, – поспешно произнес Илья.

– Он не подойдет ей, – произнесла девушка и улыбнулась. Только теперь улыбка была другая. Теперь девушка скорее рекламировала себя. – Остались только элечки.

Фролов кивнул, хотя ни черта не понимал, что это значит.

– Очень жаль. – Илья начал отступать к выходу. – Может, в другой раз.

– А давайте подберем что-нибудь другое, – предложила девушка.

– Нет, спасибо. – Фролов едва выдавил улыбку. – Я бы хотел именно этот халатик.

– А давайте поступим так. – Девушка подошла к прилавку, оторвала стикер и что-то написала. – Вот, это мой номер. – Она ткнула красным ногтем в цифры. Потом сместила палец ниже. – Зовут меня Нина. Вы позвоните в среду, мы что-нибудь придумаем.

Это прозвучало так, будто о халате она забыла уже давно. Илья был в новой для себя ситуации, и она ему нравилась. Девушка попросила его позвонить и пообещала что-нибудь придумать. Нежный голос, красивая улыбка, стройное тело… Он, не дожидаясь среды, мог придумать что-нибудь уже сейчас. Возбуждение нахлынуло с такой силой, что Илья боялся разоблачения своих похотливых мыслей. Нина сейчас поймет его состояние и посмеется над ним. Он поспешно распрощался и вышел на улицу.

Фролов хотел Нину, но ехал к силиконовой Свете.

Илья не помнил, чтобы клал куклу к себе в постель. Возможно, вылетело из головы. Когда он вошел в квартиру, Света лежала абсолютно голая под тонкой простыней. Ждала. Блузка и юбка лежали на стуле у двери. Илья улыбнулся.

– Привет. Порезвимся?

Ответом было молчание.

Впервые за три дня, занимаясь сексом с куклой, он думал о другой. О Нине. Он представлял себе девушку вместо Светы и получал еще большее удовольствие. Впервые он подумал, что кусок резины, как бы его красиво ни натянули на алюминиевый скелет, не заменит настоящую женщину. И ведь дело даже не в том, что ему не хватало стонов, ответных подергиваний и нелепых комплиментов. Дело в том, что ему хотелось простого общения. Пусть даже по телефону, не думая в первую очередь о сексе, но ему хотелось не только говорить, а еще и слушать.

Он развернул Свету и положил на живот. Так ему, не видя искусственных глаз, легче было представить Нину. Дискомфорт он почувствовал сразу же, как его член вошел внутрь куклы. Жгучая боль сдавила пах. Он резко дернулся и отстранился. Все еще держась за упругие ягодицы, он пытался рассмотреть, что ему так мешало. Визуально все выглядело замечательно и возбуждающе. Илья провел рукой по промежности куклы, так, на всякий случай. Тактильный контакт подтвердил визуальную картинку. Фролов снова вошел в куклу, теперь медленно, боясь причинить боль себе. Больно не было. Произошло что-то странное. Илье на миг показалось, что кукла подалась как-то назад, навстречу ему. И внутри тоже было не как всегда. Его пенис будто нежно сдавливали и отпускали. Через минуту внутренние ласки куклы принесли плоды – Илья вскрикнул, дернулся еще несколько раз и затих, грузно навалившись на Свету. Мягкость ее тела и тепло успокаивали. Если движения таза и ласки резинового влагалища могли и причудиться, то тепло он чувствовал прямо сейчас. Он погладил Свету по голове, выдохнул и откинулся на спину. Погладил по ягодицам, провел ладонью от поясницы к лопаткам и только теперь увидел, что голова куклы повернута к нему. Рот Светы был слегка приоткрыт, между нежными пухлыми губами виднелась белая полоска зубов.

– Обещай, что ты не бросишь меня.

Илья вскочил, запутался в простыне и упал с кровати. Чертова кукла говорила с ним! Он поднялся и посмотрел на Свету. Ее голова была отвернута в другую сторону, на него смотрел затылок куклы. Одно сумасшествие порождает другое? Если кукла с ним говорила, то сейчас она отвернулась от него? Черт! А если нет, если ему это привиделось, то все не так уж и плохо?

Фролов медленно протянул руку и дотронулся до плеча Светы. Ни тепла, ни ощущения настоящей человеческой кожи больше не было. Он дернул куклу, но в ответ тишина. Перевернул ее на спину, но пластиковые глаза, резиновые губы и полоска белых зубов между ними были неподвижны.

Бред! Привидится же такое! Это все от одиночества. В кои-то веки после переезда родителей в деревню он жил не один. Ну, формально, конечно. Он все понимал. Кукла не может заменить человека даже в сексе. Вот он и навыдумывал себе тепло человеческой кожи и нежный голос.

– Обещай, что ты не бросишь меня…

Почему ему послышались именно эти слова? Почему не «милый, ты сегодня просто король оргазмов»? Ведь в его мозгу должны были сложиться именно эти слова из-за нехватки комплиментов а-ля Джен. Он привязался к кукле? Не к кукле, а к Свете. Будь перед ним кукла старого образца, похожая на надувной матрас, у которой оральное отверстие точно такое же, как и вагинальное, он бы не смог нафантазировать себе подобного. При всем желании он бы не услышал этих (да и никаких других) слов изо рта-вагины. Подобные мысли немного подняли настроение, и Илья с улыбкой на лице пошел в ванную.

Когда дверь в ванную комнату закрылась и из-за нее раздался шум воды, простыня, накрывавшая ноги Светы, соскользнула и упала на пол.

Во вторник было легче. Глеб Борисович приходил к обеду, поэтому без надзора работалось не в пример лучше. Как будто старик спугивал людей, и они обходили промоутеров с плакатами стороной. В его же отсутствие народ подходил и сам просил листовки. Нина подошла с улыбкой на лице. Меньше всего он хотел, чтобы красивая девушка его застала за этой работой. Именно поэтому он даже проститутке Джен сказал, что работает промоутером в офисе, а не раздатчиком листовок на улице.

– Привет! – сказала девушка. – Так мы еще и соседи по работе?

– Сейчас да, – улыбнулся в ответ Илья. – Я друга подменяю. А так я в офисе скучную работу выполняю.

– Ну да, здесь веселей, – пошутила Нина. – Ну, как ваша сестра? Не подобрала еще халатик?

Обещай, что ты не бросишь меня, – пронеслось в голове. Несмотря на вчерашний испуг от собственных галлюцинаций, сегодня он вспоминал о происшествии с некоторой долей иронии. Ему даже подумалось, что если так и дальше пойдет, то в следующий раз, придя с работы, Илья застанет Свету за готовкой ужина.

– Она решила, что обойдется без халатика, – ответил Илья.

– Рада за нее, – сказала Нина. – Ну ладно, мне пора. Обед закончился…

– Нина, – вдруг сказал Илья. – Вы не против, если я вам все-таки позвоню?

Остаток дня он провел словно окрыленный. Даже ядовитые «выбросы» Борисовича вызывали только улыбку. То, что с ним происходило в последние пару дней, определенно ему нравилось. Но Илье хватало ума понять: то, что с ним сейчас происходит, связано с появлением в его квартире куклы Светы. В мистику он не верил, да и физического воздействия на продавца-консультанта Нину он не заметил, но как-то все уж к месту. Будто он уверенней стал с женщинами, а может, просто, удовлетворив свои потребности со Светой, он перестал смотреть на них как распустивший слюни озабоченный подросток. Илья даже допускал, что мог вызвать интерес у противоположного пола без почасовой оплаты.

Света сидела в кресле напротив телевизора. Илья включил свет и присел рядом на подлокотник.

– Ну, как ты тут? Знаю, скучала. Мне тоже тебя не хватало, – тут он лгал. Он вспомнил о Свете только однажды. Обещай, что ты меня не бросишь. И все. Все его мысли занимала Нина. – Сегодня замечательный день. – Он встал с кресла и снял куртку. – Что? Ты спрашиваешь, что такого замечательного случилось?

Вдруг он осекся. Стоило ли ей рассказывать о другой девушке? А что, если в следующий раз ему привидится ревность Светы? Со слезами и битьем посуды. Бред. Она кукла, и говорит он с ней лишь потому, что ему очень хотелось с кем-нибудь поделиться прекрасными новостями. К черту!

– Я познакомился с девушкой. Представляешь? Точнее, я познакомился с ней еще вчера, когда выбирал халатик сестре. Хм. Не сестре, тебе, конечно. Но мне пришлось сказать Нине… ее так зовут… Мне пришлось сказать ей, что я выбираю халатик для своей сестры. Я же не мог ей сказать правду.

Конечно, не мог. Скажи он, что у него подружка, дело вряд ли бы дошло до стикера с ее номером телефона. А скажи, что его каждый вечер дожидается в кресле Real Doll Света из секс-шопа, тут могло закончиться и вызовом санитаров. Так что, куколка моя, ты будешь моим секретом.

– Она потрясающая, – продолжил Фролов. – И даже чем-то похожа на тебя.

Света молча согласилась.

Илья, ложась спать, подумал, как это удобно – иметь дома девушку для секса, рассказывать ей о ком-то, кого ты, возможно, полюбил, и не слышать в ответ никаких возражений. Никаких. Кукла не обидится на тебя, не накричит и не уедет к маме. Здорово же. Сегодня ему не хотелось секса. Он, поужинав, посмотрел новости и лег спать.

Света так и осталась в гостиной.

Ему снилась Нина. Она была в том самом халатике, на который хозяева бутика щедро снизили цену. Халатик был ей мал, поэтому все прелести девушки обтягивала тонкая шелковая ткань. Нина сидела на кровати рядом с ним и улыбалась.

– Привет, – прошептала она.

– Привет, – ответил Илья. – Ты как здесь? – едва выдавил он из себя глупейший вопрос.

Вместо ответа Нина дотронулась до его груди. Провела по волосам и спустилась ниже, к пупку. Немного задержалась над резинкой трусов, а потом ее рука скользнула под эластичную ткань. Илья закатил глаза и шумно выдохнул.

– Обещай…

Илья слегка напрягся – не это он хотел услышать в подобной ситуации, но глаз не открыл.

– Ага, – только и смог сказать он.

– Обещай, что не бросишь меня.

Илья открыл глаза. Нины не было. В шелковом халате рядом с ним лежала Света. Уличный фонарь, бивший в окно, играл бликами на белой полоске зубов между силиконовыми губами. Фролов вскрикнул и проснулся.

Он просто открыл глаза, ожидая увидеть пустую комнату с пятном на обоях, различимом даже в свете фонаря. Пятно он увидел, но кошмар, казалось, продолжался. У него в трусах что-то было. Он медленно повернулся налево и едва не вскочил с кровати. Света лежала рядом, и это ее рука была у него в трусах. Кошмар закончился – кукла не говорила, и на ней была ее блузка, а не халатик из магазина на Таганской, но ему не стало спокойней. Илья прекрасно помнил, что оставил Свету у телевизора. Мог ли он ее во сне принести сюда? Мог, и то это только потому, что он категорически отрицал другую причину ее появления в постели. Его мозг просто не мог принять то, что резиновая кукла даже с алюминиевым скелетом могла прийти к нему сама.

Он вытащил руку куклы и встал. Мысли о том, что это чья-то злая шутка, вернулись. Иначе зачем кому-то просто так дарить ему куклу стоимостью в автомобиль? Некий аноним дарит ему куклу, стоящую триста пятьдесят тысяч рублей, чтобы сделать ему приятно? Нет! Это не только маловероятно, но и невозможно. Кто-то дарит ему куклу, а потом таскает ее по квартире, чтобы свести Фролова с ума? Это больше похоже на правду. Но тратить на это триста пятьдесят кусков? И вдруг до него дошло, что для того, чтобы притащить к нему в постель куклу, злоумышленнику как минимум надо попасть в его квартиру, а это значит – здесь и сейчас кто-то был еще.

Илья замер. Он стоял на кухне лицом к окну и курил. Фролов боялся повернуться назад. Он буквально чувствовал затылком, что кто-то стоит за дверью и смотрит на него сквозь стекло. Больше всего он боялся, что это Света. Ее появление будет трудно объяснить даже самому себе.

Фролов трясущейся рукой затушил сигарету и медленно повернулся. За дверью никого не было, если, конечно, чужак не присел. Руки еще тряслись, Илья едва смог взяться за ручку и резко открыл дверь. Кроме своей паранойи, он в своей квартире никого не нашел. Света все так же лежала на кровати, не бегала сама, и ее никто не перетаскивал. Хорошая новость, но на душе все равно было гадко. Из-за общения с куклой он сходил с ума. Сначала она просила его не бросать ее, потом «приходит» к нему в спальню во время эротического сна. Нет, от Светы нужно непременно избавляться. Все-таки, несмотря на то что следов присутствия «доброжелателя» он не нашел, тот сослужил ему медвежью услугу. Пришли он ему вместо Светы вакуумную вагину, разве бы Илья заговорил с ней? Даже если бы у нее по документам из упаковки было имя, он бы и слова ей не сказал.

Как ни крути, виноват анонимный даритель куклы Светланы.

В четверг Фролов решился и позвонил Нине.

– Привет, – произнес он пересохшими губами. По телефону он разговаривал еще хуже, чем лицом к лицу. Он вспомнил Свету. Вот она и есть самый лучший собеседник. При ней он не нервничал вообще.

– Как вы относитесь к ужину с интеллигентным человеком?

– Положительно.

Быстро. Не было даже паузы, чтобы Илья успел перевести дыхание после своей длиннющей тирады.

– Какой предпочитаете ресторан?

Какой ресторан, кутило? Что он несет? У него денег в лучшем случае на шаурму одну на двоих и на пару стаканчиков кофе три в одном. Нина спасла его.

– Да ладно вам, какой ресторан? Мы люди простые, к домашней пище приученные.

Илья не знал, что сказать. С одной стороны, он был благодарен ей – она сохранила его деньги, но с другой… К домашней пище он относился хорошо и даже иногда ее ел. Например, когда ездил к родителям в деревню. Но дома питался фаст-фудом. Пельмени, пицца, приготовленная в микроволновке, по выходным мог пожарить картошки. Что из его меню любит Нина? Пожалуй, даже спрашивать не стоит.

– Слушайте, Илья, во-первых, давай на «ты», а во-вторых, завтра я жду тебя у себя к восьми вечера. Договорились?

Он даже не знал, что сказать. Ему везло. С прошлой субботы он будто переродился. У него был бесплатный секс, домашняя еда и девушка, в которую он, кажется, даже влюбился.

Илья записал адрес, попрощался с Ниной и, положив телефон в поясную сумку под плакатом, глянул на противоположную сторону дороги. На остановке стояла Света. Кукла была одета в белую блузку и облегающую бедра черную юбку. Илья открыл рот и шагнул к дороге. Сигнал промчавшейся мимо машины привел его в чувства. Белая блузка и черная юбка никуда не делись, а вот Светы больше не было. Это была совершенно другая девушка.

Остаток дня он провел в напряжении. Галлюцинации измотали его трепетную душу. Размышления о завтрашнем рандеву с красавицей вернули прекрасное настроение. Домой он приехал в неплохом расположении духа и с решительным намерением заняться сексом со своей куклой. И все для того, чтобы завтра не распускать слюни. Каждое движение Нины будет намекать на секс. Это он знал прекрасно. В те дни, когда он захаживал к Джен, в промежутках между расставаниями с двумя тысячами Илье казалось, что даже кондукторша не первой свежести, прося у него деньги за проезд, неприлично намекала на секс. Так что надо подготовиться.

Света ждала его в кресле абсолютно голая. И только после замечательного секса с ней Илья вспомнил, что перед уходом на работу оставлял ее в одежде.

Пятница тянулась, Борисыч придирался по пустякам. Илья трижды собирался ответить нецензурно, но сдержался. Он не хотел омрачать себе день, да и Глеб Борисович в четыре засобирался домой. После его ухода Фролов бросил остатки листовок в урну и пошел к каморке. Надо признать, так он поступал впервые. С прошлой субботы, как оказалось, он многое делал впервые.

Побродив какое-то время по городу, к назначенному времени Илья подъехал к улице Зеленодольской. Дом, в котором жила Нина, он нашел сразу. Она встретила его в халатике, том самом, из бутика. Как и в его сне, он, казалось, был слегка маловат.

– Привет! – улыбнулась она и отступила в сторону, пропуская гостя.

Он замешкался, потом все-таки передал ей небольшой букетик из цветочной палатки на углу ее дома.

– Спасибо, мои любимые, – произнесла девушка.

Дежурная фраза. Почему-то Илья это остро почувствовал. К тому же в букете было около пяти наименований растительности. Что из этого обилия флоры могло быть ее любимым? Он терпеть не мог дежурные фразы, хотя у самого зачастую фантазии не хватало поговорить даже с проституткой Джен. Он просто ей рассказывал о прошедшем месяце. Рассказ его тупо сводился к недовольству надзирателем Глебом Борисовичем. Сейчас же он решил, что ни слова не скажет о своей работе.

– Ну, ты иди мой руки, а я цветы поставлю. – Нина показала на дверь ванной комнаты.

Илья нервничал. Почему так? Почему люди так устроены, что как только человек им нравится, они начинают нервничать, бояться сделать что-нибудь не так? Почему нельзя оставаться самим собой? Почему он не спокоен, как, например, со Светой? Потому что Света, если даже и узнает что-то нехорошее, даже если он с ней поведет себя как полный кретин, никому ничего не скажет. Она не отвернется от него, она не перестанет заниматься с ним сексом. Она идеальная женщина.

– Илья, все готово.

– Она не идеальная женщина, болван. Она просто кукла, – произнес Фролов и вышел из ванной.

Говорили ни о чем. Ни к чему не обязывающая беседа позволила расслабиться Илье. Впервые… Он снова вспомнил, что все происходящее с ним сейчас он делал впервые. И все это благодаря появлению в его жизни куклы Светланы. Впервые он девушку слушал, а не говорил. И это было прекрасно. Он не думал о сексе. Ну, почти. Трудно о нем не думать вообще, когда перед тобой красивая молодая девушка.

Около полуночи он засобирался домой. На предпоследнюю электричку он не успевал, а вот последняя была в час двадцать семь и подходила ему как нельзя лучше. Несмотря на то что Нина ни разу не намекнула на завершение вечера, она даже ни разу не взглянула на часы, Илья решил оставить воспоминания о первом их свидании чистыми и лишь поэтому не торопил события. Секс на первом свидании – это пошло. К черту! Кого он хотел обмануть? Он боялся, что она ему откажет, да и чужая территория все-таки держала в некоторой напряженности.

– Ну, мне пора.

Он встал и размял ноги.

– Спасибо за ужин, все было прекрасно.

Илья направился к выходу. У двери развернулся и посмотрел хозяйке в глаза. Там читался немой вопрос. Что не так? Ты гей? Импотент?

Нет, я не гей, мысленно ответил ей Илья. Я просто дурак.

И чтобы как-то исправить ситуацию, он сказал:

– Действительно все было прекрасно. Тогда с меня алаверды?

Она улыбнулась. Он смог ее заинтересовать вновь.

– Что это такое?

– Вообще, это передача слова другому за столом на Кавказе. Но еще принято считать, что это некий ответный шаг. Ты меня накормила, теперь я должен тебе ответить тем же.

Они поцеловались, но он все равно ушел.

Договорились в субботу на четыре часа. Илья всю дорогу в электричке ругал себя за свою опрометчивость. Пригласить к себе девушку, имея деньги на пачку пельменей и умея готовить только их же, это верх глупости. Но его успокаивало, что ее прощальный взгляд говорил об одном – завтра они окажутся в постели еще до того, как пельмени закипят.

Света лежала на диване. Блузка валялась на полу, а юбка была задрана на живот. Обнаженные ноги были раздвинуты, вагина приглашала. Илья отвернулся. Сейчас, в свете энергосберегающих ламп, сходство куклы с Ниной было пугающим. Он хотел ее, но не собирался довольствоваться кусочком, если завтра у него будет весь торт. Завтра у него будет живая девушка.

Фролов привык к «перемещениям» и «раздеваниям» Светы. В силу своего образа жизни он таскал ее по квартире, а потом забывал об этом. Не смертельно. Если ты живешь один, так это вообще то, что надо. Но субботнее свидание не должно закончиться неожиданным «появлением» Светы. Конечно же, он под появлением имел в виду случайное обнаружение куклы Ниной. Поэтому ему предстояло подумать, где спрятать Светлану.

Субботнее утро было прекрасно. Даже утренний цикорий, который он пил исключительно из-за нежелания тратиться на кофе (а тут вроде даже и полезно), показался ему превосходным на вкус. Жизнь бурлила. Света не появилась ни в его постели, ни на диване с расставленными ногами. Она сидела там, куда он ее и заточил. В чулане за старыми куртками. И это было хорошо. Потому что, появись она ему на глаза, он вряд ли бы смог держать себя в руках. Утренняя эрекция требовала снятия напряжения, но сегодня он хотел вернуть свой утраченный статус короля оргазмов с живой девушкой и поэтому просто пошел в ванную и принял холодный душ.

Илья перебежал через дорогу в гипермаркет «Карусель» и купил готовых салатов и нарезку чего-то мясного. Нельзя встречать девушку пельменями, тем более если ты хочешь от нее секса. К тому же он вспомнил, что в понедельник будет аванс, да и две тысячи, отложенные на проститутку Джен, так и остались не у дел. Илья даже купил бутылочку «Апсны». Гулять так гулять.

Нина пришла без двадцати четыре. И Илья вдруг понял, что не так все однозначно. Глядя на куклу, он хотел Нину, но, глядя на Нину, он не хотел никого. Он вообще не хотел секса. Илья хотел обнимать ее, целовать, заботиться о ней. Возможно, это и есть любовь, а возможно, просто он нерешительный человек, боящийся отказа. Ведь с куклами проще, а с вакуумными вагинами еще проще – никому не надо смотреть в глаза, даже искусственные. Но сегодня он не чувствовал, что боится отказа. Вчера – да, в чем, собственно, он себе и признался. Нет, сегодня было все по-другому.

Он усадил гостью на диван перед журнальным столиком, на котором уже стояли три розеточки с салатами и десертная тарелочка с нарезками. Бокалы и вино он оставил на кухне, когда пошел открывать дверь. Илья взял куртку Нины и пошел вешать ее в чулан. Голова Светы возвышалась над перекладинами для плечиков. Он глянул в ее синие глаза, которые скорее всего из-за нехватки света казались живее, чем обычно. В них читалась злость. Илье доводилось встречать разъяренных людей, так вот, глаза у них были именно такими. Он посмотрел на ее силиконовые губы и ахнул. Они шевельнулись. Света прошептала одно-единственное слово – «предатель», и все, ее взор снова потух и казался не живее, чем у плюшевого медведя на прилавке «Бананамамы». Фролов чертыхнулся и с силой щелкнул шпингалетом, который зацепился только за край ответной части.

Когда он вошел в гостиную с бутылкой вина и двумя бокалами в руках, дверь чулана скрипнула и слегка приоткрылась.

Их беседа плавно перетекла в поглаживания и из сидячего в лежачее положение. Илья понял, что обманул себя. Он хотел Нину, и не только глядя на Свету. Надо было только их свидание ввести в активную фазу. Они переместились в спальню. Эти стены с пятном на обоях не видели в его присутствии живую девушку. Ему везло.

Илья впервые видел подобную прыть от девушки. Нина любила верховодить. Она оседлала его и интенсивно задвигала бедрами, иногда откидывая голову назад и постанывая. Он был не против. К тому же он уже наверховодился на всю жизнь вперед. Что с проституткой Джен, что с куклой Светой – инициатива была всегда только с его стороны, как их положишь, так и будешь…

Какой-то странный звук заставил его отвлечься от возбуждающего зрелища – подпрыгивающих грудей Нины. Что-то пошло не так, потому что Нина остановилась, закатила глаза, как-то странно захрипела и начала заваливаться на него и немного вправо. Илья попытался удержать ее и тут увидел Свету. Кукла стояла у кровати в его ногах, на ней был мамин передник на голое тело. Он не верил своим глазам. Силиконовая кукла действительно двигалась. Пусть не так грациозно, как живая девушка, но бесшумно. Вот почему он ни черта не помнил о том, как таскал ее по квартире.

Света обошла кровать справа и вынула топор из спины Нины. Когда она подняла топор над головой, Илья вскочил и упал на пол. Кукла обнажила свои белые силиконовые зубы в улыбке. Фролов быстро встал и, прижавшись к шкафу, медленно начал двигаться к двери. Света опустила топор и наблюдала за любовником. Она играла с ним. Она позволяла ему уйти, сейчас.

Выскочив в коридор, Фролов побежал к входной двери. Но звон связки ключей за спиной заставил его остановиться. Он обернулся. Света стояла в дверях спальни, в одной руке она держала топор, а в другой крутила ключи. Илья судорожно осматривал каждый сантиметр прихожей в поисках орудия. Кроме Нининых туфель на каблуке и его кроссовок, ничего не было.

Кукла, будто прочитав его мысли, улыбнулась и кивнула на туфли, мол, попробуй. И он попробовал. Резким движением он схватил туфлю с заостренной на конце шпилькой и тут же отскочил к двери. Помедли он секунду, лезвие топора отсекло бы ему руку с туфлей. Света, все еще улыбаясь, выдернула топор из паркета и стала в исходное положение. Она всем своим резиновым телом показывала, что никуда не спешит. Играет.

Илья взял туфлю за носок и замахнулся. Он понимал, что голым с женской туфелькой в руках выглядит как разъяренный гей, но в данной ситуации, ситуации, когда куклы из секс-шопа убивают людей, ему было наплевать, как он выглядит. Он намеревался выжить, даже если для этого ему придется вырвать из этой куклы ее алюминиевый скелет.

– Сука! – крикнул он и бросился на Свету.

Она просто резко подняла топор обухом навстречу Фролову. Он хрюкнул и завалился на бок у обувной полки. Лицо жутко болело, перед глазами все расплывалось, сознание покидало, но Илья не выпускал его. В чувство его привела острая боль в левой ноге у самой ступни. Судя по звуку, кукла отрубила ему ступню. Он пожалел, что сознание не покинуло его. Кто-то громко и противно орал. Илья даже успел подумать, что мудаку лучше бы заткнуться, потому что ему и так плохо. И только когда Света отрубила ему вторую ступню, он понял, что крик этот его и затыкаться он не будет.

Фролов, словно червь, заполз в гостиную, потому как в прихожей он уменьшался с удивительной активностью. Сквозь боль, разрывающую мозг, он читал обрывки фраз, сказанные куклой: обещай, что ты меня не бросишь. Предатель! Ему это не казалось! Это было на самом деле! А теперь он умрет от рук силиконового монстра. Он замолчал. Наверное, давно. Перед глазами мутная картинка, но куклу с топором в руках он видел отчетливо. Мелкая дрожь била все тело. Нервы и потеря крови, наверное. Он очень хотел жить. Надо же, впервые за все время он не хотел секса. Он просто хотел жить.

Многое с появлением Светы с ним происходило впервые. Топор, рассекая воздух, опустился на искаженное лицо Ильи. Но некоторые вещи, даже происходящие с людьми впервые, имеют свойство больше никогда не повторяться. Фролов умер сразу.

Грузовик с логотипом фирмы «Доставка. ру» выехал с трассы на узкую асфальтированную дорогу, ведущую во дворы пятиэтажных хрущевок. Два мужчины в сине-красных робах с тем же логотипом, что и на дверях кабины, молча смотрели прямо перед собой. Утренняя доставка не вызывала особой радости ни у одного из курьеров. Они сначала в голос проклинали нерадивых клиентов, а потом, устав, просто замолкали, но отношение к человеку, пожелавшему увидеть свою сраную покупку с семи до восьми утра, оставалось негативным. В принципе подобное отношение не менялось на протяжении всей смены, но парни из фирмы «Доставка. ру» были милы, так как от того, насколько широко они улыбались клиенту, зависел размер их зарплаты. Но с утра обычно им было наплевать и на зарплату, и на клиента.

Сегодняшняя поездка была куда более неприятной. Андрей, длинный и худой, сидел за рулем и молча смотрел на дорогу, Семен выковыривал грязь из-под ногтей и что-то бубнил себе под нос. Они думали об одном и том же. О неудачнике, заполучившем куклу в триста пятьдесят штук по недосмотру оператора. Какая-то курица вместо 84-го дома написала 74-й.

– Мы же с тобой видели, что он чмо! – возмущенно выпалил Семен. – Ну как у такого лошары могли завестись такие бабки? Да у него даже бабы никогда не было! Такой натуральной, как эта кукла! Да ему резиновая манда с присосками за радость…

– Да что ты завелся? – спросил Андрей, хотя прекрасно знал ответ. Он тоже злился на всех. – Пацан-то и не виноват. Тебе бы привезли куклу, ты бы отказался с ней поиграть?

Вопрос был чисто риторическим, но Семен задумался и, расплывшись в улыбке, ответил:

– Конечно, поиграл бы.

– Я думаю, ничего страшного не произошло. Сейчас заберем куколку – и в соседний двор…

– Ты глаза его видел? – посерьезнев, спросил Семен.

– Кого?

– Лоха этого. Он же, как только закрыл за нами дверь, не распечатывая ее, и в хвост, и в гриву.

– Не нагнетай. Она ж резиновая, ее и помыть можно.

Андрей поднялся на нужный этаж первым. Помялся у двери, ожидая напарника. Когда Семен встал за спиной, Андрей постучал в дверь.

– Что ты как…

Наверняка аналогии у Семена были далекими от цензурных, поэтому он просто отодвинул напарника и загромыхал по двери. А затем для верности дернул ручку. Дверь неожиданно отворилась. Курьеры переглянулись.

– Может, он ее не распаковывал, и она стоит тут же в прихожей? – предположил Андрей.

– Держи карман шире, – огрызнулся Семен. – Я же тебе говорю, у него на лице было написано, что как только мы уйдем, он ее прямо в упаковке оформит.

Семен открыл дверь и шагнул в прихожую.

– Эй, хозяин… да твою ж дивизию.

– Что? – не понял Андрей. – Охренеть.

– Ну вот, я же тебе говорил, что он еще тот извращенец.

– Хоть в прихожей оставил.

Мужчины стояли напротив куклы, сидевшей на обувной тумбочке. Кроме кухонного фартука, на ней ничего не было. В правой руке она держала топор.

– Мать моя женщина, во что такое он здесь играл с ней? – Семен подошел к кукле и попытался вынуть топор. Безрезультатно.

– Давай с топором, – сказал Андрей. – В машине вынем.

– Подожди, у нее же шмотка должна быть приличная…

– Сема, плюнь. Ты же не хочешь объяснять не выспавшемуся наряду полиции, почему в воскресное утро ты шаришь по шкафам чужой квартиры.

Семен задумался. Нет, ничего такого он не хотел.

– А что мы скажем ее хозяину?

– Скажем, что это новая модель – кукла-домработница.

– Годится, – улыбнулся Семен и будто невзначай дотронулся до силиконовой груди. Ощущение ему понравилось.

– Слушай, Андрюха, – уже в машине произнес Семен. – Я насчет поиграться. Может, давай по разику ей вопрем, а? Новый хозяин ни черта не заметит.

– Ну, ты, Семыч, и старая кобелина, – заулыбался Андрей.

– Не, ну чего ты? У меня просто девок-то таких никогда и не было. Моя Людка в лучшие свои годы так не выглядела, а была ведь красавицей.

– Ну, Семен… – засмеялся Андрей.

– Что ты ржешь-то? Давай по разку.

– Иди, кобелина.

– А ты?

– А мне живые нравятся.

– Живые ему нравятся, – передразнил напарника Семен и вышел из кабины.

– Эй, Семен, – позвал его Андрей. – На, презерватив возьми.

– На хрена?

– Чтоб не залетела куколка. А то принесешь своей Людке пупсиков на воспитание, – сказал Андрей и засмеялся.

– Тьфу ты! – отмахнулся Семен, не скрывая улыбки. – Баламут.

Света лежала на спине. Передник задрался, обнажив безволосый лобок. Никто из тех, кого он когда-либо смог затащить к себе в постель, не выглядел так же хорошо, как эта резиновая красавица. От этого Семена еще больше переполняло желание. Он включил плафон и закрыл за собой дверь будки. В тусклом свете потолочного фонаря кукла выглядела еще сексуальней. Даже топор в правой руке придавал ей какую-то изюминку. Единственное, в позе читалась какая-то напряженность. Будто девушку (настоящую девушку) загнали в угол насильники, и она, пытаясь спасти свое целомудрие, до судорог свела ноги.

Семен подошел ближе. Присел и попытался вытащить топор. Нет, она его держала крепко. Черт с ним. Семен взялся за ноги куклы и рывком раздвинул их в стороны. Нет, у него определенно не было никого подобного. Семен похотливо осклабился. Расстегнул ширинку, выпуская своего «дружка», и навалился на силиконовое тело. Кукла нежно приняла его разгоряченную плоть. Курьер задвигал бедрами, то и дело хватая куклу за красивую грудь.

Топор поднялся над головой сопящего мужчины и резко опустился на плешивое темя. Семен вскрикнул, но второй удар успокоил его.

Андрей услышал крик, покачал головой и улыбнулся.

– Кобелина.

В будке слышалась возня. Андрей сделал музыку громче и запел вместе с Максом Покровским:

– И будет кукла тебе верна, И будет кукла тебе жена. Плевать на вьюгу, плевать на метель, Она улыбнется и ляжет в постель.

Шарф

Игорь очень любил женщин. Не всех без разбора, но многих. Блондинки и брюнетки, толстенькие и худенькие, высокие и низкие, зрелые и молодые. Всем хватало места в его сердце, но были у него некоторые критерии по отбору противоположного пола. Он где-то услышал фразу: красивым можно простить все. И он готов был прощать, но вот только у него было свое представление о красоте. Большинство женщин, считал Игорь, имеют неплохие фигуры. Стандарт, так сказать. А что это значит? А это значит, что фигура в понимании Игоря не являлась показателем красоты. Ну, или являлась, но в самую последнюю очередь. С лицом немного не так. Красота лица, по мнению Игоря, складывалась из нескольких факторов. Красивые глаза могут спасти серенькое лицо. Ровные белые зубы также дают их обладательнице неплохие шансы. Игорек вообще бы всем с красивыми глазами и белыми зубами дал шанс. Ограничив их только в возрасте. От восемнадцати до двадцати пяти самое оно. И он по мере своих физических возможностей так и делал.

Но было кое-что еще. Он терпеть не мог, когда девушка, подходящая по всем параметрам, повязывала на шею шарф. Он не знал, откуда это пришло в его голову, что за обольститель нашептал ему, но, по его мнению, эта модница девяносто девять из ста имела какой-то изъян на шее. Бородавка, родимое пятно в виде пениса или висячая родинка. А может, третий глаз или второй рот? Тут он мог перечислять, насколько ему хватало фантазии. Там могло быть что угодно – от рваного шрама до полового органа. Да, на это у него фантазии хватало с лихвой. А если там ничего нет, то он не понимал, для чего нужно прятать шею пусть даже под красивым шарфом. Не понимал и поэтому обходил стороной этих соблазнительниц с тайной.

Но, как гласит еще одна подслушанная где-то Игорем мудрость, никогда не говори «никогда». Он стоял на перроне станции метро «Чкаловская», когда заметил ее. Надо признать, что заметил он девушку именно из-за шарфа. Бордовый шелковый шарф окутывал шею от подбородка до груди и прятался за воротом блузки. А потом он увидел ее глаза. Прекрасные светло-зеленые глаза, два озерца на красивом лице. Она была прекрасна, и он решил отойти от правил, придуманных на скорую руку. Неплохое оправдание, да?

– Девушка, вы позволите… – начал он, не зная, как продолжить фразу.

Красавица улыбнулась, и Игорь понял, что говорить больше ничего не надо. Он знал, она позволит.

Они договорились встретиться у нее в семь вечера. Игорь купил бутылку вина и букет роз, но с каждой секундой его настроение ухудшалось. Секундная стрелка его Casio высекала из него уверенность маленькими порциями, но очень уверенно. Его смущал шарф. Гребаная тряпка что-то скрывала. Он почему-то был в этом уверен. Что это? Мода? К черту моду! Шарф не может быть модным аксессуаром. Он может быть только предметом (сезонным) одежды. В принципе он даже и такого использования шарфа не признавал. Игорь не любил шарфов вообще.

– Надо полагать, это взаимно, – прошептал он и наконец-то улыбнулся.

Черт бы побрал этот шарф! Ты же, в конце концов, не к нему идешь, и уж тем более не к тому, что прячется под ним. И то верно. Настроение немного поднялось, но ненадолго. Как только он его увидел вновь, беспокойство вернулось.

Она назвалась Валентиной. Валя, Валюша… Игорю ничего не лезло в голову, кроме этой тряпки на шее девушки. Он все время думал о том, что же Валентина скрывает под ним. Ничего утешительного на ум не приходило. Шея могла быть обожжена – оплавленная кожа напоминает пористую губку. Или… А почему бы и нет? Ее бывший психанул и полоснул ей по горлышку. А теперь там у нее уродливый шрам.

– Что-то жарковато, не находишь?

Нежный голос Валентины вырвал его из раздумий. Он посмотрел на девушку, попытался сообразить, о чем она говорит, но так и не смог. Просто кивнул и всем своим видом показал, что внимательно слушает.

– И как назло сломался кондиционер.

Теперь Игорь услышал каждое слово, сказанное Валей, и посмотрел на белый блок сплит-системы над диваном.

– Так, может, разденемся, – улыбнулся Игорь.

Он немного торопил события, но, в конце-то концов, они ведь взрослые люди, и каждый из них знает, зачем он здесь.

Не дури, болван. Девушка здесь, потому что живет именно в этом помещении. А ты, болван, здесь, скорее всего, по недоразумению. И если еще одна подобная реплика вылетит из твоего рта, то Валентина поймет, что совершила эту самую ошибку. Тогда в лучшем случае ты успеешь допить свое вино.

– Может, лучше пойдем в спальню? – спросила Валя и застенчиво улыбнулась.

Нет, она определенно знает, зачем он здесь.

– А там что, прохладнее?

– Нет, там еще жарче.

– И… – не понял Игорь.

Жарче?! Черт! Да она хочет раздеться!

– Мы разденемся, – подтвердила его догадки Валентина.

– Вперед, – скомандовал Игорь, допил вино и пошел за Валей в спальню.

Шарф его больше не смущал. К чертям эту тряпку! Валя так его и не сняла. Она извивалась под музыку и сбрасывала с себя одежду. Блузка, джинсы, лифчик… Шарф на шее обнаженной девушки смотрелся нелепо. О таких безвкусно одетых людях его мать всегда говорила, что человек в трусах и шляпе. Действительно, в трусах и шарфе. С другой стороны, в этом была какая-то прелесть. Он вспомнил свой первый секс с однокурсницей. Игорь забыл, как ее звали, не то Даша, не то Лиза, но помнил, как все было.

У них не было времени на танцы в квартире друга. У них даже не было времени на раздевания. Отец хозяина квартиры мог прийти в любой момент, поэтому нужно было спешить. Задрали подол юбки, на спину и вперед. И что-то он сейчас не смог припомнить, чтобы тогда его беспокоили возможные бородавки и шрамы под остатками одежды. В тот момент его больше волновали открытые участки тела. А сейчас что? Придира!

Игорь попытался сконцентрировать внимание на открытых частях тела Валентины. Она к тому времени обнажилась полностью. Если не считать шарфа. Да и черт с ним! Физиологию не обманешь. Игорь почувствовал возбуждение. Кровь прилила именно туда, где была сейчас так необходима. Валя оседлала его и начала расстегивать рубашку. Игорь прильнул к ее груди. От девушки приятно пахло. Он лизнул сосок, слегка прикусил. Валя застонала. Игорь поднял взгляд на нее, но она его тут же притянула к груди.

Он целовал грудь, обнимал и гладил. Рука непроизвольно поднялась вверх. Пальцы коснулись чего-то гладкого и, как ему показалось, неприятного. Игорь резко отдернул руку.

– Что? Что-то не так? – выдохнула Валя.

Игорь увидел, что она все-таки развязала шарф. Он свисал, огибая полушария грудей. Никаких жабр, ожогов и порезов. Значит, все-таки модный аксессуар? Похоже на то. Желание только усилилось. Игорь даже облегченно вздохнул.

– Нет, все нормально.

Валя привстала, позволив Игорю снять джинсы. Он быстро, с трусами стянул их и посмотрел на злополучный шарф. Вскользь, будто не ожидал там увидеть ничего подозрительного. Напрасно. Игорь даже замер на пару секунд, с голым задом и трусами в руках он смотрел на шарф. Ему показалось, что шарф не матерчатый, а задеревеневший, что ли. Он болтался на девушке, будто его до того, как накинуть на шею, окунули в гипсовый раствор. Словно две палки, шарф болтался вдоль тела девушки.

– Что? – спросила Валя. – Тебе помочь?

Игорь очнулся.

– Нет, нет.

Он все-таки снял трусы и бросил на пол.

– Иди сюда.

Валентина улыбнулась и потянулась к нему. Игорю снова не понравились концы шарфа. Слишком одеревеневшие. Уж лучше б она его не разматывала. Так спокойнее было бы.

Валя опять села сверху.

Она однозначно любит верховодить, подумал Игорь.

Когда он вошел в нее, концы шарфа взметнулись, будто Валентина ехала верхом. Она, едва почувствовав Игоря в себе, будто взбесилась. Устроила такой забег, со всеми вытекающими. Концы шарфа били о грудь, царапали лицо Игоря. Он отворачивался, не сбиваясь с темпа, пытался отмахнуться и наконец-то решился. Игорь дернул за один конец шарфа с благим намерением скинуть этот чуждый предмет одежды. Валя вскрикнула. Она завизжала так, будто он не за шарф потянул, а за волосы на лобке. Игорь ошеломлено посмотрел на партнершу и тут же получил оплеуху. Правый глаз наполнился слезами, в ухе зазвенело, а щека вспыхнула болью.

– Ты что делаешь, ублюдок?!

Валентина попыталась вцепиться ему в лицо, но Игорь успел схватить ее за руки. Концы шарфа безвольно качнулись и…

Вот дерьмо! Они живые! Сраный шарф живой?!

Концы шарфа обвились вокруг запястий Игоря и начали сдавливать. Было больно, ужасно больно. Игорь не выдержал, напрягся и сбросил визжащую девушку с себя. Шарф на ее теле натянулся, словно жгут перед выстрелом на рогатке. Игорь даже подумал, что шарф сейчас оторвет то, что хуже держится. И голова Валентины вполне могла не выдержать и оторваться. Но не выдержал шарф. Он отпустил руки Игоря, и Валентина по инерции полетела назад. Поскользнулась и со всей силы ударилась головой о комод у двери. Шарф взметнул своими живыми концами и сложил их на бездыханное тело девушки.

Игорь вскочил с кровати, подхватил джинсы и рубаху и на ходу начал одеваться.

Черт! Черт! Черт! Кто мне поверит?! Кто?! Кто поверит, что она сама?! Кто, черт возьми, поверит, что сраный шарф живой?! Надо убираться отсюда!

Игорь застегнул джинсы и осмотрел комнату, кровать. Вроде бы ничего не оставил. Носки и джинсы были на нем, а рубаха в руке. Все. Он повернулся, чтобы уйти, и столкнулся с Валей. Игорь видел упавшую на обнаженную грудь голову. Он видел запекшуюся кровь в спутанных волосах. Руки Валентины свисали словно плети, словно в недавнем прошлом концы злополучного шарфа. Девушка была похожа на зомби. Она как будто вышла из фильмов Ромеро. Было полное ощущение, что Валя мертва, а какой-то шутник продолжает ею двигать, как марионеткой.

Кукловод не заставил себя долго ждать. Шарф все еще был на шее и выглядел намного активнее хозяйки. Игорь не мог понять, каким образом шарф жив сам и дает жизнь девушке. Или наоборот, забирает? Игорь не хотел вникать в это, а тем более смотреть на это. Он собирался убраться отсюда, пока цел. Иначе его психика грозила не выдержать.

Игорь двинулся к двери, но шарф его опередил, обвязал запястья девушки и поднял руки перед опущенной головой. Валя стала похожа на уснувшего в стойке боксера. Игорь уклонился от левого прямого. Правый прямой едва не достал его. А вот левый апперкот достиг цели, и Игоря отбросило к кровати. Удар был такой силы, что у Игоря возникли сомнения в хрупкости бывшей подруги. На мгновение ему даже показалось, что перед ним действительно боксер. Причем не уснувший, а полный уверенности и желания крошить челюсти соперников.

Игорь хотел встать, но голова закружилась, и он снова упал. Тело Вали дернулось в его сторону и начало оседать. Шарф не смог справиться с девушкой. Он из бордового превратился в бледно-розовый. Шарф терял силы. Игорь быстро уловил связь. Все-таки эта тряпка брала энергию из девушки. Пока она была жива. Последний удар, едва не отправивший Игоря в нокаут, был очень сильным и забрал много энергии, практически добив Валю. Девушка умерла, не приходя в сознание. Игорь это понял, не будучи медиком. Тело начало заваливаться, а шарф, каким-то образом еще державшийся на шее, попытался схватиться за что-нибудь поблизости. Но ничего не нашлось, и тело упало на пол.

Игорь не стал ждать, когда шарф предпримет попытку поднять Валю или взлететь, встал и поспешил к двери. Голова кружилась. Проходя мимо тела Валентины, Игорь прикрыл глаза, и его качнуло. Совсем чуть-чуть, но он успел споткнуться о руку покойницы. Он полетел к проему двери и упал, ударившись головой. Игорь очень хотел покинуть эту чертову квартиру с мертвой девушкой и живым шарфом.

Он пополз, но его тут же что-то схватило. Игорь обернулся. Шарф намотался на ногу. Игорь дернулся, и тело девушки продвинулось за ним. Он дернулся еще раз, потом еще и еще. Игорь надеялся, что шарф не выдержит и в скором времени порвется. И практически тут же, будто в подтверждение его мыслям раздался хруст. Это был даже не хруст – тряпки так не рвутся. Звук был слишком влажным, будто что-то от чего-то отлепилось.

Игорь еще раз дернул ногой и не почувствовал никакого сопротивления. Тело Вали больше не двигалось, шарф был свободен. Он потянулся за ногой Игоря, скользнул по волосам девушки и с чавкающим звуком упал на паркет у головы. Игорю даже показалось, что на шарфе остался кусок мяса, кусок Валентины. Он задрыгал ногами, кривясь от отвращения. Но шарф сдавил щиколотку сильнее, а свободный конец начал подниматься над полом. Игорь даже замер, будто перед броском кобры. Он не мог поверить в происходящее. За секунду до того, как шарф бросился на Игоря, он поднял руки перед лицом. Теперь это не была тряпка, теперь его концы не были одеревеневшими или гипсовыми. Шарф был живым! Игорь чувствовал, как под тонким шелком пульсировала жизнь, как бугрились мышцы и билось сердце. В шарфе чувствовалась мощь, будто напоследок он собрался с силами. И в этом Игорь, казалось, уступал ему. Руки ныли и с каждым выпадом шарфа опускались все ниже и ниже. Шарф тянулся к шее.

Игорь попытался перевернуться, чтобы придавить шарф собой. На несколько коротких секунд ему это удалось, но потом произошло нечто странное. Шарф обмяк, стал тем, чем и должен быть – шарфом, шелковой тряпкой, модным аксессуаром.

Игорь вздохнул и попытался успокоиться. Все тело мелко дрожало. От страха, переживаний и нагрузки, будто он продержался на ковре три схватки подряд с мастерами международного класса по греко-римской борьбе. Продержался и выиграл! Чертов шарф! Игорь хотел схватить его и отбросить в дальний угол. Он пошарил рукой под грудью, потом под животом. Шарфа не было. Игорь замер и попытался что-нибудь уловить в тишине. Какой-нибудь звук, который подскажет, что задумал шарф. Но вокруг стояла гробовая тишина. Как будто со смертью хозяйки дома все звуки умерли тоже. Только легкое дуновение…Откуда? Его тело все еще было разгорячено и напряжено. Снова легкое прикосновение к спине, ягодицам. Это точно не ветерок. Если, конечно, кто-то намеренно на него не дует или…

Он слишком поздно понял, что лежит в невыгодной для себя позе – на животе. Шарф обманул его, а теперь убаюкивал нежными прикосновениями. Сопротивляться этому совершенно не хотелось. Шарф словно перышком щекотал шею, пока Игорь не услышал звук напоминающий… присоску, прилипающую к гладкой поверхности. И тут он почувствовал. Три, четыре, а может, восемь присосок прилипли к его шее. Игорь дернулся, но так и остался лежать на животе. Он почувствовал, как в него что-то заструилось, будто несколько ручейков одновременно потекли от шеи к голове. Только внутри, под кожей. Что-то горячее затекало глубоко, под череп.

Нет, вдруг подумал Игорь, это не ручейки. Это щупальца…

Шелковые ворсинки шарфа ласкали каждую клеточку мозга.

Игорь еще раз попытался вывернуться и схватить шарф, но не смог. Силы, а потом и сознание покинули его.

Игорь подошел к зеркалу. Бордовый шарф смотрелся вызывающе ярко на фоне бледного лица. Да и рубашка, надо признать, не то. Совсем не то. Здесь бы подошла больше голубая с воротником стоечкой. Ну да ладно. Теперь Игорь будет с особой тщательностью подбирать собственный гардероб.

Он еще раз взглянул на свое отражение. Провел рукой по лоснящемуся шелку шарфа, тот отозвался легкой вибрацией и слабым покалыванием в области шеи. Игорь улыбнулся бледному двойнику в зеркале и вышел из квартиры.

Гурман

Антон относился к приготовлению еды с таким трепетом, что обычная жарка картошки превращалась в творение шедевра. Он любил готовить не меньше, чем употреблять пищу. Для того чтобы блюдо было божественным, его нужно приготовить соответственно. При этом Антон уделял особое внимание отбору ингредиентов. К примеру, он не представлял божественного блюда, в раскладке которого нет мяса. И наверняка вследствие этого совершенно не мог, да и не хотел понять этих гастрономических извращенцев – вегетарианцев. Как можно променять искусно приготовленную отбивную или люля-кебаб на (пусть не менее виртуозно сделанный) салат или шашлык из овощей?

Антон достал из морозильника вырезку, оставшуюся с прошлой недели. Ужин с Анжелой прошел на высоте, впрочем, как и со многими – Антон умел готовить. Божественно готовить. Это был его конек. Он приглашал девушку к себе и… Антон забывал о прелестях своих новых знакомых, когда брался за приготовление блюда. В этом-то и все очарование: ужин ради наслаждения. Сначала готовкой, затем едой. Немногие парни могут похвастаться, что приглашали девушку на ужин и вместо того, чтобы залезть к ней под юбку, наслаждались кушаньями, приготовленными собственными руками.

После ужина к приглашенной девушке интерес у Антона пропадал. В следующую пятницу он хотел другую, и, естественно, меню тоже должно было быть изменено. Он мог совершенно позабыть лицо девушки, а назови ему блюдо – и он тут же вспоминал имя пятничной гостьи.

Анжелочка – отбивные в винном соусе. Ира – кучмачи из потрошков. Жанна – заливной язык с кружочками моркови. Жаль, конечно, что ни одна из них не оценила его творения по достоинству. А если и оценили, то никому не скажут ни слова. В Жанне он был уверен больше всех. Да и черт с ними. В конце концов, они только для ужина по пятницам и нужны.

Антон убивал их после того, как они пройдутся по квартире, расслабятся. Ставил диск Эннио Морриконе. Композиция «Chi Mai» была его любимой. Он слышал из кухни восторженные возгласы девушек, когда начиналась эта мелодия. Ну, для чего она такая живет? Поэтому быть ей ужином по пятницам.

Антон посмотрел на календарь. Была среда – пора знакомиться. Переложил мясо в раковину и включил холодную воду. Через час можно будет нарезать. Последний кусок, оставшийся от отбивных в винном соусе, а точнее, от Анжелы. Сегодня он хотел сделать лагман.

Достав морковь, лук и картофель, Антон посмотрел на часы над столом. Без четверти два. Готовка подождет. Там, где он собрался сегодня поохотиться, сейчас должно быть много желающих попасть на его стол в пятницу. Антон улыбнулся и выключил воду. Вышел из кухни, обтирая руки о джинсы.

* * *

Через полчаса Антон стоял у главного входа Городской библиотеки имени Пушкина. Еще не войдя в цитадель знаний, он заприметил несколько сочных экземпляров. Антон вошел в просторный холл. Чувство, что он находится в мясной лавке, не покидало его. Прошел мимо сидевших у стены девушек. От обилия выбора глаза разбегались. Все хороши, но надо выбрать лучший кусок. Антон вошел в читальный зал, прошелся между столами. Посетители сидели, уткнувшись в книги.

Он подошел к конторке и заполнил формуляр. Отдал его библиотекарю – сухопарой старушке. Мысленно раздел ее, сделал обвалку. Так же мысленно приготовил из нее азу, попробовал на вкус. Хуже только подошва кирзовых сапог. Мысленно выплюнул.

Не о том думаешь, болван, одернул сам себя Антон и быстро отвернулся от морщинистого лица.

В зале было около двух десятков столов. Треть из них была занята куда более съедобными персонами, чем библиотекарша. За вторым столом справа от стеллажей с журналами он заметил вполне аппетитную девушку. Она что-то читала. Было бы более чем странно, если бы девушка, к примеру, вязала носки. В конце концов, это библиотека, и подавляющее большинство пришло сюда почитать.

Антон подошел к стеллажу, взял «Моделист-Конструктор» и уже направился к «сочному куску мяса», когда увидел другую девушку, входящую в читальный зал.

Вот это то, что надо!

Антон положил журнал на место и направился к вошедшей девушке. Пока подходил к ней, он думал, что приготовить из нее. Как-то сам собой вспомнился рецепт печени в сметанном соусе. Последний раз Антон ел печень года три назад. В Обнинске. Света была единственной, кого он убил в том городе. А вот пятниц он провел там три. Две из них голодные!

* * *

Раньше он больше соблюдал осторожность и поэтому очень часто переезжал с места на место. Первые, кого он съел, были его родители. Милые старики. Когда тебе тринадцать лет, и ты узнаешь, что эти самые старики вовсе не твои родители, они просто пошли и выбрали из сотни малышей тебя лишь потому, что у тебя ушки славненькие, да и кричал ты меньше всех (Антон тогда подслушал этот разговор).

Вечером в пятницу он их съел. Ему было абсолютно все равно, кто его настоящие родители, но где-то в глубине души он знал, что они, как и он, – людоеды!

Десять лет специальных диет в психиатрической больнице не отучили его есть то, что ему нравится. Выйдя из больницы, Антон вел себя тихо. Ежедневные проверки участкового и трехразовые ежемесячные отметки – тут не до деликатесов. Три месяца, девяносто визитов участкового и девять отметок у язвительной женщины с ее не менее язвительным: «Ну что, Устинов, в каких ресторанах теперь едите?»

Все, решил он тогда. Хватит!

Утро в ту пятницу мало чем отличалось от утра среды или субботы, но Антон встал в приподнятом настроении. Он ходил по небольшой квартирке, оставленной ему приемными родителями, и размышлял, что бы ему такое приготовить сегодня на ужин.

Он подошел к холодильнику, достал остатки одеревеневшей тушки и, не раздумывая, бросил в мусорное ведро. Кошка – так себе закуска. Антон собирался поесть по-настоящему. И слегка располневший старший лейтенант Ивлев как раз подходил на роль гуся с яблоками.

Антон тогда прекрасно понимал, что, поужинав милиционером, ему придется уехать и скитаться всю жизнь до тех пор, пока его снова не запихнут в психушку. Но это его не остановило. Таков уж мир. Мир, который делится на тех, кто ест, и на тех, кого едят. Антон чувствовал себя хищником, ну а жирный мент тот еще гусь. В общем, жизнь сама всех расставила в пищевой цепочке.

Антон все приготовил: лук, морковь, картофель, зелень. На часах было десять минут восьмого. Ивлев задерживался. Но Антон знал, что он все равно придет. Через десять минут раздался звонок в дверь. Антон посмотрел в глазок. Ивлев вытирал платком лоб. Устинов открыл дверь и сделал шаг в сторону, пропуская гостя в квартиру.

– Что-то вы сегодня припозднились, Петр Сергеич.

– А что, ты думал, что все, будешь делать что хочешь, будешь есть что хочешь? Ха-ха. Нет. Пока я жив, ты будешь есть, что я тебе скажу. – Участковый прошел в кухню и без приглашения сел на табурет. Положил фуражку на стол. Взял из чашки луковицу, покрутил ее. – А ты что что-то готовишь?

– Да вот, думаю, луковый суп сварю. – Антон, скрестив руки, встал у двери в кухню.

– Я должен тебе верить?

Антон пожал плечами и улыбнулся.

– Вы можете остаться на ужин.

Милиционер пристально посмотрел на Антона. Оба молчали. Ивлев перевел взгляд на стол.

– Я думаю, нет необходимости.

Еще как есть, хряк толстожопый.

– Знаешь, что я бы с такими, как ты, делал, прежде чем выпустить вот так к людям? – вдруг спросил Петр Сергеевич.

Антон молчал.

– Я бы выбивал вам зубы. Все до единого. Вот так-то, братец. Чтоб вы, засранцы, кроме манной кашки, ничего не смогли жрать. – Милиционер встал и подошел к Антону. – Знай, говнюк, я начеку. – Ивлев выдержал паузу, словно давая понять Антону всю серьезность своих угроз. – Ну ладно, пора мне. Извини, на ужин остаться не могу.

Ох, как ты ошибаешься!

– Боюсь, накормишь меня чем-нибудь. Хе-хе. – Мужчина вытер пот со лба. Пошел к столу, взял фуражку и надел.

– Встретил соседку твою – Антонина…

– Антонина Федоровна, – подсказал Антон.

– Точно, братец. Так вот, Антонина Федоровна кота Ваську потеряла. Я к чему это говорю-то? Может, ты на кошатину перешел?

Они встретились взглядами. Оба молчали. Первым не выдержал Петр Сергеевич – опустил глаза.

– В мусорном ведре. – Антон улыбнулся.

– Что? – не понял Ивлев.

– Я говорю: кот в ведре. – Антон улыбнулся еще шире.

Петр тоже улыбнулся.

– Юморист, да? – Тем не менее мужчина направился к шкафчику под раковиной. Устинов остался стоять в дверях, скрестив руки, все так же улыбаясь.

Ивлев подошел к раковине и, прежде чем открыть дверцу, похлопал себя по правому боку. Черт! Уходя домой, он сдал оружие! Мужчина открыл дверцу и посмотрел в ведро. Ничего. И тут он разглядел: кровавые останки (кота?) лежали среди очисток лука и картофеля. Если бы ему до этого не сказали, что это кот, он принял бы это за тушку кролика.

Петр резко развернулся, и… Антон ударил его в висок молотком для приготовления отбивных.

Той же ночью Антон сел на старенький «Москвич» и уехал из города.

Вот уже три года он в бегах. На последнем месте он задержался уже два месяца. Все было слишком хорошо. Снял квартирку у какой-то старушки. Она ни сама не назвалась, ни у него не спросила имени. Его это устраивало. Работал он на рынке в кафе мясником. И это его устраивало.

Каждую пятницу он готовил себе праздничный ужин. Не забывал, конечно, оставить мяса до следующей пятницы. А трупы вывозил на городскую свалку. Крысы доделывали то, что он не доделал. Вечно пьяный сторож за пару бутылок «Столичной» согласился хранить тайну парня из Города, выбрасывающего тушки больных свиней. В конце концов, не человеческие же трупы он выбрасывал.

В общем, ему начинало нравиться здесь. Поэтому эта пятница будет последней в этом городе.

* * *

– Извините, вы не могли бы мне помочь? – произнес Антон, когда поравнялся с девушкой.

– А я здесь не работаю. – Девушка остановилась.

– Да? А что же мне делать?

– А вы подойдите к библиотекарю.

– Я бы с удовольствием, но она не такая красивая, как вы.

Девушка улыбнулась.

– Кстати, девушка, а что вы делаете в пятницу вечером?

Вот и все. Это было просто. Впрочем, как всегда. Договорились в пятницу в пять. Очень хорошо.

Звали девушку Викторией. Победа, черт возьми! Было что-то в ней. Что-то такое…

Ладно, съем и забуду. Еще до того, как я ее высру, буду в Ростове.

Что-то говорило ему, что надо ехать на юг.

* * *

Антон достал диск «Созвездие хитов». Вставил в проигрыватель. Зазвучала «Встреча». Одна из его любимых. Вообще удачная подборка. Через шесть композиций в дверь позвонили. Черт! Антон не успел почистить лук. Все-таки он решил готовить печень в сметанном соусе, и один из ингредиентов сейчас стоял за дверью.

Девушка вошла в просторную прихожую и улыбнулась. В белой блузке и синих джинсах она выглядела великолепно. Черная сумка, напомнившая Антону докторский саквояж из фильмов ужасов, смотрелась нелепо в руках хрупкой девушки. Но Антон готов был простить ей это. Она поправила очки. Еще один плюс. Очки, аккуратные, в тонкой оправе, шли ей.

– Привет. Это здесь библиотека?

– Да, проходи, – улыбнулся Антон ее шутке. Она начинала ему нравиться. А это было лишним. – Ты иди в комнату, а я закончу на кухне.

– Давай я тебе помогу. Я очень люблю готовить.

– Нет-нет, я люблю сам. – Он взял ее под руку и завел в комнату. – Располагайся.

Когда он подходил к кухне, зазвучала композиция Эннио Морриконе «Chi Mai».

– О! – воскликнула девушка. – У тебя все мелодии Морриконе есть?

Неожиданно. Он ждал что-то типа: О! Такая чудная песенка! Песенка, черт бы их побрал! Где они услышали песенку?! Нет, Вика другая.

– Нет, только избранное. А это вообще сборник, – выкрикнул Антон из кухни. Он начал восхищаться ею. За три года пятничных ужинов он впервые будет есть человека! Он встал и пошел в комнату.

Она стояла и разглядывала его книги. Сплошные кулинарные рецепты. Вика повернулась к нему.

– Теперь я вижу, что ты действительно гурман. – Она показала ему книгу «Миллион меню на любой вкус».

– Да. Даже больше, чем ты думаешь. – Антон подошел к Виктории. «Чи Мей» сменилась «Эммануэль» Фаусто Папетти.

Он нежно посмотрел ей в глаза. Девушка улыбнулась и сделала шаг к нему навстречу. Они оба молчали, только улыбались друг другу. Парень протянул руку и снял с ее переносицы очки в дорогой оправе. Она знала, что делать дальше. Девушка слегка склонила голову и выпятила губы. Он положил очки себе в нагрудный карман и ударил ее кулаком в лицо. Голова дернулась, светлые волосы взметнулись и опали. Вика осела на пол, все еще улыбаясь. Антон поднял ее и положил на диван. Посмотрел на нее, потом резко развернулся и пошел на кухню – за ножом и клеенкой.

Ей больше всех повезло. Он ей разрежет живот и вынет печень. Запасы мяса ему не нужны, поэтому ее тело останется практически не тронутым.

Шелестя клеенкой, он подошел к дивану. Остановился. Вика ему нравилась все больше и больше! Диван был пуст.

– Виктория, – позвал Антон. Становилось все интересней и интересней. – Милая, уже все готово. Выходи, осталось вложить один ингредиент.

Антон прошелся по большой комнате. Прятаться практически негде. Он посмотрел на шкаф. Или там, или… Чертов целлофан! Когда он доставал клеенку из-под ванны, девушка могла выскочить из квартиры.

Антон быстрым шагом направился к входной двери. Ключ торчал из замочной скважины. Устинов переложил нож в левую руку, а правой дернул за ручку. Заперто. Антон улыбнулся. Значит, все-таки шкаф. Вытащил ключи и повернулся лицом к комнате. Сильный удар промеж ног согнул его пополам. Нож и ключи упали на пол. Он попытался разогнуться, превозмогая боль. Сильный удар по голове пригвоздил его к серому линолеуму.

Антон видел, как девушка подняла ключи и положила в карман джинсов. Пихнула ногой нож под шкаф и прошла к столу в центре комнаты. Поставила на него свой «докторский» саквояж и начала оттуда доставать инструмент. Такие сияющие стерильностью предметы Антон видел в каком-то фильме. О хирургах? Вика надела медицинские перчатки, развернулась и пошла в его сторону. В руке у нее поблескивал скальпель.

Я – хищник, черт тебя побери! Антон вскочил и бросился на Вику.

Как два разъяренных зверя, они рвали друг друга. Антон навалился сверху, пытаясь придавить девушку своим весом. Он чувствовал, что не сможет ее долго удерживать. Вика была физически сильнее его, по крайней мере, Антону так показалось. Девушка извивалась, словно змея. Он начал душить ее. Она захрипела, при этом царапая ему лицо и руки. Антон сдавил горло изо всех сил. Девушка последний раз взмахнула руками и обмякла. Он, обессиленный, сполз с нее и сел на пол. Вот это охота!

Проигрыватель надрывался, но Антон не слышал музыки. В голове звенело. Он повернулся к двери в поисках ножа или скальпеля. Когда Антон повернул голову назад, на Вику, скальпель нашел его первым и тут же вонзился Антону в глазное яблоко, а затем и в мозг.

Хищник пал. В пищевой цепочке произошла перестановка.

* * *

Вика доела печень в сметанном соусе. Перебор с паприкой, а так в целом ничего, вкусненько. Сложила посуду в раковину, прошла в комнату. Антон лежал на клеенке, залитой кровью. Из глазницы торчала ручка скальпеля. Чтобы достать печень, она не стала вытаскивать его, а воспользовалась ножом Антона.

Она подошла к трупу, присела. Каково теперь тебе в конце пищевой цепочки? Вика достала у него из кармана свои очки. Покрутила их в руке. После борьбы они пришли в негодность. Оправа погнулась, стекла разбились. Девушка бросила их в саквояж.

Вика встала и пошла к проигрывателю. Звучал «Танец воспоминаний». Порылась в дисках. Вот. Grand Collections – Ennio Morricone. Положила диск в черный саквояж. Пластик звякнул обо что-то металлическое.

Еще раз осмотрелась. Взяла книгу, полистала, хмыкнула и отправила ее вслед за диском. Теперь она ей пригодится.

Виктория, прикрыв за собой дверь, вышла из квартиры.

Надо как-то разнообразить свое меню. Питаться от случая к случаю? Нет. Сколько прошло с последнего ее ужина по-настоящему? Да, именно, по-настоящему. Месяц? Два? Нет, надо определенно брать инициативу в свои руки.

Когда Вика выскочила из грязного подъезда в прохладу вечера, она уже знала, что следующий ужин будет (а почему бы и нет?) в следующую пятницу.

Я хочу с вами познакомиться

Саша нервно расхаживал по комнате, когда мелодия из сериала «Спецназ», как он думал, спасла его от сумасшествия. Кому неймется в десять вечера? Саша нервно открыл «раскладушку».

– Да, я слушаю. – Притворная деловитость улетучилась, когда в трубке раздался нежный женский голос:

– Здравствуйте.

– Здрасте.

– Я хочу с вами познакомиться.

Саша едва не выронил трубку. Услышать такие слова от женщины, позвонившей ему, ему на чертов телефон, сродни катастрофе, Вселенскому потопу, Тунгусскому метеориту. Света только что обвиняла его во всех смертных грехах. В основном в одном, связанном с женщинами.

Господи, пусть это милое создание звонит какому-нибудь Мише, Васе, да кому угодно. Только, пожалуйста, не мне.

– Вы ошиблись номером, – сказал Саша и закрыл телефон.

– Кто звонил? – спросила Света и прошла в комнату.

Сейчас начнется.

– Ошиблись номером.

– А завтра что, квартирой ошибутся? Я же знаю – это твои бабы. – Света села на диван и заплакала.

– Ну, перестань ты. Перестань.

Он подошел, присел рядом и обнял жену. Света посмотрела на него. Лицо было мокрое от слез.

– Скажи мне правду. Ты знаешь ее?

– Черт! Нет, конечно! Я понятия не имею, кто это и что ей надо.

Она взяла его за руку и попыталась улыбнуться.

– Саша, ты извини меня. Я эти дни сама не своя. На работе черт-те что творится, и здесь звонки эти.

– Ничего. – Саша поцеловал ее в соленую от слез щеку. – Все будет хорошо.

Саша долго не мог уснуть. Из головы не выходила девушка, позвонившая ему. А может, не ему? Что она сказала? Я хочу с вами познакомиться. И все.

С чего вообще я взял, что она звонила мне? Из десяти цифр так легко ошибиться хотя бы в одной.

Но ему хотелось думать, что это ему звонили, что это с ним хотели познакомиться. Хотелось, и он думал об этом до тех пор, пока не уснул.

Проснулся он от плача. Света лежала к нему спиной и плакала. Она всхлипнула. Саша обнял ее. Она тут же, будто ждала этого, развернулась к нему. Положила голову Саше на грудь и обвила его руками.

– Саша, мне так плохо.

– Ничего, Светочка, ничего.

Вдруг Сашке стало стыдно за мысли. Света, конечно, не могла знать о них, но все-таки.

Не нужен мне никто, кроме тебя, Светочка, подумал Саша и крепче обнял жену.

– Все будет хорошо.

Но хорошо так и не стало.

Он нагнулся, чтобы закрутить последний шуруп в дверцу витрины, когда придурковатый голосок оповестил его о новом сообщении. Александр выпрямился и достал телефон из кармашка на поясе.

Этот абонент просит вас перезвонить ему, – значилось на дисплее. Номер он выучил наизусть, поэтому первое, что пришло ему в голову, было: хорошо, что я не дома. Саша вышел из магазина и начал нервно прохаживаться по стоянке.

Рука, держащая трубку у уха, тряслась. Гудок, как будто откуда-то издалека. Еще один. Длинный. Длившийся миллион километров, миллион минут. Щелчок, и на другом конце провода раздался приятный, уже знакомый ему голос.

– Алло, я вас слушаю…

Это я вас слушаю, хотел заорать Саша, но не стал. Он боялся признаться самому себе, что обрадовался этому милому голоску. Если бы он сейчас не услышал ее, то сошел бы с ума от этих гудков.

– Алло-о.

– Послушай, девочка. Зачем ты мне звонишь?

Пауза.

– Саша – это вы?

Нет, б…, Михаил Боярский!

– Да, это я.

– Здравствуйте, Саша. Я же говорила, что хочу с вами познакомиться.

Неправильный ответ.

– Ты, наверное, чего-то не понимаешь? Давай с самого начала. Ты кто? – Вопрос прозвучал как-то нелепо. Он хотел поправиться, но не успел.

– Кристина, – просто ответила девушка.

Александр задумался. Нет. Это имя ему определенно ни о чем не говорило.

– Так, очень хорошо. – Внутри кипело, клокотало. Он не знал, что его больше злило. Или ее спокойствие, или собственная глупость. Почему я с ней до сих пор разговариваю?

– Кристина, ты меня знаешь? Вообще, ты меня когда-нибудь видела?

– Нет, – ответила она.

– Ну, тогда скажи мне, милое дитя, откуда у тебя мой телефон?

– Мне дала его подружка.

– Как ее зовут?

Снова пауза. Тягучая, давящая, грозящая раздавить все на своем пути. Чтобы не закричать, Саша произнес:

– Не важно. Скажи мне, Кристина, а подруга тебе не сказала, что я женат? Что у меня двое детей? И что мне тридцать два года?

– Нет.

Саша услышал, как изменилась интонация ее голоса. Он понял, что девушка не издевалась над ним, как он решил в самом начале. Она действительно хотела с ним познакомиться. Ему захотелось как-то утешить ее.

– Кристина? Ты слышишь меня?

– Да, – голос несчастного человека чуть слышно раздался в трубке. Он мысленно представил красивую девушку в темной комнате, сидящей у окна. Лицо ее скрывали тени, но Саша знал, что она плачет.

– Саша, вы извините меня, – сказала девушка.

– Ничего, Кристина. Ты еще найдешь себе парня. – Он говорил, говорил, но на том конце провода уже положили трубку. Саша быстро закрыл телефон.

Работать совсем не хотелось. Он вошел в магазин и собрал инструмент в сумку. Домой идти тоже не хотелось.

Через полчаса он сидел в соседнем дворе и потягивал «Отвертку». Мысли путались.

Зачем я солгал? Выдумал детей. Зачем?

Саша подумал тогда, что эта фантазия ляжет жирным крестом на их знакомстве. Даже не на знакомстве, а на попытке девушки познакомиться с ним. Хотя, может, небольшой роман на стороне и пошел бы на пользу?

Двое детей! Надо же такое придумать. Он, конечно, ничего против детей не имел. Но Саша считал, что дети должны быть запланированными, а не потому что презерватив порвался. Сейчас он лично изорвал бы ненавистную резинку, но тут было еще одно «но». Света для подстраховки принимала противозачаточные средства. Вот и получалось так, что дети в их планы не входили, а медикаменты оберегали их от незапланированного.

Нет, определенно небольшой флирт на стороне мне бы пошел на пользу.

Ежедневные ссоры с женой, упреки с ее стороны унижали его. Ему хотелось выбежать, хлопнув дверью. Но такие действия имели эффект только в мыльных операх. В обычной же жизни все было сложнее. Сашка уходил пару раз. Покочевав пару недель по друзьям и сослуживцам, он возвращался домой. Не готов он вот так ломать свою жизнь. Пожив вдали от Светы, он понимал, что не может жить без нее. И поэтому возвращался, виляя хвостом, как нашкодивший щенок. А она, будто полководец, взявший неприступную высоту, ходила задрав нос. Через неделю Света начинала старую песню.

Саша смял пустую жестянку и бросил ее в урну у лавки.

Да, и похоже, что у Светы какие-то проблемы на работе. Сама она ничего не рассказывала, а Саша не спрашивал. Не нарывался. Он боялся вызвать огонь на себя.

Александр достал еще одну банку – полную. Посмотрел на нее и, не открывая, бросил вслед за первой. Пить тоже не хотелось.

* * *

Света затушила сигарету и достала следующую. Пепельница была заполнена окурками.

– Не многовато куришь, сестренка? – спросила у нее Алиса. Они сидели на кухне у Светы в квартире. – Давай, рассказывай, что случилось. – Алиса сделала глоток чая из большой зеленой кружки и посмотрела на сестру.

– Саша загулял. – Пауза. – Мне так кажется.

– Знаешь что, Светочка? Сколько вы живете вместе – столько тебе и кажется, что он гуляет. Ты ж его к каждой юбке ревнуешь.

– Ему звонят…

– Вот скотина! – Алиса поперхнулась.

– Он говорит, что не знает, кто это. – Света потянулась к пачке сигарет, но Алиса забрала ее себе и накрыла рукой. – Я хочу поверить ему, но не могу.

– Откуда-то же она все-таки узнала его номер?!

– Не знаю. Все это как-то странно. Она перестала звонить ему. Она начала доставать меня! Говорит пошлости и смеется. А вчера она сказала, что заберет его! Она заберет Сашу! – Света схватила сестру за руку и посмотрела ей в глаза.

Алиса достала сигарету, дала ее Свете, вытащила еще одну – для себя.

– А ты не думаешь, что кто-то просто издевается над вами? У меня был такой случай. Бывшая жена моего Толика звонила и рассказывала, что он… Мол, Толик заходил к ней. Было все у них на высоте. И, мол, Толик заберет вещи и переедет к ней. Представляешь? К ней! Чтоб мой Толик… Ну, в общем, я по незнанию набрасываюсь на благоверного, собираю его вещи. А он ни сном ни духом. Я ему морду всю расцарапала, а потом призадумалась. Это ж я его сейчас выгоню, и куда он пойдет? А поедет он к виновнице этого торжества. А ни это ли от меня требовалось? Представляешь? Чуть сама этой сучке Толика на блюдечке не отнесла. – Алиса посмотрела на сестру. Света будто и не слушала ее.

– Это кто-то из них, – произнесла она.

– Из них? – не поняла Алиса. – Нет! Она уже год как успокоилась. Нашла себе какого-то хахаля и укатила в Краснодар. А Толику ваши ссоры зачем?

– Да, да. Я подумала об этом. Я много об этом думаю в последнее время. На работе у меня люди погибли. Они не должны были там работать. Вернее, они должны. А башенный кран должен был стоять дальше от края. Понимаешь? – Света посмотрела на Алису. Та кивнула, хотя ничего не поняла. – Я начальнику стройки сразу сказала, что кран так близко ставить нельзя. Нельзя! Опасность осыпания грунта и… Меня никто не послушал. Грунт осыпался. Кран повалился на людей. Родственники погибших с неделю от проходной не отходили. Винили, естественно, руководство. А оно в свою очередь переложило всю ответственность на меня. От тюрьмы, мол, мы откупимся. Легче меня – молодого специалиста – отмазать, чем людей, находящихся по сорок лет в строительстве. Нет, я им верю. Меня не посадят. На допрос всего-то один раз вызвали, и то чисто формальный. А вот как быть с погибшими людьми? Неужели их совесть не мучает?

– Если б она у них была. Слушай, сестренка, а так ведь оно и есть! Родственники, естественно, следят за происходящим. У кого-то, может, и друзья в суде, прокуратуре или милиции, владеющие информацией. Но только информацией. Силенок у них нет бороться с монстрами, которые по сорок лет в строительстве. Так вот, родня понимает, что никого наказывать не собираются, и решает взять правосудие в свои руки.

– Ну, вот все и встало на свои места. – Света развела руками. – Ты меня утешила, сестренка. Меня не посадят, меня просто зарежут.

– Да нет же! Слава богу, в цивилизованном мире живем. Они будут действовать по принципу бывшей жены моего Толика. Вот скажи мне: вы ругаетесь после этих звонков?

– Бывает. – Света пожала плечами.

– Бывает, – передразнила Алиса сестру. – Зная себя, да и тебя тоже, я боюсь твоего «бывает». Тем самым они хотят разрушить твою семью. Вот тебе мой совет: плюнь на эти звонки. А Сашку начинай на руках носить. Вот увидишь, они отстанут. Кроме того, тебе совсем нечего бояться. Как они у тебя заберут Сашу? – Девушка вопросительно подняла бровь.

– Не знаю, и от этого мне становится страшно.

* * *

Дни тянулись, ничего не менялось. Даже упреки жены были теми же. Саша не был уверен, но ему казалось, что Кристина продолжает звонить. Только теперь не ему на сотовый, а на домашний. Когда брал он – в трубке раздавалось потрескивание и шум. А когда Света… Она выслушивала говорившего и, положив трубку, шла на кухню. Разложив чертежи на столе, нервно курила и смотрела куда-то в угол. На его расспросы натянуто улыбалась и отвечала, что это с работы.

У Саши из головы не выходил голос Кристины. Она же обещала не звонить.

В пятницу, выходя из офиса, Саша открыл «раскладушку» и дрожащей рукой набрал номер Кристины. Гудки, снова эти, вызывающие раздражение (нет, скорее панику), гудки. Он уже собирался закрыть телефон, когда услышал ее голос:

– Да, я слушаю.

– Кристина, это я. Саша.

Через час он стоял у дома № 27 по улице Сибирской. Двухэтажный дом с обсыпавшейся штукатуркой находился в окружении лесопарка. Саша даже не сразу нашел его, потому что он никогда не был в этой части города. К дому шла заросшая тропинка. У здания был нежилой вид. По всему фасаду зияли проплешины, сквозь которые была видна обрешетка.

Саше как-то стало не по себе. Он остановился перед дверью в подъезд. Неужели здесь кто-нибудь живет?

В подъезде пахло плесенью и человеческими экскрементами. Это, пожалуй, единственное, что напоминало о посещении этих мест человеком.

Саша поднялся по старой деревянной лестнице на второй этаж. Каждая ступенька таила в себе опасность, а третья снизу и вовсе отсутствовала. Он перешагнул ее, схватившись за перила. Они скрипнули, но удержались на своем месте.

Он вышел на просторную площадку. Квартиры располагались друг напротив друга, по две с каждой из сторон. Дверь в квартиру № 8 была открыта. Он прошел к ней. Под ногами хрустнула штукатурка, обсыпавшаяся с потолка и стен.

– Кристина, – позвал Саша и постучался в открытую дверь.

– Я здесь.

Он пошел на голос. В помещении было темно, будто во всех комнатах были зашторены окна. Но, вспомнив, в каком плачевном состоянии находится здание, Саша не мог исключать, что окна просто заколочены досками. Предательская мысль о собственной глупости и попадании в ловушку в кромешной темноте показалась еще более зловещей. Но отступать уже нельзя. Надо завершить начатое.

Александр включил фонарик на телефоне. Луч задрожал и тут же потух. Наверное, телефон разрядился.

Саша нашел ее в ближайшей комнате, дверной проем которой он буквально нащупал.

– Я знала, что ты позвонишь, – голос раздался от окна.

Саша попытался разглядеть что-нибудь в темноте, но не смог. Похлопал ладонью по стене в поисках выключателя.

– Не надо, – одернула его девушка. – Не включай. У меня глаза болят от света. Проходи, садись.

По телефону ее голос был нежным, женственным, сейчас же он стал каким-то холодным, что еще раз ему напомнило о собственной глупости и возможной ловушке. Ему захотелось домой, к Свете. Но он сел на стул, оказавшийся рядом с ним, и произнес:

– Кристина, я пришел поговорить с тобой.

Александр поежился – в комнате стало холодно. Свозь щиты, закрывающие окна, в комнаты не поступал не только свет, но и тепло. Но когда он все-таки смог различить пар, выдыхаемый им, то понял, что нехватка солнечного света здесь ни при чем.

– Да, я тебя слушаю.

– Зачем ты продолжаешь мне звонить? – без всяких предисловий спросил Саша.

Он думал, что она начнет отнекиваться, но Кристина его удивила.

– Ты нужен мне, – просто ответила она. Ее силуэт начал проступать в редеющей тьме.

– Зачем? – еле разлепив сухие губы, спросил он. И тут же пожалел о своем вопросе, о том, что вообще сюда пришел. Несмотря на холод в комнате, его лоб покрылся испариной.

– Твоя жена знала, что нам нельзя там работать…

Саша попытался встать, но его с силой пригвоздило к стулу.

– Знала! Нас, как скот, загнали в эту яму! Она словно издевалась с самого начала – заставила надеть эти сраные каски. Техника безопасности… И что, нам помогли ее каски?!

К ногам Саши вылетела строительная каска, расколотая пополам.

Так вот что произошло у Светы на работе!

Саша взглянул в противоположный угол, где сидела Кристина. Она встала и пошла к нему, волоча за собой правую ногу. С каждым ее шагом Саша сильнее вжимался в стул.

– Она должна ответить за это. – Шаркающий звук подтягиваемой ноги. Кхшп. – Я заберу тебя… – Кхшп.

Она подошла вплотную, подняла каску, посмотрела на Александра сквозь щель в пластике и водрузила ее ему на голову. Запах разложения ударил в нос. Смрад окутал его словно саваном.

– Боюсь, что и тебе каска не поможет.

Кристина нагнулась. Лицо, изуродованное язвами, невидящий взгляд. Темнота, казалось, стала совсем редкой, будто туман, гонимый ветром. И все это для того, чтобы Саша мог лучше разглядеть свою новую знакомую.

Кристина выпятила губы для поцелуя. Он отстранился. Между полных губ, сейчас больше похожих на двух мертвых слизней, появилось что-то белое, словно девушка ела спагетти и одна из них осталась висеть на губах. Оцепенение вдруг начало проходить. Будто сначала забрали, а потом вернули чувствительность в конечности.

– Ты будешь моим, – прошипела она, и «спагетти» выпала на ноги Александру.

Саша вдруг почувствовал прилив сил, который прогнал страх. Он резко вскочил и побежал. Перепрыгивая через две ступеньки, едва не угодив ногой в дыру в лестнице, Александр выскочил на улицу. Саша понесся к кустарникам, которые, как ему казалось, росли вдоль дороги. Уже стемнело, поэтому ему было трудно ориентироваться.

Александр выбежал из кустов. Но никакой дороги за ними не было. Саша продолжал бежать. Ему было все равно куда, лишь бы как можно дальше отсюда. Он слышал сзади звук, волочащейся ноги. Кхшп, кхшп. Она не отставала, как бы быстро он ни бежал.

Теперь он понял, почему Света была так раздражительна. Услышать подобное и не сойти с ума под силу только… Света сильная женщина. Саша был уверен, что она ни в чем не виновата. Мысли, словно разноцветные стеклышки калейдоскопа, складывались в причудливые картинки. Александр вдруг понял…

Впереди он увидел еще кустарники. За ними точно дорога.

…что ни разу не сказал Свете, как любит ее.

Визг тормозов, удар и темнота. Сплошная темнота. Кхшп. Кхшп.

Ты будешь моим…

Света, я тебя люблю…

* * *

Света сидела на кухне в окружении людей. Сквозь пелену слез и скорби она слабо различала, кто вокруг. Люди стали расходиться. Каждый подходил к Свете, прикасался к плечу и бормотал что-то невнятное типа: «Держись» или «Прими соболезнования». И она держалась и принимала. Родители Саши, да и ее мама предложили остаться с ней. Света отказалась.

Когда в квартире никого не осталось, кроме Алисы, Света встала и подошла к раковине. Умылась. Холодная вода на мгновение привела ее в чувства. Она икнула и повернулась к Алисе.

– Алиса, ты тоже иди, я сама здесь…

Ей не хотелось оставаться одной, но еще меньше ей хотелось, чтобы кто-то успокаивал ее. Она не хотела успокаиваться, ведь она потеряла мужа!

– Ты как? – Алиса обняла Свету.

Какой глупый вопрос. Как я?! Как человек, у которого вырезали сердце! Вот как я!

– Иди, Алиса, иди. – Света попыталась улыбнуться, но не вышло. – Я хочу побыть одна.

– Точно?

– Точнее не бывает. – Светлана все-таки улыбнулась.

Света закрыла за Алисой дверь и прошла в спальню. В их с Сашей спальню. Легла на большую кровать и закрыла глаза. По щекам потекли слезы. Она чувствовала запах Саши. Он был везде. Каждый предмет напоминал Свете о муже. От воспоминаний становилось так больно внутри, что ей хотелось кричать.

Вдруг она почувствовала присутствие. И не кого-то чужого, а родного. Саши? Она открыла глаза. Осмотрела комнату. Никого. Встала с кровати и прошла в зал.

Может, мне приснилось, что Саша умер? Какой плохой и длинный кошмар. Хорошо, что я проснулась.

Он сидел за рабочим столом, монитор был выключен. Он сидел и смотрел прямо перед собой.

– Саша, – окликнула его Света.

Когда он повернулся, раздался телефонный звонок, и она… открыла глаза. Света посмотрела по сторонам и поняла, что лежит на кровати. Она встала. Из всего, что она сейчас увидела и услышала, настоящими были только запах Саши и телефонный звонок.

Света подняла трубку. Шипение и потрескивание.

– Алло?

Вдруг Свете стало страшно. Сон. Звонок, будто с того света. Она уже пожалела, что не оставила Алису, когда из трубки на фоне щелчков и стонов (человеческих стонов?!) раздался женский голос:

– Я же тебе говорила, что он будет моим…

– Кто это? – едва слышно произнесла Света.

– Свет, ты чего? – голос сестры. – С тобой все в порядке?

Света отстранилась от трубки, потом снова прижала ее к уху и произнесла:

– Не знаю, мерещится всякое.

– Может, я приеду?

– Да нет, не стоит.

– Ты меня пугаешь.

Я сама себя пугаю, подумала Света, а вслух сказала:

– Все нормально. Ложись уже спать.

– Обязательно. Ну, ладно, я тебе завтра позвоню. Или приеду. Спокойной ночи.

– Спокойной.

Света положила трубку. Ощущение тревоги не уходило. Будто она на самом деле слышала эту девицу, терроризирующую их до смерти Саши. Нет, ерунда. Показалось.

Света отключила телефон. Так будет лучше. Она прошла в ванную. Открыла краны и начала раздеваться. Юбка и кофточка упали на пол.

Он мой!

Странно жуткое ощущение, как в кошмарном сне. Света залезла в ванну. Закрыла краны. Тепло воды успокоило ее. Она легла и закрыла глаза. Тишина убаюкивала. Только из крана капала вода. Кап. Кап. Вдруг слабый всплеск, будто в воду упало что-то увесистое. Резиновая игрушка?

Света открыла глаза. Напротив нее в ванне сидел обнаженный Саша! Он смотрел на нее и улыбался. Она вскочила, поскользнулась и, сорвав штору, плюхнулась в воду. Саша исчез.

Когда она выбралась из ванны и обмоталась полотенцем, в зале зазвонил телефон.

Наверное, снова Алиса. Вот неугомонная.

Но когда она вошла в комнату, ее сердце замерло, а потом перешло в галоп. Провод был выдернут из телефонной розетки, как и тогда, когда она уходила в ванную. Но аппарат продолжал звонить.

Когда же это все закончится?

Она подошла к телефону и медленно подняла трубку. Руки тряслись. Света поднесла трубку к уху.

– Света, Светочка. Это я!

Она знала, что это он. Именно поэтому она закричала.

– Света, мне очень плохо без тебя.

– Перестаньте, я прошу вас – перестаньте!

В трубке раздалось потрескивание и шипение.

– Теперь он мой!

– Света, это я, Саша. Я… я… здесь.

Света заплакала.

– Света, я тебе не говорил…

На другом конце провода слышалась возня, будто Саша с кем-то боролся. – Ты мой! – донеслось до Светы.

– Светочка, милая, – снова заговорил Саша. – Светочка, я тебя очень люблю.

– Я тебя тоже очень…

Света не договорила. В трубке наступила тишина. Она расслабила руку и уронила трубку. Света словно в трансе развернулась и пошла к ванной. Слезы заливали лицо.

Я люблю тебя.

Она вошла, попробовала воду. Остыла. Света не соображала, что делает. Как будто ее кто подталкивал извне. Вынула пробку. Вода начала уходить. Света завороженно наблюдала за образовавшейся воронкой. Слезы высохли.

Вставила пробку и включила горячую воду.

Когда она садилась в ванну, обжигая кожу, она поняла, зачем это делает.

Я тебя тоже очень люблю. Вот что она хотела сказать. Как редко при жизни мы говорим эти слова своим близким. Вот что она хотела сделать.

Она взяла лезвие. Повертела его в пальцах, наблюдая за бликами от лампы.

Я не отдам тебя этой стерве!

Порезала левую руку.

Я буду с тобой!

Переложила лезвие в начавшую слабеть руку. Лезвие выскальзывало, но она все-таки порезала и правое запястье. Лезвие упало в уже подкрашенную кровью воду. Света откинулась назад и закрыла глаза. Она улыбнулась.

Он мой!

Света приготовилась к встрече.

Следы

Следы были везде. На кухне, в коридоре; шли на улицу, огибали дом, и… Сегодня они заканчивались у забора Надежды Аркадьевны. Влажные следы появлялись в промежуток времени от четырех до семи утра. Может, даже с шести до семи, потому что ни впитаться, ни высохнуть не успевали. Точнее Александр сказать не мог. Странное дело, следы всегда начинались в одном и том же месте. У его спальни. Будто кто-то появлялся у двери из ниоткуда, из воздуха и шел гулять по дому. Из воздуха? А может, из его комнаты? Тогда это было не только странно, но и жутко. Следов к комнате не было, только от нее. Значит, кто-то был в ней. Был в ней вместе с ним. Сашу передернуло. Не нравилось ему подобное соседство. Оно его пугало.

На пятую ночь Александр решил проследить за «соседом». До часу ночи Саша продержался вполне стойко. Кофе с корицей и телевизор с «Уральскими пельменями» вроде бы удерживали его сознание «на плаву» реальности. Но часам к трем кофе и телевизор, сговорившись, только усыпляли. В три сорок три Александр сдался.

Проснулся он в собственной постели, в одежде поверх покрывала. Чертовщина какая-то! Александр не был аккуратистом, но в его насыщенной всякими излишествами жизни все-таки присутствовали некие очень простые правила. Одно из них – раздеваться и расправлять кровать перед сном.

Саша встал и пошел к двери. Он уже знал, что найдет там. И он нашел. Следы шли через зал, где он вчера попытался встретить «соседа». Потом петляли по коридору и выходили через столовую в прихожую. Дальше Сашу ждал сюрприз. Все предыдущие ночи из прихожей следы вели во двор, а сегодня они обрывались у двери в ванную комнату. Обрывались ли? Вдруг, впервые с того момента, когда он увидел следы, ему по-настоящему стало страшно. Мурашки пробежали по спине, во рту пересохло, лоб взмок. Там, в ванной, мог быть тот, кто следил в его доме на протяжении пяти ночей. Он там. Уверенность Саши подкреплял один факт – из ванной нет выхода, кроме того, что был сейчас перед Александром.

Саша осмотрелся, едва совладав с тряской рук. Ничего подходящего, что могло бы сойти за оружие, в прихожей не было и не могло быть. Забить нарушителя тапкой? Зонт мог бы сгодиться, но его он забыл у Славки Семенова в прошлые выходные. Ложка для обуви немногим лучше тапки, но она все время куда-то девалась.

Александр вытер пот со лба, взялся за ручку и дернул дверь на себя. Дрожь от рук передалась ногам. Колени так и норовили выгнуться в другую сторону. Саша стоял, едва удерживаясь на ватных ногах, в кромешной темноте. Как можно быть таким болваном? Знать, что в комнате нет ни окон, ни дверей, и врываться туда, не включив свет. Но темнота расступилась и не казалась уже такой плотной. Саша теперь и без света видел, что в ванной никого нет.

Следы так и остались загадкой.

Попытка выловить «посетителя» следующей ночью потерпела крах.

В три сорок он уснул в кресле перед телевизором. То есть это он был уверен, что уснул в кресле, но вот проснулся он так же в одежде на покрывале собственной постели. Следы – маленькие лужицы в форме ступни – были на месте. Начинались от двери спальни, шли через зал в коридор, миновав столовую, выходили в прихожую, а уже оттуда заходили в ванную. Похоже, «гость» знал, куда шел. Александр и рад бы усмехнуться, но происходящее его пугало. Он впервые пожалел, что живет один. Он не был трусом, но некоторый дискомфорт от необъяснимости появления следов ощущал каждой клеткой перетружденного организма.

Саша вошел в ванную. Сегодня обладатель следов «пошел» дальше. Он оставил след больше. Лужа в центре комнаты не могла взяться из ниоткуда. Конечно же, и следы не могли, но к ним он уже начал привыкать. Думал, что начал привыкать, так было проще, чтобы не свихнуться.

Александр проверил все трубы и смесители, сливы и бачки. Все было исправно, и признаков протечек на первый взгляд видно не было. Лужа могла появиться, только если кто-то набрал воды в емкость, а затем вылил на пол. Или здесь стоял кто-то очень мокрый, и с него натекла эта лужа. С него? А может, с нее? Он или она, не важно. Куда важнее цель пришельца. Должна же быть у него какая-то цель.

Камера SONY DDV-88E расположилась на комоде напротив двери в коридор. В объектив были видны и дверь спальни, и коридор, и, что немаловажно, часть гостиной. Та часть, с которой он пропадал вот уже вторую ночь, – кресло и журнальный столик. Аккумулятора камеры вполне должно было хватить на часа четыре непрерывной съемки. «Батарейки» Александра «садились» в три тридцать – три сорок. И если включить камеру часа в три, то она снимет все, что здесь будет происходить до семи часов. И завеса тайны наконец-то приоткроется, если не слетит, подобно савану. Он снова поежился, будто от холода. Саша понял, что боится ночевать в собственном доме, хоть к Семенову иди. И повод подходящий имеется – зонт забрать. А там можно и с ночевкой остаться. Ну, на одну ночь, ну, на вторую, а что дальше? Нет. Это не выход для взрослого мужика. Надо поймать этого мокрого ублюдка и спать спокойно.

Вдруг ему на ум пришла еще одна спасительная мысль. А что, если позвонить Альбинке? Правда, они в ссоре и она считает его грубым и неотесанным. Но, как Саше казалось, Альбина любит его. Поэтому прибежит по первому же требованию. Нет. Это снова не выход. А что, если следы исчезнут с появлением кого-то постороннего в доме? Испарятся, и он никогда не узнает их тайну.

Все решено. Сегодня видеосъемка, а завтра капканы. На кого? Ну, это же так просто. Если есть следы, то непременно есть тот, кто их оставляет.

Александр запасся термосом с кофе и диском с «Друзьями». Воистину сериал на все времена. Саша посмотрел его впервые в начале двухтысячных. Тогда ему было пятнадцать. Сейчас, спустя двенадцать лет, сериал смотрелся с не меньшим интересом. Более того, Александр считал, что сейчас подобного не снимают. Был еще один штатовский сериальчик «Теория большого взрыва». Так, для поднятия настроения вполне сгодится. Не более. Смотреть, как сперма разгоняет молекулярные соединения мозга студентов-физиков, на протяжении нескольких десятков серий слегка утомительно. Правда ему нравилась там главная героиня, но Александр даже имени ее не запомнил. Ухоженная блондинка с пышными формами была похожа на Альбинку, ну или наоборот. Саша снова подумал позвонить ей и пригласить к себе, но, взглянув на часы, решил отложить это унизительное мероприятие до завтра. Сегодня «Друзья» и незваный гость.

Он открыл глаза. Потолок с небольшой трещинкой чуть левее кровати… Черт! Осмотрел себя – в одежде и на покрывале. Все как всегда. Как он еще термос и проигрыватель в постель не затащил? Вспомнив о камере, Саша тут же успокоился. Она сейчас расскажет ему все.

Черта с два она хоть что-нибудь рассказала! Она была мокрой, будто ее всю ночь держали в ведре с водой. Саша протер камеру и поставил на подоконник сушиться. Возможно, не все еще потеряно. Она высохнет и обязательно покажет, что здесь происходило всю ночь.

Чертовы следы были на своем месте. Они останавливались возле ванны. Лужи в центре комнаты сегодня не было, но появилась новая деталь. Занавеска была испачкана кровью. Совсем чуть-чуть, но все же. Саша был уверен, что вчера этого не было.

Но вот почему этому нужно было случиться в его отпуск? Будь он сейчас на работе, к вечеру весь этот бред вылетел бы из головы. Может, не совсем, но чувствовал бы он себя лучше наверняка. Сейчас больше всего ему захотелось позвонить Альбинке. И он позвонил.

Он так и знал. Альбина напросилась в гости. Она будто ждала его звонка.

– Ты почему не звонил?

Это так мило. Александр едва не заревел. Ведь он знал, что все так и будет. Почему я не звонил? Черт бы ее побрал! Да потому что ты устроила такое… А что она устроила-то? Приревновала его к Светке? Надо признать, не без оснований. А что делать? Любил он женский пол. И без взаимности не обходилось. Никогда.

Света давно проявляла к нему симпатии. Девочка – так, ничего особенного. Именно поэтому Саша так долго ее и не замечал. Да и в тот вечер не заметил бы, если бы не перепившая Альбина. Она буквально ткнула его носом в нее. Эта дура решила, что Саша переспал со Светкой. Когда?! Черт бы побрал этих баб! На такую скорость даже кролики не способны. Александра обидели не претензии подруги, а то, что она «исполняла», работала на публику. Вот тогда-то он ее и послал на все четыре стороны, прихватил с собой Светку и укатил домой.

Девочка оказалась что надо, несмотря на неброскую внешность. Света в постели была богиней. Она выжала из него все соки, а алкоголь усыпил его, как только девушка начала разговор за жизнь. Кажется, на том месте, когда ее бросил (или она бросила) очередной неудачник, Саша уснул. Проснулся он утром, но девушки и след простыл. Черт! Как он не додумался сразу? Надо было позвонить Светке. Он не видел ее с того самого дня. Не довелось. Были выходные, а с понедельника наступил такой долгожданный отпуск. С Альбиной он договорился на завтра. Может, Свету пригласить сегодня? Нет. Это надо будет оставить ее на ночь, а он не мог. Нужно поймать того, кто следит, а с богиней в постели это невозможно.

Часам к четырем камера подсохла, но включаться все равно отказывалась. Саша очень боялся, что это китайское чудо скончалось, унеся с собой все тайны. Александр повертел камеру в руках, открыл отсек для аккумулятора и увидел щель. Точнее, он вспомнил о ней. Надавил ногтем, и из щели, словно пружинка, выскочила карта памяти. Это же надо быть таким болваном?! Провести добрую часть дня в бездействии, когда можно было просто достать карту памяти и вставить в картридер ноутбука.

Саша достал носовой платок, вытер карту и пошел в спальню за ноутбуком. Несколько минут загрузки системы и манипуляций с картой памяти показались часами. Саше было так страшно, что он едва не передумал смотреть отснятый фильм. Что-то ему подсказывало, что никого хорошего он там не увидит.

Операционка загрузилась, и последняя иконка вынырнула в панели инструментов. Саша задумался. С одной стороны, он хотел поскорее разобраться с этим топтуном, а с другой, он боялся увидеть то, после чего ему не захочется оставаться в этом доме ни минуты. Через несколько секунд любопытство перевесило страх, и он нажал на «открыть файл».

Теплый свет торшера падал на кресло, ложился на левое плечо Александра и покрывал журнальный столик с чашкой кофе на нем. Звук шел от телевизора, которого в объектив не было видно.

– Джо не делится едой, – раздался голос.

«Друзья», – узнал Саша.

Это он помнил. Просмотр комедийного сериала и чрезмерное употребление кофе.

Время будто остановилось. Саша в кресле перед телевизором практически не шевелился, поэтому то, что он сейчас видел, напоминало зловещую картину. Голоса за кадром хоть как-то оживляли ее.

Александр решил перемотать. Слишком утомительно смотреть на себя, в свете торшера похожего на призрака. Следующий кадр его поразил. Кресло было пустым. Торшер так же ласкал обивку кресла и полированную крышку столика желтым светом. За кадром играла тема «Друзей». Саша вернулся немного назад. Потом еще. Теперь камера показывала, как Александр уходит. Он прошел мимо камеры, в коридор. Точно. Он же ходил в туалет. Литр кофе долго в нем не задержался. Саша снова перемотал вперед. Вот он уже возвращается. Зловещая картинка с неподвижным призраком под возгласы «друзей» вернулась и начала утомлять, но вдруг… Саша не был уверен, потому что все время наблюдал за собой в кресле, но ему показалось, что в коридоре кто-то есть. Александр попытался высмотреть хоть что-нибудь в темноте, но так и не смог. Гуталиновая тьма не давала покоя. Он даже не заметил, что двойник на экране уснул.

Саша смотрел. Звуки не имели никакого значения для него. Он их вообще не слышал. Поэтому когда именно наступила полная тишина, он сказать не мог. Что-то блеснуло в коридоре и в следующий момент полетело на камеру. Саша дернулся и отклонился назад, едва не упав.

Это была всего лишь капля. К ней присоединилась еще одна, затем еще и еще одна. Все это походило на обман зрения, будто в какой-то момент оператор перестал снимать коридор, а поднял камеру в ночное небо во время дождя.

Капли били в объектив и стекали тоненькими ручейками на комод. Последняя капля ударилась в центр монитора, образовав большую кляксу. Через секунду от кляксы в разные стороны побежали дорожки. Они извивались, словно щупальца осьминога. Потом от каждого «щупальца» отделилось еще по несколько. Они переплетались, заполняя каждый миллиметр когда-то сухого стекла, пока весь объектив не покрылся водной пеленой. Теперь все происходящее скорее походило на съемки водопада. Где-то там, за пеленой, Саша увидел, как дверь спальни открылась, кто-то вышел оттуда, посмотрел на камеру, и она выключилась.

Сейчас, сидя перед черным монитором, он не мог сказать, кто это был. Черт! Он даже не понял, какого человек пола.

Значит, все-таки кто-то был. По спине побежали мурашки. Кто-то, кроме него, был в доме, в его доме и его комнате.

Ведь ты знал, что здесь кто-то есть! Ведь так? Иначе зачем все это – камера, слежка? Знал, но…

Саша наивно полагал, что не встретит здесь никого. Что тайна следов останется тайной. Он забыл, что если ты очень хочешь открыть ларчик с секретом, то надо быть готовым к тому, что содержимое может тебе не понравиться. Содержимое его ларчика ему не нравилось, оно его пугало. И Саша к этому не был готов.

И тогда он решил позвонить Светке.

Листка с ее номером нигде не было. Саша обыскал все тумбочки и полки, заглянул за телевизор. Там он зачастую складывал «номера, которые могут пригодиться». На самом деле почти всегда эти листочки со всевозможными цифрами и именами отправлялись в мусорную корзину, так и не сослужив своей службы. Уборку он еще не производил, поэтому весь хлам из карманов был свален за телевизором. Визитки со строительных рынков, скидочные карты на изготовление и установку ролставень и жалюзи, клочки бумаги с номерами, зачастую даже без имен – так, на один раз позвонить, фантики от конфет (уж они-то точно могли еще пригодиться).

Номер Светки был записан на клетчатом листке из записной книжки. На листке было два номера и ее имя. Саша набрал сначала первый – мобильный.

Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети…

Вот на этот случай был второй номер. Трубку долго не брали. И тут «вне зоны»?

– Да! – громко сказал мужик с пропитым голосом. Саша отстранил трубку от уха.

– Я слушаю! – взревел мужик, явно недовольный тем, что его оторвали от более важных дел, чем болтовня по телефону. Саша это чувствовал остро. Его отец тоже любил выпить. Выпить любил, а по телефону говорить, когда бутылка на столе, – нет.

– Здравствуйте, – начал Александр.

– И тебе не хворать, – мужик не сбавлял напора. Его голос гремел, грозя порвать мембрану динамика.

– Я могу услышать Свету?

– Можешь. Если хорошенько прислушаешься.

Саша не мог переварить услышанное, но когда на том конце провода раздался смех, все стало ясно. Шутник. Резидент Камеди-клаб.

– Я эту шлюху уже неделю не видел. Слушай, парень, если ты встретишь ее первым, скажи, чтобы она дома больше не появлялась. Договорились?

Саша собирался сказать, что обязательно передаст, но отец Светы трубку уже положил.

Да от такого папаши любой бы сбежал.

Что ж, итоги дня минувшего не утешительные. В доме кто-то есть, кроме него. Это раз. Альбина приедет завтра. Это два. И Светка пропала. Это три. Может, все-таки к Семенову за зонтом? Да загудеть дней на несколько? Но почему-то Александру казалось, что проблема не решится сама собой, не рассосется. Альбину можно отшить, Светку найти, а следы… А следы, черт бы их побрал, будут всегда. Было у него такое ощущение.

Сегодня Александр решил поставить камеру на журнальный столик. Ему не нужен черный коридор, ему нужна была дверь в спальню.

Он досмотрел пятый сезон «Друзей», выключил телевизор и проигрыватель, включил камеру и пошел спать. Ему приснились Света и Альбина. Они лежали по обе руки от него на двуспальной кровати. Он, наверное, занимался с ними любовью – иначе зачем им раздеваться. Да нет же! Сон сном, но… Саша понимал даже во сне, что такого быть просто не может. Он не знал, как к экспериментам в постели относилась Света, но Альбина его бы в пол вбила по самый подбородок, заикнись он о подобных извращениях. Нет. Несмотря на положительные эмоции, дарующие разгоряченные нежные тела девушек, что-то было не так. Что-то зловещее витало в воздухе.

Альбина исчезла, как только Саша отвернулся к Свете. Теперь они лежали вдвоем, как в тот вечер. Все было так же, даже рассказ Светланы о первом подростковом сексе. Все так же, за исключением разве что того, что в ту ночь он был пьян. Вдруг Света выругалась и встала. Саша понял… Каким-то образом он понял, Светка начала ругаться, потому что ее никто не слушал. Она вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Саша проснулся. Наверное, от какого-то громкого звука. Дверь. Точно, когда вышла Света. Черт! Сердце перешло с шага на рысь. Он откинулся на подушку. Понимание всего происходящего приходило не спеша. Мысли двигались медленно, будто объевшийся ленивец, увидевший сочный кустарник. И вот наконец-то. В мозгу Александра появилась та правильная мысль. Света ему снилась, а сейчас он проснулся. И значит, кроме него, в доме никого нет. Или есть? Сердце пустилось галопом. Саша откинул одеяло и встал. Сделал один шаг, потом другой. Рука медленно потянулась к двери.

– Ты куда?

Он отдернул руку, словно обжегся. Саша медленно повернулся к кровати. Альбина лежала, накрывшись под подбородок. Бугорки грудей то вздымались, то опадали.

– Воды попить, – попытался оправдаться Саша. Хотя во рту пересохло и от стакана воды (а еще лучше пива) он действительно не отказался бы.

– Точно?

Александр не мог ответить на этот вопрос. Его накрыл панический страх. Альбина продолжала что-то говорить, но Саша ее не слушал – он отвернулся и попытался открыть дверь. Вдруг в спальне стало тихо. Саша обернулся и еще раз, скорее по инерции, ударился спиной о дверь. Альбина смотрела на него, словно хищник, уверенный в том, что ужин никуда не сбежит. Александр попытался нащупать ручку, но она словно ускользала от него.

Альбина улыбнулась. Ее улыбка пугала. Он попытался вспомнить, о чем она говорила. Нет. Он слишком был занят. Альбина перевернулась на бок, подперла рукой голову, а когда все внимание возлюбленного было обращено к ней, показала на соседнюю подушку. Александру понадобилось много сил, чтобы не сойти с ума. Когда Альбина засмеялась, Саша проснулся. Быстро и окончательно.

За окном уже рассвело. Солнце пыталось пробраться сквозь темно-бордовую занавеску. Из головы не выходил сон. Все смешалось – Альбины, Светы… долбаные следы. Секс втроем и… Если секс сразу с двумя девушками только подразумевался, то голова Светки, лежавшая на пропитанной кровью подушке, была. Была как наяву. Голова смотрела на него осуждающе.

Александр откинул одеяло и сел. Ноги встали на что-то мокрое. Саша взглянул на пол. Раньше следы не заходили в спальню. У двери были, а внутри никогда. Он встал и пошел по ним. Сегодня они плутали. Подходили к прихожей, а потом расходились. Одни шли в ванную комнату, а другие на улицу. Первые были отчетливые, а вторые смазанные, как будто за идущим тянулся шлейф платья. Саша попытался представить себе босого человека в свадебном платье, девушку, бродившую в полной темноте по его дому. Страшно, но если это мужчина в свадебном платье, то это жутко. Если бы не видео… Александр развернулся. Слишком резко. Поскользнулся, едва не упав, и побежал к гостиной.

Аккумулятор камеры сел. Саша уже привычным движением вытащил карту памяти и вставил в разъем картридера ноутбука. Долго на экране была только закрытая дверь спальни. Настолько долго, что Саша решил – камера проработала вхолостую, и он в лучшем случае увидит силуэт бесполого существа. Но его ждал сюрприз. Только Саша не знал, к приятным его отнести или нет. В три сорок семь по часам камеры из спальни вышла обнаженная Света. Александр даже привстал. Так вот где ты! Ее папа ищет, а она… Светлана вышла из спальни, аккуратно прикрыла дверь и пошла к коридору.

Саша ждал.

Через десять минут, выругав себя за никому не нужную выдержку, он перемотал вперед, потом еще, еще немного и еще. Все это время он видел только дверь. Саша перемотал назад. Мало ли, пропустил. Нет, ничего. Вывод напрашивался сам собой: Света прячется где-то в доме. Спальня и гостиная отпадали. Остаются две комнаты, кухня и ванная. И только обыскав каждый сантиметр дома и, естественно, не найдя никого, Александр поразился нелепости сложившейся ситуации. Зачем кому-то жить с ним в одном доме? Чтобы днем прятаться, а ночью заглядывать к нему в спальню, а потом походить по дому? Зачем раздеваться для этого? Зачем оставлять следы? Зачем? Зачем? Зачем?!

Тут либо – либо. Либо тот, кто это делает, сошел с ума. Либо тот, кто это видит… Нет! Ну, здесь же видно. Все по-честному – человек видит только то, что ему хотят показать. Ему показывают следы, а затем голую Светку. Но этого мало. Ему нужно больше, чтобы понять, что происходит в доме.

Саша позвонил Альбине и отменил рандеву. Выслушал в свой адрес неуважительный монолог и с облегчением положил трубку. Потом надо будет извиниться, может быть. Поставил будильник на одиннадцать вечера и лег спать.

Проснулся он без пятнадцати пять. Долго не мог понять, где находится. Но он точно был уверен, что его разбудил какой-то звук. Он полежал еще какое-то время, прислушиваясь к тишине. Ничего. Саша тихо встал, взял приготовленную камеру и вышел в гостиную. Следов еще не было.

Александр сел в кресло и включил камеру как раз, когда дверь спальни открылась. Это была Света. Снова голая. Саша хотел окликнуть ее и даже убрал от лица камеру, но в комнате, кроме него, никого не было. Он снова посмотрел через объектив. Света осторожно прикрыла дверь и пошла к коридору. Убрал камеру – комната пуста. Чертовщина! Саша вскочил, едва не выронив камеру, и поспешил за девушкой. Он видел ее виляющий зад на дисплее, в коридоре же были только следы.

– Света.

Тишина. Саша не знал, чьи это проделки – домового, призраков или пришельцев, но страшно ему почему-то не было. И он знал почему. Кто-то хотел показать ему события той ночи, когда он уснул, не дослушав Светлану. Он еще не понимал, кто и зачем, но чувствовал, что разгадка близка.

Света в камере подошла к двери ванной, включила свет и вошла внутрь. Саша вдруг подумал, что если девушка сейчас закроется, то он так ничего и не узнает. Будто в наказание ему щелкнул замок. Саша опустил руку с камерой и толкнул дверь. Она оказалась не запертой, но комната была темной и пустой. Саша вспомнил о камере и чудесах, с ней связанных. Он поднял ее и выставил перед собой. На дисплее в комнате горел свет. Голубая занавеска с веселыми дельфинами закрывала ванну, в которой кто-то был. Света. Нахождение там еще кого-то его мозг мог не выдержать.

Саша подошел ближе. Он решил, раз она его не слышит, значит, и… Александр, продолжая смотреть на ванну через камеру, взялся за полиэтиленовую штору и отдернул ее в сторону. На его удивление, девушка дернулась и возмущенно произнесла:

– А ты что здесь делаешь?

Ну ничего себе! Живу я здесь! Только он собирался ответить, как услышал знакомый голос за спиной:

– На тебя, шлюха, пришла посмотреть.

Альбина? Какого хрена здесь происходит?!

Саша резко обернулся, позабыв о камере, и был встречен темнотой. Игра продолжалась. Он поднял камеру. Альбина стояла прямо перед объективом. Она улыбалась. Очень странно улыбалась, как в его дурацком сне. У Саши даже мурашки побежали по спине.

– А что на меня смотреть? Ты свое упустила, так что до свидания.

Не хреново девки пляшут. Он опустил камеру так, чтобы убедиться, и его тут же накрыла тьма.

– Это мне «до свидания»?!

Камера показала озлобленное лицо Альбины.

– Я тебя, сука, убью!

Альбина двинулась на Свету, едва не сбив «оператора». Откуда взялся нож в руке разъяренной девушки, камера зафиксировать не успела. Судя по всему, Альбина больше разговаривать не хотела. Она ударила, а потом еще и еще. Света пыталась защищаться руками. Огромный нож оставлял жуткие порезы на запястьях, предплечьях и плечах. Штора и ванна стали красными от крови. Вода расплескалась, и в центре комнаты образовалась лужа. Саша даже не попытался вмешаться. И это не только из-за того, что вся сцена происходила в каком-то другом измерении, а еще из-за шока. Он был настолько шокирован, что не мог пошевелиться.

Света затихла. Она лежала в ванне и смотрела стеклянными глазами на кровавые разводы на белой поверхности. Порезы покрывали все ее тело. Когда-то красивое тело. Когда-то теплое и нежное тело. А сейчас мертвое.

Альбина засунула руку под труп Светланы и выдернула пробку из сливного отверстия. Вода начала уходить, оставляя красные потеки на стенках ванны. Альбина дождалась, когда вода уйдет полностью, и, взяв тело Светланы под мышки, вытащила его из ванны.

Саша продолжал снимать.

Альбина вытащила труп на улицу. Казалось, что, войдя в дом, она уже все обдумала. В ее движениях сквозила уверенность. Она знала, куда идет. Саша тоже знал и поэтому шел за ней, не опуская камеры.

Колодец находился у забора Надежды Аркадьевны. И как он не догадался, когда впервые увидел следы здесь, у забора? Альбина отбросила ветки и доски в сторону, отодвинула крышку и, не раздумывая, столкнула тело вниз.

– Ну, и кому «до свидания»?! – оскалилась Альбина. – А точнее, прощай.

Она постояла какое-то время, глядя на дно колодца, но вдруг дернулась, как будто о чем-то вспомнила, и побежала в дом. Саша за ней пойти не смог – ноги совершенно не слушались. Она вернулась быстро. Сумка и вещи присоединились к хозяйке. Саша больше не мог снимать. Он упал на колени у колодца, рука с камерой опустилась.

В его доме произошло убийство. Его девушка… Его бывшая девушка – убийца. Она с какой-то звериной жестокостью убила Свету.

Могу я услышать Светлану? – всплыло в памяти. – Сможешь, если прислушаешься…

И он прислушался. И он услышал.

Саша подполз к колодцу и начал отбрасывать ветки и доски. Обо что-то порезал руку, но боль его волновала в последнюю очередь.

– Отрыл подружку?

Александр повернулся на голос. Альбина стояла за спиной с битой в руках. Он снова отвернулся и уже потянул крышку на себя, когда понял, что камера лежит на земле. А это значило…

– Хочешь присоединиться к ней?

Он снова обернулся. Настоящая Альбина улыбнулась. Так же злобно и безумно, как и показывала ему камера. Саша услышал хруст, а затем боль накрыла его тьмой.

Приход в сознание был болезненным. Александра тошнило, и, судя по запаху, его уже вырвало. Он долго не мог понять, где находится. Ощупал землю рядом с собой. Когда зрение пришло в норму, он увидел, что сидит, откинувшись спиной на забор. Перед ним был открытый колодец. Он вспомнил об Альбине. А была ли она на самом деле? Но боль в затылке и тошнота ответили утвердительно на этот вопрос. Саша дотронулся до лба, не спеша провел пальцами по слипшимся от крови волосам.

– Очухался, мсье Пуаро?

Александр дернулся и, словно затравленный пес, посмотрел на ее руки. Бита все еще была в них. Это своего рода приглашение к конструктивному диалогу. Он не сможет ей перечить. Умная. Злая, сумасшедшая и умная. Он всегда знал, что в ней есть какая-то сердцевина, ядро, стержень.

– Чего ты хочешь?

Александр не сразу понял, что говорит он сам. Голос был хриплым и ослабленным, как у пациента реанимации.

– Ты меня спрашиваешь об этом только сейчас? – На озлобленном лице Альбины отразилось искреннее удивление. – Тебе именно сейчас стало интересно, чего я хочу? У-у-у, дорогой мой, я тебе сейчас расскажу. – Она, по-турецки скрестив ноги, села напротив Саши, а биту положила на колени. На всякий случай, чтоб никто не перечил. – Я хочу детей. Двоих деток – мальчика и девочку. Можно двух мальчиков, не принципиально. Мы бы ждали тебя с работы. Потом бы мы шли на стадион. Ты бы играл с ними в футбол, а я бы болела за своих любимых мужчин. Как ты думаешь, теперь это возможно?

Ей не нужен был ответ. Совсем не нужен. Поэтому она не стала его ждать, а Саша просто ответа не знал.

– Я хочу, чтобы ты, придя с работы вот с такенным, – она развела руки в стороны, как рыбак-хвастун, – букетом, целовал меня, и мы бы шли ужинать. Понимаешь? Как настоящая семья. А еще мы бы с тобой обсуждали за ужином новости, политику, сериалы… А потом, уложив детей, мы бы шли в спальню и занимались любовью. Только ты и я.

Она выделила интонацией «ты» и «я».

– До самого утра. – Она печально вздохнула, мечтательная улыбка не сходила с ее губ. – До самого утра. А потом, позавтракав, ты бы шел на работу, а я будила бы детей… И так каждый день.

– Не надоело бы? – спросил Саша и вжал голову в плечи, приготовившись получить ответ битой.

– Что? – Альбина улыбнулась. Не зло, а даже мило. – Нет, что ты. Хорошее разве может надоесть?

– Надоесть может все, что угодно, когда оно повторяется изо дня в день.

Саша выругал себя за подобный, как сказал бы его отец, «высер». Ей же ничего не стоит сбросить его в колодец, в объятия к Светке.

– Саш, а ты ведь меня никогда не любил. – Она стала серьезной. – Или я тебе надоела? Изо дня в день…Я подозреваю даже, что и Светку-то ты приволок, чтоб разнообразить свою сраную жизнь.

– Нет, конечно! – поспешил с ответом Саша. – Что ты?

От правильного ответа зависела его жизнь. Ни больше ни меньше.

– Но тогда зачем?

Вопрос поставил его в тупик, но он боялся переспросить.

– Ответь, – потребовала Альбина, – зачем ты занимался любовью с нелюбимым человеком?

А этот вопрос загнал Александра в ступор. Он не мог понять, кого Альбина имела в виду. Если себя, то это одно. А если Светку, то вообще глупо. Какой, к черту, любовью?! Так, перепих на один раз. Переспали и разбежались. Но неугомонная совесть твердила: измена, измена.

Измена? Да, это измена. Да, я изменил!

Слишком поздно Саша понял, что сказал все это вслух. Поэтому, чтоб как-то исправить ситуацию, он быстро добавил:

– Извини.

– Извини? Ты хочешь, чтобы я тебе поверила? Чтобы у нас было все по-старому, чтобы… – Она оскалилась и тут же добавила: – Или ты боишься присоединиться к подружке?

Да, он хотел, чтобы она поверила. Да, он боится. Да, да, да!

– Прости, – только и смог сказать Саша.

– А я ведь именно так и собиралась поступить. Понимаешь? Простить тебя, убить ее. – Альбина вдруг выставила перед собой руки ладонями вверх и подвигала ими так, будто что-то взвешивает. – Может, надо было простить ее, убить тебя?

Увидев испуганную гримасу Саши, Альбина рассмеялась.

– Шучу, – успокоившись, произнесла она. – Я дала тебе еще один шанс. И даже подумала, что ты воспользовался им, когда позвонил мне и пригласил в гости. Я думала, у нас все наладится. Двое деток, цветы, загородный дом, кофе и любовь. Но ты начал рыться. Кто тебя просил? Кто тебя просил копаться здесь? Ее бы никто не хватился. Но нет же! Ты ж у нас сыщик без диплома! Эркюль Пуаро! Мегре недоделанный! Ну чего тебе неймется?! Тебе ж не спится – не естся, пока ты не раскроешь какое-нибудь преступление. Ну что, комиссар, поздравляю, дело раскрыто.

Альбина подхватила биту и встала. Саша попытался вжаться в забор, вскрикнул от боли в разбитом затылке и снова сполз.

– Ты же не убьешь меня? – голос совсем ослаб.

– Ты же не убьешь меня? – передразнила его Альбина. – Почему нет, любимый?

Ее явно забавляло происходящее.

– Что мне может помешать? Вы с этой сукой растоптали мои мечты… – Она замолчала. Ее что-то привлекло. Какой-то звук или… Она развернулась к колодцу. Саша попытался хоть что-нибудь рассмотреть, но не смог. Альбина закрывала весь обзор.

– Что там? – спросил Александр.

– Какого черта? – Альбина напряглась, крепче сжала биту и посмотрела в колодец. – Сука! Ты все не успокоишься?! – Она замахнулась битой.

Саша, превозмогая боль, поднялся и сделал шаг в сторону Альбины. На секунду ему стало интересно, что эта сумасшедшая увидела в колодце, кроме мертвой Светы. Он понял, что такого шанса у него может больше не появиться. Он сделал еще один шаг. Голова кружилась, в горле пересохло, и все время хотелось откашляться. Еще шаг. Он был совсем близко. Осталось только толкнуть ее в спину, и… Саша увидел то, что привлекло внимание бывшей девушки. Света цеплялась за трубы и куски арматуры, торчащие из стен колодца, и ползла вверх. Сломанные кости рук рвали гниющую кожу, одно ребро торчало из-под правой груди и все время цеплялось за арматуру. Но Света ползла.

– Ну, давай, сука, ползи! – взвизгнула Альбина. – Давай, закончим все сегодня!

Она замахнулась, и… Саша ударил ее в спину. Девушка сделала шаг вперед и, чтобы сохранить равновесие, выпустила биту. Правая нога попала в колодец, и Альбина полетела вниз. Колодец был не слишком широким, поэтому девушка успела ухватиться за край, быстро, по-армейски, подтянулась и вылезла наверх. Сашка даже не успел поднять биту, как Альбина оказалась на ногах. Ее правая нога была в крови. Она все-таки поранилась, когда попала в колодец. Это не могло не радовать. Саша улыбнулся и наконец-то поднял биту.

– Ты, тварь, с ней заодно, – прошипела Альбина.

– С кем с ней, придурошная? – Саша издевался. Он знал, о ком она говорит. Знал, но непроизвольно глянул в колодец на ползущую вверх покойницу. Она добралась до середины и замерла, словно паук, выжидающий, когда кто-нибудь попадется в его сети. Он понял, что совершил ошибку, когда Альбина закричала. Саша поднял голову и тут же получил в челюсть. Сознание не покинуло его, но он завалился на спину, все еще сжимая биту в руке. Альбина, прихрамывая и опираясь на ветку, подобранную у колодца, подошла к Александру.

– Придурошная? Так ты, значит, извиняешься? – Она улыбнулась. – Ты все-таки с ней заодно.

Саша попытался встать, но Альбина с силой ткнула палкой ему в пах. Он скривился от боли, но биту не выпустил.

– Извини, – передразнила его девушка. – А я тебя извиню. Да, я тебя сейчас извиню. – Она, держась за палку, опустилась на одно колено. Саша видел, как ее лицо скривилось от боли. – Вот как мы сейчас поступим, – с мерзкой улыбкой на лице произнесла она. – Я отрежу тебе яйца и скормлю этой шлюхе из колодца.

Александр посмотрел за спину Альбины. Света медленно «вырастала» за ней. Обнаженное тело девушки не вызывало тех эмоций, что при жизни. Грудь и руки ощерились осколками костей. Лицо было покрыто какой-то желеобразной массой желто-зеленого оттенка. Там, где желе сползло, подобно плавленому воску, обнажились зубы со сгнившими деснами. Альбина слишком поздно посмотрела ему в глаза, иначе она поняла бы, что сейчас умрет. Света навалилась на сидящую Альбину сверху и вонзила зубы ей в шею. Кровь залила грудь. Альбина завизжала и попыталась ткнуть мертвеца палкой, но Света обвила ее руками и ногами и продолжала вгрызаться в горло.

Саша отполз к дому и, опираясь на биту, все-таки поднялся на ноги. К головной боли прибавилась ноющая боль в паху. Он наблюдал за битвой двух когда-то любимых им женщин. Любимых? К черту! Кого он хочет обмануть? Об одной он забыл, едва она пропала, а о второй и вспоминал лишь потому, что она сама на нем висла. Вот и вся любовь. Ну, здесь он как минимум должен принять одну из сторон противоборствующих. Ничего он никому ничего не должен! Одна его хотела убить, а вторая… А вторая мертвец! Зачем она ему? Саша решился и шагнул в сторону дерущихся.

Альбина, несмотря на потерю крови, все еще была активна. Ей удалось вывернуться и оторвать от себя гниющую морду соперницы. Палка валялась рядом, нагибаться за ней не было ни времени, ни сил, поэтому Альбина схватила скользкую и мерзкую на ощупь шею Светы и что было сил сдавила.

И Саша ударил. Первый удар попал по руке Альбине. Второй по голове Свете. Потом он просто бил и бил, не разбирая, по кому придется следующий удар. Ему не нужны были победители. Ни одна из них не должна остаться здесь, наверху. Их место на дне колодца. Он бил, бил и бил, пока не устали руки, пока бита с сухим треском не раскололась и у него в руках не остался обломок, напоминающий короткий меч. Саша упал на колени к неподвижным телам и, перехватив орудие острием вниз, не раздумывая, воткнул его в грудь Светы.

Когда он неспешно, прихрамывая на правую ногу, вошел в дом, уже рассвело. День обещал быть солнечным и теплым. Очень хотелось спать, поэтому он, не раздеваясь и не разбирая постели, весь в крови и желто-зеленой слизи, завалился на кровать и тут же уснул. Проснулся он только следующим утром в семь часов. Он посмотрел на потолок. Странное чувство дежавю на протяжении нескольких дней не покидало его. Вот и сегодня оно никуда не делось. Саша встал с постели, вышел из спальни и замер. Следы были везде. Две пары следов шли рядом, как будто подружки прогуливались по дому.

Ангел мести

1

Сергей очень боялся проезжей части, именно поэтому он никогда на нее не выезжал. До сегодняшней ночи. Сегодня Сергей поругался с ночной сиделкой Тамарой Алексеевной и решил во что бы это ему ни стало сбежать из Дома инвалидов.

Теперь он лежал на обочине дороги у перевернутого на бок кресла. Сергей знал – что-то не так, но не мог понять, что именно; не было боли, была только тишина.

– Ну, что ты разлегся?

Мужской голос с хрипотцой разрезал тишину. Сергей вывернул голову, как ему показалось, под невообразимым углом. Слева от него на высоком бордюре сидел старик в разодранном пиджаке, заплатка на рукаве отпоролась и поэтому при каждом движении руки болталась, словно собачий язык в жаркую погоду.

– Я спрашиваю: чего ты здесь разлегся? Будешь лежать и гнить?

– Как вы можете? – Сереже хотелось заплакать. Сначала эта злая женщина Тамара Алексеевна издевалась над инвалидами (лишь поэтому Сергей и решил сегодня убежать), а теперь еще и этот бомж сидит и скалится. Несмотря на то что Сережа не чувствовал боли и ничего не помнил, он догадался, что его сбил какой-то лихач.

– Вы же видите, я инвалид! – Сережа шмыгнул носом.

– Уже нет. – В голосе старика Сергей услышал извиняющиеся нотки.

– Что значит нет?!

– А то и значит, дружок. – Старик подошел и подал Сергею руку. – Поздравляю, ты умер.

Сергей взялся за руку бомжа и встал. Последние слова подкосили и без того слабые ноги, но старик удержал парня.

– Держись, сынок, держись. Не все так плохо.

Они сели на бордюр. Редкие машины проносились мимо, но их будто никто и не видел.

– Ну, чем думаешь заниматься?

– А чем занимаются мертвецы? – Сергей снова шмыгнул носом.

– Мстят, дружок, мстят.

2

Тамара Алексеевна сидела в кабинете и смотрела телевизор, когда в дверь постучали.

– Войдите. – На толстом лице появилось выражение недовольства. – Ни днем, ни ночью от вас покоя нет.

Дверь отворилась, и в кабинет вошла молодая девушка в белом халате. У Тамары сложилось впечатление, что либо девушку запихнули в кабинет насильно, либо по результатам жеребьевки. Уж очень неохотно девушка двигалась. Да что еще Тамара от них хотела – опылились. Здесь, в Салимовском доме инвалидов, все двигались неохотно. Начиная пациентами и заканчивая медперсоналом. При устройстве сюда старшей сиделкой Тамара Алексеевна решила все исправить. Выбить из этих поганцев лень.

– Ну чего тебе? – спросила Тамара и снова отвернулась к экрану. Ночной выпуск ЧП рассказывал о происшествиях за день.

– Тамара Алексеевна, у нас ЧП.

Тамара недоверчиво посмотрела на подчиненную.

– Что, этот ленивый кусок говна опять обоссался?

Маша не совсем поняла, о ком говорит старшая сиделка, но не стала переспрашивать – просто мотнула головой.

– Ладно, пошли, посмотрим, кто завтра останется без жратвы.

Женщина встала. Все ее желеобразное тело колыхнулось в такт движениям. Первым делом Тамара направилась к комнате Петра Анатольевича, безногого деда, которого сплавили в Дом инвалидов его же родные дети.

– Ну, что, это он? – спросила Тамара Алексеевна у девушки.

– Что он?

– Обоссался! – старшая сиделка теряла терпение.

– Почему обоссался? – произнесла Маша и тут же покраснела.

Тамара Алексеевна прикрыла дверь в комнату старика и, не скрывая ярости, посмотрела на подчиненную.

– Тебе что ж это, голубушка, в чистоте работать надоело?

– Да никто не обос… – Девушка запнулась, но потом, собравшись с духом, прошептала: – Никто не описался.

– Та-а-ак. – На жирном лице Тамары отразилась радость – очень уж редкое чувство, появляющееся только тогда, когда кто-нибудь «проколется» по-настоящему. – Та-а-ак, – повторила старшая сиделка. – И какой же паршивец обделал постель?

У Маши на глазах выступили слезы. Она решила, что если сейчас не сказать о том, что действительно случилось, то Тамара Алексеевна сама обделается от собственной злобы.

– Сережка Панфиленко пропал.

– Ах он ничтожество! Неужели он думал, что в моем заведении можно срать на постель?! – Женщина с улыбкой на устах направилась к комнате Сережи. Подчиненная посеменила за ней. Девушка поняла, что Тамара Алексеевна не слышала сути проблемы, она слышала имя жертвы, которую желала разорвать.

Тамара Алексеевна буквально ворвалась в спальню Панфиленко и встала. Маша даже ударилась о ее спину.

– Где? Где этот засранец?! – сначала шепотом, а потом во все горло закричала Тамара.

– Он пропал. – В горле Маши пересохло, поэтому из ее рта вырвалось что-то подобное шипению.

– Что ты там шипишь?!

Тамара подошла к кровати и сдернула покрывало.

– Все чисто, – скорее сама себе сказала Тамара Алексеевна. Потом сдернула белоснежную простыню и показала Маше. – Чисто!

– Он пропал, – повторила Маша уже громче.

Тамара будто и не слушала девушку. Она, все еще не веря собственным глазам, понюхала простынь.

– Странно.

– Тамара Алексеевна! – закричала Маша. – Да послушайте вы, наконец! Сережи нет! Он исчез! Пропал!

– Как нет? Так что, он не нагадил, что ли? – Женщина недоверчиво посмотрела на простыню, потом перевела взгляд на Машу. – Так что, он сбежал? – Тамара Алексеевна отбросила простынь и, едва не сбив Машу, выбежала в коридор. Ее слоновий топот разносился по всему Дому инвалидов. Девушка вышла следом. Слоноподобная Тамара Алексеевна добежала до лестничного проема с грациозностью, которой позавидовала бы даже Майя Плисецкая, развернулась и крикнула Маше: – Ни слова! Я сама!

Очевидно было одно: если она найдет Сережу…

Ох, лучше б не нашла, подумала Маша и пошла на свой пост.

Все-таки нагадил, паршивец! Да как изощренно! Это хлеще, чем за Петром Анатольевичем дерьмо убирать. Тем более что Тамара к нему никогда и не притрагивалась. Именно поэтому она и старшая сиделка, ночная богиня этих уродливых троллей. Да, троллей. Таких же, как ее жирная мамаша. Ох, как жаль, что ее уже нет в живых. Ну ничего, Тамара поквитается с этими.

Все детство, все свое долбаное детство Тамара провела у бесчувственных ног этой жирной троллихи. Тамарка, принеси то, принеси се. А моменты, когда она с улыбкой на жирных лоснящихся губах мочилась в постель, даже и не сказав, что ей нужна «утка», запомнились Тамаре на всю жизнь. Материны насмешки, когда Тамара со слезами на глазах отстирывала дерьмо от посеревших простыней, просто выводили ее из себя. Но она ничего не могла с этим поделать. Папаша, приползавший каждый вечер пьяный, не был Тамаре помощником. Но он хотя бы не требовал к себе столько внимания, сколько мать.

Все закончилось в один прекрасный (прекрасный, разумеется, для Тамары) день. Ей тогда было лет пятнадцать. Девочка в тот день, сославшись на легкое недомогание, отпросилась с двух последних уроков и направилась домой. Ей совсем не хотелось идти туда, но она боялась, как и большинство людей, менять что-то в своей жизни. Ночами, плача в подушку, она мечтала уехать в Салимов. Город, где жил ее дедушка. Но утром опять грязные простыни, кормление матери и школа. И так изо дня в день. В общем, шла она тогда в единственное место, где могла укрыться и помечтать, – в свою комнату.

Тамара с проворностью вора-домушника открыла дверь и на цыпочках вошла в квартиру. Сразу же с порога она почувствовала неладное. Нет, мать пела (точнее сказать – горлопанила) всегда. Было странно другое, ее голос доносился из кухни. Дело в том, что из спальни ей на кресле не выехать – высокий порог, да и все, что необходимо, у матери было в комнате.

Тамара прокралась к углу и выглянула из-за него. В кухне стояла мать и ела прямо из кастрюли. Тамара в состоянии, близком к шоковому, вышла из-за угла.

– Зачем, мама?

Слово «мама» ей далось с трудом. Тамара заплакала, а мать выронила кастрюлю и упала на пол. Но девочке было уже все равно. Она прошла к себе в комнату, собрала вещи и уехала к деду. Что случилось с матерью, она не знала. Кажется, лет через пять дед сказал, что отец с матерью сгорели на даче. Туда им и дорога.

Тамара иногда ловила себя на мысли, что отца ей все-таки жаль. Но потом она отгоняла эти мысли, и ее мозг захватывала только одна. Одна-единственная и самая верная мысль о мести всем симулянтам на свете. То, что Дом инвалидов полон людей подобного рода, старшая сиделка не сомневалась. Исключением был разве что Петр Анатольевич. У него не было обеих ног. Но это не повод, чтобы Тамара Алексеевна к нему относилась с особой любовью.

Тамаре иногда казалось… Да что там иногда?! Тамара знала, что как только она отворачивается, эти симулянты встают из своих кресел и дразнят ее. Но стоит ей обернуться – они снова садятся, да так, что и комар носа не подточит. Мол, Тамарка, мы больные. Но Тамара Алексеевна знала, что когда-нибудь придет тот счастливый день и она выведет их на чистую воду. Точно так же, как и маму-симулянтку. Ежедневные профилактические работы, сводившиеся к подглядыванию в комнаты инвалидов после обеда, пока не приносили результатов.

Сегодня, похоже, настал тот день. Когда она найдет Панфиленко, то поквитается с ним за свое испорченное детство. Влажные толстые губы растянулись в хищной улыбке. Она знала, что сейчас похожа на свою мать в те моменты, когда та издевалась над маленькой Тамарой. Тамара Алексеевна стала точной копией своей мамы с одним исключением – она никому не лгала, что не может ходить.

Тамара вошла в свой кабинет, все еще улыбаясь. Открыла антресоль слева от двери и достала фонарик.

Чертов симулянт не мог далеко уйти, и она его выследит. Тамара решила идти сама. Толстое лицо разрезал оскал. Старшая сиделка вышла на крыльцо и всмотрелась в темноту. Стоп. На ее взгляд, неправильная мысль закралась в голову. Если он ушел на своих двоих, то где его долбаное кресло? Инвалидное, мать его, кресло. Как ей ни не хотелось это признавать, но все указывало на то, что Панфиленко – инвалид. Ну, тем хуже для него. Ни один инвалид не может убежать из ее заведения.

На всякий случай Тамара обошла вокруг здание Дома инвалидов. Нет, кресла нигде не было. Ну ничего, далеко он не уйдет. Тамара Алексеевна почти вприпрыжку (насколько это, конечно, позволяла ее фигура) побежала к проезжей части, у которой, собственно, и располагался Дом инвалидов.

Панфиленко она нашла в трехстах метрах от ворот вдоль шоссе. Он сидел в кресле и смотрел на нее. Тамара намеренно направила луч фонарика ему в лицо, но Сережа не порадовал ее. Удивило Тамару это безмерно – Сергей не прикрыл глаза рукой. Женщина убрала фонарик.

– Ну что же ты, паршивец, вытворяешь? – спросила сиделка с ядовитой ухмылкой. – Тебя ждут дисциплинарные наказания.

Сергей улыбнулся.

– А что, если, – вдруг произнес Сергей. Точнее, в кресле сидел Панфиленко, и губы шевелились его, но голос, этот мерзкий голос, так напоминающий ее собственный, принадлежал Тамариной маме. – А что, если я насру прямо в кресло? – Сергей улыбался, в точности как ее симулянтка мама.

– Не надо, мама, – автоматически ответила Тамара. Потом опомнилась – ее разыгрывает какой-то паршивец, а она поверила, как когда-то верила в болезнь матери. – Ах ты, сволочь! – почти выкрикнула Тамара Алексеевна, замахнулась фонариком и тут же замерла. В кресле, где еще минуту назад сидел Сергей, развалилась ее мать.

– Ну, тогда ты заслужила это. – Толстая женщина слегка приподнялась на кресле и сделала то, что обещала.

Этот далеко не ароматный запах вернул Тамару в ее потерянное детство. Она только и смогла произнести:

– Не надо, пожалуйста.

Женщина в инвалидном кресле впихнула под свой необъятный зад руку. Когда она вытащила конечность из-под себя, запах стал невыносимым. Тамара заткнула нос.

– Не надо.

– Надо. – Женщина встала. Экскременты выпали из-под халата и со шлепком легли у ног. Женщина протянула испачканную руку в сторону дочери. – Помой меня, Тамарка.

– Не надо, пожалуйста.

Мать пошла на Тамару, так и не опустив руки.

– Тамарка, – произнесла женщина. – Помой меня.

Тамара сделала шаг назад. Другой. Она даже не заметила, что вышла на проезжую часть.

– Нет, я не хочу. Я не вернусь.

И Тамара побежала. Темный «Москвич» объехал ее, а «Газель» нет. Стокилограммовое тело старшей сиделки высоко подбросило. Уже мертвая Тамара Алексеевна упала у бордюра.

Сергей опустил руку. Он наблюдал, как водитель «Газели» бегает вокруг женщины.

– Ну что, не трудно было?

Сергей даже не повернул голову на голос. Это был старик в залатанном пиджаке.

– Даже жаль ее.

– Да ну брось, дружок. А тебя кто пожалел? Ты только что спас сорок человек от издевательств и унижений этого монстра.

– Она ведь не виновата, что стала такой.

– А кто виноват?! Ты? Петр Анатольевич?! Или милая Машенька?!

Они снова сели на бордюр. Оба молчали.

– Послушай, – вдруг сказал Сергей. – Она ведь теперь тоже мертвец?

– Думаю, что да.

– Но почему ничего не происходит? Где ее призрак?

– Терпение, дружок.

Как только старик произнес последнее слово, что-то начало происходить. Будто слабые толчки под землей. Потом там, где лежало тело Тамары Алексеевны, появилось красное свечение. Сергей привстал. Земля у «Газели» начала плавиться, пока не образовалась воронка два метра в диаметре.

– Что за черт? – Сергей обернулся к бомжу. Старик не смотрел в сторону огненной ямы, он крестился и повторял:

– Дай бог, не за нами.

Сережа снова посмотрел на воронку. Он увидел, что на краю ямы стоит Тамара Алексеевна. Потом она вдруг развернулась и побежала в сторону леса. Из красного зарева выскочили четыре черные фигуры и понеслись за ней. Через некоторое время черные силуэты вернулись с добычей. Женщина брыкалась и кричала, но все было решено. Люди или твари бросили ее в яму и прыгнули следом. Яма вмиг затянулась.

– Что это было?

– Не знаю, но главное, что не с нами.

Сергей сел рядом со стариком.

– Что-то с нами ничего не происходит?

Старик усмехнулся.

– Не с того ты начал.

3

Богдан открыл дверь и выпал из-за руля. Поднялся и пошел к правому крылу. Он кого-то сбил. Собаку или, может, кого-то крупнее, Богдан не видел. Из-за капота Tahoe трудно что-либо разглядеть, если это что-то не человек. Ну и, разумеется, если ты трезв и не прешь по трассе со скоростью лайнера. Но Богдан пер, был пьян и сбил… Кого сбил – загадка.

Он подошел к крылу, выругался и нагнулся, чтобы поближе рассмотреть вмятину и огромную царапину. Богдан провел рукой по крылу. Было похоже на то, что он врезался во что-то металлическое. Мысль, слабая, будто затухающий огонек, появилась в захмелевшем мозгу Богдана. А что, если это человек? Велосипедист или…

Нет, велосипедиста я бы заметил. Человек, сидящий на велосипеде, выше или такого же роста, как и стоящий на земле. Нет, точно не велосипедист. Может, человек выехал на трассу на…

Богдан замер. Скрип несмазанных колес доносился откуда-то из-за спины. Мужчина повернулся на звук. По обочине навстречу Богдану катилось инвалидное кресло. Пустое инвалидное кресло двигалось без чьей-либо помощи.

– Ты человека убил, пьянь.

У водительской двери стоял его друг и компаньон. Все эти термины можно с уверенностью произносить с приставкой экс. Экс-друг, экс-компаньон. Богдан лично убил его десять лет назад. Тогда все убивали. Если не ты, то тебя. Друзья не были исключением. Бизнес, ничего личного.

– Кирюша, ты же это… Ну… Тебя же нет!

– И все благодаря тебе, пьянь.

– Перестань так меня называть! – закричал Богдан.

– А что? Что ты сделаешь? Убьешь меня? – Призрак Кирилла улыбнулся.

– Нет. Он больше никого не убьет. – Призрак и Богдан посмотрели на кресло. Там сидел парень лет восемнадцати.

– Это еще что за хрень?!

В следующий момент джип завелся и дернулся вперед. Немного, сантиметров на двадцать, но этого хватило, чтобы напугать Богдана.

– Эй, что происходит?

Хмель из головы практически выветрился. Теперь тревожные мысли посещали Богдана. Джип ревел. Хромированная решетка скалилась в лунном свете. Чтобы сохранить рассудок, Богдан побежал. Споткнулся, упал, встал и снова побежал. Сережа встал из кресла, посмотрел на джип и едва заметно кивнул. Джип взвыл и понесся за хозяином.

Когда черные силуэты затащили душу Богдана в расплавленную лаву, Сергей сел в кресло, а старик примостился на бордюре. Они ждали.

Вдруг черноту неба разрезал луч света. Старик встал и сделал шаг вперед.

– Это за нами? – спросил Сергей.

– Нет, дружок, это пока только за мной.

– Но как же так?! – Сергей встал из кресла.

Старик вошел под луч, обернулся и сказал:

– Найди того, кому нужна твоя помощь.

Через несколько секунд свет погас, и Сергей остался один.

4

Николай долго не мог сообразить, как оказался в реке. Какие-то хулиганы напали на него, избили и сбросили с моста. Ах да, они забрали куртку.

– Долго ты там мокнуть будешь?

Коля повернулся на голос. На берегу сидел молодой парень.

– Вылезай, говорю.

Николай молча вышел на берег. Сел рядом с парнем и спросил:

– Кто ты такой?

– Сейчас для тебя будет лучше узнать, кто ты такой. – Сергей улыбнулся.

– Ну и кто же я такой? – Николай терял терпение. Сначала какие-то отморозки избивают, а теперь этот полоумный издевается.

– Ты мертвец. Как и я.

Точно полоумный.

– Сердце.

– Что сердце? – не понял Николай.

– Они ударили тебя ножом в сердце, перед тем как сбросить с моста.

Коля все вспомнил. Он ощупал левый бок. Его правая ладонь наткнулась на рукоятку ножа.

Я умер! Но почему?! Черт возьми, как несправедливо!

– Что же теперь делать?

Сергей пожал плечами и произнес:

– Мстить, дружок, мстить.

Патовая ситуация

Серийные убийцы – это мы,

ваши сыновья,

ваши мужья,

мы – повсюду.

Теодор Банди

– А где мы будем искать этих?… – Лешка замялся. Ему не нравилось ни одно определение, высказанное до этого Эдиком.

– Кого? Отбросы?

Это слово ему нравилось еще меньше, поэтому он кивнул, но поправил друга:

– Где мы будем искать жертвы?

– Здесь. – Эдуард обвел глазами парк.

Не нравилось это Леше. Данное когда-то обещание «идти с Эдиком до конца» после дозы алкоголя теперь вылезало боком. Отказаться – неизвестно, как отреагирует Эд. Несмотря на то что они были ровесниками, Лешка боялся его. А согласиться и того хуже. Убить человека не каждый сможет. Алексей не смог бы точно. Поэтому слонялся по лесопарку с Эдом без особого энтузиазма. Он ждал подходящего момента, чтобы отказаться, чтобы перевести все в шутку. Но почему-то именно сегодня ему показалось, что в шутку перевести не получится. Не шутки это уже. Человек, предложивший убийство… Черт! Человек, готовый на убийство, не станет тебя ругать за отказ от его предложения. Не разведет руками и не скажет: ну, на нет и суда нет. Леша напрягся, что не осталось незамеченным.

– Что, продрыг? – Эдик посмотрел на него исподлобья. Когда он так смотрел, Лешке казалось, что Эд видит его насквозь, да и взрослее он становился. Будто не восемнадцать ему сейчас, а тридцать. Будто не пацан это, пэтэушник, а мужик, умудренный жизнью.

– Да есть немного, – пожал плечами Алексей и отвернулся от Эдика.

Лес большой. Если убежать, то можно где-нибудь спрятаться.

– …спрятать, – до Леши долетел обрывок фразы.

– Кто спрятался? – Он боялся, что Эдик еще и мысли читать умеет.

– Ты меня не слушал, – медленно проговорил Эд, и снова этот страшный взгляд.

– Слушал, только…

– Мы же не хотим, чтобы нас поймали? – вдруг спросил Эд. – Ты же не хочешь, чтобы нас поймали?! – теперь вопрос был с нажимом, без шанса на неправильный ответ.

– Нет.

– Правильно. Убить и оставаться непойманным как можно дольше, вот та задача-максимум, которую мы ставим перед собой. Поэтому тело надо спрятать.

Лешка послушно кивнул. Но теперь он был уверен – Эдик настроен серьезно.

– Может, утопим? – Леша не узнал свой голос. Зачем он это сказал?

– Утопим? – Пронизывающий взгляд из-под сведенных к переносице бровей. – Водоемы далеко. Нет, слишком хлопотно. Хотя… – Эд привстал и посмотрел на тропинку, уходившую в глубь леса. Потом посмотрел на Лешку и улыбнулся. – А ты красава.

Алексей занервничал еще больше, поэтому вместо улыбки вышла жалкая гримаса.

– А ну пойдем-ка со мной.

Эд спрыгнул с лавки и пошел по тропинке к кустарнику жимолости. Лешка последовал за ним, всерьез обдумывая шансы на бегство.

– Смотри-ка, – Эдуард показал на чугунный люк в траве. – Годится. Как думаешь? – улыбнулся Эдик. Только веселья в глазах не было.

«Давай не будем никого убивать», – мысль звонко прозвучала в мозгу. Лешка даже подумал, что произнес это вслух. Нет, все нормально. Эд сдвинул крышку с колодца и заглянул внутрь.

– То, что надо, – прошептал Эдик. – То, что надо. Метров восемь, наверно. Как думаешь?

Но он так и не обернулся на Лешку. Ему было наплевать, что он думает. Ему было наплевать, что думает весь мир. И Алексей это знал.

Он проснулся ровно в шесть. Встал, умылся, убрал постель и сделал зарядку. К десяти часам должны были принести газеты. Он сел за стол спиной к двери и, сложив перед собой руки, уставился в серую стену. Он знал, что сегодня кто-нибудь придет. Каждый день приходили. В основном журналисты, однажды приходил доктор каких-то там наук. Диссертацию пишет. Мужчина улыбнулся, но глаза остались злыми. Он был рад гостям. И не то чтобы ему было одиноко здесь. Нет. Богу не может быть одиноко наедине с самим собой.

Он достал одну из газет и открыл первую полосу. Треть занимала его фотография из зала суда. Клетчатая рубаха и взгляд исподлобья. Он не мог налюбоваться собой. Фото и цитаты были на первых полосах всех известных ему изданий. Из какой газетенки будет сегодняшний собеседник, он не знал. Да это и не важно. Что ему было интересно, так это какая из его цитат понравится больше, и она отправится в печать под очередным снимком маньяка в клетчатой рубахе.

В этой газете, которую он держал в руках, была неплохая, но, к сожалению, не самая лучшая.

Я нахожусь под арестом восемнадцать месяцев, и все это время сотни людей решают судьбу одного человека, тогда как я один решил судьбы шестидесяти человек! Я один был для них прокурором, присяжным, судьей и палачом. Выполнял все ваши сраные функции. Я один решал, кто будет жить, а кто нет. Я был богом на земле!

Страйк! Он их поставил на место. Всех до одного. От мента, зевающего у двери в зал суда, до судьи с грубыми лошадиными чертами лица. Ему даже показалось, что она сейчас заржет от обиды. Удачное фото и неплохая цитата, пожалуй, четко передали его суть. Мужчина улыбнулся и отложил газету в стопку.

Он услышал их. Визитеры уже были здесь. Щелкнул замок, лязгнули засовы, и дверь тяжело открылась. Он не повернулся. Улыбка не сходила с губ, глаза оставались злыми. Он знал, посмотри он сейчас конвоиру в глаза, тот потупит взгляд. Они боялись его, восхищались им и боялись. Он чувствовал, что им хотелось спросить его, поговорить с ним, но им запрещено. Однажды он слышал, как они разговаривали между собой. Один другому сказал: «Настоящий!» А один как-то решился и шепнул ему: «Слушай, ну как ты так, а? Зачем ты это сделал?! Ты совершил преступление перед жизнью!» Он остановился и, повернувшись к конвоиру, сказал: «Жить, как вы, – вот преступление перед жизнью. Жизнь от таких отворачивается и посылает к ним таких, как я». К сожалению, эта его цитата никогда не попадет в печать, в массы, так сказать. Кстати, наверное, с тех самых пор к восхищению добавился страх.

– На выход, – произнес конвоир.

Мужчина встал, задвинул стул и развернулся. Охранник стоял с опущенной головой. Узник кивнул и, заложив руки за спину, вышел из камеры.

– Лицом к стене.

Мог бы и не говорить. За два года следствия он выучил это наизусть. Мужчина уткнулся лбом в шершавую холодную стену и немного вывернул голову, чтобы видеть профиль охранника. В последнее время он часто думал, что ему не хватает здесь его игрушек. Шахматной доски и молотка. Не хватало возможности сыграть. На выбывание.

Сегодняшняя визитерша была постарше и представилась писательницей. Его усадили за стол с приваренной скобой к ножке. Наручники щелкнули на запястье и на скобе. Охранник, не глядя на узника, отошел к двери и кивнул писательнице. Она мило улыбнулась и присела напротив, предварительно достав диктофон. Он за два года навидался разных, но у этой был какой-то дешевенький. Сразу видно – куплен за свои, кровные, выкроенные из писательского гонорара. Ему вдруг расхотелось с ней разговаривать – это все равно что на диктофон мобильника записывать. Он даже хотел позвать конвоира. Но передумал. В конце концов, она же их диалог не в блокнот записывает. Вот неуважение было бы так неуважение. Да и в лице ее что-то было особенное, настоящее. На вид лет пятьдесят, может, чуть больше – умело наложенная косметика скрывала лет пять от ее возраста. Да, точно, ей лет пятьдесят – пятьдесят пять. Ровесница его мамы.

– Меня зовут Людмила Тимофеевна, – начала она.

Людмила Тимофеевна, – «пережевал» мысленно имя новой знакомой мужчина. Еще одно имя в череде сотни имен. Жертвы, свидетели, журналисты, понятые, родственники, снова жертвы… Нет, в такой круговерти он, даже если бы захотел, не запомнил бы его. А вот лицо женщины показалось ему знакомым. Возможно, он видел ее на одном из постеров книжного магазина, который проходил каждое утро по пути на работу.

– Людмила Тимофеевна, а что вы написали? – Мужчина нахмурился – лучики-морщины разрезали кожу чуть выше переносицы. – Какие книги Вы написали? – увидев недоумение в глазах собеседницы, уточнил он.

Женщина откашлялась (он видел – она нервничала) и произнесла:

– Эта будет первой.

– Это хорошо.

Она нервничала. В его присутствии все нервничали. Поэтому он скорее одобрял ее такое привычное поведение, а не решение написать очередную графомань. Книги он терпеть не мог с детства, хотя на его полках стояли Пушкин и Есенин, но это так, для сбора пыли.

– Ну и как вы собираетесь ее назвать?

Ему это было совершенно неинтересно. Он спросил, чтобы поддержать беседу. Он хотел, чтобы она расслабилась и перестала его бояться. Сейчас не страшно, совсем не страшно. Страшно будет потом.

– Я еще не решила. Возможно, после нашего разговора я уже буду знать название.

– Я в этом не сомневаюсь. – Он улыбнулся. Женщина на секундочку взглянула на него и снова отвела взгляд. – О чем бы вы хотели узнать? Спрашивайте.

Она хотела узнать все, но понимала, что это невозможно. Временные рамки и нежелание собеседника открываться этому мешали. Откровенность подсудимого кажущаяся. Ни один человек не открывается до конца. У кого-то мысли и действия сами теряются в лабиринтах памяти, кто-то намеренно уводит их туда. А кто-то хранит «шкатулку с секретиками» у себя под боком, но достает оттуда только то, что считает нужным. И никогда не опустошает ее до конца. С чего же начать? Людмила Тимофеевна взяла в руку карандаш, который выложила скорее для солидности. Карандаш в руке, по крайней мере, успокаивал тряску. Она сильнее сжала его и спросила:

– Зачем вы убивали?

– Вы спрашиваете, зачем я убивал? Ну, как вам объяснить… – Он задумался. Вот это она и называла «шкатулкой с секретиком». Он явно перебирает, отделяет то, что можно сказать, от того, что нужно спрятать глубже. – Поймите, для меня жизнь без убийств – как для вас жизнь без еды. Потребность, понимаете? – Он улыбнулся так, будто пытался завоевать ее доверие. Доверие маленькой девочки. – Я чувствовал себя отцом этих людей. Богом, если хотите. – Снова эта дурацкая улыбка всезнайки. – Я открывал им дверь в другой мир. Я отпускал их в новую жизнь.

– Канализационный коллектор – это новый мир?

Наручник лязгнул о скобу на ножке. Людмила глянула на дверь – охранник уже вышел и закрыл дверь – и сильнее сжала карандаш, до конца не осознавая, что это она задала этот провокационный вопрос. Она медленно подняла глаза на собеседника. Он улыбался.

– Книжка будет интересной, я уверен. Обещайте, что подарите мне один экземплярчик с автографом.

Людмила кивнула. Во рту пересохло, поэтому она ограничилась коротким «хорошо».

– Вот и чудно. О чем мы? О причинах…

Он говорил, наслаждаясь каждым своим словом. Людмила Тимофеевна встречала таких людей и раньше, но ни один из них не убил и мошки. По крайней мере, ни один из них не хвастался убийствами и не приписывал вседозволенность своей божественной натуре.

– Все-таки причина была. Я убивал, чтобы жить самому. Стоит убить – как сразу хочется жить. Проснуться и жить, понимаете? Убийство придает вдохновение… Так что, как понимаете, убивать мне было необходимо. Бывали дни, когда мне не хотелось подниматься с дивана и выходить на улицу. Но я знал, что надо, и заставлял себя.

Людмила, перед тем как прийти сюда, заготовила список с вопросами, но забыла его дома. Думала, разберется на месте. Не очень-то выходило разобраться. Она боялась его, словно маленькая девчонка, она готова была вжаться в стену, чтобы цепной пес не достал ее. Только в ее случае на цепь посадили волка. Голодного злого волка. Она надавила большим пальцем на карандаш, и он хрустнул, но остался цел. Людмила выждала еще несколько секунд и задала новый вопрос, который, как ей казалось, был в том списке. А если даже и нет, сейчас она очень хотела получить на него ответ.

– Вам давали разные клички. Какая из них, на ваш взгляд, характеризует вас в полной мере?

– Э-э, нет! – Узник поднял левую руку с выставленным указательным пальцем. На правой лязгнул наручник. – Клички дают псам. Прозвище, понимаете?

Людмила кивнула. Карандаш в руке хрустнул в ответ.

– Да, прозвище.

– Менты и журналюги, давая прозвище серийнику, определяли участь следующих жертв.

– Поясните?

– С удовольствием. – Снова улыбка, требующая расположения к себе. – Серийник начинает вести себя, как они ему прописали. «Битцевский маньяк», «Ростовский Потрошитель», «Гражданин X»… Понимаете?

Впервые за беседу этот вопрос был обращен конкретно к ней, не был для связки слов. Она понимала, что прозвища по местности предполагали убийства там же, но как быть с Гражданином X? Но переспрашивать она не стала. Она просто кивнула.

– Почти все ведут себя, как им прописали. Почти все…

Пауза подразумевала, что он-то не такой. И он тут же подтвердил это.

– Когда меня назвали Хранителем коллекторов и на каждое дерево повесили по какому-то странному фотороботу… А знаете, что они еще сделали?

Людмила неуверенно мотнула головой.

– Они заварили все люки в парке. Идиоты. Так вот, когда я стал Хранителем коллекторов, хм, с заваренными крышками, мне не понравилось, что они меня ограничили местом и способом. И знаете, что я сделал? Я сбросил бомжа с девятиэтажки. И что? – Он поднял брови в недоумении. – А ничего! Думаете, они меня назвали Карлсоном, который живет на крыше? Черта с два! Они вообще только на следствии узнали от меня об этом убийстве. Они «кололи» меня насчет двенадцати жмуров, а потом все удивились, что у меня их шестьдесят…

– А одного я застрелил из самодельной стреляющей ручки, – после недолгой паузы произнес убийца. – Потом я снова вернулся в парк. Они назвали меня Лешим. И прозвище мне понравилось. Что-то сказочное в этом было, не находите? Проводник заблудших душ.

– А что вы скажете о кли… о прозвище Гроссмейстер?

– Гроссмейстер, или Убийца с шахматной доской? Да это и было мое последнее прозвище. Оно мне нравится до сих пор.

– Вы позволите? – спросила Людмила Тимофеевна. Впервые она увидела на лице убийцы искреннее недоумение. Он не чувствовал себя больше хозяином положения. Он не знал, что она ему заготовила. Людмиле понравилось это. Она намеренно тянула время. Медленно достала из-за стула сумку для ноутбука, открыла ее и не спеша вынула прямоугольный предмет в черном целлофане, напоминающий пенал в увеличенном размере.

– Что это? – спросил он.

– Это ваше? – вопросом на вопрос ответила Людмила и вытащила из пакета шахматную доску.

Он просиял.

– Они дали ее вам?

– На время нашего разговора. Слушайте, а давайте сыграем?

От собственной уверенности в голосе Людмиле стало страшно.

– В шахматы.

– Я не играю в шахматы…

– Как же так?

– Доска нужна была мне для фиксации. Сначала… Сначала, в 2001-м я отмечал убитых на «пятнашках» – вы должны помнить, была такая игра. Каждая цифра обозначала труп, а когда количество перевалило за пятнадцать, я задумался. Решение пришло на каком-то турнире по шашкам. Не то городском, не то областном, не помню. Шестьдесят четыре клетки! Здорово!

По его лицу растеклось блаженство. Людмила не была уверена, что подонок сейчас вспоминает всех жертв, но самые кровавые дела свои наверняка. Тварь, подумала она, едва сдержавшись, чтобы не сказать это вслух. Подонок, а если б эта доска закончилась, ты бы на откидном календаре отмечал?!

– Если бы закончилась эта, я бы купил новую, – сказал он и улыбнулся так мило, будто говорил о пушистых котятах, а не о смерти.

Я не могла сказать этого вслух. Или могла?

– Не удивляйтесь, – спас ее убийца. – Во время разговора о шахматной доске все спрашивают о моих дальнейших шагах в случае шестьдесят пятого убийства.

Если бы эти ублюдки меня не поймали, я бы купил и вторую, и третью доску.

– Ну, тогда, может быть, в шашки? – услышал он голос Людмилы.

– А тут мне равных нет! – просиял он.

Она раскрыла доску, предварительно выложив шашки и мелкие предметы на стол.

– Не расскажете о предметах? – спросила Людмила Тимофеевна и начала расставлять белые кружочки на черные клетки.

– Каждый предмет не относится к конкретному убийству, – сказал он и взял в руку красную крышечку от «Колы». – Они обозначают лишь их количество. Сколько на доске предметов – столько и убийств, вот и все.

– Вы черными или белыми? – спросила писательница, когда расставила все шашки.

– Мне все равно. Тут важно другое.

– И что же?

– Мотивация. Нет мотивации – скучно жить. Кстати, знаете, почему Гроссмейстер?

– Потому что с шахматной доской? – предположила Людмила.

– Почему не Шахматист или Шашист? – Ему не нужен был ответ. – Потому что я мастер. Большой мастер, если хотите. Начиная с двадцать восьмого, – он, не глядя на доску, ткнул в одну из клеток, – я с каждым из них играл в шашки.

Когда он убрал палец, Людмила увидела наклеенную на черную клетку цифру 28.

– Зачем? – не удержалась писательница.

– Мотивация.

– То есть выиграй у вас партию они, могли оставаться в живых?

Он насупил брови и посмотрел на нее исподлобья, явно не понимая, о чем она говорит.

– Вы давали человеку шанс? Я вас правильно поняла? На кону была жизнь?

– Мир так устроен, что неважно, в какую игру мы играем, на кону всегда стоит наша жизнь. Они уже проиграли, когда встретились со мной.

Он не улыбнулся ни разу.

– Ваш ход, – произнес он и развернул доску белыми к писательнице.

У них не было никакого шанса. Ни у одного. Он посмотрел на женщину. Двоим повезло. Если это можно назвать везением. Два растения в инвалидных креслах. Они даже на суд в качестве свидетелей не смогли прийти. Он ответил на ее ход, но женщина неожиданно подставила свою шашку под удар.

– У вас сейчас «съем», – предупредил он и пристально посмотрел на нее.

«А что, если меня обманули? И эти выжившие… одна из них не инвалид? Эта писательница и есть одна из них?»

Хотя он бы вспомнил ее лицо. Увидев человека однажды, он не забывал его никогда.

– Иногда можно пожертвовать малым, чтобы достичь большего.

Ее голос звучал уверенно, и это не нравилось ему.

Он забрал одну белую и тут же лишился двух своих. Игра обещала быть интересной.

«Кто ты? – так и хотелось спросить ему. – Ты, проиграв раз, пришла отыграться?»

– Скажите, а как вы отбирали жертв? Одежда, цвет волос, размер носа?

Он посмотрел на доску, прикинул выгодную для себя комбинацию и, сделав ход, произнес:

– Я не смотрел на одежду или носы. Я на души их смотрел. Мне души нужно было накопить, зачем мне их одежда?! Если вас интересует, похожи ли были у них души, я отвечу: да. Они будто шарики для пинг-понга или вон те же клетки на доске. А я им номера давал, делал их не похожими друг на друга.

Он увидел, как Людмила дернулась – палец с шашкой соскочил с доски. Нет, она не одна из восставших. Она просто… Он мог сейчас ее схватить, притянуть к себе через стол и…

– Ваш ход, – услышал он ее тихий голос.

Нет, такие не выигрывают, тем более не отыгрываются. Он сделал ход. Ход необдуманный, даже не глядя на доску. Он все время смотрел на руки писательницы. Крепкие, сильные, совсем не женские. Три толстых пальца взяли белую шашку и щелкнули ей чуть выше черной.

– Скажите, а водка для того, чтобы усыпить? Чтобы жертва расслабилась?

Он оторвал взгляд от ее рук и посмотрел в глаза. Они ему не понравились. В них он отражался таким, каким был на самом деле. Не богом, не большим мастером и не отцом, он отражался…

– Водка своего рода ритуал, – наконец произнес он. – Как игра в шашки. Если в игре мы шли до конца, то водку мы могли даже и не начать пить. Но бутылка была всегда рядом.

– А вы пили?

Он отвел взгляд от ее глаз-зеркал.

– Нет. Я занимался спортом. Гантели у меня были, гири, отжимался, подтягивался… И вообще, надо или водку пить, или людей убивать. Потому что, будучи пьяным, нельзя прочувствовать ни страха, ни удовлетворения.

«Кто же ты?»

Он изучал ее, избегая глаз. Пытался уловить что-то в движениях, возможно, что-то знакомое.

– Но бутылка вам нужна была не только для выпивки?

Странное чувство, что она написала уже сценарий сегодняшней беседы, а теперь подсказывает ему из суфлерской будки. Но это чувство быстро улетучилось. Сразу же, как он услышал собственный голос.

– Меня жутко раздражали хрипы. Когда я разбивал жертве голову, из кровавого месива громко выходил воздух. Шумно. Жутко шумно. Я боялся, что нас может кто-нибудь услышать. Ведь мы часто играли у людных тропинок. Но потом, – он посмотрел на доску и сделал ход, – я посмотрел какую-то передачу научного содержания. Там я и узнал о строении головного мозга. Готов поспорить, что вы этого тоже не знали. Если подвинуть мозг, хрипа не будет. Представляете? Для этой цели хорошо подходила бутылка водки или рукоятка молотка. Этакий контрольный выстрел. И одновременно предмет в голове стал моим фирменным знаком, знаком качества, если хотите.

Она не хотела. Все, что он говорил, было отвратительно. Все, что он говорил, было гадко. Людмила даже не хотела говорить с ним, но раз уж она начала, то нужно доиграть партию. Она посмотрела на доску. Убийца явно проигрывал. А может, поддается? Играется с ужином перед тем, как съесть? Людмила Тимофеевна осторожно сняла с доски еще одну побитую шашку. Положила на стол и посмотрела на убийцу. Надо было спросить что-нибудь еще. Точно. Она не могла не спросить.

– Вы давно носите рубашки в клетку?

– Сколько себя помню, – улыбнулся он. – Не именно эту, но… Да, мне нравятся рубахи в клеточку. Да, именно в большую клетку.

Он задумался. Людмила видела, как желваки заходили на скулах.

– К чему вы клоните? – тихо спросил он.

Она собиралась раскрыть свои предположения, но он ее опередил.

– Чикатило, Чикатило… Вы не устали? Одни ищут схожесть во внешности, другие в делах. Я что, кому-то мошонку откусил? Или соски сожрал? Не надо! – Он ударил ладонью по столу. Мелкие предметы подпрыгнули и снова затихли. – Я не Чикатило! Знаете что? Почему вообще всплыл этот ваш Чикатило? Я о нем узнал за три месяца до своего восемнадцатилетия. Судили его тогда, я по телевизору видел. А газету со статьей купил уже после. Мне знаете что еще странно? У меня были Пушкин, Есенин и книги по деревообработке. Майн Рид и Джек Лондон. Почему их не изъяли? Эта заметка у меня валялась, я не хранил ее специально. Я купил, прочел и забросил между «Всадником без головы» и «Белым Клыком». Нет же, они именно ее и изъяли. Теперь пусть в прокуратуре читают… Хотя мои заметки интересней, правда, Людмила Тимофеевна?

Она вздрогнула. Он впервые за всю беседу назвал ее по имени.

«Не интересней, – хотела сказать женщина, – возможно, страшнее. Несмотря на то что ты не прикасался к мошонкам и соскам».

– Книга будет интересной, – просто сказала Людмила.

– Слушайте, похоже, вы выигрываете, – с улыбкой человека, решившего подыграть, произнес он и сдвинул черную шашку. Пару ходов, способных принести численный перевес, он увидел. Осталось только реализовать их. Но его соперница отлично играла и могла еще удивить его.

– Не всегда все обстоит так, как нам кажется…

Уж не ему ли это знать? Хотя он-то ошибался редко. Он видел людей насквозь. Он видел, что Людмиле есть что сказать. Куда больше того, что она говорит сейчас. Возможно, еще не время. Возможно, это как раз и есть ее мотивация для выигрыша.

– Что для вас дружба?

Неожиданно. Никто до этого не задавал такого вопроса. И не то чтобы он не был готов к нему, напротив – он готов ко всему, но подобные вопросы позволяли пофилософствовать. Неумело, но от души.

– Во-первых, кого можно считать другом? Это не тот, кто даст сто рублей, даже не тот, кто переночевать пустит, ведь так? А во-вторых, мой принцип – чем ближе я знаю человека, тем больше желание его убить.

– Странная логика, – сказала Людмила и тут же подняла руку к губам. Вылетело.

– Почему же?

Он не злился. Ну, почти не злился. Быть непонятым – это так ему знакомо.

– Не узнав человека, – не дождавшись ответа, проговорил он, – вы даже не догадываетесь, хороший он или плохой. Он для вас никакой, не вызывает никаких эмоций – ни хороших, ни плохих. И только узнав его, вы понимаете, какое же он дерьмо, как же вы его ненавидите. За то, что он не дал списать в шестом классе, за то, что увел девушку в ПТУ, за то, что стучал в армии, за то, что раньше тебя нашел работу… Тут можно продолжать бесконечно.

– Дамка, – восторженно провозгласила Людмила.

Он посмотрел на доску. Четыре черных против семи белых. Шансы равны нулю. Писательница действительно играла хорошо. Жаль только то, что они не в лесу. Тогда ему наплевать было бы на расклад на доске. Партия была бы проиграна ею еще до того, как он расставил бы шашки.

– Вам везет, – сказал он и передвинул свою шашку с тридцать пятого номера на двадцать шестой. – Очень похоже на то, что я проиграл.

– Вы сдаетесь?

– Что вы! Я же никогда не проигрываю. – Он улыбнулся и слегка наклонился к столу. – Беда в том, что они мне не разрешают здесь никого убивать, – прошептал он и подвинул черный кружок к белому.

Она попыталась понять, шутит он или нет.

– Вы говорили, что каждая цифра обозначает убийство. Давайте так, каждая побитая шашка – ваш рассказ об открывшемся числе… о жертве под этим числом.

«Неплохой ход, – оценил он. – Ее книга действительно будет интересной».

– Ну что ж, годное предложение. Бейте.

Людмила Тимофеевна взяла черную шашку и посмотрела на открывшееся число. Девятнадцать. Он пожал плечами.

– С этим мне было неинтересно. Он нырнул, будто купаться собрался, и его унесло течением. Я и запомнил-то его только из-за того, что с этого же дня начался показ сериала «Графиня де Монсоро». Он мне очень нравился. Я о сериале сейчас. Надо было кого-то замочить днем, чтобы не опоздать к началу…

Они сделали по ходу в абсолютной тишине. Следующий ход Людмилы открыл число сорок.

– Тридцать девять, – сказала она.

Он вздохнул и начал:

– Он был моим приятелем, другом, что ли. Я поехал устраиваться на работу, а когда возвращался, встретил его. Узнал, что его развели на квартиру – заставили продать за десять тысяч рублей. В то время метр квадратный стоил дороже. Так он и эти бабки не получил – в руках чуток подержал, его сзади по голове ударили и деньги забрали. Ни квартиры, ни денег. Мне жалко его стало… Единственный случай, когда я себя какой-то сволочью почувствовал. Он даже не сопротивлялся. Это единственный человек, которого мне было жалко убивать.

– То есть вы раскаиваетесь?

В глазах убийцы читалась ненависть, Людмила отвела взгляд.

– Я сказал, мне его было жалко. Где тут вы услышали о раскаянии?

Она поняла, что от нее не требуется ответа. Поняла, и все тут. Людмила медленно переставила свою шашку, только после хода заметив, что подставилась.

– Мне его было жалко, понимаете? Как сломавшего хребет пса, служившего до этого верой и правдой. Если бы я его не убил, он бы только мучился. Раскаяние – это осознание, а самое главное, признание того, что ты не прав и делал неправильно. А я в сложившейся ситуации все делал правильно. И я не раскаиваюсь. Все получилось так, как я хотел.

Он заметил ее оплошность, когда закончил говорить, побил и с улыбкой на лице поднял белый кружок перед глазами.

– Сорок шесть.

Людмила Тимофеевна заметила, что он даже не посмотрел на доску. Получалось, что он знал каждый номер, скрытый под шашками.

– Я его пригласил в лес 10 декабря 2011 года. Он быстро напился и как будто понял, что ему угрожает, начал удаляться в лес. Мне показалось, он понял, что умрет, но хотел выпить как можно больше. Он выпил бутылку за четыре подхода. Он понял, что проиграл… Я догнал его и нанес несколько ударов, отчего верхней части черепа практически не было, вставил в отверстие бутылку из-под водки. Собрал доску и ушел домой смотреть «Дорожный патруль». Я очень любил эту программу. Кстати, из этой же передачи я узнал, что труп был найден без головы. Представляете? Я еще подумал, что оставлял его с головой и что-то тут не так… Оказалось, собаки отъели. Эти твари те еще людоеды. Они, раз попробовав человеческого мяса, на свинину уже не переключаются. Что ж вы не ловите тех собак?!

– А как поймали вас? – Людмила сделала свой ход.

– Я дал им поймать себя. – Он подставил свою шашку под белую, хотя безопасные ходы у него еще были. – Не надо приписывать ментам то, чего они не умеют. Эти нелепые фотороботы… Вы же наверняка видели пару из них? Скажите, что хоть на одном мое лицо, и я съем все шашки с этой доски.

Пытается шутить, подумала Людмила, подонок.

– У них не было ни примет, ни следов. Когда люди начали пропадать, никто из них не чесался. Знаете, какой слух пустили по району? Что, мол, это чечены в рабство людей берут. Идиоты. Отчасти еще и из-за этого я начал оставлять тела там же, где и убивал. Вот вам, придуркам, рабство! Это вы все рабы своей лени, а этих, – он кивнул на шахматную доску, – если хотите, я делал свободными. Однажды менты остановили меня у леса, представляете? Проверили документы и отпустили. Что они хотели увидеть в паспорте? Там написано, что это я их убивал? Это был единственный случай за тринадцать лет… Потом они поймали какого-то неудачника и непременно бы повесили на него всех… Но я разозлился. Я замочил двоих, наверное, за неделю. Я был настолько зол, что даже не играл с жертвами. Выпить дал, а вот доску даже не доставал.

Когда он закончил, Людмила побила его предпоследнюю шашку.

– Пятьдесят один.

– С собой я всегда носил пакет, где было все необходимое. Шахматная доска, молоток, сигареты… Все для клиента. Этого я встретил на краю парка уже в подпитии. Предложил сыграть в шашки, но достал бутылку водки первой. Мотивация. После первой рюмки он сказал, что убьет меня. Не знаю, может, я ему чем-то не понравился. Я ему ответил, что это я его убью, и отвернулся к пакету, чтобы достать молоток. Когда я развернулся, чтобы ударить его, он уже шел к городу. Быстро так шел. Но я догнал его. Первый удар пришелся вскользь. Тогда я его сбил с ног сел сверху и начал вбивать его поганое лицо внутрь. Он меня очень разозлил. Когда он захрипел, я вставил молоток рукояткой в дыру в черепе, и он затих.

Затихло, казалось, все вокруг. Людмила ответила на его ход.

– Вы проиграли, – тихо сказала она.

Он посмотрел на доску.

– Патовая ситуация, – добавила она.

– В пионерском лагере мы называли это сортиром, – улыбнулся он. – Хотите послушать о номере под этой шашкой? – Он поднял черный кружок над числом сорок девять.

Она мотнула головой.

– Нет? – Он был удивлен. – Тогда коротенько о каждом?

Людмила молча ткнула в цифру один. Первая черная клетка, у ее левой руки.

– Первое убийство? – расплылся он в улыбке. – Первое убийство – это как первая любовь. Столько эмоций, что словами не передать. Я, наверное, месяц был под впечатлением от того, что убил близкого человека. Мы учились с ним в ПТУ в одной группе. Везде вместе. Пьянки, гулянки, девчонки… Везде. Даже убивать мы решили вместе. Только сдрейфил мой дружок. Давай не будем никого убивать, – скривив лицо, передразнил он. – Он и не убивал никого. Я убивал, только начал с него.

Тишина давила. Людмила спросила:

– Как? Как вы его убили?

– Колодец мы присмотрели с ним еще за неделю до убийства. Как оказалось, мы присматривали могилу для него…

Лешка собирался сегодня сказать ему, что не будет он никого убивать. Он взял пакет, положил в него молоток и бутылку водки, купленную накануне в продмаге за углом. Надежды на то, что Эд пойдет на попятную, были. Тогда, глядишь, и бутылка водки пригодится – выпить за мировую.

Эдик ждал его у кустов в паре метров от коллектора. Он нервничал – Лешка это определял четко. Они поздоровались, но как-то вяло, будто их и не связывала дружба.

– Может, выпьем? – предложил Лешка.

– Почему бы и нет?

Неплохое начало. Если так и дальше пойдет, то можно будет убедить его отказаться от этой затеи. Алексей достал бутылку и два стаканчика.

– Ну что, как выбирать жертву будем? – спросил Эдик, когда принял стаканчик с водкой.

Леша напрягся – все надежды коту под хвост. Ему вдруг захотелось прямо тут сказать, что все, никто никого убивать не будет. Но сначала он хотел выпить. Алексей поднес стаканчик к губам. Он успел набрать в рот водки, когда Эдик схватил его за горло.

Он улыбнулся. Ни одно убийство он так не смаковал.

– Я думал, все, кранты. Его руки сжимали мое горло так сильно, что я не мог оторвать их от себя. Водка жгла горло изнутри, а его пальцы снаружи. Мысли о том, что я никогда не смогу убить, куда-то делись. В голове билась одна-единственная мысль – из леса выйдет только один. Он молча сдавливал мое горло… а что тут разговаривать? Я тоже молчал. Ну, вы меня понимаете. Я одной рукой пытался отцепить его от себя, а другой нащупывал пакет. Из последних сил я вынул из него молоток… Не знаю, наверное, я догадывался… Взять с собой молоток на восемьсот граммов, не собираясь никого убивать… По-моему, это предчувствие. Это был хороший молоток. Людей мочить – не гвозди забивать. Инструмент нужен надежный, чтобы не дал осечку. Тогда я этого еще не знал… про людей. Но мой инструмент сработал как надо. Из леса вышел я один. И знаете что? Мне понравилось. Столько эмоций я не испытывал больше никогда.

– Его так и не нашли?

Людмила сложила шашки и крышки от «Колы» в доску.

– Колодцы умеют хранить тайны. – Он улыбнулся. – Как и вы, Людмила Тимофеевна, правда?

Она перестала нервничать, но улыбка вышла какой-то растерянной. Людмила положила доску в сумку, но руку оттуда вынимать не спешила.

– Вы же знали, что это я его убил?

– Я не была уверена, пока ты, сука, не попался. Как ты узнал, кто я? Ты же ни разу меня не видел.

– Это не моя доска.

Она положила сумку на стол перед собой. Рука все еще была внутри.

– Заметил? Как?

– Цифры.

– Что с ними?

– Я вырезал их из газеты «Труд». А ваши из кассы цифр первоклассника.

– И все? – Она казалась разочарованной.

– Нет. Эд похож на вас. Он всегда шел до конца. Но вы же понимаете, если бы не я его тогда, то он меня…

Людмила Тимофеевна достала молоток и встала.

– Из леса должен выйти только один.

Алексей кивнул.

– Ваша книга будет на самом деле интересной, – сказал он и подставил голову под удар.

– Кто сегодня у него? – Мельников всегда выглядел недовольным.

– Писательница. Информацию собирает, – ответил Андронов и снова склонился над книгой.

Мельников посмотрел на мониторы. Задержал взгляд на мониторе камеры допросной. Женщина собирала что-то со стола в шахматную доску.

– Это что у них еще?

– Где? – Андронов нехотя отвлекся от книги. – А. Она попросила шашки пронести, чтобы посмотреть на его реакцию. Они, считай, все время проиграли в них.

– Что за книга?

– А? – Андронов снова отвлекся от чтения и показал обложку. – Солженицын «Архипелаг Гулаг».

– Да не твоя. Что за книгу она собирается написать?

Андронов пожал плечами.

– А хрен ее знает. О маньяках что-то.

– Получится что-нибудь типа «Любительница частного сыска в мире преступных страстей», – с отвращением проговорил Мельников. – Не могут бабы писать о маньяках…

– Угу.

– Слушай, а как ее фамилия? Может, мы что-нибудь ее читали?

– Сомневаюсь. Я бы запомнил. По-моему, Новикова. Там посмотри ее пропуск.

Мельников прочитал фамилию и задумался. Потом произнес ее вслух:

– Новикова, Новикова… Странно. Фамилия мне знакома, но не могу вспомнить, откуда. Новикова…

Мельников открыл стол и достал ворох газет.

– Не то, – взял он верхнюю и отбросил на стол. – Не то. – Взял следующую. На первой полосе были несколько фотографий – по шесть в четыре ряда, словно со стенда «Внимание! Розыск!». Первый в левом верхнем ряду чернявый молодой человек. Новиков Эдуард.

– Черт! – произнес Мельников и посмотрел на монитор. «Писательница» и арестант беседовали.

– Что случилось? – не очень-то желая услышать ответ, спросил Андронов.

Это могло быть совпадение. Мало ли однофамильцев? Возможно, именно поэтому ему и показалась знакомой ее фамилия. Было что-то еще. Он встал на колени и вывернул все газеты из стола. Схватил одну, просмотрел, отбросил. Вторая. Нет, не она. Статейка о первой жертве Убийцы с шахматной доской была небольшой и практически терялась на фоне большой о поимке серийного убийцы. Мельников встал и просмотрел статью. В ней говорилось не о самой жертве, а о матери пропавшего. О том, что если бы маньяк не признался в убийстве Новикова Эдуарда, то он бы все так же считался пропавшим без вести, а его мать Новикова Людмила Тимофеевна провела бы остаток жизни в психиатрической больнице. Она еще тринадцать лет назад твердила об убийстве сына, говорилось в статье. Твердила о причастности его друзей из ПТУ, но не была услышана. В возбуждении дела ей было отказано, а опрос соседей выявил сложные отношения между матерью и сыном. В статье не говорилось, как именно убитая горем мать попала в психушку, но после признания Гроссмейстера в убийстве ее сына женщина пошла на поправку. Признание как бальзам на душу.

– Это она.

Мельников положил газету и посмотрел на монитор. Женщина встала.

– Надо выводить ее оттуда! – сказал Мельников.

– Да чего ей будет? Он же пристегнут, – вяло ответил Андронов.

– Я за него и боюсь! – крикнул Мельников и выбежал из комнаты.

Андронов посмотрел на монитор – женщина стояла напротив Гроссмейстера, – пожал плечами, встал и вышел вслед за начальником.

В допросной пахло бойней. Убийца лежал на столе, правая рука все еще была пристегнута. Голова… верхняя часть черепа практически отсутствовала. Из дыры торчала шахматная доска. Кровь была везде. Вязкие капли, будто в замедленной съемке, падали в уже подсыхающую черную лужу.

Людмила Тимофеевна повернулась на вошедших. Лицо и одежда были в крови. Она все еще держала молоток.

– Патовая ситуация, – произнесла она, и плевать ей, что ее мог понять только Гроссмейстер.

Танго смерти

Он продолжал орать, даже когда дочка заплакала и убежала к себе в комнату. Андрею нужно было поставить жену на место, и слезы дочери не могли заставить его отойти от истины. Истины! Эта самая истина и была причиной всех их бед. Только он начинал думать, что у него в семье все слажено, как эта курица выкидывала такое, что Андрея одолевали сомнения в нахождении истины в прошлую их беседу. Он был просто уверен, что истина находится ровно посередине между костяшек указательного и среднего пальцев. А чтобы донести ее до курицы в платье, необходим кратчайший путь, то есть прямой в челюсть. Но сначала он хотел разобраться. Он разговаривал на повышенных тонах всегда, но когда хотел разобраться, орал так, что даже жилы на шее вздувались, словно канаты.

– Будь добра, мать твою, объясниться! Попробуй донести до меня! Давай! Может, я мудак?! А?! Я, по-твоему, мудак?!

Каждая его фраза сопровождалась дерганьем лацканов халата. Катерина сидела, опустив голову, словно провинившаяся школьница. Слезы стекали по переносице к кончику носа и падали на сложенные на коленях руки. Андрей посмотрел на жену с хищной улыбкой. Это еще не оскал, но уже и не улыбка. Он знал, как только она ответит, ручейки слез окрасятся красным. Он был уверен, что ударит ее. Без этого нельзя. Без наказания истины не найти. Но сначала диалог.

– Я тебя спрашиваю: я мудак?!

Он схватил Катю за подбородок и поднял ее голову вверх.

– Посмотри мне в глаза и скажи: я мудак?!

Женщина зажмурилась, слезы крупными каплями набухли в уголках глаз и побежали по щекам, уступая место новым. Катерина не стала ждать повторения вопроса и быстро, насколько это позволяла хватка мужа, замотала головой.

– Нет?! Нет?!

Андрей отпустил лицо жены, и голова безвольно упала на грудь.

– Нет! – Он всплеснул руками. – Тогда, может, ты объяснишь мне, какого хера я прихожу с работы и нахожу кастрюлю борща? Херову кастрюлю сраного борща!

Он резко развернулся. Катерина съежилась, приготовившись к удару. Андрей оскалился. Уже скоро. Он обязательно ее ударит, но не сейчас. Андрей всегда чувствовал этот момент. А сейчас он, развернувшись, присел рядом и посмотрел на сгорбившуюся женщину.

– Скажи: я мало зарабатываю?

Вкрадчивый тихий голос сделал свое дело. Катя распрямилась и скосила глаза на мужа. Она всегда «заглатывала наживку», думая, что Андрей остыл и теперь хочет поговорить по душам. Курица курицей.

– Нет. – Катя шмыгнула носом. – Ты хорошо зарабатываешь.

– Ну, тогда почему? Почему борщ? Ты мне можешь сказать?

Она не понимала, что от нее хотят, поэтому пожала плечами.

– Да твою ж мать! Ты не знаешь! Ты не знаешь?!

Женщина мотнула головой. Андрей развел руками, мол, так и знал.

– Я хочу мяса. Я хочу на первое, хрен бы с ним, борща, на второе котлет, отбивных или, на худой конец бефстроганов. С гарниром!

Он не сдержался и ущипнул жену за бок. Катерина вскрикнула и тут же, закрыв рот ладошкой, тихо заплакала.

– С гарниром, твою никудышную маманю! Я разве о многом прошу?

Он снова ее ущипнул. Катя прикусила нижнюю губу.

– Я о многом прошу?!

Андрей заревел. Катя вжала голову в плечи. Он вскочил и сильно схватил ее за подбородок.

– Посмотри мне в глаза и скажи…

– Оставь ее в покое, ублюдок!

Голос раздался из спальни дочери, но был похож на ломающийся голос мальчика-подростка. Тем не менее Андрей был уверен, что кричала Настя.

– А это что такое? – почти шепотом спросил Андрей скорее сам у себя. – Что за бабий бунт в моем доме?

Андрей отпустил лицо жены и, снимая на ходу ремень, направился к комнате Насти.

– Не надо, – прошептала Катерина.

Андрей остановился.

– Что?!

– Не трогай ребенка.

Катя вытерла слезы и встала.

– Ты больше никого не тронешь!

В голосе женщины была твердость и что-то такое, что не очень понравилось Андрею. В комнате сквозило угрозой. Андрей медленно повернулся к жене. Его кулак побелел от напряжения, с которым он сжимал ремень.

– Да? – Андрей оскалился. – И кто мне помешает?

Он увидел. Сначала в глазах жены он прочитал сомнение, но оно там было не долго. Потом там появилась ненависть. И Андрей вдруг понял, что ненависть там была всегда. Он просто не замечал ее. Он был очень занят поиском истины, чтобы заметить это.

Когда музыка взорвала тишину, Андрей вздрогнул. И посмотрел в глаза Кати. И, кроме покорности, ничего не увидел. Но теперь он не мог ей доверять. Покорность, сомнения – все это напускное. Ненависть – вот то чувство, которое укоренилось в черном сердце его женушки. И именно это было препятствием в нахождении истины.

Он еще раз посмотрел на Катю. Музыка не давала думать. Вальс какого-нибудь Штрауса или Шопена. Раньше он думал, что его раздражает только органная музыка Баха. Но этот вальс был каким-то жутким. Андрею даже казалось, что он где-то его уже слышал. Под такую музыку только шабаш ведьм организовывать или бал Сатаны.

Он подошел к двери. На мгновение его обуял такой страх, что он не мог сойти с места. Что он мог увидеть в комнате дочери? Сатиров, трахающих девственниц? Собственную дочь обнаженной на метле? Чертовщина! Он знал, что увидит там. Он увидит дочь с горящими от ненависти глазами. Танцующую дочь и больше никого.

Андрей толкнул дверь и в изумлении открыл рот. Он больше ничего не слышал. Крещендо сумасшедшего оркестра больше не волновало его. Да и вопли жены, подбежавшей к нему, были будто с другой планеты. Он пожалел, что заглянул туда. Он пожалел, что вообще родился. Ему захотелось спрятаться. Убежать и спрятаться. Но Андрей вдруг понял, что поздно. Слишком поздно.

На похороны приехали все. Даже те, с кем Андрей не общался. Родни у него было много, но Катя знала только близких. Для поминок сняли заводскую столовую. Столы составлять не стали, за каждым умещалось по четыре человека. Настя не любила папину родню. Бабушка – манерная старуха – почему-то считала себя особой дворянских кровей, хотя, как говорил ныне покойный дедушка, ее муж, у них в семье пудель Максик более благородного происхождения. Настя всегда смеялась над его высказыванием, хотя ничего не понимала в происхождениях. Ее смешило сравнение бабушки с собакой. Причем бабуля-княжна в этом сравнении проигрывала кучерявой псине всухую. Все разговоры со старухой сводились к нравоучениям; все возражения Насти нарывались на грубую критику и проклятия со стороны «любящей» бабушки. Невоспитанная, как и мать, вскрикивала бабуля и удалялась грациозной походкой. На похоронах сына она выполнила тот же ритуал с одним отличием, продиктованным данным конкретным случаем. Она обвинила их с мамой в смерти отца.

Дядя Миша отвратителен, как и его мама, но без пряток за ширму дворянского происхождения. Его видели таким, каким он был на самом деле. И это ему нравилось, чего нельзя сказать о тех людях, с кем ему доводилось общаться. За небольшим исключением. Одно из исключений сейчас стояло рядом с ним. Девушка едва ли старше Насти была одета не по ситуации. Будто она заскочила на похороны по пути с фестиваля Слунце ее скле на Октоберфест. Причем этот крюк слегка проветрил девицу, и ей нужно было выпить, о чем она все время твердила, не стесняясь ни в частности дочери усопшего, ни ситуации вообще.

Дядя Миша выглядел под стать своей подруге. Мятые джинсы с лохмотьями по краям брючин, кожаная куртка поверх черной майки с рисунком с обложки какого-то альбома Iron Maiden. Если бы не седина на висках и не обрюзгшее от чрезмерного употребления спиртного лицо, их можно было бы счесть сверстниками. Глупыми, не обремененными мозгами подростками. Дядя Миша к сорока годам не имел ничего, что могло бы сказать, что человек не зря живет на этом свете. У него даже никогда не было жены, только вот такие вот вертихвостки, бывшие школьницы. Папа был младше его на четыре года, но что касалось положения в жизни, он стоял на десяток ступеней выше старшего брата.

Настя села с мамой за один столик. Дядя Миша со своей спутницей сначала примостился за столик со своей титулованной мамашей, но потом, видимо, решив, что она им всю плешь проест, пересел к Кате и Насте. Мама все время бегала на кухню, оставляя Настю с этими неприятными людьми. Настя отводила взгляд от дядьки – он ей был неприятен трезвым, а сейчас, пьяный, тем более. Его глупая подружка едва сдерживалась, чтобы не спеть.

– Твоя Киска хочет пи-пи, – пьяно проворковала девица.

– Нет, это твоя Киска хочет пи-пи, – сказал дядя Миша и хохотнул.

Что за люди? Ничего человеческого.

Девица ушла, а дядя Миша принялся вспоминать детство свое и папы. В большей степени рассказ был о том, как он заставлял малого (судя по всему, это и был папа) убираться в комнате и как сваливал на него вину за разбитую вазу или тарелку. Когда его рассказ стал странным – он начал говорить с придыханием и практически шепотом, Настя почувствовала руку у себя на колене. Она слабо соображала, что происходит, поэтому «зависла» на несколько долгих секунд. Рука дяди тем временем подобралась к внутренней стороне бедра. Отвратительная смесь желания и стыда прокатилась по всему телу. Лицо вспыхнуло, глаза наполнились слезами; Настя вскочила с места и побежала к туалетам. В сторону их столика повернулись несколько пар заинтересованных глаз.

– А что вы хотели? – услышала Настя за спиной голос дяди. – Папку только схоронила.

Насте надо было выплакаться. Она заплакала только однажды, когда в крышку гроба начали забивать гвозди. Тогда на нее нахлынула тоска, именно тогда она поняла, что не увидит больше отца ни живым, ни мертвым. Сейчас было другое, но вкупе с похоронами вызывало тоску по усопшему и ненависть к живущему. Настя задалась вопросом: почему погиб папа, а это ничтожество живет? В туалете, глядя на себя в зеркало, она чувствовала, что не сможет больше плакать. Единственное, чего ей хотелось по-настоящему, так это танцевать. Будто в подтверждение ее желанию в голове заиграла музыка. Насыщенные, густые звуки виолончели начинали парад смычковых струнных инструментов, потом в строй вклинивались скрипки, а затем… Дверь женского туалета открылась, и на пороге возник пьяный дядька.

– Племяшка, ну ты чего? Дядя хотел тебя пожалеть.

Настя поняла, что из планов дяди пункт «Пожалеть племяшку» так и не вычеркнут. Дядя Миша закрыл за собой дверь и шагнул к раковинам.

– Ну, иди сюда. – Он протянул к Насте руки. Каждый палец украшало серебряное кольцо, отчего они походили на механизмы с металлическими шарнирами. Еще один шаг. Настя отступала. Музыка в голове то звучала в полную силу, то глохла, будто кто-то открывал и закрывал двери в звуконепроницаемую комнату. Еще шаг. Настя отступала.

– Иди, племяшка.

Дядька подошел вплотную. Настя чувствовала его кислое дыхание. Он поднял руку и уперся в стену у головы Насти. Девочка поморщилась от резкого запаха пота.

– Ну что ты, девочка, давай я тебя приласкаю.

Он провел тыльной стороной ладони по лицу Насти. Она зажмурилась.

– Ты ведь хорошая девочка. Я ведь тебе теперь заместо папки. Хорошие девочки слушаются папку.

Он дотронулся до ее шеи. Настя вздрогнула от холода перстня, но глаза так и не открыла. Музыка в голове играла негромко, но с постоянной частотой. Только когда дядька дотронулся до ее груди, звук начал нарастать. Настя открыла глаза и скорее рефлекторно отбросила руку родственника.

– Ты чего? Тебе не понравилось? – Он схватил ее за талию обеими руками и прижал к себе. Настя забарахталась. Дядька пригнулся к ее шее и облизал. Чувство отвращения и стыдливости горьким комком подкатило к горлу. Он что-то шептал ей, лизал, целовал и снова шептал. Но Настя молчала и сопротивлялась. Когда он сильно схватил ее за грудь, Настя вскрикнула и снова замолчала. Но когда он, пыхтя, начал стягивать с нее джинсы, она воспользовалась моментом и ударила со всей силы ногой ему под колено. Михаил взвыл и согнулся пополам. Настя толкнула его и выбежала из туалета, едва не сбив подругу дяди. Музыка разрывала голову Насти изнутри.

Михаил поднялся почти сразу же и собирался бежать за глупой родственницей. Но остановили его два обстоятельства. Первое – нога все-таки еще болела, и передвигался он с трудом, а второе обстоятельство могло в любой момент вцепиться ему в глаза. По крайней мере, ему так показалось.

– Ничего не хочешь рассказать своей Киске?

Глупая тварь. Надула свои губы, как… Он не нашелся с определением и закончил свою мысль уже привычным – глупая тварь. Тварь была дочерью богатых придурков, которые закрывали глаза на шалости дочери за их, между прочим, кровные денежки. Одной из шалостей был он сам. Сорокалетний лоботряс. Он был старше ее отца на год и шесть месяцев.

– Я слушаю, – настояла подруга.

– Слушай, Марин… – Он не знал, что она слышала, поэтому решил начать сначала. – У нее вообще-то отец умер.

Вместо дальнейших расспросов девица расплылась в улыбке и медленно пошла к нему.

– Миша, – сказала она, когда подошла ближе.

– Да, – ответил Михаил.

– Знаешь, чего я хочу?

– Не начинай. – Он знал, поэтому улыбнулся. – Здесь же похороны.

– У меня никогда не было на похоронах.

Он хотел признаться, что и у него тоже, но вовремя одернул себя. Он тем ее и зацепил, что у него было везде. Но он хотел подзадорить ее.

– Имей совесть. – Он посерьезнел. – Это ведь похороны моего брата.

Ошибка.

– То есть пытаться трахнуть дочь брата на его же похоронах – это нормально?

Миша расстегнул ее куртку. Под ней ничего не было.

– Ты мне не ответил, – томно сказала Марина, когда Михаил взял в руку правую грудь и лизнул сосок.

Ответом могла быть снятая с нее юбка. Они, раздеваясь на ходу, ввалились в одну из кабинок. Миша почувствовал себя плохо сразу же, как только вошел в нее. Сочащаяся влагой она приняла его и задвигала бедрами навстречу. Его обдало жаром, и он тут же взмок. Откуда-то доносилась музыка, очень похожая на классическую. Она очень раздражала, а еще его раздражала малолетка, сопящая на нем. Миша схватил ее начавшей неметь рукой за лицо и почувствовал острую боль под левой лопаткой. В следующий момент свет погас. Он умер, так и не узнав, откуда раздавалась эта проклятая музыка.

Занятия классическим танцем – нелегкий, но благодарный труд. Если вы занимаетесь вдохновенно, серьезно, увлеченно, то результаты непременно будут хорошими. Наградой для вас станет королевская осанка, пленительная грация, уверенное владение своим телом и радость движения.

Катя помнила эти слова наизусть даже по прошествии стольких лет. Решение отдать Настю на танцы не было спонтанным. Катя любила дочь, и, что вполне естественно, каждое движение малютки приравнивалось к дару свыше. Пятилетняя Настенька пританцовывала везде, где звучало что-то хоть отдаленно напоминающее музыку. Начни хлопать в ладоши – она пустится в пляс. Катерина тут же сообразила – у девочки талант, и отвела ее в школу танца. Десять лет назад она была в ДК «Химик». Вернее, она и сейчас находилась там же, только после развала Химобъединения, которому принадлежал ДК, здание выкупил какой-то предприниматель и сделал из него торгово-развлекательный центр «Альбина». Дворцы Культуры, как и сама культура, сейчас никому не нужны. Им торговые центры подавай.

В общем, девчонка дернулась пару раз в такт музыке и обрекла себя на десятилетний танцевальный марафон. Катерина где-то слышала, что родители таким образом воплощают в жизнь свои несбывшиеся по той или иной причине мечты. Ведь если начистоту, Катерина хотела стать балериной. Почему не стала? В первую очередь она винила свою мать. За то, что не настояла. Даже если бы ее пятилетняя дочь все время рисовала и плевать хотела на музыку, Катя все равно отдала бы ее на танцы.

Сейчас она жалела об этом. Нет, не потому, что не дала ребенку воспользоваться правом выбора. Здесь было совсем другое. Девочка втянулась настолько, что жила танцем, выражала мысли танцем. Кате даже казалось, что еще чуть-чуть, и вместо «доброе утро, мамочка» Настя ей станцует. Она вспомнила музыку, доносящуюся из комнаты дочери в день, когда погиб Андрей, и на его похоронах. Катя была уверена в том, что Настя танцевала в обоих случаях.

Катерина знала, что эмоции можно передавать танцем. Радость, печаль, восторг, гнев – все это и есть танец, и настоящий танцор сможет показать их публике. Настя была прекрасным танцором. И в тот день она показывала своей, видимой только ей публике гнев. Настя жила танцем. Ей не нужна была публика. Для нее выражение чувств танцем было своего рода ритуалом, таинством. Это было слишком личным.

Катя вышла из автобуса у ТЦ «Альбина» и направилась к главному входу. У Насти занятия по танцам начинались в четыре. На часах над входом в торговый центр было восемнадцать минут четвертого. До начала занятий у Кати было около сорока минут. Она хотела поговорить с Настиным преподавателем. Надежда Андреевна преподавала лет сорок и, что вполне закономерно для маленьких городков, учила всевозможным па еще и Катю. На удивление всем, кто ее знал, сейчас, спустя двадцать лет, выглядела еще лучше, чем в девяностых. Стройная и красивая. Нет, без пластики на лице, безусловно, не обошлось, но тело… Такую стройность возможно приобрести только в танце.

– Катенька? Ну, здравствуй, дорогая!

У нее даже голос не изменился. Катя повернулась к Надежде Андреевне и виновато, будто она прогуляла прошлый урок, улыбнулась.

– Что же ты не заходишь к старым знакомым?

Она произнесла это без укора, так, как будто они не виделись пару недель. На самом же деле Катя с ней не виделась со своего пятнадцатилетия, то есть ни много ни мало двадцать лет. Удивительно, что Надежда Андреевна узнала ее, потому что даже Настеньку устраивать на уроки танцев ходил Андрей. Катя не захотела ворошить прошлое. Но жуткое настоящее погребло под собой детские страхи.

– Ну и какими судьбами?

– У вас занимается моя дочь…

– Как интересно…

Кате, возможно, показалось, но в голосе хореографа слышалась скука.

– И как же ее зовут?

– Настя Фролова.

– Ах вот оно что. А я-то думаю, кого она мне так напоминает.

Катя непонятно зачем кивнула.

– Ну и что тебя интересует? Не собралась ли и она сбежать от меня с тем багажом знаний, что я подарила ей? Как ты, например?

– Нет, нет, – поспешила ответить Катя. – Я хотела поговорить о Насте. Подросток, – закончила она, будто это объясняло все.

– Подросток? Она умная и талантливая девушка. Девушка, понимаешь? Это ты в ее годы была подростком. Избалованным и своенравным подростком.

– Я ушла, потому что мне нужно было учиться, – выпалила в свое оправдание Катя. – Мне нужно было закончить школу.

– Закончила? – не скрывая презрения, спросила Надежда Андреевна.

– Да.

– Поздравляю.

Вот уж и не подумала бы, что Надежда Андреевна возлагала на нее надежды.

– Надежда Андреевна, мне действительно тогда нужно было…

– Что тебе нужно сейчас? – резко перебила ее хореограф.

– Мне нужно узнать, как она ведет себя на занятиях.

– Она танцует. Несмотря ни на что. Я знаю, у вас горе, но она танцует. Она не прячется в кокон и не придумывает отговорки об учебе. Она просто танцует. – Надежда Андреевна развернулась и пошла к аудитории.

– А что, если танец и есть кокон, в который она прячется? – крикнула Катя ей вслед.

– Не говори глупостей, – услышала она в ответ.

Не говори глупостей? Трудно их не говорить, когда они являются частью жизни.

Настя опоздала на занятия впервые в жизни. Девочки уже разминались.

– Анастасия! – прогремел на весь зал грозный голос Надежды Андреевны. – Почему опоздала?

– Я уроки делала, – солгала Настя.

– После занятий отработаешь. – Надежда Андреевна развернулась к группе и, похлопав в ладоши, произнесла: – Девочки, к станку, приступим. Сегодня мне надо оставить вас, милые мои. Луиза проведет урок.

Как только за Надеждой Андреевной закрылась дверь, звуки фортепиано стихли. Настя повернулась туда, где обычно стоял проигрыватель. Луиза вынула диск с классической музыкой и вставила свой.

– Сегодня мы будем современными. Классика устарела, как говно мамонта.

Настя услышала смешок за спиной, но не обернулась.

– Тренд сезона, – провозгласила Луиза. – Эксенсис будем проводить под джаз.

Настя ничего не имела против этой музыки, как, впрочем, и какой-то другой. Но… После смерти отца ей вообще не хотелось танцевать. Она себя заставляла, насильно затягивала на занятия. И под звуки фортепиано неплохо было бы забыть о смерти отца, об инциденте на похоронах, о дядьке, обо всем плохом. Джаз не мог ей всего этого дать. Как к музыкальному направлению к джазу она относилась хорошо. Дело в том, что отец любил эти музыкальные импровизации. И всегда орал на нее, когда она включала Вивальди «Времена года» или что-нибудь из Моцарта. Воспоминания снова нахлынули на нее. Настя поняла, что стоит лицом к зеркалу и сжимает до побелевших косточек палку станка, когда Луиза ударила ее по спине.

– А ты что, особенная?

– Я не могу, – вдруг сказала Настя.

– Танцуй! – Новый тычок в бок заставил ее развернуться.

– Танцуй, тварь! Иначе вылетишь!

Она не хотела вылетать. Она ненавидела Луизу и с удовольствием вцепилась бы ей в глаза, но любимица преподавательницы с расцарапанным лицом – это стопроцентный вылет. Настя развернулась боком к зеркалу, с трудом оторвала правую руку от станка и стала в стойку.

– Вот и умничка, – произнесла Луиза и улыбнулась. – Сегодня мы разучим элементы литовского народного танца.

Настя заплакала, но к Луизе в течение всего урока так и не повернулась. Слезы высыхали и снова появлялись. Настя повторяла все па в точности за Луизой, но строгий педагог все равно находил изъяны. К концу урока Настя была измотана, и, когда Луиза на манер Надежды Андреевны похлопала в ладоши, она просто села в центре зала.

– Все, девочки, в душ. А неумехи должны заниматься еще, – произнесла Луиза и засмеялась.

Настя больше не плакала. Она прошла в раздевалку, достала свой диск и вернулась в студию. Вставила в проигрыватель, выбрала Karl Jenkins Palladio, установила функцию «повтор одной песни» и нажала «пуск».

Луиза считала себя успешной. В свои девятнадцать зарабатывать танцем не меньше Надежды Андреевны, протанцевавшей лет шестьдесят, – это круто. И дело было совсем не в гастролях с местной труппой народного танца. Луиза нашла себе занятие по душе. Занятие, узнай о котором Надежда Андреевна, не плясать бы ей под «Камаринскую» по городам и весям. Выгнала бы ее Надежда из труппы, да и из студии взашей. Луиза танцевала в «Золотом Драконе», и, понятное дело, ее творчество имело мало чего общего с народным танцем, какой бы народ она ни решила представлять.

Хотя у руководства клуба были и такие идеи. Выходит Луиза в народном костюме и раздевается под музыку этноса, представленного в ее одеждах. В общем, идея так и осталась не воплощенной в жизнь. Луизе и в трусиках, а порой и без них, выступалось недурно. К тому же ей больше платили за отсутствие одежды, так что если бы руководство и решило перейти на народный пляс, то Луиза выбрала бы костюм каких-нибудь зулусов. Чем меньше одежды, тем больше пожертвований от одиноких мужчин.

Луиза поймала машину у Колхозного рынка и, озвучив адрес, села на заднее сиденье. Почти сразу же она почувствовала себя плохо. Ее не укачивало с третьего класса, а тут машина не успела отъехать, как Луизу сразу же бросило в пот, голова закружилась и кисло-горький комок подкатил к горлу.

– Вам плохо? – спросил водитель.

Луиза глубоко вдохнула, выдохнула и еще раз вдохнула полной грудью. Тошнота отошла.

– Нет, все нормально.

Луиза попыталась рассмотреть себя в зеркало заднего вида. Угрюмое покрасневшее лицо глянуло на нее оттуда. Луиза улыбнулась, и лицо ее двойника в зеркале исказила жуткая гримаса. Правый уголок рта поднялся вверх, а левый опустился вниз, как будто кто-то невидимый потянул его. Вообще, левая часть лица оплыла, словно парафиновая свеча под воздействием огня. Уголок глаза, щека как-то обвисли и устремились вниз.

– Эй, – вскрикнул водитель, – что с вами?!

Он вдавил педаль тормоза в пол. Машина дернулась, и девушка сначала ударилась головой о подголовник переднего кресла, а затем откинулась назад.

Луиза почувствовала, как ее язык набухает, словно губка, оброненная в таз с водой. Она хотела закричать, что ей плохо, очень плохо, но раздувшийся язык не дал ей произнести и слова. Он онемел и начал «заползать» в горло. Рот, будто после приема у дантиста, стал бесчувственным. Язык, толстый слизень, подобрался к глотке, и Луиза поняла, что задыхается. Слюни побежали из уголков губ к подбородку. Ее начало трясти. Люди, собравшиеся вокруг, бесили Луизу. Бесили своей нерасторопностью.

Когда из динамиков полились звуки виолончели, Луиза поняла, что умрет. Непременно умрет. Под звуки классической музыки даже умирать приятно.

Музыка оборвалась резко, проигрыватель замолчал, даже не доиграв мелодию. Настя по инерции сделала еще один разворот и замерла. Все. Ей не хотелось больше танцевать. Как будто она несла какой-то груз и, достигнув места назначения, скинула его с плеч. Она знала, что не откажется от танца ни за что на свете, как бы тяжело ей ни было. Сейчас ей просто нужен отдых. Танцы будут завтра.

Катя ждала дочь. Она прошла в кухню, достала пачку сигарет из-за музыкального центра на навесном шкафу. Полпачки Winston лежали на черный день. Сейчас в ее жизни как раз и настали эти дни, но она держалась до последнего.

Катя достала сигарету и подкурила. Тревожные мысли терзали ее. Теперь Надежда Андреевна, узнав, чья дочь Настя, обязательно захочет сделать из нее то, что не смогла сделать из Катерины. Может, и не надо противиться этому, но Фролова почему-то очень переживала за Настеньку. Все бы ничего, если бы ее увлечение танцем так и оставалось увлечением. Но Катя видела перед собой не девочку, которая любит танцевать, а фанатичку. Будто ее дочь совершала ритуал, во время которого набиралась энергии. Нет, танец был хорош, немного агрессивен, но очень органичен. А музыка… Странная музыка – смесь Вивальди и Rammstein, хотя в последнем исполнителе она не была уверена, Катя слабо разбиралась в современной музыке. Если Вивальди дарил спокойствие и умиротворение, то отголоски чего-то современного обдавали тревогой. Да, именно, не отдавали, а обдавали, словно ты стоишь под душем и наслаждаешься теплыми струйками, а в следующий миг отключают горячую воду и тебя обдает с ног до головы тугой ледяной струей. Возможно, это и был Вивальди, только в современной обработке. Можно было спросить у Надежды Андреевны. Наверняка это она советует им ту или иную музыку. Почему было не посоветовать, например… У нее не было примеров. Они танцевали и под джазовую музыку, и под народную. Не исключено, что и подобные вариации классической музыки имели место. Но она не помнила. Катя не обратила бы внимания на музыку и сейчас, если бы Настя не начинала танцевать в моменты ну никак не подходящие для этого. И если танец во время избиения матери хоть как-то можно было оправдать, то после похорон родного отца это вряд ли у кого-нибудь получилось бы.

Настя пришла в шесть, но не одна. Катя вышла из гостиной в коридор. Она уже поняла, что разговор придется отложить, а увидев гостя, решила, что так даже будет лучше. Вот кто ее сможет отвлечь от танцев. Если не откажется от занятий вообще, то фанатизм пропадет уж точно.

– Здравствуйте, Екатерина Алексеевна, – поздоровался парень.

– Привет, Юра, – ответила Катя.

– Мамочка, мы с Юрой позанимаемся. – Настя подошла к маме и поцеловала ее в щечку.

– Конечно, дорогая. Идите, я пока чайник поставлю.

Катя очень надеялась, что заниматься они будут чем угодно, только не танцами. Причем она знала, что имела в виду под «что угодно», и это ее не так пугало, как должно было.

Настя прошла к столу, наклонилась и включила компьютер.

– Ну и чем мы позанимаемся? – Юрка подошел к ней и обнял.

Настя дернулась.

– Ты чего? Сейчас мама зайдет.

– Не зайдет. Я знаю тетю Катю, – улыбнулся Юра и снова притянул к себе Настю.

– Не надо! – Она разозлилась. Очень разозлилась.

Юрка отступил. Он впервые видел Настю в таком состоянии, но из объятий ее не выпустил.

– Я не шучу! – Она не кричала, но твердость в голосе заставила Юрку отпустить ее.

– Что ты из себя корчишь? – вдруг спросил парень.

– Что? – не поняла Настя.

Лицо Юры покраснело от возбуждения. Он сел на кресло и сложил руки между ног.

– Что слышала. – Он поднял руки и положил их на подлокотники. – Мы уже с тобой полгода, и все, что ты позволяешь, – проводить до дому и поцеловать в щечку.

– Вот оно в чем дело. – Настя оттаяла. – Зачем ты торопишь меня? – Она подошла, взяла Юру за руку и встала перед ним на колени. – Не торопи меня, ладно?

Юра посмотрел на нее, выдернул свою руку и откатился от Насти на кресле.

– Забудь.

– Что значит – забудь? – Настя снова почувствовала жжение внутри – злость возвращалась.

– А то и значит. – Юра встал и пошел к двери. Взялся за ручку, обернулся. – Провожая тебя до дома, да даже целуя тебя, я думаю о Наташке. После свиданий с тобой я шел к ней… – Он улыбнулся так мерзко, что Насте захотелось вцепиться в его наглые глаза. – У нее предки часто ночуют в…

– Заткнись! – Настя все еще стояла на коленях. – Убирайся!

Юра хотел что-то сказать, но вошла мама.

– А вот и чай. Ой, Юра, ты куда?

– Теть Кать, домой пора, – улыбнулся парень. – Оказывается, я эту тему уже проходил.

– Ну, может, чайку выпьешь с печеньем? – не отступала Катя.

– Мама, ему пора, – сказала Настя и села перед компьютером.

– Ну ладно, маме привет передавай. Настюш, проводишь гостя? – Катя повернулась к дочери.

– Не маленький, сам дорогу найдет, – огрызнулась Настя, так и не повернувшись к двери.

– Теть Кать, все нормально. – Он обулся и от двери крикнул Насте: – Настен, мне Наташке что-нибудь передать?

Ублюдок! Настя до хруста сдавила мышку, но не произнесла ни слова. Жжение внутри стало невыносимым. А еще где-то играла музыка.

– Ну и ладно. До свидания, теть Кать. Пока, Настен.

Катя вернулась в комнату Насти, когда заиграла эта жуткая мелодия.

– Настюш, что у вас произошло?

Настя встала и подошла к маме.

– Мама, все нормально. – Девочка взяла Катю под руку и подтолкнула к двери. – Мне нужно побыть одной.

– Доча… – Катя вышла из комнаты, но дверь придержала. – Что произошло?

– Мама! Мне надо побыть одной! – Настя захлопнула дверь и заплакала.

Потом смахнула слезы, подошла к компьютеру, сделала громче музыку и начала танцевать.

Юрка набрал номер Наташи еще в подъезде. О доступности Наташки слагались легенды, но Юре было на это наплевать. Он знал, что провожать ему ее не придется, да и занятия их далеки от процесса, одобренного министерством образования. Он позвонил, и теперь она его ждала. Она жила в пяти остановках от дома Насти, поэтому Юра решил пройтись пешком. Но уже через пять минут почувствовал себя плохо. Голова кружилась, ноги тряслись. Он подошел к кирпичному забору кафе «Три сестры», и его вырвало.

– Эй! – окликнул его охранник. – А ну пошел отсюда!

– Мне плохо, – прошептал юноша.

– Иди на хер отсюда!

– Мне плохо, мудак! – закричал Юра, и его вырвало на стоптанные туфли охранника.

– Ах ты, сука малолетняя! – выкрикнул мужчина в черной форме и ударил Юру. Тот пошатнулся, но устоял. Охранник толкнул парня, и Юрка выскочил на проезжую часть. В следующий момент – удар и визг тормозов. Перед тем как боль сломанных костей и разорванных внутренностей остановила сердце парня, до него долетела мелодия, которая стояла на мобильнике Насти.

О смерти мальчишки Катя узнала на следующий день. Настя сказала, что когда Юрка вышел от них, попал под машину. Ей не понравилось настроение дочери. Она говорила о смерти парня, который еще вчера ей был небезразличен (Катя была в этом уверена), как о постороннем человеке. Даже о посторонних, незнакомых людях в ее возрасте говорят с большим сочувствием. Катя хотела поговорить с Настей, но та закрылась в комнате и включила музыку. Не свою жуткую, что-то из современного. Катерина не знала ни одной современной группы, но тем не менее ее эта музыка успокоила.

Она все время думала о случайном (случайном ли?) совпадении. Андрей погиб, когда Настя танцевала. О Мишке она не знала точно. Они поссорились, Настя убежала домой. Когда Катя прибежала за нею, услышала последние аккорды этой жуткой мелодии. Мишу нашли в туалете без штанов. Его подруга не могла ничего объяснить внятно, но вскрытие показало, что виной всему стал тромб. Не проклятая музыка, не сумасшедший танец дочери, даже не бесполезное существование брата Андрея, а долбаный сгусток величиной со спичечную головку. Теперь Юра… Что-то много совпадений на одну четырехминутную композицию. Кате не хотелось хотя бы еще раз встречаться с Надеждой Андреевной, но ей почему-то казалось, что она смогла бы пролить свет на этот танец. Танец смерти какой-то, подумала Катерина, и внутри все похолодело.

Надежда Андреевна была не в духе. Катя решила не подходить, но было слишком поздно – она ее заметила.

– Катюша, ты ко мне?

Фролова не смогла проронить ни слова, просто кивнула.

– Проходи.

Катя помнила ее кабинет сразу за студией. Он напоминал ей гримерку столичной прима-балерины, естественно, увиденную в кино или какой-то передаче. Не хватало только множества букетов, расставленных на полу и стульях. Но запах был такой, будто их только что вынесли. Катерина снова позавидовала преподавателю. В ней все было величественно, даже помещения, в которых она находилась. Только теперь, когда Катя осмотрела убранство гримерной, она увидела фотографии на стене. Фролова повернулась к ним, и первое, что ей бросилось в глаза, была фотография двадцатилетней давности. Это была ее фотография. На нее смотрела голубоглазая светловолосая девчонка, еще верящая, что выйдет замуж и будет счастлива всю жизнь. Самообман, затмевающий взор, что при выборе мужа становится помехой. Как часто она слышала, а потом и сама хотела произнести: где же мои глаза были? Теперь-то она знала где. Далеко в будущем были, не замечая, что у нее под носом.

– Знаешь, что хуже бегства? – Надежда Андреевна вернула ее в реальность.

Катя мотнула головой, даже не пытаясь угадать. Тем более она поняла направление ее мыслей. Снова о предательстве. Вот поэтому Катя и не хотела к ней идти.

– Обман. Она словно оборотень… – тонкий палец с ухоженным заостренным ногтем указал на фото в левом нижнем углу. – Днем была с нами, а вечером… – Слова давались ей тяжело. – Она раздевалась за деньги, словно шлюха.

Катя совсем не ожидала такого услышать. Тем более об этой девочке. Кажется, Лиза. Или Луиза. Она была старше всех, но все равно мала еще для…

– Стриптиз? – спросила Фролова.

– Да, – кивнула Надежда Андреевна. – И узнаю я это только после ее смерти.

У Кати даже ноги подогнулись. Надежда Андреевна с большим трагизмом говорила об обмане, чем о смерти девочки. Но тут, позабыв о черствости танцовщицы, Катя подумала о совпадениях последних дней.

– А как она умерла?

– Инсульт, что ли. Я в подробности не вдавалась. На меня вылили такой поток информации, будто после ее смерти открылась заслонка в очистных сооружениях, и все нечистоты… Я даже на похороны не пошла.

Катя даже забыла, зачем пришла.

– Ну, а ты чего хотела? Только не говори, что Настенька тоже где-то раздевается. Я этого не выдержу.

– С Настей… – Катя хотела сказать: все в порядке, но не была в этом уверена, поэтому добавила: – Она раздевается только там, где это требуется. Согласно приличиям.

– Ну, так что там у тебя?

– Диск, – сказала Фролова и достала из сумочки белый квадратный конверт. – Я хочу, чтобы вы его послушали… Мне нужно ваше мнение.

Надежда Андреевна улыбнулась, не скрывая снисходительности. Мол, куда ж вы без меня.

– Давай послушаем, если есть что.

При первых же звуках виолончели Надежда Андреевна улыбнулась.

– Танго смерти, – произнесла она, как только вступили скрипки.

Катя пошатнулась, внутри все сжалось.

– Кто-то запустил миф… – Надежда переключила на следующий трек. – Что, и так весь диск?

Фролова кивнула.

– Как я поняла, разных исполнителей.

Надежда кивнула и выключила проигрыватель.

– Palladio, для струнных.

Катя ждала не этого.

– А что там с мифом?

– Миф абсурдный, но жутковатый. Во время войны на окраине Львова был создан концлагерь «Яновский». Жуткое место, несмотря на то что лагерь считался трудовым. Коменданты выдумывали разнообразные издевательства. Один кирпичи на головы скидывал идущим на работу узникам, другой стрелял из пулемета с балкона комендатуры для развлечения жены и дочери. Кто-то кнутом размахивал, кто-то к столбам вверх ногами привязывал…

– Жуть, – сказала Катя. Подробности войны всегда ужасны, но она не могла понять, при чем тут «Танго смерти».

– Да. Эти твари еще создали «добровольный эшафот» для тех, кто устал. И все это под музыку. Один из комендантов создал оркестр из музыкантов Львовской государственной консерватории. Они заставляли их играть одну и ту же мелодию на протяжении нескольких часов.

– Это она? – догадалась Фролова.

– Не так все просто. Все, что я говорила до этого, была чистейшая правда. Миф в том, какую именно музыку играл оркестр.

Катя теперь вообще ничего не понимала.

– Авторство этой мелодии, – Надежда Андреевна потрясла диском, – ошибочно приписывали Антонио Вивальди. Наверняка отсюда и путаница. Знай люди, что автор этой мелодии родился через пять лет после начала войны, а мелодию эту написал…

– Кто он? – Катя сомневалась, что ей нужно имя человека, написавшего это жуткое произведение. Все стало еще запутаннее, и, возможно, ответ на этот вопрос расставит все по своим местам.

– Карл Дженкинс.

Не расставил.

– И написал он эту мелодию в конце двадцатого века. Кажется в 96-м году. Красивая и одновременно страшная мелодия.

– Но при чем тут…

– Ее окрестили «Танго смерти», приписали авторство Вивальди и пишут на каждой страничке в Сети, что именно под нее была пропитана кровью земля «Яновского».

– Злой рок, – прошептала Фролова.

– Что?

– Нет, ничего. Надежда Андреевна, – Катя знала, что рано или поздно задаст этот вопрос, но не думала, что это будет так тяжело, – может ли убить танец под эту музыку?

Настя записала задание на дом и закрыла дневник. Собрала ручки, сложила в пенал и открыла сумку, чтобы сложить все с парты, когда заметила, что из кабинета вышли не все. Она подняла глаза на доску. Наташа Светличная что-то выводила на черной доске, Пашка Орлов сидел на парте перед Настей. Они что-то замышляли. Настя повернулась к двери. Глупо полагать, что они не подумали о возможном бегстве, но шанс был. Дверь была закрыта, но возле нее никого не было. Настя приготовилась к прыжку, дарующему ей фору. Пашка был достаточно быстр, чтоб поймать ее у самой двери. Она уже была готова сорваться с места, когда в кабинет вошел Сергей Хомутов. Куда ж без него. Он же за Наташкой хвостом. За ней все бегали, и Настя знала почему. Юра в тот вечер к ней собирался именно за этим. Она встала и услышала звуки виолончели. Вступила первая скрипка…

– Ну что, сука? – Голос Наташи заглушил мысленный оркестр Насти. – Предсмертная записка готова.

Светличная отошла от доски, и Настя увидела надпись корявыми печатными буквами.

«Юра, я не могу без тебя жить. Мне не нужен этот Мир без тебя. Твоя Настена».

Фролова поняла серьезность их намерений еще до того, как Пашка спрыгнул с парты и пошел к ней. Записка слишком правдоподобная. Если бы она началась со слов «В моей смерти прошу винить…», то Настя приняла бы все за злую шутку.

– Это же ты его убила? – спросила Светличная, когда подошла к Насте вплотную.

Пашка зашел за спину и схватил Фролову за локти, заведя руки назад.

– С чего ты это взяла, пришибленная? – Настя испугалась. По-настоящему испугалась. Музыка в голове стихла совсем. Там был только страх.

– Не строй из себя овечку, – сказала Наташа и схватила Настю холодными пальцами за лицо. – Он был у тебя. Хочешь, скажу, откуда я знаю?

Настя мотнула головой, и Светличная убрала руку.

– Не хочешь? А я все равно скажу. Он звонил мне от тебя. Юра собирался ко мне. Как я поняла, ты ему снова не дала?

Серега хохотнул от двери, а Пашка глупо захихикал за спиной. Настя чувствовала запах пота и грязных волос.

– Я даже знаю, за что ты его убила, – продолжила свой разоблачительный монолог мисс Марпл девятого «Б». – Ты услышала его разговор со мной, взбесилась и…

Она снова схватила Настю за лицо. В этот раз сдавила сильнее.

– Вместо того чтобы дать, ты догнала его и толкнула под машину.

– Нет, я не делала этого.

– Что? Ты ему не отказала? Тогда зачем ты его убила?

– Я не убивала его! – Настя выплюнула слова, чувствуя, как страх улетучивается. Гонимый ненавистью, он уходил. Откуда-то издалека, из глубин сознания донеслись первые аккорды виолончели. Со вступлением первой скрипки звуки стали громче, грубее, настойчивее.

– Ты, тварь, убила Юрку! – закричала Наташа и сдавила сильнее щеки Насти, так что острые ногти впились в кожу. – Ты его убила, поэтому-то и умрешь. Ведь ты без него не можешь. – Светличная показала на доску. – Слушай, а тебе не страшно умирать девственницей?

Пашка снова засмеялся, даруя Насте аромат своих нечищеных зубов.

– Мальчишки могут тебя приласкать, перед тем как ты «уйдешь».

Насте очень хотелось танцевать. С ненавистью, злобой, высвобождая свои чувства, распахивая душу. Иначе ее разорвет. Когда все инструменты слились в едином гармоничном звучании, Настя ударила Наташу по колену. Музыка в голове стихла, но злость не прошла. Настя посмотрела на корчащуюся у ее ног Светличную и резко ударила пяткой Пашку. Он зловонно выдохнул и тут же, скуля, отпустил ее. Настя не стала подбирать свои учебники. Развернулась и пошла на растерявшегося Серегу. Он хотел что-то сказать, но передумал и просто отошел от двери.

Музыка в голове снова заиграла. Теперь к смычковым добавилась арфа. Плохой знак. Настя могла смягчиться, так и не станцевав. Нет! К черту арфу. Ей нужен танец под грубые насыщенные звуки виолончели, едва смягченные звуками скрипок.

Чего она ждала? Что Надежда Андреевна скажет: да, конечно, милая, именно эта музыка и странный танец твоей дочери убил этих людей? Нет, Катя этого не ждала, но и того, что произошло, тоже. Заслуженная артистка края посмотрела на нее так, будто это она была комендантом «Яновского». Хорошо еще, психушку не вызвала. Хотя Фролова была очень близка к тому, чтобы пойти и сдаться туда самой.

Катя так и осталась ни с чем. С диском в руках и сверхъестественными подозрениями дочери в черной магии под музыку Вивальди. «Танго смерти». Надо же. Если под Вивальди это как-то и можно засунуть, то назвать танго мог только полный невежда, не отличающий мазурку от квикстепа. Хотя… Если бы Катя не ходила в школу танца, то она, услышав слово «квикстеп», вряд ли бы подумала о танце. В глубине души она понимала, что дело не в музыке, как бы жутко она ни звучала, не в людях, бездумно разбрасывающихся названиями и сочиняющих мифы. Дело в черной магии. Либо в Насте?

Фролова зашла в дом. Насти еще не было. Катя разделась, прошла в кухню, достала чугунный гриль и бросила в него диск в конверте. Из-под раковины достала жидкость для розжига, обильно полила содержимое гриля, подождала несколько секунд, хотя каждая из них давалась с огромным трудом. Потом подожгла спичку и кинула ее во влажное маслянистое нутро, которое тут же занялось пламенем. Запах парафина, пластмассы и гари наполнил кухню. Катя подошла к окну и открыла форточку. Даже если она не успеет проветрить к приходу дочери, скажет, что подгорела ручка на сковороде.

Она выбросила съежившийся огарок, вымыла гриль и закрыла окна. Запах гари остался совсем слабый. Чтобы скрыть его, ей достаточно будет побрызгать освежителем воздуха. Катя развернулась и пошла к ванной. В коридоре ее ждал сюрприз.

– Где он?! – Настя стояла растрепанная. Лицо покрылось испариной. Складывалось впечатление, что она бежала домой, пробиралась сквозь кусты.

– Кто, доченька? – Она действительно не понимала.

– Где мой диск?!

Катя посмотрела на дверь спальни дочери. Она была там и диска не нашла.

– Я не знаю…

– Мама! Не ври мне!

Катя вновь почувствовала себя беззащитной и угнетенной. Она всегда знала, что у Насти характер отца. Всегда. И сейчас Катерина чувствовала себя так же, как и при возвращении с работы Андрея. Она стояла смирно, но краем глаза всегда искала тот потаенный угол, в который неплохо бы забиться и переждать. Каждый раз она говорила себе: хватит! Хватит это терпеть! Тогда она не могла себя заставить противостоять силе и ненависти мужа-тирана только потому, что страдания это доставляло по большей части только ей. Сейчас же, если не заставить себя остановить агрессию дочери (совсем не важно – музыка виной или же какие-то темные силы), то пострадает еще кто-нибудь. Возможно даже, сама Настя.

– Не кричи! – не громко, но с нажимом сказала Катя и сделала шаг в сторону дочери. – Тебе не нужен этот диск. Ты теперь не будешь танцевать. Все! Хватит!

Девочка сначала опешила и подалась назад. В глазах испуга не было, только недоумение. Как она похожа на отца. Катя видела иногда на его лице такое выражение. Оно появлялось в тех редких случаях, когда Катя будто просыпалась и пыталась возразить. Глядя в глаза дочери, она поняла, что дело не в музыке и даже не в черной магии, по крайней мере, не в магии со стороны. Дело было в ней, в девочке, которая любила танцевать, в ее дочери. Возможно, это и есть магия, черная магия танца. Катя, вглядываясь в бурлящие огненной яростью глаза Насти, готова была в это поверить. Огненный ураган рвался из пятнадцатилетнего подростка теперь не только из глаз. Все ее движения были опасны.

– Дай мне этот дерьмовый диск! – приказала Настя.

– Его больше нет, – слишком тихо сказала Катя. Это было ошибкой. По крайней мере, муж-тиран это чувствовал и после подобного шепота сдавшейся женушки давил на нее по-настоящему. Могла ли с ней поступить так дочь? Катя очень надеялась, что нет. Пока девочка не опомнилась и не разрушила ее слабые надежды, Катя добавила, громко и уверенно:

– Твой танец убивает людей. Ты слышишь меня? Танцуя под эту музыку, ты убиваешь людей!

Вот теперь в глазах читался страх. Недоумение хищника, что его жертва еще жива, пропало. Глаза наполнились слезами. Настя оперлась о стену и сползла на пол.

– Что ты говоришь, мама? Как ты можешь так говорить?

Она спрашивала, но ни разу не подняла взгляда на мать.

– Доча, вспомни, – Катя тоже заплакала, поэтому слова давались ей с трудом, – когда умер папа… Ты танцевала. Дядя… – И тут она решила, что именно сейчас и она сама, и Настя все поймут. – Настенька, вспомни, о чем ты думаешь, когда танцуешь. Или перед танцем.

Она присела рядом с дочерью и обняла ее.

– Я ненавидела Юрку, когда он сказал, что пойдет к Наташе, – сказала девушка и всхлипнула. – Я ненавидела его, пока звучала музыка в голове, да и когда музыка начала раздаваться из динамиков – тоже. Только когда я начала танцевать, мне стало легче. А после танца и вовсе будто груз… Мама, – Настя отстранилась и повернула к Кате заплаканное лицо, – ты думаешь, что и Юрку я убила?

– Выходит, что да, – ответила Катя и притянула к себе Настю.

– Как же так, мама? Я убийца? – Девочка зарыдала с новой силой.

– Что ты, девочка? Это что-то с диском или с музыкой. – Как же ей хотелось верить в это. Но она все видела в глазах разъяренной дочери. – Постарайся больше не думать об этом. Не думать и не танцевать.

– Они умерли все из-за меня. Папа, дядя Миша, Луиза, Юрка… – Она снова отстранилась и посмотрела на маму. – И если бы ты сейчас меня не остановила, то я убила бы еще.

– Но этого же не случилось. Тебе надо успокоиться.

Катя встала и подняла Настю.

– Раздевайся. Я сейчас чаю сделаю.

– Все нормально, мам, – сказала Настя и даже не попыталась улыбнуться. – Все нормально. – В глазах уже начала закипать огненная буря.

Настя закрыла за собой дверь. Осмотрела комнату. Стул со спинкой подошел бы. Мама хотела его выбросить, но Настя убедила ее оставить. Сейчас он кстати. Она взяла его и подперла ручку двери. Ненависть к Светличной не прошла. Она, затихнув, вдруг поменяла вектор. Настя хотела танцевать, очень хотела.

– Я тебя ненавижу, – прошептала Настя, все еще глядя на дверь.

– Доча, чай готов, – раздалось из кухни.

– Сейчас, – прорычала Настя.

В голове уже вступили скрипки.

Настя подошла к компьютеру и включила его. К черту диск! Ей вообще не нужен был звук, музыка все время звучала у нее в голове.

– Доча? – Раздался стук.

Музыка в голове стихла. Настя подошла к столу и пошевелила мышкой. Значки в панели инструментов появлялись очень медленно. Ей хотелось заорать. На компьютер, чтоб быстрее прогружался, на мать, чтоб перестала долбить в дверь, на себя, чтоб уже успокоилась… Но Настя хорошо знала, что даже если компьютер загрузится, а мама уйдет к себе в комнату и не выйдет оттуда до ужина, она не успокоится. Не в этот раз. Стук в дверь усилился. Настя открыла папку «Моя музыка», пролистала до Karl_Jenkins_Palladio. mp4 и дважды клацнула мышкой. Музыка в голове и из динамиков небольших компьютерных колонок слилась в единый поток и разлилась по всему телу, приказывая ему танцевать.

– Ненавижу, – слетело с губ, и в следующий миг Настя уже танцевала.

Она не слышала ничего, кроме музыки. Сказать наверняка, откуда она льется, Настя не могла. Когда оркестр вступил тутти, выплескивая всю торжественность и мощь, компьютер и колонки вспыхнули, но ни один из звуков не исчез. Оркестр, где бы он ни играл, продолжал извлекать чистый звук из безупречной партитуры.

Настя, уставшая, продолжала свой жестокий танец. Комната наполнилась дымом, огонь с компьютерного стола перекинулся на шторы и ковер. Настя, не чувствуя боли, полностью отдавалась танцу. Если только мама права, если она и есть убийца, то ее ненависть должна сделать то, что нужно.

Пробиваясь сквозь музыку в голове, появилась надпись на школьной доске. Мне не нужен этот Мир без тебя. И это так. Грохот за дверью стал невыносимым. За дверью? Грохот был везде. Стены пошли трещинами, обои расходились и отслаивались. Огонь, казалось, выбрал себе определенное место и не шел дальше. Его целью был компьютер и все, что в радиусе метра. Пожар был всего лишь одной из декораций разрухи вокруг, разрухи в ней самой. Она чувствовала, что танец подходил к концу, и ждала, что ее вот-вот хватит удар, или на очередном па остановится сердце, или потемнеет в глазах… Огромная трещина разрезала угол, устремилась к потолку, и взорвалась осколками штукатурка, обнажая обрешетку. И все стихло. Музыка и грохот, треск и голоса, шум дороги и пение птиц. Даже прожорливый огонь погас в один миг, будто задутая свеча. Казалось, все умерло вокруг. Все умерло, кроме Насти. Она посмотрела на свои руки. Ощупала себя. Она жива.

Настя подошла к двери, висящей на одной петле. Стул, подпиравший ручку, исчез, а может, лежал среди обломков шкафа под кусками обоев. Под ногами хрустела штукатурка. Настя дотронулась до двери, и та подалась на нее, провиснув еще сильнее. «Может, я умерла и сейчас нахожусь на том свете?» – подумала Настя, когда вышла в коридор. Мамы не было видно, что заставило ее поверить в придуманную версию. Я все-таки умерла.

Мама лежала на потрескавшейся бетонной дорожке у калитки. Слетевший с крыши гофрированный лист разрезал ее пополам. Настя опустилась на колени, в кожу впились мелкие камешки и осколки стекла. Она не чувствовала боли, ее нервные окончания были мертвы, как и все вокруг. Она даже не хотела выходить за калитку, чтобы убедиться в этом. Настя знала, она убила их всех. Всех, кроме себя. Скорбь жгла изнутри, но Настя не заплакала. Ей не хотелось плакать. Она хотела убить себя, а в итоге убила людей, которых даже не знала.

– Мама, – прошептала она; первая слеза, горячая, словно расплавленное олово, скатилась по щеке. – Мамочка.

Она никого не хотела убивать, даже когда ее переполняла ненависть.

– Мамочка, – повторила она и услышала, как смычок дотронулся до струн. Где-то далеко, где-то очень далеко.

Настя смахнула слезу, подобрала длинный, словно разделочный нож, осколок стекла и встала на ноги. С первыми звуками виолончели, еще глухими и далекими, она поняла, что сможет еще станцевать. Это будет последний танец в любом случае. Она сильнее сжала осколок, кровь закапала на дорожку и тут же исчезла в трещинах в бетоне. При вступлении скрипок Настя начала танцевать, спотыкаясь и теряя силы с каждым последующим па. Это был последний танец.

В свете полной луны

Изображение на экране дернулось, пошло волнами и, наконец, утонуло в густой ряби. Все как всегда. Старенький переносной черно-белый «Рекорд», служивший ему с начала горбачевских реформ, в последнее время часто подводил. Всему есть срок, и он, к сожалению, имеет свойство истекать. Несмотря на это, он не решался его выбросить, перевозил с собой и иногда смотрел новости, заканчивающиеся, как сегодня, полным поглощением изображения и звука. Надо было давно купить радио и настроить на волну первого канала, на котором он был популярен.

Мужчина отставил телевизор на пассажирское кресло. Вряд ли у него получится настроить эту рухлядь. Ничего, завтра о новой жертве заговорит весь городок, телевизор ему даже и не понадобится. Подобной славы он, конечно же, не искал, но… Она нашла его первой.

Они назвали его Ночной охотник. Имя ему нравилось, хотя слабо отражало истинную причину охоты. Он не сопротивлялся. Охотник так охотник. Он уже даже стал забывать собственное имя, данное при рождении. Тем более что по настоящему имени к нему никто не обращался со школьной скамьи. Некому было. Он был один.

Каждый раз, выбирая место следующей дислокации, он не приближался к дому будущей жертвы ближе чем на три километра. У него складывалось такое ощущение, что и они могут его чувствовать, так же как и он их. Он чувствовал их на расстоянии, особенно за пару дней до обращения.

Охотник вышел из машины и огляделся. Он намеренно выбрал старую дорогу. Безлюдно. Будь поблизости какой-нибудь населенный пункт, жертв могло быть больше. А это плохо. Ему нужен был контроль, и в первую очередь над самим собой.

Луна разлила серебро по кронам деревьев, по выщербленной дороге и по бордовому Дукато. Было светло, как в свете уличных фонарей. Охотник боялся таких ночей. Боялся себя. Боялся, что врожденная особенность заведет его еще дальше, будет еще больше крови. Но он также знал, что необходимость его охоты откуда-то свыше. Так надо, и тут ничего не попишешь. Найти и уничтожить – это его смысл жизни.

Охотник откатил дверь кузова, включил потолочный светильник и залез внутрь. Она лежала, завалившись на бок. Девушка лет восемнадцати с опухшим от слез лицом открыла один глаз, а затем второй. Когда увидела вошедшего, замычала и попыталась освободиться от пут. Скотч врезался в загорелую кожу, лицо будто подушка, перевязанная с одной стороны. Его рассмешил ее вид, и он улыбнулся.

– Ну что, время веселья?

Он подошел и поднял ее. Стул, к которому была привязана девушка, скрипнул. Девушка подняла на Охотника большие влажные глаза. Мольба о пощаде – все как всегда. Они просят о пощаде. Все просят о пощаде. Но это пока, временное помутнение, так сказать. До тех пор, пока он не достанет свои инструменты и не сделает им больно. По-настоящему больно. За мольбами приходят ярость и ненависть. Они-то ему и нужны. Нет ничего искреннее этих чувств. Можно фальшиво радоваться, дурачить всех, что любишь их, но ярость и ненависть всегда настоящие.

Охотник посмотрел на девушку и на короткий момент засомневался в правильном выборе жертвы. Нет, он чувствовал – она то, что ему нужно. Он достал свои инструменты. Кусок брезента с множеством кармашков вмещал в себя все – от скальпеля до гаечного ключа на двадцать четыре. Ключ, конечно же, нужен был не для завинчивания гаек. Рожки были заточены до остроты бритвы и причиняли жуткую боль. Раны от коротеньких лезвий были не смертельны, но невыносимо болезненны. Но начинать он любил с самого любимого. Самодельное шило, выточенное из старой отвертки, жало которого постоянно было покрыто ржавчиной. Он никогда не протирал инструмент перед применением. После – да, но перед… Пожалуй, только скальпель поблескивал зеркальной поверхностью, остальные инструменты покрывались ржавчиной и выглядели зловеще. Это раздражало его пленников. Хотя, развяжи он им рот, вряд ли бы оттуда вылетело что-то типа:

– Ты что, собрался в меня тыкать этими не стерильными предметами?! Да у меня же заражение крови будет!

Нет. Этого он не услышит, но в глазах появится страх. Именно страх умереть от заражения крови, СПИДа или сифилиса. Хотя большинство из них понимали, что умрут раньше, чем вирус начнет разрушать организм.

Охотник достал шило и покрутил его перед глазами девушки. Страх был, но еще ему показалось, что на секунду в глазах вспыхнуло понимание того, что на самом деле происходит. Вспыхнуло и погасло. Страх все-таки пока преобладал над всеми другими чувствами.

– Ну, начнем? – Он не спрашивал согласия, он играл.

Размахнулся и воткнул шило в тыльную сторону ладони. Девушка дернулась, что-то промычала и начала закатывать глаза. Он ударил ее по лицу. Кровь пошла носом, расплываясь по скотчу.

– Не спи, милая. Мы только начали. – Он нагнулся к ней и лизнул окровавленный скотч. – Продолжаем?

Вынул шило из кисти, из ранки поднялся небольшой фонтанчик крови и тут же затих. Девушка плакала. Она не понимала, за что. Никто не понимал. Даже отъявленный мерзавец будет уверен в своей невиновности в случае наказания. Нет, Охотник не верил им. Только ярость, только ненависть. Только тогда открывается их сущность.

Он достал канцелярский нож с красной ручкой. С треском вынул лезвие и осмотрел его. Ржавчина покрыла даже режущую кромку. Новые лезвия по остроте уступали разве что скальпелю, но сейчас он сомневался. Сейчас срезать небольшой лоскуток кожи будет трудно.

Охотник погладил девушку по нежному предплечью. Провел ножом от локтя до кисти и обратно. Не нажимая, не вдавливая ржавое лезвие в плоть. Разведка перед боем. Руки девушки были грязными.

– Где же ты так испачкалась? Ай-ай-ай. Ну, ничего, мы сейчас грязное-то уберем.

Он надавил на нож, и лезвие погрузилось в плоть, оставляя бордовую дорожку. Девушка снова затрепыхалась словно мотылек. Нет, она еще не готова. Он сделал надрез поперек руки перпендикулярно первому и отложил нож. Теперь ему нужна была аккуратность, чтобы не прихватить лишнего. Он взял скальпель и принялся за работу. Надрезал уголок и взялся двумя пальцами, немного потянул, и миллиметр за миллиметром лоскуток кожи начал отходить от бывшей хозяйки. Кровь сочилась по кусочкам жира. Он сделал последний надрез, и лоскуток отделился от руки, обнажив неровный, бордовый от крови четырехугольник. Девушка на этот раз не потеряла сознание. Она корчилась от боли, плакала и смотрела на Охотника с мольбой о пощаде в глазах.

Он хотел ее пожалеть. Очень хотел. Именно за этим он и здесь. Именно за этим и она здесь.

Он отбросил лоскут кожи, обошел девушку и встал за спиной. Взял в руку влажные от пота волосы и понюхал их. Аромат духов перемешался с запахом пота. Странно, но он не чувствовал сейчас запаха страха. Он потянул ее за волосы и резко провел скальпелем по коже. С неприятным чавканьем часть скальпа отошла от черепа. Девушка задергалась, и кузов наполнил запах страха, смрад безысходности. И это ему не понравилось. Безысходность равна отказу от поиска выхода, от борьбы, от желания повернуть все в свою пользу. Безысходность – это нахождение положительных моментов даже в собственной смерти.

Он снова обошел стул и встал перед трясущейся (скорее всего от боли) девушкой.

– Ну как ты, милая? – Он показал ей скальп. – Ты хочешь, чтобы все закончилось? Ты хочешь, чтобы все закончилось?! – закричал он и со злостью отбросил окровавленный скальп в угол фургона. – У нас ничего не может закончиться, потому что ни хера еще не началось! – Он нагнулся к девушке. – Смотри на меня! – приказал он, когда она попыталась отвернуться. – Чем раньше ты меня возненавидишь, тем быстрее это закончится.

Она его ненавидела с тех пор, как поняла, что ее похитили. Он был уверен в этом. Но это была ненависть бытовая, что ли. Ненависть к соседу, время от времени выливающему под калитку помои. До ярости еще далеко, так, тихая злоба.

Он снова взял шило и не раздумывая воткнул в кровоточащий четырехугольник на предплечье. Девушка закрыла глаза и замычала. Охотник удовлетворенно кивнул и достал длинногубцы. У трети после манипуляций с этим инструментом появляются первые признаки настоящей ненависти.

Охотник подошел к девушке, погладил по еще здоровой кисти, взял за средний палец и поднес к нему длинногубцы. Подсунул под длинный ноготь одну «губу», накрыл отполированную второй и дернул. Видимо, он плохо сжал в руках инструмент, потому что ноготь сломался, не причинив девушке особой боли. Он проделал то же самое с каждым ногтем этой руки. За каждой «чешуйкой», прихваченной длинногубцами, тянулись кровавые нити. Закончив с ногтями, Охотник посмотрел в глаза девушки. Ничего… Или все-таки что-то промелькнуло? Что-то типа: чтоб ты сдох! Хорошо. Нельзя останавливаться. Жгучая, но тихая боль может утопить в себе зародыш ярости. Тогда как острая нарастающая может, словно вулкан, выплеснуть ненависть и агрессию.

Он схватил молоток и ударил по руке с одним-единственным ногтем. Девушка дернулась, скотч впился в кожу, оставляя белые отпечатки. Он даже думал, что вот она, ярость, поэтому не сдержался и ударил молотком по ноге в сандалии на пробковой подошве. Кажущиеся в полумраке черными лямки лопнули вместе с кожей, кровь побежала тоненькими струйками, огибая пальцы, давно не видевшие педикюра. Он впервые заметил неухоженные ногти на ступнях. Издеваться над принцессой или крестьянкой – такого вопроса даже не стояло. У него была абсолютно другая цель. И будь у его жертвы одна нога, а на ней десять пальцев с педикюром через один, даже это его не смогло бы остановить.

Охотник пересчитал пальцы девушки. Так, на всякий случай. Десять, причем на обеих ногах вместе. А вот сандалию она все-таки одну потеряла.

– Дурашка, говорил же, не трепыхайся, – улыбнулся он. – Как же ты теперь без одной сандалии? Чего молчишь? – Он присел на корточки и погладил голую ступню. – Ты должна сказать: ты, что издеваешься?! – Мужчина начал кривляться, говоря высоким голосом. – Какая, на хер, сандалька?! Я умру раньше от потери крови или болевого шока, чем от воспаления легких! – Закончив театральную постановку одного актера, мужчина улыбнулся единственному зрителю и добавил своим голосом:

– И то верно. Продолжим?

Он очень кстати прихватил кабелерез. Выбирал между ним и болторезом, но кабелерез выиграл ввиду особенности рабочей части. Лезвия инструмента были загнуты, как клюв у клеста. Подцепил одним ножом то, что хочешь разделить на два, а вторым придавил. Опля – готово.

Сегодня он хотел поделить эту милую девушку. Поделить без остатка.

– Педикюр заказывали, – громко провозгласил он и сомкнул «клюв» кабелереза на большом пальце правой ноги.

Палец, словно толстая личинка, отскочил к ногам мужчины. Кровь, пульсируя некоторое время, выбрасывала тугие струи из разорванных вен, потом затихла. Но пульсация продолжалась. Нет, он не видел ее. Он слышал. Гулкая барабанная дробь раздавалась от тела на стуле. Изнутри. Он подошел и поднял голову потерявшей сознание девушки. Откинул волосы, прилипшие к шее, и увидел пульсирующую жилку. Улыбнулся и ударил ее по лицу. Голова дернулась и медленно начала выворачиваться назад. Он улыбнулся еще шире.

– Кто это у нас тут спит? Просыпайся, соня. Время веселиться.

Когда девушка пришла в себя и еще мутный от боли взгляд вонзился в маньяка, он нагнулся и посмотрел ей в глаза.

– Ну чего? Пока ты дрыхла, у меня для тебя появились две новости – по традиции, одна хорошая, другая плохая. Сначала плохая. Ты теперь будешь хромать до конца жизни. Ну а хорошая… Жизнь твоя быстро закончится!

Едва высохшие глаза вновь наполнились слезами. Боль ушла, в глазах появилась лютая ненависть, немая угроза. Это же другое дело! Еще чуть-чуть. Он открыл дверь фургона, лунный свет посеребрил тело истерзанной девушки. Даже загустевшая кровь на полу вдруг оказалась с вкраплениями серебра.

– Ну что? Прогуляемся?

Он зашел за спину девушки и со всей силы толкнул ее. Она полетела вниз головой. Глухой удар и, ему даже показалось, хруст раздались одновременно. Если он убил ее сейчас, то вряд ли теперь узнает… Он спрыгнул на бетонное покрытие и припал на колено у обездвиженного тела. Багровое пятно начало расходиться у головы девушки. Убил? Он перевернул ее и тут же увидел причину хруста и крови. Девушка, упав из фургона, напоролась левым глазом на кусок стальной проволоки. Глазное яблоко, словно спущенный мячик, повисло на металлическом пруте. Ему даже показалось, что нервные окончания все еще подергивались, словно тоненькие щупальца. Но девушка была жива!

– Ну что ты, милая? Что же ты так неаккуратно?

Он поднял ее и поставил стул к фургону, развернув так, чтобы лунный свет падал на лицо и руки девушки. Девушка очнулась и подняла взгляд на своего мучителя. Черт! В пустой глазнице было больше ненависти, чем в уцелевшем глазу! Неужели он ошибся? Мужчина схватил кабелерез и, не примеряясь, сдавил им пальцы правой руки девушки. Указательный упал ей на колени и скатился между ног на сиденье. Средний повис на коже.

– Я не мог ошибиться! – зло прошипел он. – Слышишь, тварь, не мог!

Но он не был теперь так уверен. В его карьере Ночного охотника были просчеты. Трижды. Он ошибался трижды. Об этом в новостях не скажут, но он знал, что такое возможно. Только до сегодняшнего дня он был уверен, что с опытом вероятность того, что собственный нюх его подведет, была равна нулю. До сегодняшнего дня! Пытки девушки теперь не имели смысла. Для него в первую очередь. Самое гуманное с его стороны – это убить ее быстро, прекратив мучения.

– Зверь выходит на охоту в полнолуние, – услышал он из кабины. – Воистину оборотень. Показывая свою звериную сущность в полнолуние, в остальные фазы луны он, возможно, работает курьером или учителем физики в школе. Возможно, он один из нас. Возможно, это ваш сосед или начальник. На сегодня у меня все. Спокойной вам ночи, сладенькие мои.

Телевизор вещал пустой кабине. Охотник был уверен, что выключил его. Манера «разжевывать» фразы и троллить любую новость очень походила на манеру Доренко в его коротеньких роликах-монологах. Кто его пустил на «независимое» телевидение? Тролль он знатный, может увидеть то, что другие не желают замечать, поэтому-то и место обитания его – Интернет. Охотника даже порадовало, что его деяния замечены, а значит, будет замечена и истинная цель… Радость сменилась тревогой. Что-то не так. Он обернулся на девушку. Ее голова свесилась на грудь, кровь капала из глазницы. Но именно в ней было что-то не то. Голос псевдоДоренко утонул в шипении и… клокотании. Где-то клокотало, вибрировало… Еще до того, как девушка подняла голову, он понял, откуда исходит этот утробный звук.

– Неожиданно, – расплылся он в улыбке.

С первого взгляда могло показаться, что девушка улыбается. Уголки губ оттягивались к ушам, начавшим удлиняться. Череп с треском деформировался – лобная кость начала уменьшаться, а теменная будто бы ввалилась. Он с десяток раз видел подобные перевоплощения, но никогда не мог предугадать, в кого в итоге трансформируется тварь. Они всегда были разными. Они всегда казались непобедимыми. Чем несдержанней ярость, чем сильнее ненависть, тем страшнее и хитрее оборотень представал перед ним в свете полной луны.

Он видел, как вместо отрезанных пальцев росли новые, толстые и крепкие, с черными длинными когтями. Руки на подлокотниках вздулись и почернели. Скотч, словно лохмотья полиэтилена, разлетелся в стороны. Тварь встала на толстые мускулистые ноги. Правая нога все еще каким-то образом была привязана к ножке стула. Твари это явно не нравилось. Она заревела и откинула стул в сторону. Ночной охотник попытался понять, на какую из живых тварей похож этот оборотень. На теле перекачанной бодибилдерши была посажена уродливая, вытянутая в длину шишка с пастью крокодила. Они звались волками, как бы ни выглядели на самом деле.

Тварь рыкнула и протяжно, вытянув бугристую морду с остатками скотча на черной коже, завыла на луну. Охотник побежал, тварь ринулась следом. Мужчина вывалился из кустарника жимолости на поляну, залитую лунным светом. Еще немного. До пня в центре поляны было десять шагов. Он сосчитал их трижды еще днем. Тогда же он и воткнул нож в центр пня. Лунный свет играл на лезвии. Охотник прыгнул через пень и приземлился на четыре лапы. Он тут же почувствовал тяжесть и мощь собственных мускулов. И за секунду до того, как челюсти преследователя клацнули воздух на том месте, где была нога Охотника, он развернулся и оскалился. Эта часть игры ему нравилась больше. Здесь они на равных. Здесь нет скотча и привязанных к стулу беспомощных существ. Здесь нет кабелерезов и длинногубцев. Здесь только когти и клыки.

Оборотни, пригнувшись к земле, отходили друг от друга, готовясь в любой момент напасть. Одноглазая волчица на четвереньках замерла, будто что-то услышала. Уголки верхней губы вибрировали, словно мембраны барабанов при частой дроби. Грозный рык заставлял трепетать все живое вокруг. Ночной охотник прыгнул первым. Волчица не смогла увернуться, и коготь Охотника вошел в пустую глазницу и вырвал кусок мяса. Кровь хлынула с новой силой. Волчица ответила, но ее лапы так и не достигли цели.

Охотник отскочил и напал вновь. В этот раз волчице удалось сомкнуть пасть на его правой лапе. Он попытался вырваться, но хватка твари была слишком сильной. Он знал, что сейчас она попытается его завалить на спину и тогда сомкнет челюсти уже на его горле. А это смерть. Он попытался укусить ее за шею. Потом ударил свободной лапой по ребрам. Еще и еще. Он бил с каждым разом все сильнее и сильнее, пока не обнажились окровавленные ребра. Тварь отпустила и заревела. Охотник бросился на нее. Его челюсти сомкнулись на животе волчицы. Он почувствовал вкус крови и сжал челюсти еще сильнее, а потом дернул, вырвав кусок плоти твари. Волчица взвыла и взмахнула лапами. На долю секунды Охотнику показалось, что он кусает человека, девушку с загорелой кожей. Он даже уловил аромат «Императрицы» Дольче и Габана, запах ее духов. Нет! Тварь очень коварна – ей едва не удалось убедить его в том, что он ошибся, он почти поверил ей. Он разжал челюсть только для того, чтобы впиться глубже в теплые внутренности волчицы.

Она как-то слабо подвывала (уж очень слабо для мощного зверя) и била его по голове и спине так, будто у нее повреждены руки. Она хочет его обмануть. Он отскочил от волчицы. Она тут же упала на колени, попыталась встать, но Охотник набросился на нее и сбил с ног. Девушка упала на землю и больше не шевелилась. Но он не хотел рисковать. Ведь он всего лишь человек, умеющий с помощью ритуала обращаться в пса, в волкодава. Чары развеются с рассветом, тогда как волчица еще долго может пребывать в образе злобного существа. Поэтому надо заканчивать с этим прямо сейчас. Он в три прыжка преодолел расстояние от себя до бездыханного тела. Запрыгнул на грудь твари и впился зубами в ее глотку. Тварь дернулась и затихла. Именно тогда он и учуял запах человека, запах пота вперемешку с запахом мятных леденцов. Охотник, все еще сжимая в зубах кусок волчицы, развернулся. Когда он встал с трупа поверженного оборотня, к уже существующему букету запахов добавился еще один – запах смерти, зловоние оружия.

– Стой где стоишь, ублюдок!

Он знал, что будет, если он не послушается. И он не послушался. Пуля, сверкнувшая серебром в свете полной луны, настигла его в прыжке.

Из показаний Ивлева Анатолия Сергеевича, безработного, 28 лет

Я, Ивлев Анатолий Сергеевич, 12 июля 2014 года вышел на пробежку. Мой путь пролегал через рабочий район, мимо Северной подстанции, по заброшенной бетонке к дачным участкам за рекой. Мое внимание привлек автомобиль-фургон «Фиат Дукато». Он стоял на заброшенной дороге с открытыми дверьми. Я подумал, что, возможно, водителю стало плохо. Когда увидел кровь и сломанный стул, решил позвонить в полицию. В кабине никого не оказалось, а в кузов я заглянуть не успел. Я услышал крик и возню в метрах десяти от дороги. Там находилась полянка, на которой в былые времена собирались молодые люди, со всеми вытекающими. Я хотел взглянуть одним глазком, к тому же полиция уже ехала. Когда я увидел, что там происходило, я хотел убежать, но ноги не слушались меня. Так я и просидел за кустами до приезда полиции. Этот ублюдок пожирал девушку. Не сразу, конечно. Они стояли на четвереньках друг перед другом. Я сначала думал, что это игра у них такая. Что-то типа ролевых. Потом я узнал, что у девушки на тот момент не было одного глаза, поэтому она таким образом пыталась уползти от него. А он просто псих. Он рычал, скалился, бросался на нее и кусал, в общем, вел себя как животное. Как придурок он себя вел! Как полный псих! Когда она попыталась встать, он бросился на нее и укусил за живот. Девушка какое-то время вяло сопротивлялась. Потом я также узнал, что она и не могла сопротивляться в полную силу. Этот ублюдок отрезал ей пальцы на правой руке и выдернул все ногти на левой. С таким набором жить трудно, не то что сопротивляться. Он завалил ее на спину, сел сверху и укусил за горло. Я слышал, как девушка захрипела, а ублюдок, будто учуяв, что рядом кто-то есть, повернул ко мне окровавленную морду и завыл. Вовремя ваши ребята подоспели. Пристрелили его, как бродячую собаку. Поделом. Это же надо, как на людей полнолуние действует.

Онлайн навсегда

Он в последнее время часто думал о фальши, пропитавшей Интернет, о легкости обмана, о плохих людях, вдруг появившихся в огромных количествах сразу же после возможности выхода в Сеть. Ники и псевдонимы – в целом безнаказанность – порождали монстров, которым чуждо все человеческое. К монстрам Григорий себя не относил и поэтому в графах ФИО указал свое настоящее имя. Он бы и адрес написал с индексом, будь подобная графа в анкете. В графу «Семейное положение» с некоторой долей грусти было вбито «свободен». Сколько раз он думал о нехватке свободы, когда был женат? Миллион? Два? Уж наверняка больше, чем о том, что счастлив в браке.

Сейчас, когда он сидел в пустой квартире перед мерцающим экраном старенького ноутбука, одиночество чувствовалось особенно остро. Словно он по мановению волшебной палочки попал на необитаемый остров, а социальные сети, – это не что иное, как огромные буквы SOS, выложенные на песке из выброшенных на берег обломков корабля. Нет бы попытаться что-то склеить из них, что-то, что помогло бы сбежать с острова одиночества, а он просит о помощи. Мол, вот он я, уцелевший после гибели океанского лайнера под названием семья. Лайнера? Скорее резиновой лодки с залатанным дном, вынесенной отливом в открытое море. Гриша никому об этом не скажет. Пусть думают, что лайнер, пусть думают, что его выбросила за борт корыстная женщина, захотевшая стать капитаном. Так легче, так спокойней. Не надо ничего никому объяснять. А объяснять придется. Новой знакомой Григория непременно захочется узнать, в чем причина развода. Скажет ли он ей правду? Может быть. На самом деле он боялся не этого. Он боялся вообще всего нового. Новый город, новая школа, новые друзья, новая работа, новая жена… Покатавшись по стране в детстве и, естественно, не по своей воле сменив с десяток мест жительства, Гриша к тридцати годам присмирел и ничего не хотел больше менять в своей жизни. Он прекрасно понимал, что от него зависит ровно половина решения – его могли уволить, расторгнуть договор в одностороннем порядке, его могла выгнать квартирная хозяйка, все в том же одностороннем, и его могла выгнать жена, что, собственно, и произошло.

К черту все! Если ты не готов что-то менять в своей жизни, будь готов, что жизнь начнет меняться независимо от тебя. Но Гриша не был готов, потому и чувствовал себя так дурно. От неожиданности. Хотя… если бы не его уверенность в том, что без его желания в этом мире ни черта не меняется, то он наверняка бы понял, что слова жены: Салтыков, я тебя брошу, повторяемые последнее время все чаще, были не просто угрозой. Они были подготовкой к разводу, разминкой, репетицией, знаками свыше, если на то пошло. Как их ни назови, эти дерьмовые слова были стартом, а он своим непониманием нажал спуск сигнального пистолета. Теперь он на финише, перед мерцающим экраном, настроение – хоть в петлю. Самое главное, что из всего можно сделать урок. И Гриша его сделал. Ему так казалось. Преподнесенный бывшей женой урок можно было озаглавить так: Все течет, все меняется. Так что, скорее всего, и нынешние трудности временные. Посещаемые им сайты знакомств как раз говорили об этом. Гришка будто попал в цветущий сад. Руками ничего не трогал, пока просто смотрел.

Женщины попадались разные как внешне, так и внутренне. Кто-то хотел виртуального общения, кто-то реального, кто-то замуж, а кто-то… семейное положение не имеет значения, ибо замуж не хочу, – написала одна привлекательная особа. – Хочу просто приятно проводить время в компании привлекательного, умного мужчины. У нее даже вместо имени было Замужнехочу. Прямо вот так, одним словом.

Любовника ищет, заключил Григорий с улыбкой обольстителя. А кого же еще? Не напарника же по игре «Русское лото». Григорий нажал на кнопку Нравится и вышел с ее страницы. Выбрал другую и начал изучать то, что она позволяла узнать о себе. Он обращал внимание на все – вес, рост, отношение к курению, книги, фильмы, место работы. Пролистывал и, несмотря на то что предпочтения дам порой разнились, он нажимал «нравится» или «добавить в друзья». Гриша почувствовал себя рыбаком, прикармливающим рыбу для последующего отлова. Из десятка с небольшим «клюнули» три девушки. Но ему приглянулась одна. Та, что любовника искала. Обременять себя женитьбой он не хотел, по крайней мере, пока. Она ему подходила еще по одной причине – девушка в данных о себе оставила ссылку на страницу «ВКонтакте». Вот это он любил, вот это он уважал. Единственная соцсеть, в которой ему было интересно. Более пятисот групп и интересных страниц, двести с небольшим виртуальных друзей и просто замечательная атмосфера притягивала Григория не меньше дурной привычки – курения. Вспомнив о «самом любимом занятии», Гриша потянулся за сигаретами, но не нашел пачки на привычном месте. Да и черт с ней! Салтыков, не скрывая радости (теперь-то его никто не видел), что так легко отказался сделать пару-другую затяжек, вошел на страницу Замужнехочу и с радостью обнаружил, что зовут ее Елена. Елена Михнева. И она была онлайн. Салтыков, не задумываясь, нажал на «написать сообщение».

Здравствуйте! Увидел Вашу анкету на сайте знакомств, и Вы мне очень понравились…

Конечно же, ему нравилось, что девушка ничего не требовала. Немного напрягала приписка в ее статусе – если я ничего не прошу, то это не значит, что мне ничего не нужно. Напрягало, но это очень походило на шутку.

…Давайте дружить?

Она ответила сразу же.

Я дружу только с друзьями.

Девушка с чувством юмора. И ведь наверняка она ест еду и одевается в одежду. Гриша вернулся на ее страницу. Он так и думал – ни одного друга, но девушка была популярна – сто три подписчика. Шансы Салтыкова снизились примерно один к ста или даже один к ста трем. Первой мыслью было покинуть страницу Елены Замужнехочу Михневой, но она его зацепила. Это все равно что бросить долгожданную сигарету после первой затяжки или смотать удочки, когда клев такой, что рука устает вытягивать рыбу. Шанс на то, что вторая затяжка принесет столько же счастья, сколько и первая, был мизерным, да и рыбалка дело непостоянное, но бросать эти два занятия Гриша не привык. Вот и здесь он решил, что стоит еще раз попробовать. И он «забросил удочку».

Что нужно сделать, чтобы стать Вашим другом?

Осталось только ждать. Клюнет или мимо проплывет? Очень хотелось курить. Гриша, не сводя глаз с экрана, провел рукой по тому месту, где обычно лежала пачка «Кэмела». Ее там не было. И снова он порадовался, что желание начало угасать, пока не исчезло совсем.

Сходить куда-нибудь

Салтыков уж было подумал, что девушка интеллигентно отсылает его по известному всем адресу, но Елена добавила:

Со мной

Вот это уже другое дело. Он написал:

Куда пожелаете?;-)

Мог ли он себе это позволить? Скорее да, чем нет. Куда бы она его ни пригласила, он сможет оплатить их ужин. Их и еще человек пяти, – попытался мысленно пошутить Григорий. После развода он взял отпуск на пару недель и собирался слетать в Таиланд по совету приятеля, повернутого на Азии. Гриша не был против ни причуд приятеля, ни поездки в целом. Снял некоторую сумму, но в последний момент передумал. Что-то нахлынуло, что-то… Ему просто не хотелось ничего, кроме того, о чем он мечтал все время, пока был женат. Он мечтал о свободе. Другое дело, что для него значила эта свобода. Для кого-то это отдых на раскаленном песке с красивыми азиатками, а для кого-то это общение в социальных сетях без надзора супруги. В общем, деньги и время у него были, оставалось…

Почему бы нам для начала не зайти в Му-Му на Кофе NoLimits?)

Гриша улыбнулся и напечатал:

Не вижу причин, по которым нам следует отказываться от этого замечательного мероприятия;-)

Договорились на завтра, но в друзья она его так и не добавила. Григорий решил, что переживет и без виртуальной дружбы, тем более что нарисовывалась вполне себе реальная.

Тверская гудела. Гриша поднялся из перехода и едва не столкнулся с негром в мешковатых джинсах, раздающим рекламные лифлеты. Посмотрел по сторонам, сверяя визуальную картинку с воспоминаниями двухлетней давности. Он на Тверской не был пару лет точно, но казалось, что здесь ничего не изменилось. В квартале от перехода в сторону Манежной площади как раз и располагалось заведение под названием «Му-Му». Он очень надеялся, что так оно и есть. Иначе свидание может выйти слегка неудачным, вследствие чего запачканная карма, которую сможет очистить только дорогой и крепкий алкоголь.

Его опасения не оправдались – ни по поводу «Му-Му», ни по поводу свидания. Кафе было на своем месте, девушка оказалась замечательной, а свидание обещало счастливое завершение вечера под Still loving you. Девушка была милой. Он узнал ее, как только увидел. Уже хорошо. Гриша сильно переживал именно из-за этого. Интернет – своего рода ширма, которая позволяла нагадить и скрыться под чужим именем и фотографией. С Леной все вышло как надо. Имя и лицо были точно такими же, как и в Сети, а гадить и скрываться она вроде бы не собиралась. Именно поэтому Гриша и пребывал в прекрасном расположении духа.

– …ну а ты? – услышал долетевшую до него фразу Салтыков.

– Прости. – Он пытался найти выход из щекотливой ситуации, потому как ни черта не слышал. – Я тут отвлекся на твою красоту. Не могла бы ты повторить свой вопрос?

– И давно?

– Что «давно»?

– Давно ты отвлекся на мою красоту?

Попался, но врать он не стал.

– Как только увидел тебя.

Ну не волшебник, а?

Позже, сидя в одиночестве перед мерцающим экраном ноутбука, он с улыбкой вспоминал и шептал эти слова. Он не помнил, как все начиналось с бывшей женой, но почему-то был уверен, что было все обыденно и пресно. Сейчас он чувствовал себя эдаким альфа-самцом, вожаком стаи. Какой, к чертям, стаи? Разве что таких же неудачников, как он сам. Но сегодня спор с собственным эго впервые за несколько лет был выигран, и практически сразу же были найдены положительные стороны развода. Одна из них – Елена Михнева.

Привет! – написал он и задумался. Первое свидание, несмотря на то что прошло превосходно, не давало права на ошибку, потому как пока являлось единственным. Ему удалось произвести на нее впечатление – это да, но теперь необходимо всеми силами его не испортить. Общаться они решили на сайте знакомств. Григория это слегка огорчило, но раз уж девушка пожелала… Она хотела играть на своем поле.

Какие книги ты читаешь?

Написал. Удалил. Кто так начинает беседу? Если бы он так же начал знакомство в реале, его бы послали. Думай!

Чем занимаешься?

Банальненько, но лучше говорить штампами, чем нести несусветную чушь. Ответила Лена сразу же.

Думаю о тебе)

И кто из них рыбак? Гриша впервые почувствовал себя обманутым, но счастливым.

А я жду встречи с тобой)

Впервые он сделал что-то, не задумавшись ни на секунду.

Я тоже))

Беседа лилась настолько непринужденно, что можно было подумать о многолетней дружбе собеседников. Она говорила (писала) о том, как любит Булгакова, а рассказы Зощенко так вообще ее настольная книга. А он… А он вместо того, чтобы написать, как зачитывается Кингом и Палаником, написал, что «на удивление тоже влюблен в Булгакова и Зощенко». Влюблен? Да он ни разу не держал в руках их книг. Знал, что они были, и то только по экранизациям. Да на слуху была книга «Мастер и Маргарита». Зачем он ей соврал? Хотел понравиться? Ну что ж, у тебя получилось, кажется. А что, если она скажет, что из фильмов ей нравится порно? Что он должен ответить, чтобы понравиться ей? Нет, ему тоже нравится порно, но… А что, если это будет провокация, проверка? Скажешь правду, извращенцем прослывешь. Скажешь, что терпеть не можешь извращения, беседа может зайти в тупик, а то и вовсе прекратиться с формулировкой «у нас с тобой разные интересы». Лена так и не сказала ни слова о любви к порнофильмам. Ей нравились мелодрамы и триллеры. Тут Грише даже и врать не пришлось. Он любил, конечно же, ужасы, но с удовольствием смотрел и мелодрамы, и триллеры.

Ему с ней было очень легко. Гриша снова задумался, было ли ему так же легко с бывшей. Вряд ли. Хотя… в самом начале – возможно. Люди присматриваются, притираются друг к другу. Желание понравиться главенствует, именно поэтому никто на свидании не ковыряет в носу и не достает из задницы врезавшиеся между половинок трусы. Даже вредные привычки прячутся. Гриша заглянул за ноутбук. Где эта чертова пачка сигарет? Прячутся в буквальном смысле. Салтыков почувствовал себя счастливым человеком. Курить хотелось все меньше и меньше. Нет, с бывшей так у него не получилось бы. Он пробовал раз пять, в том числе и в дни конфетно-букетного периода. Получилось не курить часов пять – это был его рекорд. А здесь он не курит с того самого момента, как… на языке крутилось «с того момента, как пропала пачка сигарет», но Гриша связывал свое счастливое избавление с появлением в его никчемной жизни Лены, то есть чуть более двух суток. Как ему казалось. Нет, определенно развод пошел ему на пользу. И да, что ни делается, все к лучшему.

Утром следующего дня он набрал номер жены, чтобы договориться и забрать оставшиеся вещи. Но после шестого гудка быстро положил трубку. Он проснулся в прекрасном расположении духа и предполагал (надо признать, не без оснований), что разговор с бывшей женой с легкостью испортит настроение на весь день. Гриша знал, она его ненавидит. Он где-то слышал: когда женщина тебя любит, то ты для нее больше, чем Бог, когда разлюбила – меньше, чем насекомое. В последнее время после разговора с ней Салтыков чувствовал себя именно насекомым. Разлюбила. Иначе что он делает здесь, на съемной квартире?

Гриша включил ноутбук. Загрузка системы показалась вечной. Как только все иконки встали на место, он открыл меню и нажал на браузер.

Лена была онлайн. Зеленый огонек в углу фотографии говорил именно об этом. Гриша написал ей личное сообщение.

Привет! Я очень скучаю)

Я тоже;-)

Быстро, удивился Салтыков.

Может, сходим куда?

Он очень хотел ее увидеть, обнять, поцеловать. И пусть любой шаг из перечисленных оттолкнет ее. А если нет, то… больше, чем Бог, помните? Ради этого он готов был рискнуть.

Может, уединимся?

Неожиданно. Гриша еще раз перечитал сообщения, опасаясь, что потерял нить разговора. Нет, все верно, ему предлагает красивая девушка уединиться. Что это значит? Возможно, лет в сорок пять это могло значить попить чайку с малиновым вареньем или вышивание в четыре руки, но в двадцать пять это секс. Сто из ста, секс. И да, парень, ты для нее Бог.

– Я Бог, – прошептал Гриша и напечатал:

Я только за))

Договорились встретиться в «Штабе» на Кузьминках. Кафе в стиле времен Великой Отечественной войны приглянулось ему еще в бытность студентом. Веселые времена. Кроме ностальгии, он там ничего не ощутил. Уединиться, конечно же, в нем тоже не получится. Через пару часов сюда начнут подтягиваться постоянные клиенты, которым по большому счету наплевать на антураж кафе. Их куда как больше интересовало содержимое бутылок в баре.

Она пришла в половине шестого, как и договаривались. Григорий ждал ее за дальним столиком в левом углу. Он выпил уже три чашечки кофе, поймал миллион один неприязненный взгляд полной официантки в гимнастерке явно на размер меньше положенного.

Салтыков взмахнул рукой, привлекая к себе внимание официантки и подвыпившей компании, расположившейся ближе к входу. Лена подошла на пять секунд раньше, чем толстуха, перетянутая гимнастеркой.

– Ну что, дождались? – не дав сказать им и слова, спросила официантка.

– Как видите, – улыбнулся Гриша.

Официантка пристально посмотрела на Салтыкова, потом перевела взгляд на улыбающуюся Лену.

– Да уж вижу, – огрызнулась официантка. – Что заказывать будете?

Гриша пододвинул меню к Лене.

– Заказывай.

Лена взяла меню в руки.

– Салат «Цезарь» и безалкогольный «Мохито».

Официантка стояла и ничего не писала.

– Мне то же самое, – произнес Салтыков, надеясь хоть так расшевелить «бойца».

Женщина посмотрела на Гришку печальным взглядом и попросила:

– Я не расслышала, что заказала ваша спутница. Не могли бы вы…

– Салат «Цезарь» и безалкогольный «Мохито», – медленно произнес Гриша и тут же добавил: – Мне то же самое.

Официантка ушла, одарив перед этим Гришу своим коронным взглядом «умри, вражина». Салтыков посмотрел на Лену и улыбнулся. Девушка улыбнулась в ответ. Никто из них не решился произнести ни слова. Это особенно тяготило, тем более было с чем сравнивать. Вчера в Сети они общались, словно были знакомы лет пять. Вчера они наслаждались беседой. Что случилось сегодня?

– Все нормально? – неожиданно для самого себя спросил Гриша.

– Все хорошо, – ответила Лена.

Заиграла музыка, громко, не позволяя и слова сказать. Вроде как и оправдание их молчанию. Гриша не мог налюбоваться ею. Он знал, что все время будет сравнивать ее с бывшей, но его это не пугало. Потому что Лена выигрывала по всем параметрам со счетом 10:0. Официантка принесла два салата и поставила на центр стола. Салтыков хотел сделать замечание хамке, но подумал, что любой конфликт может испортить все еще формирующееся мнение Лены о нем. С двумя тарелками они как-нибудь разберутся и сами.

– Чем занималась? – спросил Гриша и поставил перед Леной салатницу.

– Когда? Сегодня?

Им приходилось перекрикивать музыку и вопли подвыпивших молодых людей.

– Сегодня, – кивнул Салтыков.

– Чатилась.

Странное слово, произносимое чаще подростками, на секунду в глазах Гриши двадцатипятилетнюю красавицу сделало глупой. Только на секунду вспыхнул огонек под вывеской «Глупость», но разгромный (надо признать, до этого всухую) счет между Леной и его бывшей изменился. 10:1, пока в пользу Лены. Глупость может перевесить множество замечательных качеств. Его бывшая жена могла быть разной, но ни разу глупой.

– А ты чем был занят? – услышал он сквозь музыку.

– Да так, ничем. – Гриша пожал плечами. Он не помнил, чем занимался. Просматривал ленту друзей «ВКонтакте», «Одноклассниках», потом зашел на «Фейсбук» и в «ЖЖ». Так и день прошел. Ах да, с кем-то поспорил о политике, получил пару лайков за удачную шутку о все той же политике, и вроде бы все. Все его сегодняшние занятия можно было подвести под общий знаменатель: чатился. Ну и кто здесь глупый? После развода он словно помешанный днями просиживал у компьютера. Искал утешения. Кто-то на дне стакана ищет, а кто-то в мировой паутине. Что оттуда, что оттуда выбраться проблематично. Но ведь и плюсы есть. Лена прекрасна, а ее IQ пусть волнует ведущего «Своей игры».

– Тоже чатился, – добавил он со счастливой улыбкой.

Лена улыбнулась в ответ и уже не казалась ему глупой.

Несмотря на приятный ужин с красивой и совсем не глупой девушкой, вечер Салтыков проводил в одиночестве. Перед ноутбуком. Он, будто серфингист-профи, поймав волну, балансировал на доске. Общение, пусть о политике, о беременности малоизвестной актрисы, о новой книге Захара Прилепина, давалось легко. Время летело незаметно. Только к полуночи Гриша вспомнил о Лене. Горячее обсуждение событий в соседнем государстве выжало его как лимон. Не до любви. Но как только он вошел на сайт знакомств, Гриша забыл об остальном мире. Замужнехочу была онлайн.

Привет! Чем занимаешься?

Думаю о нас

Неожиданно. Похоже, ему все-таки удалось произвести на нее впечатление.

И что надумала?

Да так)) Ничего

Что, совсем?

Да есть кое-какие мысли)

Гриша хотел спросить, какие именно, но увидел у аватарки Лены пишущий карандашик – собеседник пишет ответ. Надо подождать. Салтыков посмотрел за ноутбук и печально подумал о паре затяжек. Кстати, для себя он отметил, что думает о сигаретах с каждым днем все меньше. Еще меньше. Он глянул на часы в правом нижнем углу экрана. И тут он потух. Скорее всего, свет погас весь и тут же включился, а экран ноутбука остался черным. Скачки напряжения в их районе не редкость, и виноватых искать бесполезно. Полубоги из Электросетей готовы к любым нападкам смертных. Поэтому, даже если что и сгорело, винить нужно только себя. Салтыков так и делал. Давно пора эту рухлядь заменить. Аккумулятора едва хватало на двадцать минут, поэтому Гриша его даже не вставлял, а ноутбук работал от сети.

Гриша вдавил кнопку, кулер загудел, и на экране всплыла надпись Rover Book. Пока все шло хорошо. Как только загрузилась система, Григорий вошел на сайт знакомств, чтобы вернуться к беседе с Леной. Она наверняка уже написала о своих мыслях. Но никакого диалога не было. Вообще. Он закрыл сайт и снова открыл, вышел и вошел, но ничего не изменилось. К нему в анкету заглядывали две девушки и теперь на странице событий обозначались как гости. Две, но ни одна из них не была Леной. Гриша нажал значок «друзья». Там было пусто. Вышел на главную и ввел в поисковике «Елена», попытался вспомнить ее фамилию, но не смог. Может быть, позже. Ему хотелось сейчас, он боялся упустить ее. И тут ему в голову пришло, как ее искать. Салтыков ввел в окошке поисковика: Замужнехочу.

Лена нашлась.

Впервые с того момента, как он «постучался» к ней с просьбой подружиться, Лены не было в Сети. Но не это было странным. Вместо привычного онлайн там красовалась надпись: была в Сети 4 апреля 2014 года. Грише не надо было напрягаться, чтобы вспомнить, какое сегодня число, – этого не требовалось. Ее не было в Сети полгода. Он не верил своим глазам. На фото девушка та, имя то. Что со временем? Что-то сбилось на сайте?

Гриша заглянул в анкету девушки – ссылка на страницу в VK там была. Он нажал на нее и затаив дыхание принялся ждать. Была в Сети 4 апреля 2014 года. Что это?! Сбой и здесь?! Он пролистнул страницу вниз. Увиденное его повергло в шок.

Помним, любим, скорбим…

Безвременно ушла…

Погибла…

Приносим свои соболезнования…

Стена скорби и плача какая-то.

До него долго доходило, что же все-таки произошло. Не мог же он общаться с мертвой. Не мог. Это из репертуара каких-нибудь «Баек из склепа» или сетевого фольклора. Нет же! Она была живая! Гриша брал ее за руку, он слышал ее дыхание… Хотя сейчас он не был в этом уверен. Слышал ли? Брал ли? Кто-то знавший о ее смерти решил посмеяться над ним? Стоп! Он снова всмотрелся в фото девушки. Она, бесспорно, она. Григорий вышел из VK, а потом и из браузера. Либо он встречался с призраком, либо сошел с ума. Оба варианта дерьмовые до неприличия. Почему он не взял у нее номер мобильника? Потому что она всегда была онлайн, всегда доступна для беседы. Телефон не требовался. Гриша ощупал карманы джинсов, посмотрел на стол. Мобильника не было. Он не помнил, чтобы звонил с него. Теперь ему казалось, что он даже не брал его на свидание. Он звонил… нет, жене он звонил с домашнего. Салтыков посмотрел в угол комнаты, где на табуретке стоял старый проводной телефон. Но сейчас почему-то он стоял на полу. И тут телефон зазвонил. Салтыков вздрогнул и медленно пошел к аппарату. Дребезжание стихло, как только Гриша подошел к телефону. Салтыков опустился на колено, протянул руку к трубке и тут же убрал. Ему некому было звонить, единственный номер, который он знал наизусть, это домашний номер. Бывший домашний номер.

Он снова поднял трубку, быстро, будто боялся передумать, и не задумываясь набрал номер бывшей жены. Гриша собирался положить трубку, когда ему ответили.

– Да, – произнес уставший женский голос. – Говорите!

– Настя, привет, – сказал Салтыков. – Это Григорий.

– Кто это?

Он собирался повторить, когда понял, что этого совсем не требуется.

– Вы зачем мне звоните?

– Настя, это я.

– Послушай, придурок. Я сейчас запишу твой номер и передам в полицию. Там будешь объяснять, почему ты решил назваться моим мужем. Он умер, ублюдок!

– Настя?

– Ублюдок!

Пронзительные гудки сбивали с мысли. Гриша уронил трубку и уставился на подсвеченные кнопки телефона. Он ошибся номером, и муж незнакомой ему женщины умер. А еще Гриша умудрился познакомиться с мертвой девушкой и даже сходить с ней на свидание. А еще… еще куда-то запропастилась эта чертова табуретка. Он медленно встал – ноги его не слушались, норовили подогнуться. Салтыков боялся ее увидеть там, куда вели все его догадки. Догадки, построенные на фактах, впитанных в мозг с таким трудом. Он умер… Помним, любим, скорбим… Примите наши соболезнования… Была в Сети…

Табуретка лежала на боку в центре комнаты. Света от настольной лампы хватало, чтобы разглядеть, что никакой петли над стулом нет. Но она была. Была точно. Ее срезали, чтобы снять тело. Он умер… Гриша медленно подошел к табурету, поднял и встал на него. Протянул руку и схватился за обрывок шнура. Воспоминания, словно электрический разряд, пронзили мозг.

Дождь шел тогда. После засушливого июля август разразился дождем. Погода скорее была характерна для поздней осени. Григорий промок насквозь, сумка с вещами мокрым комком лежала у ног. Войдя в съемную однушку, он не почувствовал себя дома, как и предполагал до этого. Он почувствовал себя на краю одиночества. Один неверный шаг, и он в свободном полете. Как и мечтал. Вот только беда, как теперь оказалось, летать он не умел. Ему уже не хватало семейных передряг, суеты, постоянно оспариваемых обязанностей. Он чувствовал себя опустошенным, будто выпили его до дна и выбросили на помойку.

Он осмотрел скудное убранство квартиры – письменный стол и вращающийся стул без спинки, но зато с подлокотниками стояли в правом углу, у окна. Платяной шкаф напротив, по той же стене, за шкафом стоял диван-малютка, а в углу слева от входа табурет с телефоном. Пусто, как и в его душе. В его жизни произошла ампутация, причем он не чувствовал себя организмом от которого отделили поврежденную часть. Он чувствовал себя частью тела, разрушенной гангреной и отрезанной от целого организма семьи. Кого он хочет обмануть здесь, в пустой чужой квартире? Если бы он был главой (головой) семьи, то развод был бы смертелен для обоих. А так он знал, что Настя легко найдет ему замену и будет счастлива, потому что Гриша был ничем иным, как ненужным отростком с минимумом функций, аппендиксом их организма семьи. Удалили и забыли. И только шрам в виде штампа в паспорте будет напоминать о том, что он когда-то был.

Пустота внутри его начала заполняться скорбью и печалью. Неимоверная тоска охватила его. Он оплакивал себя. Слезы начали душить его, когда он снял телефон и поставил его на пол. Он рыдал, когда ставил табурет в центре комнаты под металлический крюк для люстры. Шнур он достал из заднего кармана сумки для ноутбука.

Григорий все вспомнил и на секунду почувствовал ту же боль, что и тогда, когда осознал свою заброшенность и ненужность.

И вдруг он вспомнил о Лене. Слез с табуретки и подошел к столу. Сайт знакомств был открыт. Конвертик моргал, сообщая о новом письме. Салтыков сел за стол и открыл сообщения. Первым делом он просмотрел переписку с Леной. Она была на месте.

И что надумала?

Да так)) Ничего

Что, совсем?

Да есть кое-какие мысли)…

Как он предполагал, она успела дописать кое-что.

…Скоро ты сам все узнаешь.

Он видел, как карандашик шевелится (собеседник пишет ответ), поэтому решил дождаться.

Ты ведь уже узнал?

Он решился и написал:

Что именно?

Все

Более или менее

Несмотря на то что у него было много вопросов, ему не хотелось говорить о смерти ни о своей, ни о ее. Но она написала сама:

Мы мертвы

Несмотря на то что теперь это для него не секрет, ее слова обожгли. Кое-что все-таки требовало объяснений.

А как же наши прогулки… и кафе? – написал он.

Мы в Сети, можем позволить себе

А официантка? Она же видела нас. И те пьяные…

Смерть находит людей за разными занятиями

Они как мы? Онлайн?

Да, онлайн

Я не хочу, – это была всего лишь мысль, но она прогремела словно выстрел. – Я не хочу!

Карандашик в окошке снова зашевелился. Потом появились слова.

У тебя есть выбор.

Какой? – тут же набрал Гриша.

Офлайн

Не в Сети?

Он знал, что такое офлайн, но сомневался, правильно ли понял. Может быть, здесь это подобно геенне огненной.

Именно. Тебя отключат от Сети.

Гриша даже фыркнул. Несмотря на плачевное положение, ему стало смешно. Отключат? Он сам себя «подключил», значит, сам себя и «отключит». Хотя не знал как. Но вдруг странное покалывание в кончиках пальцев заставило вздрогнуть. Гриша взглянул на руки – из каждого пальца шло по проводку. Никаких разъемов и штекеров, пальцы делались тоньше к кончикам и «убегали» в темноту, к компьютеру, который совсем не походил на его Rover Book. Гриша был привязан к Сети, был онлайн.

Как? – напечатал он. – Каким образом меня отключат?

Гриша до последнего исключал радикальные меры, лишь поэтому и задавал вопросы, зная наперед ответы.

Они покажут.

Он увидел Их. Черные тени подходили к столу, за которым сидел Григорий. Их было много, очень много. Лица закрыты капюшонами, от этого казалось, что его окружали клоны одного человека.

Кто это? – быстро написал он.

Контролеры.

Когда контролеры одновременно достали ножи с загнутыми на манер серпов лезвиями, Гриша понял, что радикальные меры все-таки будут.

Я все понял, – поспешно напечатал Григорий.

Не думаю, – Лена была непреклонна.

Один из контролеров подошел ближе и подцепил крюком-лезвием провод, идущий от мизинца правой руки. Гриша запаниковал, но не смог даже пошевелиться, будто он попал в паутину. Контролер дернул ножом, и провод отделился от мизинца и завертелся, словно змея в брачный сезон. Гриша вскрикнул и посмотрел на свой мизинец. От него остался только почерневший огарок. Сначала боли не было. Она пришла потом. Его словно током пробило.

Я все понял, – все еще трясясь от напряжения, написал он. – Я все понял!

Второй контролер сменил первого. Лезвие его «серпа» подцепило провод безымянного пальца.

ЯвсепонялЯвсепонял

Онлайн?

Да

Онлайн навсегда?

Дадада!!!!!

Все в итоге делают правильный выбор;

Вы его просто никому не оставляете, – подумал Гриша и посмотрел на обгоревший мизинец. Из него снова уходил в темноту провод. Он снова был онлайн.

Онлайн навсегда.

Обуза

Дима никак не мог успокоиться. Он не мог найти себе места, когда речь заходила об отце. Он раздражался, вспыхивал. И причин тому было множество, но ни одна из них не казалась ему впоследствии весомой и оправдывающей его поведение. Брошенный отцом в тринадцать лет, сейчас, в тридцать шесть, он просто считал себя обязанным спросить с родителя за это.

Дмитрий сидел перед монитором и смотрел на мутное изображение, передаваемое web-камерой с расстояния в три тысячи километров.

– Эй, братик! Ты чего, завис? – раздался женский голос из динамиков. Изображение шевельнулось, и стали видны очертания человека.

– А что они тебе еще говорили? – хрипло спросил Дима.

– Что у него рак, последняя стадия. – Пауза. – Но они ему не говорят…

– Бред! Какой же это бред! Человек сдает анализы и все остальное… Результаты получает врач и говорит о них пациенту. Пациенту, понимаешь? Не тем, кто его за ручку водит!

– Ну не знаю…

– Неля, а почему они тебе позвонили?

– Они сказали, что не могут тебе дозвониться.

– Бред! Вот он я! Вот мой телефон! – Дима поднял к глазку камеры свой противоударный Texet.

– Тогда не знаю, – повторила Неля.

– Они что-то замышляют, – вырвалось у Дмитрия.

– Он же хотел переехать к тебе…

– На хрена он мне здесь нужен?!

Сгоряча. Он обычно до таких выражений не доходил. Но тут…

– Если бы мне нужна была обуза, я бы завел ребенка, – выпалил он.

Тоже что-то новенькое. Дима никогда так не говорил, никогда. Он не задумывался о детях, даже ложась в постель с женой. Даже не заикался.

– Ладно, Дим, пойду я укладывать своих сорванцов.

Сестра отключилась, а Дима все еще сидел перед монитором, глядя на окошко Скайпа. Внутри кипела ярость. Как так? Где он был, когда я лежал в больнице с воспалением легких? Где все это время был он?! И несмотря на то что отец при последней их встрече все объяснил, Дмитрий не снимал этих вопросов. Не снимал и не снимет. Скорее из-за не потухшей обиды.

Но чертовы вопросы снялись сами собой.

В десять вечера Диме позвонила Неля. Он посмотрел на часы под аккомпанемент песни «Сестренка моя» группы «Любэ», поставленный на звонок. Если в Москве сейчас десять, то в Тюмени полночь. Внутри что-то неприятно шевельнулось. Не иначе случилось что.

– Алло.

Во рту пересохло, язык словно моллюск.

– Димка, отец умер.

Тишина. Его будто в ледяную воду окунули. Внутри все сжалось, съежилось, сердце, казалось, уменьшилось до размера фундука. Он почувствовал себя ребенком. Слезы навернулись на глаза.

– Димка! Димка!

– Я здесь, – ответил он.

Внутренности так бы и остались в сжатом состоянии, если бы не совесть. Она, проклятая, оживила его, чтобы он смог почувствовать, ощутить в полной мере горечь утраты. Ему вдруг стало невыносимо стыдно за слова, произнесенные пару часов назад. Что, мол, не нужна ему эта обуза, что лучше б он ребенка завел.

А отец просто взял и умер. Взял и лишил его этого выбора между двумя обузами. Мол, живи, сынуля, в свое удовольствие и не отказывай себе ни в чем. Никто теперь тебе обузой не будет.

– Дима, что с тобой? – голос сестры доносился будто из-за толстого слоя ваты, с другого континента, из параллельного мира, где нет неблагодарных детей.

– Откуда ты узнала?

– Его друг позвонил…

– Почему, черт возьми, они мне не позвонили?! – не сдержался Дима.

– У тебя что-то с телефоном. Позвони им на отцовский номер, – добавила после небольшой паузы Неля.

Он думал, звонить или нет. Может, люди уже спать легли, а может… К черту! Ты что, болван?! У тебя умер отец, а ты о чужом досуге беспокоишься? Звони!

– Он умер двадцать лет назад, когда бросил меня, – прошептал обиженный пацан внутри его. Дима помедлил еще какое-то время и все-таки набрал номер отца.

Трубку подняли после четвертого гудка. И он понял, что его звонка ждали. Как, возможно, его звонка ждал отец, умирая в больнице.

– Здравствуйте, это Дмитрий, сын…

– Здравствуй, Дима, – мужской уставший голос. – Прими наши соболезнования, твой папа скончался сегодня во время операции.

Дима не знал, что говорят в подобных случаях. Мама умерла, когда ему было двадцать, и все соболезнования он помнил весьма смутно. В чем он был уверен, так это в том, что сил отвечать тогда у него не было, он просто сидел у гроба, глядя в никуда. Сейчас было что-то другое. Он не чувствовал той боли, той утраты. Если честно, то он ни черта не понимал.

– Хоронить мы его будем в четверг, – ворвался в сознание Димы уставший голос. – Если сможете, приезжайте попрощаться.

Снова ступор. В такие минуты весь мир будто застывал вокруг, Дима погружался в свои мысли, но и они куда-то девались, и он оказывался в вакууме.

– Дима, что случилось?

Он поднял голову. В комнату вошла жена.

– Ира, мой отец умер. – Диму напугал собственный бесцветный голос.

– Как?

Другая бы на ее месте, услышав ответ на свой вопрос, отделалась набившим оскомину «прими мои соболезнования» и пошла смотреть дальше очередную муть типа «Давай поженимся» или «Пусть говорят». Но Ира не была другой и поэтому сразу же предложила:

– А нельзя тело переслать сюда, чтобы похоронить его на Родине?

Дима наконец-то вспомнил, что на другом конце провода его ждут.

– Извините, а нельзя ли переправить тело?

И завертелось. Единственное, Дмитрий решил ехать за телом отца сам. Воздухом отправлять – слишком быстро (они не успевали подготовиться к похоронам) и хлопотно. Самолет летел до Домодедово, а оттуда нужно было нанимать катафалк до Тулы. С поездом тоже беда – ближайшая отправка из Нальчика до Тулы была только двадцать четвертого июля. Почти через неделю после смерти. Не годилось. Оставались только грузоперевозки на видавших виды «газельках». И тут не обошлось без проблем. Суеверные все стали, с покойниками связываться не хотят.

Дима нашел одного добровольца на бирже в Нальчике. Его не смутил груз, но, завысив немного цену, он попросил деньги вперед. Дима не сопротивлялся и отдал затребованную сумму. Выехали они часов в пять вечера. Уже в машине Дмитрий набрал номер Ирины.

– Ну что там с кладбищем? – спросил он.

– Все нормально, – ответила Ира. – Место взяли, крест, венок и все, что нужно… Катафалк заказали. Слушай, Дим, а сколько вам ехать?

– Сутки. Наверное, сутки, – посмотрев на спидометр ревущей «Газели», произнес Дмитрий. – К шести вечера подъедем.

– Ну, давай. Звони, а то мы тут тоже все переживаем.

Когда он был живой, надо было переживать, мысленно огрызнулся Дима.

Почему он так подумал? Ведь именно Ира к его отцу никаких претензий не имела. Ведь она его даже не знала.

– Слышь, Димон!

Дима вернулся в пропахшую потом кабину «Газели».

– Да, – ответил он и непроизвольно глянул на спидометр. Несмотря на рев, доносящийся из-под капота, машина больше семидесяти километров в час не ехала.

– Ты дорогу знаешь? – спросил Мурад.

Дмитрий не то чтобы был шокирован этим вопросом. В Москве он насмотрелся на таких дельцов. Там незнание города не оттолкнуло еще ни одного от желания заработать извозом. Но таксист – это одно, а перевозка грузов, тем более таких, как сейчас, – это другое. Его же не на день рождения позвали, не в бар-караоке и не в боулинг. Его ждут к определенному времени, и как ни крути, он сейчас центр внимания. И он должен быть готовым к этому.

– Ты же сказал, что за пятнадцать часов доедем, – напомнил Дмитрий.

– Долетим, – кивнул водитель. – Я раньше просто дальше Ростова не ездил.

Дима едва сдержался, чтобы не закричать. Человек хватается за работу, требует деньги наперед и… Вот почему он их взял сразу! Потому что за такой извоз он мог их не получить вообще. Искать другого времени не было, да и этот деньги вернет вряд ли. Дима сам видел, как Мурад передавал их какому-то мужчине еще в Нальчике.

– То есть до Ростова долетим? – не скрывая иронии, спросил Дмитрий.

– Обижаешь, брат, – взмахнул руками водитель.

Дима кивнул.

– А дальше я покажу.

Злость на парня прошла, когда он погрузился в воспоминания о детстве. Как ему сейчас казалось, он помнил все до мельчайших подробностей. Они жили как все, не худо, не бедно. Хотя сейчас Дима понимал, что жить как все совсем не значит жить в достатке. Да, им многого тогда не хватало, но «как все» воспринималось скорее как положительный статус. Черно-белый телевизор «Рекорд», который папа все время чинил, польская стенка и собрание сочинений Дюма на ее полках, пыжиковая шапка и каракулевый полушубок в шкафу, в общем, все как у всех. В сравнении с сегодняшним днем они были нищие, но те дни остались в памяти как счастливые. Потому что эти дни пришлись на его детство. Он не знал, назвала бы мама те дни, полные нужды, для себя счастливыми. Вряд ли, если бы она сейчас была жива, то наверняка не захотела бы вспоминать об АТП, в администрации которого ей приходилось по вечерам мыть полы, о подработках по выходным на основной работе. И все это для того, чтобы в семейный бюджет упал хоть еще один рубль. Вряд ли это для нее было счастьем – разрываться на части для того, чтобы жить как все. Да и для отца это… если бы был жив.

Странное дело, но у Димы счастливые воспоминания в большей степени были связаны с отцом. Нет, мама, разумеется, принимала непосредственное участие в их с Нелькой воспитании. Особенно ей нелегко пришлось после пропажи отца. Просто мама была строже. Если она говорила что-то сделать, то это надо было сделать, а не выдумывать себе оправдания. Отец был мягким и все время заступался за Диму, беря удар на себя.

От раздумий Дмитрия отвлек удар. Он посмотрел на водителя.

– Брат, ты тоже слышал?

– Что это? – спросил Дима.

– Не знаю. Наверное, в кузове…

– Ты что, не знаешь, что у тебя в кузове? – Снова вспомнил о безалаберном отношении водителя к перевозкам и испугался, что сейчас все-таки может закричать на него.

– Ну, там это… батя твой.

– Что, по-твоему, он встал и пошел?!

Мурад наконец-то додумался остановить машину.

– Не кипятись ты так, сейчас гляну, что почем.

– Глянет он, – буркнул Дима.

Крышка гроба лежала на полу «будки». Дмитрий невольно глянул на содержимое гроба, но, кроме белой ткани, ничего не увидел. Он подавил в себе желание снять покрывало и посмотреть на покойного. Дима побоялся, что не сможет совладать со своими чувствами и разрыдается в присутствии водителя. Но еще больше он испугался, что в его сердце будет пусто, не проснется в нем ни любви, ни скорби, ни жалости.

– Это они так плохо прибили его.

– Кого его? – не понял Дмитрий.

– Крышку к гробу, – пояснил Мурад. – Сейчас, у меня где-то в кабине был молоток.

Водитель вышел, а Дима остался смотреть на белую простыню на лице отца. На мгновение ему показалось, что под тканью что-то шевелится. Он присмотрелся. Нет, игра света. Дима подошел ближе и дотронулся до края гроба, потом до простыни у стенки, а затем в середине, там, где должны быть сложены руки отца.

Он не видел отца с последней встречи года два. Интересно, сильно он изменился? Когда Дима приехал в Нальчик, тело отца уже приготовили – вымыли, одели и уложили в гроб, перед этим напичкав его формалином. Почему он не взглянул на отца там, при всех этих людях? Ведь он приехал туда ради него, и других дел у него там не было, чтобы отвлечься и забыть взглянуть на тело. Черт! Диме не нравилось подобное самобичевание, тем более в попытках надавить на собственную совесть чувствовалась какая-то фальшь. Он злился на отца, несмотря на то что он уже два дня как мертв. Он не ощущал потери, утраты, боли. Нет, боль все-таки была. Эта боль называлась мальчишеской обидой на родителя, не выполнившего данное обещание. Именно это и чувствовал Дмитрий, но признаться себе в этом не хотел.

– Вот, брат.

Мурад влез в кузов и подошел к гробу. Посмотрел на Диму, потом перевел взгляд на покойника.

– Ну что, закрываем?

Дима кивнул, попятился и, когда Мурад положил крышку на гроб, выпрыгнул из кузова.

– Ты не обессудь, брат, я не знаю, как у вас хоронят. Но вот тебя я уважаю, – произнес водитель уже в машине.

Дима кивнул и отвернулся к окну.

– Ты приехал за телом отца за полторы тысячи километров. Это не каждому дано.

Дмитрий повернулся к нему и попытался уловить нотки иронии в высказываниях Мурада, но ему показалось, что парень был искренен. Дима грустно улыбнулся и сказал:

– На моем месте каждый, кто любит родителей, поступил бы так же.

Любит родителей… Два слова, так похожие на два гвоздя, держащие сейчас крышку гроба, вонзились в его воспоминания. Конечно же, он любил их. Маму так вообще боготворил, он не представлял себе жизни без нее. А теперь вот, оказывается, живет. Отца он тоже любил, и не меньше мамы, но его исчезновение двадцать лет назад убедило его в предательстве, в несовершенстве этого хрупкого мира.

Он бегал за отцом словно хвостик. Куда он, туда и Димка. Однажды, когда Диме было лет семь, отец уехал в магазин, а его оставил с бабушкой. Так Дима такое устроил. Он выбежал из дома и уселся под проливным дождем на скамейку ждать папу. Ни угрозами, ни уговорами загнать в дом его не могли. Так бабушка и простояла с зонтом над ним до приезда отца.

Отец тоже в нем души не чаял. Даже после рождения Нельки отец не забывал о сыне. Мама, как казалось Диме, все-таки стала меньше уделять внимания сыну. Вернее, внимание на него обращено было постоянно, но уже как на старшего, как на ответственного не только за себя, но еще и за сестренку. А ему нужна была ласка. И только отец не переставал его баловать. Для него что Неля, что Дима были равны. Именно поэтому Дмитрий и посчитал пропажу (тогда-то он думал – побег) отца личным предательством. Отец не обманул ни маму, считал Дима, ни Нельку (ей тогда лет десять было). Он обманул сына, который ждал от него помощи и поддержки.

Когда отец объявился, Дима был в шоке. Он долго не мог понять, для чего это возвращение. Когда он был нужен, почему его не было? Что ему нужно теперь? Дмитрий уже был не в том возрасте, когда нужна поддержка, особенно от того, кто предал его. Нет, поддержка, конечно же, нужна, но Дима понимал, что не может простить отца. Не может, да и не хочет, если начистоту. Если уж на то пошло, он слишком привык рассчитывать только на себя.

Так он думал, когда ему дали телефон отца и попросили с ним связаться. Первой мыслью было выбросить клочок бумаги с номером предателя и смириться с мыслью, что отец умер (последние лет десять они так и считали), но потом он передумал и набрал, стоя на какой-то остановке. Дима нервничал и тщательно подбирал нужные слова, а когда на том конце ответили, все нужные слова вылетели из головы.

– Алло.

Он будто позвонил в детство. Голос отца практически не изменился.

– Папа?

– Сынок?

Они толком тогда и не поговорили, да и неудобно как-то по телефону. Дима созванивался с отцом потом еще несколько раз. Сам, без каких-либо подсказок. Его тянуло к отцу. Ведь это единственный мостик, соединяющий его с его прошлым, с его детством. Дима пригласил отца к себе на Новый год, прекрасно понимая, что эта встреча может стать первой и последней за двадцать лет обид. Но он очень надеялся, что отец все-таки сможет убедить в необходимости своего побега. Дима его ждал. Ждал, как тогда в детстве, из магазина под проливным дождем. Только теперь никто над ним не держал зонт.

Автобусы из Нальчика приходили на Юго-Западную, но, как водится, из-за пробок на МКАДе рейс, которым ехал отец, задерживался на час с небольшим.

– Нормально едем.

Дима очнулся и посмотрел по сторонам.

– Я говорю: к Ростову подъезжаем, – пояснил Мурад.

– А время сейчас…

– Что-то около одиннадцати.

– Как думаешь, к трем дня завтра докатим?

Кого он спросил? Он же уже знал ответ.

– Долетим. Только давай остановимся, я бы кофейку выпил.

А я бы покрепче чего-нибудь выпил.

Дима заказал два черных кофе и два пирожка с картошкой и грибами. Он обычно не питался в придорожных кафе, но сейчас несколько необычная ситуация. Сегодня умереть от отравления он боялся меньше всего. Поели они в кабине. Мурад рассказывал, какую вкусную либжу готовила его мама. А Дима думал о своей маме. Она тоже прекрасно готовила, и пусть он не знал, что такое либжа, тем не менее был уверен в том, что его мама справилась бы с ней не хуже матери Мурада. А то и лучше. Мама по выходным пекла рогалики и ватрушки. Борщ так вообще был объедением, Димка ни у кого такого не ел. Постепенно его мысли вернулись к отцу. Он тоже неплохо готовил. Да, это было редко, по праздникам, возможно, именно поэтому Диме так это и запомнилось. Например, утка фаршированная яблоками. А буженина? Пальчики оближешь. От этих питательных воспоминаний пережаренные пирожки с начинкой из крахмала на вкус стали похожи на оберточную бумагу. Дима нажевался в детстве тетрадных листов с небольшую стопку. Поэтому легко мог ставить знак равенства между пирожком в собственной руке и пульками для плевалок.

Он положил недоеденный пирожок в пакет, допил кофе и разовый стаканчик отправил туда же. Когда в кузове что-то громыхнуло, Дима доставал подушечку мятной жевательной резинки.

– Что это? – спросил он и выронил жвачку.

– Не знаю. – Мурад перестал жевать.

Дима выскочил из кабины первым и только у дверей «будки» помедлил. Подоспевший Мурад не задумываясь открыл дверцы и заглянул внутрь. Крышка лежала на полу, рядом с гробом.

– Ты ее прибивал? – Дима злился.

– Да, – помедлив, ответил Мурад, залез в кузов и взял в руку молоток.

– Как же ты ее прибил, если она на каждой кочке отваливается?

– Не знаю, – пожал плечами водитель, но когда понял, что его обвиняют, отдал молоток Дмитрию. – На. Не нравится, прибивай сам. – Выпрыгнул из «будки» и пошел к кабине.

Дима посмотрел на молоток, потом на гроб. Ему показалось, что покрывало сбилось в сторону, открыв лицо покойного. Дмитрий залез в «будку» и медленно подошел к гробу. Нет, ткань накрывала лицо. Дима вспомнил похороны мамы. Ему все время казалось, что она дышит, что покрывало на груди и лице вздымается так, будто живой человек решил спрятаться от родни. Очень уж болезненны эти прятки. Дима прикоснулся к покрывалу. Он не почувствовал ни страха, ни отвращения. Свои мертвые не могут напугать. Живые другое дело.

Дима сел в кабину и протянул молоток Мураду.

– Извини.

– Прибил?

– Нет. Нам нельзя, – будто это все объясняло, произнес Дима.

Мурад кивнул и завел машину.

– Я аккуратно.

Живые другое дело, – продолжил мысль Дмитрий. – Вот кого бояться надо. Причем родные могут во много раз больнее сделать.

Новый год они отметили у Дмитрия. Да, отец не изменился. Такой же веселый добряк. Пить, как показалось Диме, стал больше. Дмитрий вспомнил, что и тогда, двадцать лет назад, он выпивал, но никогда не менялся в худшую сторону. Выпив, он становился еще добрее и веселее. Редкость, но отец остался именно таким.

Дима видел, что отец нервничает. Он хотел рассказать свою историю, оправдаться. И после выпитого он это сделал. Дима слушал не перебивая. Они просидели на кухне до утра. И Дима понял тогда, что плевать он хотел на эту историю. Он простил отца, когда они еще ехали в метро. Какую бы нелепую историю ни рассказывал любимый человек, мы готовы поверить и простить. Если нет, то этот человек чужой вам, не родной и не любимый. Рассказ отца не имел никакого значения для любящего сына. Даже если бы он сказал, что ему надоела семейная жизнь и он решил бросить их, Дима смог бы найти в себе силы простить отца. Но его история говорила о том, что не все так просто. Тем более если он ее выдумал. Тюрьма, побег, Кавказ, снова тюрьма… Такое нельзя придумать на пустом месте, даже если очень хочешь оправдать свой побег. Отец никогда не был выдумщиком и вряд ли стал им. Нет, двадцать лет – приличный срок, а люди меняются и за меньшее время, но что-то подсказывало Диме, что его отца это не коснулось. Он не знал, что именно – манера говорить, жесты… или все это вместе. Отец был тем же, а это значило, что он говорил правду. Дима готов был его простить, но, как оказалось, с небольшой оговоркой – он при удобном случае будет напоминать отцу о своих детских обидах.

– Но тогда я не знал, что он умрет, – словно в свое оправдание прошептал Дима.

– Что? – спросил Мурад, но, не дождавшись ответа, махнул на пассажира и снова устремил свой взгляд на желтое пятно, бегущее по ночной дороге впереди машины.

Тогда он действительно не знал. Дима был зол на всех. На отца, свалившегося как снег на голову, на теток – родных сестер отца, на жену, на себя, на весь этот несправедливый мир. Обида жгучая, липкая, как смола растеклась по всему телу, не оставляя места никаким другим эмоциям. Когда отец пропал, обида нашептывала – за что тебя бросил отец? Когда нашелся, она гудела – зачем он вернулся?

После празднования Нового года отец попросил Диму отвезти его в родительский дом. Отец уже знал, что за время его отсутствия родители скончались, а в доме теперь проживала старшая сестра – женщина с нравом кобры. Отец просто хотел повидать сестер, пройтись по улицам родного города. Повидаться-то повидался, а вот пройтись не вышло. Напился отец тогда и пошел спать в ту спальню, которая до девятнадцатилетия считалась его.

Дима понимал, что отец очень нервничал, вот и напился вдрызг. Ему не дали пройтись, потому что не были рады родному брату. Дима застал этот змеиный клубок на кухне ночью. Сестры отца, словно подпольщики-заговорщики, решали судьбу, как оказалось, нежеланного гостя. Причем их не смутило появление в их «штабе» сына будущего изгнанника. Они без стыда включили и его в свою дискуссию. И Димка включился. Вот это-то и было самым мерзким. Если это не предательство, то что?

– Так, Дима, – произнесла самая старшая из сестер, – бери его и увози к себе.

– Но он же хотел погостить в родительском доме, – попытался возмутиться Дмитрий.

– Все, хватит, погостил. И пусть запомнит – нет никакого родительского дома, – как отрезала она и посмотрела на двух других. Они молчали. Это было молчаливое согласие. Дима знал, что старшая решала все, именно поэтому этот дом перестал быть родительским даже еще при жизни родителей. Но не спорить за право обладать недвижимостью и молча смотреть на изгнание только нашедшегося младшего брата – разные вещи. В жилье можно уступить, тем более что у каждой из них свой угол имелся, но выгонять родного брата, не имеющего ничего за душой по не зависящим от него причинам… Диме показалось, что здесь не просто боязнь раздела имущества, но и что-то большее. Возможно, ненависть. Он не мог этого понять.

– Хватит мне тут бутылки собирать! – не унималась старшая, все еще оставаясь в стойке кобры.

– Он просто хотел погостить. – Диме даже стало противно от собственного голоса, интонации которого выдавали нытье мальчишки, застуканного за чем-то постыдным. Но ни он, ни отец ничего не сделали, по крайней мере, этим ведьмам, собравшимся на шабаш.

– Ну, погостил, и хватит, – слово в слово повторила за старшей средняя. – Ко мне ему нельзя. У меня сын на хорошем счету на работе.

Дима не уловил связи между работой ее сына и приездом родного брата, но переспрашивать не стал.

– А у меня и гостить-то негде, – вставила младшая.

Неожиданно. От нее-то Дима этого не ожидал. Отмолчаться – ладно, но… Она же все уши прожужжала о том, как с братиком дружила, как он за нее в школе заступался. А теперь вон оно что – подросла сестренка, значит. Что происходит с головами кровных родственников? Они начинают ненавидеть друг дружку без видимых причин. Без видимых? Не тут-то было! Дима не знал – единственная ли это причина, но сейчас он видел только ее. Наследство – вот тот камень преткновения, вот из-за чего родня готова поубивать друг друга. Стоп! Но отец ведь ничего не просил, даже не намекал. Тогда что происходит с этими людьми? Для Димы это оставалось загадкой. А может, лучшая защита – это нападение? Может, это для того, чтобы не попросил, чтобы не намекнул. Это было чудовищно, но то, что сделал потом Дмитрий, затмило черствость хладнокровных теток.

– И вообще, – снова подала голос средняя, – он приехал к сыну, вот пусть и гостит у него.

Она произнесла это так, будто Димки в кухне не было.

– Он у сына погостил, – ответил в духе тетки Дима. – Теперь хочет у сестер.

– А у меня и гостить-то негде, – словно заклинание повторила младшая.

– Может, ему еще и полпенсии отдавать?! – выпалила средняя.

– Не надо ему ничего отдавать! – выкрикнул Дима. – Я сейчас его подниму и отвезу на вокзал. Пусть едет туда, откуда приехал.

– Ой, – всплеснула руками старшая «кобра». – Зачем же так? Ты же его сынок.

– Он за двадцать лет вспомнил о сынке?!

Обезоруживающий аргумент. И тут же жгучая смола-обида разлилась по всему телу, поглощая все остальные чувства без остатка.

Тетки ловко его провели. Они оказались вмиг вроде бы ни при чем. Это сынок их младшего брата плохой – все обижается, как сопливый пацан. Это сейчас Димка понимал, а тогда… Тогда он подхватил эстафету. Тогда он играл на их стороне, против ничего не подозревающего отца. А может, и подозревающего. Может, он услышал каждое слово. И плевать он хотел на то, что думают о его возвращении сестры. Ему нужен был сын, к которому он вернулся.

Снова какой-то удар в кузове. Дима глянул на водительское сиденье – Мурада не было. Дима огляделся. Машина стояла под фонарем у ряда одноэтажных зданий. Еще один удар. Дима дернулся. Может, Мурад пошел заколачивать гроб? Я же сказал, что родственникам нельзя, вот он и решил помочь.

Еще удар. Дима выскочил из кабины и только у заднего борта понял, что в руке у него молоток. Получается, водитель забивает гвозди руками? Нет. Да и удары были, словно кто-то толкал гроб о борт. Кто-то… Хорошо, если Мурад. Хотя что ж тут хорошего? Но это хоть как-то можно понять.

Дима дернул дверь, но она не поддалась. Он взялся за ручку запора, и тут что-то ударилось о дверь изнутри. Дима отскочил, едва не выронив молоток. Наступившая вдруг тишина заставляла нервничать. Тихо стало не только в кузове, но и вокруг на улице. Дима все-таки нашел в себе силы и открыл задвижку, а потом и дверь. Заглянул внутрь – он был готов увидеть там кого угодно, но в кузове никого не было. Гроб стоял на своем месте, а крышка лежала рядом. Все как он и оставлял. Что же тогда здесь билось?

Дима залез внутрь и подошел к гробу. В желтом свете плафона белая простыня, которой было накрыто тело, выглядела грязной. Диме даже показалось, что в районе головы появилось какое-то пятно. Он нагнулся, чтобы разглядеть его поближе – пятно стало заметно больше. Дима опустился на колени и, взявшись за край гроба, нагнулся над ним. Пятно начало темнеть и увеличиваться. Одновременно на простыне начали появляться новые пятна. Они расползались и объединялись в одно целое, пока вся простыня не стала бордовой.

Дима дотронулся до влажной ткани и, скривившись, отдернул руку. Практически тут же он услышал шумный вдох, и простыня на лице провалилась, будто покойный широко открыл рот. Дима подскочил и выронил молоток, который все еще держал в левой руке.

– Что, решил все-таки заколотить?

Дима дернулся и повернулся на голос. У двери стоял Мурад с двумя стаканчиками кофе. Димка медленно повернулся к гробу. Простыня, накрывавшая покойного, была стерильно белой. Даже желтый свет не пачкал ее белизну.

– Что-то на тебе лица нет. – Мурад поставил стаканчики, залез в кузов, взял один и передал Диме. – На, выпей, а я пока прибью.

Дима принял стакан и посмотрел на гроб. Все так же – тишина и белизна. Никто ничего не вдыхал и не пачкал.

– Вам же нельзя, – напомнил Мурад и, подняв крышку, водрузил ее на гроб.

Удары молотка Дима слышал уже стоя у кабины.

Что это было? Перед глазами еще стояли образы набухающей кровью простыни и провала на месте рта. И звук… Звук, будто человек пытался вдохнуть после долгой задержки дыхания. Все это нервы и усталость.

Диму клонило в сон, и даже перенесенное потрясение не помогло удержаться на поверхности реальности. Под гул двигателя и какую-то южную мелодию Дмитрий провалился в сон. Ему снился отец. Живой отец. Он сидел на скамейке за домом, который так ревностно охраняли его сестры. Он курил… и плакал. От этого открытия Диме стало не по себе. Он развернулся и хотел уйти, когда отец произнес:

– Зря я приехал.

Дима подошел к скамейке и присел рядом.

– Почему? – спросил он, хотя знал, что отец все слышал.

– Сынок, я просто очень долго отсутствовал.

– И что? – На мгновение ему стало стыдно. Несмотря на то что там, в кухне ночью он говорил злые, плохие вещи, он считал, что отец приехал не зря. – Все мы где-то долго отсутствуем.

Отец улыбнулся.

– Да, сынок, только причины на это у нас у всех разные. Да и родня у некоторых из нас не все готова прощать.

– Батя, плюнь. Тут все дело в доме.

– Я знаю, сынок. Но мне ведь ничего не надо.

– Беда в том, что знаем об этом только ты и я.

– И я, – услышали они голос Иры.

Ирина подошла и села по другую сторону от отца.

– Ну что, батя, поедем отсюда?

Отец вытер слезу, улыбнулся и кивнул.

– Да, и подальше.

– Подальше от этих упырей, – произнес Дима и проснулся.

«Газель» надрывалась, радио пыталось перекричать изможденный двигатель. Дима отвернулся к окну. Горизонт посветлел, говоря о скором наступлении нового дня. Дима вспомнил сон и поморщился. Сон был не чем иным, как воспоминанием о последнем приезде отца. Ирина и тогда поддержала его. Как оказалось, его отца поддержала только она. Дмитрий же попытался сыграть за обе команды, причем в одной игре.

Он тогда пытался оправдать и себя, и теток. Мол, он сгоряча наговорил, а тетки защищали наследство. Как говорил классик: москвичей испортил квартирный вопрос. И хотя тетки его не москвички, квартирный вопрос их интересовал самым непосредственным образом. Они не хотели ни с кем делиться. И тогда это могло оправдать их агрессию. Тогда – да. Но после смерти агрессия никуда не делась, разве что притупилась слегка и стала напоминать безразличие. Когда Дима сказал им о смерти отца, они повели себя сдержанно, и лишь поэтому он ничего не понял. Но когда он попросил их помочь, все стало ясно.

Они повели себя так, будто их звали на день рождения троюродного племянника кумы. Все как одна работали. Дима даже подозревал, что они будут работать в одном месте, а начальник у них старшая сестра. Дмитрий где-то слышал, что горе сближает. Здесь же он видел абсолютно противоположное. Либо смерть брата для них не горе, либо они объединились, но только против покойного. В общем, тетушки отказались не только помочь с организацией похорон, но и прийти проститься. Упыри! Причем не только они. Он сам не лучше их. Слова, произнесенные им в разговоре с Нелей, возможно, в минуты смерти отца, резанули, словно остро наточенный скальпель. Он еще тот упырь.

Если бы мне нужна была обуза, я бы…

Что бы ты, мудак? Что? От тебя и требовалось-то звонить пару раз в неделю и узнавать, как здоровье у отца. А то, что он хотел к тебе переехать, так это потому что видел в тебе опору, защиту. И это нормально. Потому что когда защита и опора нужны были тебе, он дарил их и не блеял о какой-то там обузе.

Снова удар. Только теперь Диме показалось, что это снаружи, будто камень ударил в «будку». На улице рассвело. В лучах солнца даже воспоминания о кровавых простынях не казались такими жуткими. Новый удар вернул страх и неуверенность.

– Черт…

Только сейчас Дима понял, что машина никуда не едет. Мурад, укрывшись пледом, спал.

– Где мы? – спросил Дима, на время забыв об ударах в кузове.

Мурад не ответил. Дима дернул его за плечо.

– Где мы? – повторил вопрос Дмитрий, когда ему все-таки удалось привлечь внимание водителя.

– Слушай, чего тебе не спится? – Мурад осмотрелся, будто забыл, где находится. – Что-то с богом связано.

– Богородицк? – почему-то спросил Дима, хотя прекрасно понимал, что преодолеть расстояние в тысячу километров машина, в которой они находились, не могла за ночь.

– Нет, – мотнул головой водитель. – Богу, Богу… – будто пробуя на вкус, произнес Мурад.

– Богучар, – с облегчением произнес Дима. Это больше походило на правду.

– Да, он, – кивнул Мурад и снова откинулся к окну.

– Эй, ты что, спать собрался?

– Еще с полчасика, – не открывая глаз, произнес водитель.

Дима хотел напомнить, с каким грузом они едут и на какое мероприятие, но передумал. Если водитель уснет в пути, то мероприятие у них будет общим, да и на спешку им будет наплевать. Пусть поспит.

Дима вылез из кабины и только теперь вспомнил о стуке, который его разбудил. Он обошел машину, осмотрел двери. Все цело и заперто. Может, опять крышка упала? Хотя они ведь стояли. Ну, тогда, скорее всего, камень, отскочивший от проезжающей машины, ударил в борт. Похоже на то. Дима пожал плечами и осмотрел место стоянки. Одноэтажное здание тянулось вдоль дороги метров на сто. Кучи песка и щебня говорили о продолжающемся строительстве. Несколько помещений с левого края имели вывески. Кафе «Кишмиш», магазин «Халяль»… Названия, когда-то радовавшие глаз и вносящие экзотику в повседневный быт, теперь раздражали из-за своего обилия, из-за своей навязчивости. Складывалось такое впечатление, что гости в одночасье стали хозяевами. Иначе для кого столько халяля? Димка хотел блинов с медом, а не самсы с бараниной. Он мечтал о буженине, а не о постной говядине. Так что засилье этих лавок теперь трудно назвать экзотикой, это скорее экспансия. Иначе не скажешь.

Дима прошел под вывеску «туалет-душ». Это была арка, через которую можно было попасть на заросший бурьяном двор будущего торгового центра. Туалет и душ располагались друг напротив друга по обе стороны арки. Дима ступил через порог пахнущего хлоркой помещения. Хоть здесь все как обычно. Угроза исчезновения туалетной бумаги была, но ведь ей всегда можно найти замену. Дмитрий улыбнулся.

Он подошел к ближайшему писсуару, напротив входа. Достал инструмент и напрягся. Несмотря на сильное желание, моча не хотела покидать мочевой пузырь. Ничего не выходило, будто кто кран перекрыл. Странное чувство, будто кто стоит сзади. Он чувствовал затылком чье-то присутствие. Дима обернулся. Кто-то проскочил мимо двери, в сторону заросшего двора. Наверное, работники торгового центра или строители. Дима снова вернулся к своим делам. Теперь успешно.

Он застегнул ширинку и подошел к раковинам у входа. Открыл кран и подставил под струю руки. Умылся и посмотрел на себя в зеркало. Дима был похож на отца, не один в один, конечно, но… Яблочко от яблоньки, как говорится. Тоска нахлынула неожиданно, слезы, смешиваясь с капельками воды, побежали по щекам. Дима набрал воды в руки и умылся. Он был рад, что дал волю чувствам. Стало легче. Еще раз умылся и глянул в зеркало. Надо брать себя в руки и возвращаться. Иначе они никогда не доберутся.

Внимание Димы привлекла открытая дверь «будки». Может, Мурад услышал стуки и решил проверить, что происходит? Дима очень на это надеялся. Он подошел к машине и заглянул внутрь. Крышка лежала рядом с гробом, водителя в кузове не было. Дима поднялся и сразу же увидел скомканную ткань в пустом гробу. Он едва не сошел с ума. Закрыл глаза и открыл их. Картинка не изменилась – гроб был пуст.

– Какого черта! – выкрикнул он.

И тут Дима вспомнил. Ведь кто-то же мельтешил позади, пока он мучил свой мочевой пузырь. Признаться, умозаключения сейчас давались ему с трудом. Он никак не мог понять, зачем это кому-то понадобилось. Воровать покойника? Зачем, мать вашу? Дима сообразил, что узнает ответы, если найдет ублюдков. Он побежал через арку на двор. Ему повезло, что трава была мокрой после дождя или росы. Поэтому следы были видны еще хорошо. Дима, не раздумывая, пошел по ним.

Дорожка в примятой траве петляла, словно идущий был пьян или нес что-то увесистое. Ублюдок! Дима пошел быстрее, но через несколько метров замер. Тело отца лежало справа от тропинки. Дмитрий упал на колени рядом и заплакал.

Какая сволочь?! Какая тварь могла это сделать?!

Вдруг за спиной он услышал шаги. Димка вскочил на ноги и резко развернулся. К нему по тропинке шел Мурад.

– Это ты?! – заревел Дима. Он не прятал слезы. Теперь ему было наплевать, что о нем подумает кавказец. Сейчас его больше беспокоило, зачем он вытащил тело сюда, зачем он вообще прикасался к его отцу? Дима почему-то был уверен, что это сделал Мурад.

– Что я?

Водитель замер на почтительном расстоянии.

– Это ты его сюда?… – Дима не мог подобрать слов. Он хотел разорвать наглеца.

– Ты чего, брат? – Мурад глянул за Диму и сделал еще шаг назад. На всякий случай. – Ты чего?

Дима сел на мокрую траву и зарыдал. Мурад, переминаясь с ноги на ногу, все еще стоял на безопасном расстоянии.

– Зачем?! – снова спросил Дима, ни к кому конкретно не обращаясь.

Мурад пожал плечами и сделал шаг вперед.

– Брат, надо ехать.

Дмитрий вытер слезы и поднялся.

– Поможешь? – спросил он.

– Конечно.

Они уложили тело и накрыли гроб крышкой. Дима, отбросив предрассудки, забил гвозди сам. Хотел остаться в кузове, у гроба, но Мурад принес навесные замки. Они закрыли двери и защелкнули замки. Дима все время молчал, а Мурад не хотел его тревожить.

Конечно же, Дима понимал, что водитель тут ни при чем. Это каким же надо быть неадекватом, чтобы выкрасть покойника? Мурад был со странностями, но не настолько, чтобы так гадить.

– Ты знаешь, – начал кавказец. – У меня ведь тоже отец умер. Пять лет назад. Рак легких.

Дмитрий посмотрел на водителя и кивнул. Нет, это точно не он.

Нет, человек, знающий, что такое горе, утрата, не будет… Да черт возьми, этим вообще никто заниматься не должен! Это же безумие какое-то! Поймай безумца, Дима убил бы его. Сейчас, конечно, это казалось просто словами, но тогда, со злости точно убил бы.

Телефонный звонок оторвал его от мысленного расчленения подонка. Дима достал телефон и, не глядя на дисплей, нажал зеленую трубочку.

– Да, – произнес он.

– Дима?

Он сразу узнал голос с акцентом.

– Да, Жора.

– Слушай, Дима, у вас там все нормально?

Рассказать? Нет, зачем ему это?

– Да, все нормально. К Воронежу подъежаем.

– Слушай, что-то батька твой недоволен.

Дима едва не выронил трубку.

– Почему? – Во рту пересохло, поэтому Дима не был уверен, слышал ли его собеседник.

– Почему? – повторил он.

– Он приснился моей жене и к соседке нашей приходил. Домой просился. Не нравится ему у вас.

Еще бы! Сестры работают, сын… А что сын? Сын только сейчас понял, что был свиньей по отношению к отцу. Может, и отец это понял? Дима иногда думал, что после смерти душе покойного открываются все тайны, все, что делалось, все, что говорилось за его спиной, и из-за этого становилось невыносимо стыдно, будто его, ребенка, застали взрослые за рассказом непристойных анекдотов.

– Все нормально, – заверил Дима и нажал «отбой».

Ни хрена не нормально. Каждый раз при упоминании отца о его желании переехать поближе к сыну Димка заводился. Необоснованная злость появлялась ниоткуда и уходила в никуда. Конечно, себе-то ее он объяснял долгим отсутствием отца. Когда он, пятнадцатилетний пацан, хотел прийти и рассказать о том, что он сегодня занял первое место по боксу в городских соревнованиях, о том, что закончил девятый класс с одной четверкой и поэтому есть основания полагать, что школу он закончит с серебряной медалью как минимум. Конечно же, он все это рассказывал маме, но хотел еще и отцу. Он хотел быть с ним рядом. Хотел, но не мог. Сейчас он тоже хочет, но не может. Слишком поздно.

Диме снова стало тоскливо. Внутри зародился жгучий комок, с каждой подобной мыслью поднимающийся к горлу и грозящий вырваться наружу со слезами скорби. У него было эти два года, когда он мог быть с отцом. Звонить ему каждый день и радоваться тому, что он жив. Жив! Единственная ниточка, связывающая его с прошлым, со счастливым детством, оборвалась. Со смертью родных людей жизнь если не теряет смысл, то меняется и не может быть такой же, как раньше.

Когда умерла мама, жизнь не потеряла смысл лишь потому, что у него была Нелька. Он держался только ради младшей сестренки. Думал ли он, что его еще раз коснется подобное? Не думал, но знал, что подобного не избежать ни одному живущему.

В Тульскую область они въехали часов в девять вечера. В кузов больше никто не лез. Либо злодеи отстали еще в Воронежской области, либо замки имели волшебное свойство отпугивать ублюдков.

Близость к дому немного подняла настроение. Осталось примерно семьдесят километров, а это для чудо-машины Мурада труда на часа полтора при самом неблагоприятном стечении обстоятельств. Но к часу ночи он понял, что недооценил Мурада и неблагоприятные обстоятельства. Они заблудились. Заблудился, конечно же, Мурад, пока Дима спал.

– Где мы? – спросил Дима, сбрасывая остатки сна.

– В Тульской области, – ответил водитель и зевнул.

Возвращение в реальность давалось с трудом.

– А конкретнее?

– Ефремов только что проехали.

Дима не мог сообразить, что имел в виду Мурад. Наверняка он говорил об указателе на Ефремов, потому что сам город находился в нескольких километрах в сторону от М4. А если они отклонились, то это значило, что им предстоит незапланированное путешествие. И чем раньше Дима это поймет, тем короче оно будет.

– Где мы? – повторил вопрос Дмитрий.

– Я же говорю: Ефремов проехали.

– Город?

Мурад, пренебрегая безопасностью, повернулся к Диме.

– Нет, мужика с фамилией…

– Останови!

Мурад послушно съехал на обочину и нажал на тормоз.

– У тебя карта есть? – спросил Дима.

– В бардачке.

Дима очень надеялся, что карта не Кабардино-Балкарии, иначе она, мягко говоря, будет бесполезной в Тульской области. Но когда он достал увесистую книгу «Атлас дорог России», успокоился. Все не так плохо.

– Я схожу, отолью, – сказал Мурад и вышел из машины.

Дмитрий развернул книгу на нужной странице. Просмотрел названия населенных пунктов, рек и дорог. Зевнул и только теперь понял, что потуги что-либо понять, мягко говоря, бесполезны. Потому как бумажные атласы еще не обладали функцией определения местонахождения, и сейчас на карте не высветится флажок с буковкой «Я». Нужна помощь.

Дима вышел из кабины с картой в руках. Осмотрелся. Из людей на дороге были только он и поливающий кустарник у обочины Мурад. Ехать до ближайшей заправки можно было сколь угодно долго и все время в неправильном направлении. Этого тоже исключать нельзя. Так что единственное верное действие – это поймать попутку и спросить у них, где они находятся. Поставить флажок с буквой «Я». Он решил пройтись немного дальше по дороге. Хотел окликнуть Мурада, но потом решил ему не мешать.

Дима прошел метров сто, когда услышал позади голос:

– Дима! Дима!

Он обернулся. Мурад бежал к нему.

– Это не я.

Диму Мурад начал раздражать. Что значит «не я»? Пока Дмитрий спал, он передавал кому-то руль?

– Когда я вышел…

До Димы начало доходить, о чем говорит водитель.

– Что случилось?

– Твой отец…

Холодок пробежал по спине.

– Что с ним?

– Его нет в гробу!

Они нашли тело отца в овраге в метрах десяти от дороги. Дима был шокирован происходящим, поэтому ничего не соображал и плохо слышал, что говорит Мурад. Он не знал, что делать. Он не знал, что происходит. Они заблудились, тело отца какая-то мразь вытащила из машины и бросила здесь, в канаве. Удивительно, но, несмотря на то что местность у дороги просматривалась неплохо, Дима никого не увидел. Ярость медленно закипала в нем. Кроме Мурада некому. Дима до боли сжал кулаки и повернулся к водителю. Не мог же отец сам встать и уйти?

– Это не я, – поняв намерения Димы, произнес Мурад.

Это не я! Это не я? Вытащить труп, бросить в овраг, а потом бежать и кричать: это не я? В это, конечно же, легче поверить, чем в то, что покойник ходит сам, но все равно что-то не складывалось. Кулаки разжались. Что-то не так.

– Что за хер?…

Дима поднял глаза на Мурада. Тот пятился назад и смотрел мимо Дмитрия.

– Ты чего?

Мурад поднял дрожащую руку и указал за спину Димы. У Дмитрия волосы зашевелились на затылке. Он медленно повернулся. Отец сидел в траве. Дима опешил, Мурад что-то бормотал, наверное, молился. Отец встал и… пошел. У Димы ослабли ноги, и он едва не упал. Отец удалялся походкой зомби из долбаного фильма ужасов.

– Что за херня? – повторил Мурад.

Я отвезу его на вокзал и брошу там, всплыло в мозгу. Пусть едет, куда он хочет.

Он нам здесь не нужен

Что, я ему пенсию должна отдать?

Не надо меня позорить!

Где он был, когда он мне был нужен?

ОН ЗДЕСЬ НИКОМУ НЕ НУЖЕН

Ненужененужененужен…

Дима все понял.

Дима, у вас там все нормально? Мне кажется, зря ты его забрал. У нас бы ему лучше было.

Мысли, слова теток, Жоры, все крутилось по кругу, будто они все стояли сейчас здесь, на обочине дороги, ведущей неизвестно куда.

– Отец, прости, – прошептал Дима и упал на колени.

Мертвец остановился, но не повернулся к сыну.

– Прости, папа, – уже громко, не скрывая слез. – Я виноват перед тобой. Виноват! Слышишь? Ты мне очень нужен.

Дима плакал, опустив голову, когда почувствовал отцовскую ладонь. Мертвец положил руку сыну на голову.

– Папа, прости, – повторил Дима.

Отец погладил его по голове и улыбнулся. Да, Диме показалось, что бледные губы мужчины растянулись в улыбке.

– Ты меня прости, – сказал покойник.

– Не уходи. Ты нужен был всегда.

Покойник дрогнул, осел на колени напротив Димы и уронил голову на плечо сына.

– Я всегда хотел домой, сынок, – прошептал мертвец.

– Ты дома, папа, – сказал Дмитрий и крепко обнял отца.

– Спасибо, сынок.

– Не за что, – сквозь рыдания произнес Дима, но тело отца уже не шевелилось. Покойник навалился на парня. Дмитрий отстранил отца, положил его на землю и повернулся в поисках Мурада. Тот так и стоял в паре метров от Димы и что-то шептал. Дмитрий вытер слезы и спросил:

– Поможешь?

Мурад сфокусировал взгляд на Диме.

– Что?

– Поможешь донести?

– А он чего? – задал нелепый вопрос Мурад.

Дима понял, о чем он спрашивает.

– Он успокоился, – сказал он и тут же добавил: – Мне так кажется.

Отец больше их не потревожил до самого дома. Дима попросился в кузов, скорее чтобы избежать ненужных расспросов. Потому что он не знал ответа ни на один вопрос. Они все это время находились на трассе М4. Просто окружающий мир играл с ними. Добрались они за полчаса. Мурад, как только разгрузили гроб, сел в машину и уехал, не задав ни единого вопроса.

Хоронили отца на следующий день в одиннадцать. Тетки так и не пришли, будто боялись, что он сможет потребовать у них часть дома даже после своей смерти. Но Дима их не винил. Он, как и они, оказался сволочью, и именно поэтому отец все время хотел уйти.

Сотрудники ритуального агентства опустили крышку на гроб. Дима вдруг подумал, что если не подойдет к отцу еще раз, то не простит себя никогда. Он остановил рабочих и подошел к гробу. Из рук отца уже вынули иконку. Дима дотронулся до правой кисти и наклонился ко лбу покойника.

– Спасибо, сынок, – услышал он, но не отреагировал. Дима знал, что это слышит только он. А еще он знал, что отец его простил. Он почувствовал облегчение. Скорбь это не подсластило, но дышать стало легче, даже когда гроб скрылся под двухметровым слоем земли.

Дмитрий боялся взять на себя обузу в виде заботы о родном человеке, дистанцировался от отца и за это поплатился. Сутки терзаемый совестью, он был измотан и теперь уже сомневался, что отец… покойник действительно передвигался. Но он верил в то, что папа его простил, и, пожалуй, это самое главное. Вот только он сам себя не спешил прощать. Он знал, что все проходит. Скорбь не пройдет совсем, но не будет такой жгучей. А вместе с этим придет и собственное прощение. Ведь что человек умеет делать лучше всего, так это искать себе оправдания.

Дима воткнул в рыхлую землю венок. Расправил черную ленточку «Отцу от сына и дочери» и повернулся к Ирине. Лицо без косметики, припухшие веки. Он нечасто видел ее такой. Он вообще не видел ее такой. До сегодняшней ночи, как оказалось, он не видел многого. Ира пошла к дороге. Дима постоял у креста какое-то время, расправил концы полотенца, скинул травинку с фотографии отца и пошел вслед за женой. Они сделали все, что на данный момент от них требовалось. И Дмитрий знал, что папа был бы доволен.

От дороги Дима махнул рукой в сторону могилы отца, будто прощался с кем. Теперь он понял, какая обуза тревожила его больше всего. Это гложущая его совесть, это злость на теток, на себя. Это обида и безысходность. Сейчас этого не было. Отец скинул с его плеч этот груз.

Дима нагнал Ирину и обнял ее. Она склонила голову к его плечу. Какое-то время постояли и, обнявшись, пошли с кладбища.

С чистого листа

В субботу, третьего марта? Виктор начал возвращаться.

Ирина сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела телевизор, когда раздался звонок в дверь. Она нехотя сползла с дивана и побрела к двери. Ира никого не хотела видеть, тем более в субботу утром, поэтому очень надеялась, что, пока дойдет до двери, незваный гость уйдет. Ее надежды оправдались. Ирина выглянула на лестничную площадку. Она была пуста. Ира собиралась закрыть дверь, когда ее взгляд скользнул по свертку под электрощитком.

Посылка могла предназначаться не ей. Да это могла быть вообще не посылка. Какой-нибудь чистоплотный сосед совершенно случайно оставил свой мусор. Ира присела и потрогала сверток пальцем. Нет, мусор так не запаковывают. Оберточная бумага, подклеенная на стыках скотчем. У скотча были не ровные края от ножа, а с зазубринами от упаковочного пистолета, что говорило о промышленной обработке упаковки. Даже если это послание и не имеет ничего общего с почтовым отправлением, то и «подарком» дяди Толи оно также не может быть. Ему денег на мусорные пакеты не хватает, не то что на упаковочный пистолет. И уж наверняка он его бы не стал использовать для упаковки мусора.

Ира взяла пакет двумя пальцами. С него не текло. Она принюхалась. Да и не воняло. Так что ничего страшного не случится, если она его развернет дома. Ирина подхватила сверток и вошла в квартиру.

Она положила его на стол, все еще не понимая, для чего притащила его в дом. Ира налила чаю в кружку из прозрачного стекла. Села за стол, сложила руки на груди и посмотрела на сверток. Почему-то ей не хотелось взять и решить все это прямо сейчас, открыв его тут же. Ира хотела угадать, что там.

«Зачем мне это?» – подумала она и подтянула сверток к себе.

Отставила кружку в сторону и попыталась за что-нибудь зацепиться пальчиками, чтобы надорвать упаковку. Теперь интерес к свертку был настолько сильным, что выбросить его, не заглянув внутрь, она просто не смогла бы. Оторвав маленький кусочек бумаги, она плюнула и пошла за ножом. Сняла с магнитной вешалки сначала средний, взвесила его в руке и отложила. Потом сняла самый большой, будто собиралась не вскрывать сверток, а убить того, кто сидит там.

Со скотчем и бумагой она расправилась за пару секунд. Внутри был еще один сверток – черный полиэтилен. И снова Ира сделала слабую попытку угадать содержимое. И снова безрезультатно. Она не стала больше ломать голову и надрезала пакет. Когда содержимое свертка появилось на свет, Ира положила нож, села на стул и пододвинула к себе кружку с остывшим чаем. Сделала глоток и едва не выплюнула. Напиток показался ей горьким. Ира отставила кружку, вздохнула и снова посмотрела на свою находку.

Отрубленная мужская кисть лежала раскрытой ладонью вверх, будто вопрошая о подаянии. Ирина хохотнула. Она представила на мгновение, что это просто местные бомжи так просят денег на выпивку и хлеб. Надо просто вложить в ладонь некоторую сумму и вынести за дверь. Ира не смогла сдержать смех и уже рассмеялась громко, во весь голос. Успокоившись и вытерев слезы, Ира подтянула кисть к себе на черной клеенке. Пошутили, посмеялись, и хватит. Какими бы опустившимися ни были люди, поселившиеся в их подвале, на такое они не пойдут. Вообще, Ира даже не могла представить себе, что они могут делать хоть что-нибудь еще, кроме как ссать в подъезде. Руку подбросил кто-то другой. Стоп! А с чего она вообще взяла, что рука настоящая? Может, это резиновая игрушка из какого-нибудь магазина розыгрышей?

Ира ткнула «игрушку» пальцем. Попыталась осмыслить информацию, переданную нервными окончаниями подушечки пальца в мозг. Это не резина. Это была кожа. Холодная мертвенно-бледная кожа. Ира сморщилась и вытерла палец о скатерть. Отвращение не прошло. Ей все время казалось, что палец вымазан в чем-то мерзком и вонючем. Ира встала и подошла к раковине. Включила воду и снова посмотрела на субботний подарок.

Если это и шутка, то очень скверная, думала Ира. Скверная? Жуткая! Подкинуть человеку кусок мертвеца, это… это… Она долго не могла найтись с определением. Намылила руки и снова посмотрела на мужскую конечность.

– Это просто бесчеловечно, – прошептала Ирина.

Уснуть она так и не смогла. Ей все время казалось, что в кухне кто-то есть. Ира встала, накинула халат и пошла на звук. Слабый цокот, будто по столу пробежало маленькое животное. Ирина захватила из ванной комнаты швабру и, включив свет, вошла в кухню. Крыс (именно этих тварей она и ожидала увидеть) не было. Отрубленная кисть лежала, прося подаяния, в центре круглого стола.

Ира толкнула руку шваброй. Та не шевелилась. Ирина была уверена, что выбросила ее. Пакет, в который была завернута кисть, валялся у мусорного ведра. Как рука оказалась на столе?

Ирина подняла пакет и, обернув им мертвую плоть, подошла к ведру. В последний момент передумала – выкинуть ведь ее она сможет и завтра. Подошла к холодильнику, открыла нижнюю дверцу морозильника и положила сверток в один из ящиков, между коробкой блинчиков и пачкой пельменей. На свое удивление, Ира поняла, что чем больше она касается кисти, тем меньше отвращения чувствует. Она улыбнулась, выключила свет на кухне и пошла спать.

Утром ее ждал сюрприз.

Ира встала с кровати и потянулась. Ей снился Витя. Впервые с того дня, как он бросил ее. Ей снилось то время, когда все было настолько хорошо, что она и помыслить не могла о предательстве. Но сон вылетел из головы, как только она увидела сверток в коридоре на тумбочке. Этот сверток был больше, чем вчерашний. Ирина подошла к двери и проверила замки. Все было цело. Возможно, она открыла дверь, приняла посылку, а потом снова легла и забыла об этом. Заспала. Маловероятно, но это объяснение куда лучше любого другого. Ее мысли вернулись к содержимому свертка. Что там сегодня? Младенец? Или снова кусок человека? Что бы там ни было, Ире не терпелось вскрыть пакет.

Она водрузила сверток на стол и начала рвать черный полиэтилен, где-то в глубине души зная, что сегодняшнее открытие не будет лучше вчерашнего. Сломав ноготь, Ира решила прибегнуть к ножу. Но тут ее ждал еще один сюрприз – ни одного ножа не было ни на столе, ни в ящиках, ни на магнитной вешалке. Это было немного странно. Где быть кухонному инвентарю, как не на кухне? К тому же она хорошо помнила, что одним из ножей она вчера вскрывала первый презент.

Иру трясло. Виктор точно попал в беду! Сначала была рука, теперь нога. Она не помнила ни родинок, ни шрамов на правой ступне Вити, но что-то подсказывало ей, что это его части тела. Ира вспомнила разговор о стервозности. Так вот, Виктор где-то читал или смотрел, что если второй палец ноги длиннее большого, то человек, обладающий такими ступнями, мягко говоря, сложного характера. У Виктора второй палец был длиннее большого чуть ли не на фалангу. Он будто указывал на что-то. Мизинцы Вити тоже были необычными. Они, словно кривобокие малыши, торчали в стороны, как будто говоря: мы не с ними.

Ирина подошла к свертку на столе и дотронулась до пакета. Попыталась вытряхнуть ступню, чтобы осмотреть упаковку. Должна же быть хоть какая-нибудь записка. Требование выкупа или…

– Или жив, здоров, скучаю, – вслух произнесла Ира и хохотнула. – Скучаю и шлю частичку себя.

Ей стало страшно, очень страшно. И вовсе не от появления человеческих частей под дверью. А от собственного поведения. Ира относилась к этому как к отвратительному, но терпимому явлению. Будто ей не куски бывшего дружка подбрасывают, а дохлых крыс или змей. Отвратительно, но…

Ирина попыталась припомнить их последнюю встречу, но память, кроме коротких отрывков, ничего не смогла воспроизвести. Он говорил… Нет! Он умолял ее. Точно. Что-то типа «давай начнем все с чистого листа». Давай. Начнем. Что она ему ответила тогда? С чистого листа… Она не помнила, что ответила, но в ее памяти отчетливо всплыли чемоданы. Два чемодана. Черт! Да она его сама прогнала!

– А теперь он возвращается, – услышала она собственный голос. – По чуть-чуть. – И снова рассмеялась.

Вечером позвонила мама. Ира пила чай и смотрела «Большую разницу».

– Ну что, вернулся твой кобель? – спросила мама, как всегда без предисловий и особо не подбирая выражения.

Ира невольно посмотрела на холодильник.

Частично, – едва не сказала она.

– Нет, – слетело с ее губ.

– У-у, кобелина! – взвыла женщина на том конце провода. Признаться, Ира иногда сомневалась, что это ее родная мать.

– Мама! Не называй его так! Может, с ним что случилось. – Ира едва не заплакала.

– Да что с ним может случиться?! Триппер подхватил?

– Мама!

– Ладно, ладно, доча. Извини. Я тебе скажу так. Иногда легче вычеркнуть человека из своей жизни, чем простить ему ту боль, которую он тебе причинил.

Мама могла в коротком разговоре и ненависть выказать, и уму-разуму научить. А ведь она где-то даже права. Ира снова посмотрела на холодильник. Вот только кто-то не хочет, чтобы она вычеркнула его из своей жизни.

Мысль об обращении в полицию ей пришла, когда на столе был раскрыт сверток с голенью. Теперь она была уверена, что перед ней часть Вити. Шрам от укуса собаки на икре подтвердил это.

«Нет, в полицию нельзя, – вдруг подумала Ирина. – А что, если они решат, что это я сама его убила?»

А они могут. Ведь легче «повесить» на сообщившего о преступлении, чем искать настоящего убийцу. Настоящий-то может и убить, а она… Убить? Убийца? Что это на нее нашло? С чего она вообще взяла, что Витя убит? Да, без ноги и руки не жизнь, конечно, но…. Нет, пока она не увидит все тело целиком или хотя бы голову, не поверит, что он мертв. Ира попыталась представить себе улыбающегося Витю, но не смогла. Он наверняка сейчас корчится от боли и умоляет. Умоляет, стоя на коленях, начать все с чистого листа. А что, если…

Ирине в голову пришла странная мысль. А что, если у Виктора была любовница? И он после того, как Ира его прогнала, направился к ней. А за что, собственно, она его прогнала? Нет, она не помнила, но почему-то ей казалось, что дело все-таки в измене. Ирина очень чутко относилась к таким вещам. Измена все равно что предательство. Сдача всех секретных сведений небольшого государства под названием семья. И она искренне верила, что подобное должно караться на государственном уровне и непременно смертной казнью. Причем и соблазнителя, и соблазнившегося. Но в жизни все не так. К сожалению, в жизни соблазнители в худшем случае остаются «с носом», ну а в лучшем они уводят этих тупых самцов.

Ира поняла, что начинает заводиться. Злость неприятно начала зудеть в мозгу. Наверняка последняя ссора у них произошла на этой самой почве. А это значит, она его поймала. Но как? Нашла эсэмэс или звонок с подозрительного номера? Например, в два часа ночи звонок от Глеба Борисовича Сисева. Точно! Ирина поразилась, как она быстро, не напрягаясь, вспомнила имя разлучницы. Точнее, ее псевдоним. Имени ее Ира не помнила. Пока. Шпионы, мать их! После этого звонка Ирина не устраивала истерик, а просто следующим утром, когда Витя брился, отправила эсэмэс Глебу Борисовичу с телефона мужа.

«Доброе утро, – написала она, а потом решила добавить: – милая».

Ответ пришел незамедлительно.

«Доброе утро, дорогой».

А за ним еще одно сообщение:

«Спит твоя мышь?»

Мышь?! Это кто мышь?! Ира едва сдержалась, чтобы не позвонить Глебу Борисовичу и не пооборвать ей ее сисевы. Она быстро удалила эсэмэски и переписала номер твари себе в мобильник. Позвонить ей она решилась только вечером следующего дня. Она долго репетировала до звонка, но как только услышала миленький голосок, поняла, что все репетиции коту под хвост.

– Кто ты? – просто спросила Ирина.

– А куда вы звоните?

Она была моложе Иры! Черт! Моложе и красивее! Нет, голос, конечно, может и обмануть, но Ира была уверена, что разлучница – красивая студентка какого-нибудь юридического института, а не сорокалетняя дура с потухшим взором.

– Кто ты, тварь?! – закричала Ирина.

– А? Я все поняла, – радостно произнесла студентка. – Вы жена Вити? Вас уже выписали из психушки?

Он рассказал ей все! Этот подонок рассказал ей их секреты.

– Это был нервный срыв! – взвизгнула Ира, как будто это что-то меняло.

– Ага. Ну так возвращайтесь назад. А то вам там уже прогулы ставят.

Обращение на «вы» мерзавка намеренно выделяла. Понятное дело, не из уважения, тварь намекала на их разницу в возрасте.

– Эй! Вы слышите меня? Вам самое там место. А то мне кажется, у вас опять начался сдвиг… Ой, простите, срыв.

– Послушай, тварь… – Ирина осеклась. Похотливая девица на том конце провода только этого и хотела. Она хотела, чтобы Ира вышла из себя и наделала глупостей. Не в этот раз. Ира попыталась успокоиться. Криками ничего не добьешься. Она всего лишь хотела поговорить с девушкой.

– Просто скажи мне: кто ты и чего хочешь? – выдавила из себя Ирина.

– Галина.

Ответ прозвучал настолько спокойно, обыденно, будто они знакомились в библиотеке.

– Меня зовут Галя, и мы с Витей любим друг друга.

Очень неожиданно. Ира едва не запустила трубку в стену. Сдержалась, только до хруста сжала ее.

– Послушай, деточка. – Голос Иры дрогнул. – Ты же ему в дочери годишься… Сколько тебе? Двадцать два? Двадцать три?

– Девятнадцать. Но это не имеет никакого значения. Мы с Витей любим друг друга.

Девятнадцать?!

– Галя, ну зачем он тебе? Неужели ты не встречалась с молоденькими?

– Встречалась, и мне есть с кем сравнивать. Если вы о постели…

Ира отчетливо услышала, как девушка хмыкнула.

– …Витя просто Бог в постели.

Ира выронила трубку. Бог в постели?! О ком она? Это точно о Викторе?

Ирина подняла трубку, дрожащей рукой поднесла к уху и услышала:

– Витя удовлетворяет меня…

– Заткнись, тварь! – не сдержалась. – Заткнись! У нас было все хорошо, пока не появилась ты!

Ошибочка. Хорошо не было уже лет пять. С тех пор как она узнала, что у нее не может быть детей. Нервные срывы, постоянные головные боли, и, что вполне естественно, ей стал противен секс ради удовольствия. Какое-то время она скрывала это за ширмой головной боли, но дни, когда она все-таки подпускала Витю к себе, были все реже и реже. От трех раз в неделю они перешли к одному разу в месяц. А может, это не только в ней дело? Может, он гулял и тогда?

– У вас никогда не было хорошо, – услышала она голос Гали. – Мне Витя сказал, что женился из жалости.

Ира сползла по стене на пол, трубка выпала. Из жалости?! Ирина закрыла лицо руками и заплакала. Из жалости можно подобрать котенка в дождливую погоду, можно перевести старушку через дорогу, можно накормить бомжа и дать на бутылку соседу Сереге… Из жалости можно сделать все, что угодно, только не жениться. А он взял и женился.

Остальное Ира помнила смутно, как будто смотрела на происходящее сквозь запотевшее стекло. Он пришел, и они поругались. Ах да, были еще два чемодана. Она собрала ему вещи и, несмотря на мольбы о жизни с чистого листа, выгнала его. А теперь он возвращается. Ира хохотнула. Кажется, это стало повседневной шуткой. Этаким черным юморком.

Ирина посмотрела на свои руки. В них был сверток. Новый запечатанный кулек. Почему она решила, что он новый? Да потому что он был длиннее, чем первые два, и тоньше, чем третий. Судя по размерам, там могла быть рука, отрезанная по локоть.

Ирина уже привычно прошла в кухню, положила на стол сверток и достала большой нож с белой рукояткой. Рука с ножом замерла над черным полиэтиленом, обмотанным скотчем. Как сверток попал к ней в руки? Похоже, у нее снова были проблемы с памятью. Она могла взять его у двери, пройти в зал и только там заметить сверток. Или же его кто-то подбросил в комнату. Для этого, правда, надо было проникнуть в квартиру, что в принципе невозможно. Она никогда никого не впускала, а вторая связка ключей была только у Виктора. Ведь не мог же он сам заносить куски собственного тела? На одной ноге и без обеих рук? Вряд ли. Остается эта тварь – Глеб Борисович. Сисев. Это же надо себе такую фамилию придумать. Если имя и отчество придуманы, скорее всего, по настоящим инициалам ГБ, то фамилия наверняка по части тела.

Вдруг Ира словно очнулась. Ей страшно стало от одной только мысли, что в контактах Витиного телефона под каждым Иваном Григорьевичем, Аркадием Андреевичем, под Лобковым или Задовым может скрываться девушка. Нет, он не мог так поступать с ней. Потому как одна девица – это оступился, случайность, с кем не бывает, а если несколько – закономерность, преднамеренное предательство.

Ира решилась и набрала номер Галины. Трубку долго не брали, но когда все-таки ответили, она спросила:

– Что ты сделала с Витей?

– Дурдом на выезде, – ответила Галя. – Я твоего придурошного не видела с того самого дня, когда он решил переехать со мной на съемную квартиру. – Пауза. – Ты думаешь, я у него одна? Козел! Да, и передай ему, чтоб больше ко мне не подходил. Мудак!

Ира молча выслушала девушку. Когда раздались гудки, она отдернула трубку от уха.

Ну что ж, из монолога девицы стало ясно одно – Г. Б. Сисев не рубил на куски Витю. Почему она сразу же поверила ей? Потому что человеку, заполучившему то, что он хотел, врать не пристало. Она говорила правду – Виктор бросил и ее. Он бросает женщин, а кто-то бросает его куски ей.

Ира взяла со стола сверток, так и не разрезав его. А зачем? Она знала, что там. Подошла к холодильнику и открыла морозильную камеру. Несмотря на то что место в морозильнике было, рука туда не входила. Оставалась лоджия. Зимой там температура на пару градусов выше, чем на улице. Ира в зимнее время практически не выходила туда. Это место было вотчиной мужа. Инструмент, летняя резина, какие-то доски и железки Витя складывал там. Когда-то, может быть, и пригодится, говорил он. Но оно не пригождалось, только продолжало накапливаться.

Черт! А ведь кто-то мог забраться к ней через лоджию и подбросить сверток. Первый этаж и хлипкое остекление просто приглашали войти.

Ира подошла к двери лоджии, взяв на изготовку сверток. Окна были затворены, а стекла покрыты инеем. На лоджии никто не прятался и не подбрасывал новый сверток. Там, у летней резины, накрытой черной строительной пленкой, стояли два чемодана. Те самые, с вещами Вити. Два чертовых чемодана все это время были здесь.

Ирина отложила сверток на подоконник и вошла на лоджию. Огромная крыса выскочила из-под чемодана и скрылась под полкой с инструментом. Ира успела разглядеть, что тварь что-то волокла за собой.

Ира вытащила чемоданы в зал, закрыла дверь на лоджию и села на диван напротив самого большого чемодана. Почему он оставил их? Рука Иры потянулась к молнии на чемодане. Когда крышка была откинута, Ира прикрыла рот рукой, пытаясь сдержать крик. Крыс в чемодане не было, но… Пелена заволокла глаза, а когда дымка рассеялась, Ира вспомнила все.

Витя пришел тогда рано и с порога начал обвинять ее.

– Ты зачем звонила ей?!

– А что?

Виктор не дал ей закончить. Он ударил ее. Впервые в жизни он поднял на нее руку. Ира схватилась за пылающую щеку и заплакала.

– Что ты воешь, тварь?! Это я от тебя должен выть. Ты недоразумение с сиськами, неспособное мне родить наследника.

– Наследника чего? – не скрывая иронии, шепотом спросила Ира.

– Что?! – Витя больно схватил ее за плечо. – Что ты там блеешь, овца?!

– У тебя нет ничего! Ты, мудак! Ты даже ездишь на машине, купленной моим отцом! Или, может, у тебя заводик есть?! Тебе же для этого наследник нужен?! Или тебе нужен продолжатель твоего нищего рода?!

Она прекрасно знала, что задела его. За живое задела. Ира даже была готова к побоям. Но Витя молча схватил чемодан и начал скидывать в него вещи. Она не думала, что все зайдет так далеко. Уж лучше бы он ее побил. Побил, но остался. Если его сейчас не остановить, подумала Ира, то он уйдет навсегда.

Она подбежала к нему и, упав на колени, запричитала:

– Витенька, не бросай меня. Пожалуйста. Останься. Хочешь гулять, гуляй, только не бросай меня. Пожалуйста, давай начнем все заново, с чистого листа. Давай? Все будет так, как ты захочешь. Мы будем жить по твоим правилам. Хочешь?

Она схватила его за руку и попыталась притянуть к себе, но Виктор вырвался.

– Ты сейчас похожа на кусок собачьего дерьма, прилипший к подошве, – усмехнулся Витя. – Ты жалкая, ничтожная тварь. Нет, я больше не куплюсь на это. Я и так прожил с тобой из жалости тринадцать лет. Все, хватит!

Она не могла его отпустить. Ира хотела начать все с чистого листа, и она непременно начнет. Если придется… Она встала с колен, вытерла слезы и пошла на лоджию. Первое, что ей попалось на глаза, была стамеска. Ира взяла ее и вернулась в комнату. Дверь на лоджию осталась открытой, из-за этого в комнате стало холодно. Изо рта при дыхании вырывался пар. Виктор пытался застегнуть молнию чемодана, когда стамеска вошла в спину чуть ниже лопаток. Без особых усилий, как будто Ира воткнула раскаленный нож в кусок сливочного масла. Витя резко обернулся и начал как-то странно закидывать руки назад, словно пытался почесать спину. Ира обошла его и вынула стамеску из спины. Фонтанчик крови вырвался из открытой раны и почти сразу же затих. Ира снова обошла Виктора и без раздумий и сожалений воткнула стамеску в грудь. Она вошла с хрустом, по рукоятку. Витя захрипел, опустился перед Ириной на колени и начал заваливаться. Непроизвольно, ища опоры, Виктор схватил Иру за бедра и уткнулся лицом в низ живота. Она улыбнулась и отошла в сторону. Хрипящий Виктор упал лицом вниз и через минуту затих.

Сейчас она хорошо помнила, что просветление в мозгу было, и она испугалась. Именно поэтому ее неверный муженек оказался в чемоданах, сложенный, словно ссаные тряпки. А может, она просто хотела поделиться своим ненаглядным с этой малолетней сучкой? Именно поэтому и рассовала этого мудака по двум чемоданам? Она не жадная. Маленький Галине… ой, простите. Маленький Глебу Борисовичу Сисеву, а большой себе. Все по-честному. Тем более что Гале нужен был только его член.

Ира открыла маленький чемодан. Там лежала голова Виктора. Она взяла ее двумя руками. Бережно, будто это была хрустальная ваза, повернула к себе лицом.

– Ну и как ты теперь относишься к тому, чтобы начать все с чистого листа?

Голова едва заметно кивнула.

– Ты согласен? – Ира едва сдерживала радость.

Снова кивок.

– Ты знаешь, а я рада, что ты наконец вернулся.

Ирина готовила любимый Витин плов и все время говорила. Виктор сидел, прислонившись спиной к стене, и слушал. Она одела его в белую рубашку с длинными рукавами и черные брюки от костюма-тройки. Ира по случаю возвращения Виктора хотела нарядить его в костюм, но подумала, что в квартире и так жарко. Воротничок рубашки был расстегнут, грубые стежки на горле бросались в глаза. Веки были прихвачены к бровям, из-за этого лицо приняло удивленный вид.

– Ну а ты почему молчишь? Как ты жил без меня? Чем занимался? Постой, не говори. Я угадаю сама.

Ира присела за стол и посмотрела на мужа.

– Ты ездил на рыбалку с Гришкой? Я угадала? Нет? Ты что-то стал дистанцироваться от него, не находишь? Нет, он мне тоже не нравится, но вы же с ним с института дружите. Да ладно? Ты не хочешь о нем говорить? – Ира накрыла своими ладонями руку Вити, лежащую на столе. – Если не хочешь, не будем. Теперь у нас все будет по-другому. Мы будем делать только то, что нам будет обоим комфортно. К сожалению, у нас ничего не получится с сексом. Ты удивлен? Ну не делай такое лицо. – Ира махнула на мужа рукой и улыбнулась еще шире. – Тут нет твоей вины. Я все понимаю. Ты же знаешь, я не сумасшедшая, у меня просто бывают нервные срывы. Но мы же все равно любим друг друга, правда? А секс пусть остается молоденьким дурам, которым так не терпится затянуть в постель женатого мужчину.

Виктор кивнул и, Ирине даже показалось, улыбнулся ей.

А в паре километров от дома, где началась жизнь с чистого листа, вскрикнула девятнадцатилетняя девушка по имени Галина. Из ее рук выпал распакованный сверток, и из черного полиэтилена лениво вывалился, словно гигантский слизень, мужской половой орган.

Хобби

Сергей Афанасьев зашел в темный коридор, поставил портфель на обувную полку и включил свет. Сегодня он ушел из офиса раньше, чем обычно, и намеревался закончить скульптуру. Он не был скульптором, просто у него было такое хобби.

Сергей переоделся, выпил кофе и спустился в подвал. Вдоль стен стояли готовые скульптуры. Женские, мужские и детские фигуры. Сразу у лестницы стояла Венера Милосская – эта скульптура была его гордостью, и не только потому, что у нее были на месте руки. Она была самой первой.

Дальше стоял Давид. С этим творением у него были связаны нехорошие воспоминания, но Сергей решил оставить его. Все скульптуры для Афанасьева были словно дети. Каждый раз, прежде чем продолжить начатую скульптуру, он подходил ко всем по очереди, нежно протирал тряпкой и говорил. Он говорил с ними.

Поздоровавшись со всеми, Сергей подошел к незаконченной фигуре в центре. Скульптура уже обрела пол. Это будет мужчина, решил Афанасьев. Не было в творении идеи. Кусок глины не нес ничего в массы.

Какие, к чертям, массы?! Кроме Сергея и кота Васьки, эти идейные произведения никто не видел. Но если бы Сергей придумал тему, то скульптура была бы законченной, обрела бы душу.

Афанасьев взял раскладной стул и сел напротив статуи. Нет. Ничего не шло в голову. Такого творческого запора Сергей не испытывал года два. Тогда все разрешилось обычной прогулкой по городу.

Сергей встал. Надо пойти погулять, а потом начать все сначала.

Машину Афанасьев оставил у кованой ограды Парка имени Горького. Начал накрапывать дождь. В парке было немноголюдно, Сергей даже подумал, что сегодня ему не удастся наткнуться на идею, но вдруг он увидел в беседке за кустарником парочку влюбленных.

Как я раньше не додумался?! Из тридцати скульптур не было ни одной на тему любви. Тема красоты – Венера, силы – Геркулес, ума – Мыслитель, в общем, у него было все, что угодно, кроме темы любви.

Сергей вышел из кустов и направился к беседке, где сидели влюбленные.

– Молодые люди, я могу к вам обратиться?

Когда он вернулся, на улице уже стемнело. Они согласились. Все соглашались. Сергей оставил гостей в столовой и поспешил в подвал. Он знал, что-то подобное было. Афанасьев включил компьютер. Где-то, где-то… Ввел в окошко поисковика «Самые знаменитые скульптуры». Так, «Давид» есть, «Венера Милосская», «Гермес», «Цезарь Август», «Пиета»… Над сюжетом Девы Марии, державшей Иисуса на руках после смерти, Сергей задумывался, и не раз, но что-то не складывалось, не состыковывалось. Он посмотрел в дальний угол. Дева Мария была практически готова, Иисуса не было. Сергей не мог подобрать «стержень» для сына Божьего. Он пролистнул страницу. «Мыслитель» Огюста Родена…

Огюст Роден! Точно, что-то у него было подобное.

Сергей пролистывал страницу за страницей. Вот оно!

Страстная любовь Франчески да Римини и Пауло Малатесты вдохновила французского скульптора Родена на создание композиции «Поцелуй». Он планировал использовать статую в работе «Ворота ада», но, почувствовав…

Это то, что надо!

Сергей распечатал все изображения композиции. Это будет что-то. Афанасьев улыбнулся и подошел к двери в котельную, там, помимо отопительного бойлера, стоял котел на пятьсот литров, совмещенный с «буржуйкой». Вода в котле кипела. Все было готово.

Сергей снес трупы девушки и парня. Раздел их и бросил в кипящую воду. Посмотрел на часы и улыбнулся. Часа через четыре-пять мясо отстанет от костей. Он вспомнил, как заготавливал «стержень» для Венеры. Сергей снял проститутку, которая решила «поплакаться в жилетку» своему клиенту. Жрица любви очень боялась старости, боялась «стать страшной бабкой с обвисшими сиськами и синими ногами от вздувшихся вен». Она хотела остаться молодой и красивой. И Афанасьев ей помог.

Тяжело ему пришлось, ведь она была первой в его коллекции. Тогда у него и котла никакого не было. Сергею пришлось разделать труп и варить по частям. Ох и намучился он тогда, но оно того стоило. Сергей с улыбкой посмотрел на Венеру Милосскую – красота на века, как она и хотела.

Вдруг ему показалось, что у статуи Давида голова повернута в сторону Цезаря, а он, в свою очередь, как-то укоризненно смотрит на Сергея. Нет, конечно. Это свет от люминесцентных ламп и усталость.

Сергей еще раз взглянул на Давида, тот сурово смотрел куда-то в угол, на воображаемого Голиафа.

Вот так оно и лучше. Устал ты, Сергей, устал. Надо бы отпуск взять.

Давида Афанасьев не искал. Мифический герой нашел его сам. Сергей возвращался домой с работы. Машина находилась в мастерской, поэтому Афанасьев пошел через рабочий район, чтобы срезать дорогу. Вот тут-то этот мудак и напал на него. Он орал, угрожал ножом. Афанасьев отдал ему все, кошелек, мобильник. Снял перстень и цепочку. Грабитель отвлекся на мгновение, а Сергей воспользовался моментом. Он достал перочинный нож и ударил бандита в шею. Кровь из раны брызнула фонтаном. Мужчина, еще не понимая, что Сергей повредил ему яремную вену, сделал выпад, но уже как-то вяло. Афанасьев ударил еще раз, теперь по горлу. Грабитель захрипел и упал сначала на колени, а потом завалился на бок. Сергей собрал отвоеванные пожитки и оттащил умирающего за мусорные баки.

Тогда он ничего не собирался с ним делать. Все решил телефонный звонок из автомастерской. Его машина была готова, и он мог ее забрать. Вот тогда-то он и решил забрать тело будущего «Давида».

Вдруг что-то просвистело над ухом и с гудением высоковольтных электропроводов вонзилось в деревянную доску на стене. Сергей посмотрел на предмет. Это был бронзовый диск, вылитый специально для… Афанасьев обернулся. Копия «Дискобола» Мирона представляла собой прекрасного юношу, фигуру которого пронизывает напряжение. Ноги атлета полусогнуты, корпус повернут вправо, правая рука заведена назад. Если недвусмысленные взгляды Давида и Цезаря Августа можно было списать на игру света, то отсутствие диска в руке олимпийца никуда списать нельзя, разве что только на игру больного воображения.

Сергей выдернул диск из доски и всмотрелся в каждую фигуру. Нет, людей здесь не могло быть.

Звук разбившейся тарелки раздался в метре от Афанасьева. Сергей отказывался верить своим глазам. Статуя Фемиды сошла со своего пьедестала и, приготовившись к удару, занесла меч над головой. Он в последний момент поднял над головой зажатый в обеих руках диск. Стальной меч со звоном врезался в бронзовую тарелку. Сергей, проклиная тот день, когда решил сделать скульптурам предметы в руках из натуральных материалов, побежал к выходу.

У лестницы стоял Давид и раскручивал пращу. Сергей дернулся в сторону, к Венере, и вырвал у нее из руки медный щит. Рука Венеры осыпалась, и Афанасьев увидел костлявый палец, протянутый в его сторону.

Камень, выпущенный из пращи, ударил Сергея в голову за мгновение до того, как был поднят щит. Статуи подступали со всех сторон. То, что его творения ожили, было предсказуемо, по крайней мере, для Сергея. Ведь он в глубине души знал, что, беря за основу скелет, он создавал что-то подобное человеку. Афанасьев чувствовал себя если не Богом, то его близким родственником.

Но то, что скульптуры вместо благодарности пытаются его убить, Сергей никак не мог ожидать. Он дал им вечную жизнь, красоту и грацию, силу и храбрость, а эти бездушные твари с ним так. Чего он ждал от них, от проституток и грабителей, беспризорников и бомжей, алкоголиков и наркоманов? Если они жили без души в Божьем теле, то в этих глиняных горшках откуда ей взяться?

Острая боль пронзила правое плечо. Сергей выдернул стрелу и отбросил в сторону.

Чертов Купидон! Ведь хотел же сначала из попрошайки сделать «Писающего мальчика»!

Афанасьев со злостью бросил бесполезный щит в ангела с колчаном и стрелами. Статуя рассыпалась, голова отлетела к ногам Сергея. Он подпрыгнул и опустился на маленький череп. Тот с хрустом раскололся.

– Что?! Не так вы и сильны?!

Статуи медленно приближались. Выход был. Сергей повернулся к лестнице. Там стоял Давид, ненавидящий Голиафа-Сергея. Рядом встал в полный рост Метатель диска. К ним присоединился Мыслитель. У них не было оружия, кроме пращи Давида, но их было трое. Сергей перевел взгляд на небольшое окно под потолком. На пути был только Геркулес Фарнезский. Несмотря на увесистую дубину, Сергей намеревался поднырнуть под руку силача и, проскочив Деву Марию, запрыгнуть на стол у стены.

Геркулес замахнулся, Сергей нырнул, и разрушительный удар пришелся на Гермеса. Афанасьев проскочил мимо Девы Марии, запрыгнул на стол…

Дубина Геркулеса настигла цель. Кость хрустнула, Сергей закричал и повалился со стола. В последний момент он, превозмогая боль, схватился за ручку окна. Нога болела так, будто ее ампутировали. Сергей знал, что живым его не выпустят. Он дернул ручку раз, другой, но окно не поддавалось.

Вдруг Сергей понял, что, помимо щелчков ручки и бульканья воды в котле, он не слышит ничего, кроме… Не отпуская ручку, Сергей обернулся. Скульптуры стояли, повернувшись лицом друг к другу, и чего-то ждали.

Цезарь Август вышел из строя и направился к создателю. Сергей, обессиленный и напуганный, забился у окна, словно муха в паутине. Он сжал кулак и ударил в стекло. Небольшая трещинка появилась там, куда пришелся перстень. Сергей ударил еще раз, стекло разлетелось. Афанасьев, не оборачиваясь, схватился за раму и полез наружу. Он резал руки, поломанной ногой бил о стену, стонал и лез. Голова практически была на улице, когда в него с хрустом вошло бронзовое копье Цезаря.

– Помогите! – успел выкрикнуть Сергей и начал сползать в подвал.

Цезарь втыкал копье и вынимал, втыкал и вынимал.

– Помо… – вопль оборвался после очередного удара.

Сергей обернулся, посмотрел на свои творения. Они стояли полукольцом. Только Дева Мария сидела на своем месте. Сергей хотел спуститься со стола; бежать не было ни сил, ни желания, ни смысла. Он умирал. Ноги подкосились, и Афанасьев упал на руки Девы Марии, закончив скульптурную композицию «Пиета».

Дон Гуан

Как-то все усложнилось в последнее время. Михаил винил во всем стрессы и некоторую деревянность своей подруги. (Бревно бревном.) В общем, Мишка винил кого угодно, только не себя. Но когда подруга стала однажды бывшей, Михаил Конев сопоставил недоказанный факт фригидности молодой женщины и более чем очевидное явление – малоэффективный стояк тридцатишестилетнего лысеющего мужика, и понял, что неплохо бы посетить доктора, специализирующегося на отношениях ниже пояса.

Хотя не в чести подобные специалисты были у Мишки. Он считал, что еще долго сможет обойтись без пальца в заднем проходе. Выходило так, что нет. Но все решилось без позорной стимуляции простаты.

На день рождения коллеги Димки Сечина Конев шел с ужасным настроением, но с расчетом все-таки его поправить. Мысли-паскуды долбили мозг, словно шахтеры в забое. Откалывали огромными кусками, сокрушали уверенность в себе.

Что же это такое? – печалился Миша. Усталость или нестабильность в соседнем государстве? Неправильное питание или мой сексуальный путь просто подошел к концу?

Хер отказывал в самые неподходящие моменты. Мишка и в пик (ведь когда-то же он был?) своей сексуальной карьеры не был гигантом, более того, он теперь подозревал, что не всегда удовлетворял своих партнерш, но тогда хотя бы он сам был доволен. А сейчас, что называется, ни себе, ни людям.

Теперь, как прыщавый подросток, которому дали впервые пощупать женскую грудь, смаковал каждый момент, каждую секунду, каждый сраный миг, что вел его к позорному бегству с поджатым хвостом. В прямом и переносном смыслах. Он не мог понять, что не так.

С Людкой он жил, и занятия сексом с ней вполне можно было назвать регулярными, по графику. Именно поэтому отказ прибора с ней можно было объяснить – полновата, с обвисшими сиськами, да и сопела так, будто это она его «обрабатывала». В общем, все это могло слегка поднадоесть.

Черт! Что такое у тебя в голове?! Тебе что, шестьдесят? Или ты порноактер на пенсии?

Нет, ему не шестьдесят, и разговоры о сексе пока что дарят не только аритмию. Но ему и не шестнадцать, черт побери! Не тот нежный возраст, когда встает от дуновения ветерка. Неплохое оправдание, а? Но так можно было бы оправдываться первые три раза.

Праздник был в разгаре. Миша, поздоровавшись со всеми вскользь, прошел к имениннику.

– Ну, Михаил, на штрафную ты уже нарвался. – Дима улыбнулся и потянулся за бутылкой.

– Не, я минералочки. Я таблетки пью.

Кто-то хохотнул. Миша напрягся, но не повернулся. Он узнал Людку. Весело ей. Хотя… что ей грустить?

– Ну как знаешь. – Димка стал серьезным, наклонился к Мише и шепнул: – Пошли на балкон покалякаем.

– Вот сука! Рассказала?! – Мишка не знал, как реагировать на подобную выходку подруги. Он никогда бы не подумал, что о его недуге расскажет именно Людка. Кто угодно. Кто угодно! Да хоть Маринка из отдела аналитики. У него и с ней осечка случилась. Мишка был уверен, что расскажет именно она.

– Не горячись, – остудил пыл Мишки Дмитрий. – Она Юльке рассказала, чтобы та у меня совета спросила. Нашла советчика, – ухмыльнулся Сечин. – Хоть у меня – тьфу-тьфу, все четко, совет дать могу. В прошлом году отдыхал с одним докторишкой, практикующим в области «поломанных кранов». Я к нему не обращался, но, говорят, чудеса творит Айболит. После его назначений у мертвого стоит так, что крышку гроба не закрыть!

Мишка невесело усмехнулся. Скорее из-за образа, влезшего в голову. Ему на миг представился морг. На каталках в два ряда лежали покойники, накрытые простынями. И у всех в области паха возвышался холмик. У всех. Кроме одного. Мишка знал, кто это и что у него не только отсутствует холмик, но и постепенно появляется ямка в паху. Это он, и это его нынешнее положение. Но упоминание доктора – спеца по добротному стояку – вселило в него надежды. А вдруг!

«Тварь!» – мысленно выругал Людку Конев и пошел попрощаться с Юлей – женой Димы. Оставаться не было никакого желания. После того, что ему сказал на балконе хозяин квартиры, казалось, что теперь все знают о его слабости. Проходя мимо танцующей пары, Мишка обратил внимание на их движения. Танец все еще находился в рамках приличия, слегка расширенных изрядной порцией спиртного. Но еще немного медленных композиций, и он плавным па перейдет в разряд приватных. Заметив приближающегося Конева, мужчина, повисший на своей партнерше после очередного выпада, грозящего танцорам вывихами тазобедренных суставов, улыбнулся и, сжав массивную ягодицу партнерши, подмигнул ему. Девица взвизгнула. Мишка захотел их убить. Всех. А потом сходить к доктору, вернуться сюда и трахнуть их всех. Если Айболит, конечно, поможет.

А он помог.

«Клиника-групп» находилась у метро «Текстильщики». Конев нашел ее сразу. Несмотря на предварительный звонок и радушность ответившего, Мишка идти боялся. Совсем некстати ему вдруг вспомнились всевозможные скетчи о докторах, лечащих недуги, которые в самих себе даже и не замечают. Логопед-заика или жирный диетолог. Он очень надеялся, что ему сейчас не придется разговаривать с жизнерадостным импотентом.

Его доктор не был импотентом. Это он понял, едва ступив в приемную. Дверь кабинета была заперта, а за ней кричали. Мишка знал этот крик. Крикунье было хорошо.

Конев улыбнулся и сел в кресло у двери. Приемная была пуста, даже за полукруглым ресепшеном никто не сидел. Нетрудно догадаться – кто там кого.

Когда девушка за стеной вскрикнула на пике оргазма, Мишка вдруг погрустнел. А ведь это еще один камень в его огород. Людка никогда не кричала. Ни Людка, ни одна другая девушка со студенческих времен и по сей день не издала ни единого звука под ним. Будто на протяжении всей его жизни судьба подбрасывала ему бойцов партизанского отряда…

Сука Людка! Лучше б она с Юлькой молчала как партизан. Хотя что ни делается – все к лучшему. Если б она не сказала Юльке о его проблеме, он вряд ли бы пошел к врачу сам. Попробовал бы «Виагру» или еще какую хрень, но обошелся бы без рекомендаций профи по «сломанным краникам».

Щелкнул замок. Миша дернулся и схватил первый попавшийся журнал со стола. Лицо зарделось, будто его застали за подглядыванием в кабинке для переодеваний на пляже. Вышла красивая девушка, окинула уставшим взглядом приемную, потом безразлично посмотрела на Конева и, приоткрыв дверь в кабинет, крикнула:

– Петр Яковлевич, тут пациент вас дожидается.

– Пусть войдет.

Мишу посетила странная мысль (атмосфера для подобных мыслей была более чем подходящая) – а что, если здесь все завязано на той же стимуляции простаты? Только вместо пальца у пациента в заднице… Да нет! Чушь.

– Мужчина, – услышал он голос молоденькой медсестры. – Вы собираетесь заходить?

Конев растерянно кивнул и шагнул в кабинет. Он приготовился услышать щелчок закрываемого замка. Миша даже зажмурился.

– Вы от Дмитрия?

Миша кивнул и открыл один глаз. Не увидев ничего подозрительного, открыл второй и шагнул вперед.

– Присаживайтесь, – доктор показал на кресло у стола.

Конев сел и посмотрел на врача.

– Я вас слушаю, – произнес доктор и снова принялся рассматривать что-то у себя на столе.

– Я… – начал Миша, но как продолжить, не знал. Импотент? Похоже на то, но признаваться в этом не хотелось. Ни в шестьдесят, ни в сорок пять, ни тем более в тридцать шесть.

– Вы, – подсказал Петр Яковлевич и поднял взгляд на пациента. – Вы что?

– Меня перестали возбуждать женщины, – прошептал Миша, опасаясь, что его услышит еще кто-нибудь, кроме врача.

– Ну что ж… А посмотрите вот на эту цыпочку.

Доктор передал Михаилу журнал. Все то время, что Конев пытался выдавить из себя свою проблему, Петр Яковлевич рассматривал сраный глянцевый журнал с голыми моделями. Несмотря на внутренний протест и возмущение, Миша журнал взял. Всмотрелся в полушария грудей – гладкие формы, плавные линии. Размер четвертый, наверное. Но размер здесь не главное. В чашечки бюстгальтера можно впихнуть что угодно. Людка, насколько он знал, носила четверочку, но то были сиськи, а тут бюст. От этого сравнения ему стало еще горче. Людка в его недуге не виновата. Если у него и от такой красоты не зашевелилось, то что говорить о другой, не столь приглядной картинке. Он продолжил изучение тела с бронзовым отливом. Под грудью на левом боку расползлась витиеватая тату. Это могло возбудить, но Мишка не почувствовал ничего.

Девушка стояла, расставив ноги. Одной рукой держалась за край стола, а другой прикрывала промежность. Миниатюрная ладонь лежала на безволосом лобке. На мгновение ему показалось, что он чувствует кончиками пальцев гладкую кожу. Он был уверен, что там, под ладонью, нет ни одного «пенька», ни одного миниатюрного волоска. Людкину «мочалку», например, не спрятать и обеими руками. И снова своими воспоминаниями о бывшей он пнул себя под зад. Людка ни при чем. Дело в его приборе.

– Ну. И что скажете? – голос Петра Яковлевича заставил Мишу оторваться от гладкой кожи глянцевой красавицы.

– Мило, – пересохшими губами произнес Конев.

Глупее и не скажешь. Словно говорил он не о сексуальной девице, а о девочке с косичками, держащей на руках пушистого котенка.

– Даже так? – спросил доктор. – Плохо дело, – добавил он, будто озвучивал диагноз неизлечимому больному.

Пациент приходит к врачу с надеждой, поэтому он не должен услышать «плохо дело» или «вы скоро умрете». Вашу маму! Я ведь и пришел к вам, чтобы дело было хорошо, и умер я не скоро. Внутри все кипело, но надежда осталась, и только поэтому Михаил пожал плечами и тихо произнес:

– Выходит, что так.

Петр Яковлевич протянул руку и забрал журнал.

– Не беспокой напрасно девок, не затевай зазря пустого… Не назначай им встреч на девять, коль у тебя на полшестого!

Надежда улетучилась совсем. Коневу хотелось заплакать от обиды. Как мальчишке заплакать и убежать из кабинета, хлопнув дверью.

– Так, посмеялись, и хватит. Давайте за ширмочку, – Петр Яковлевич встал и указал в дальний угол. – Приспускаем штанишки. – Он достал из ящика медицинские перчатки и начал натягивать их на руки.

Миша встал и побрел к ширме.

Похоже, без пальца в заднем проходе не обойдется, подумал Миша, позабыв о недавних обидах. Унижать так унижать. Слов ему мало.

– А это обязательно?! – выкрикнул Конев и начал расстегивать ремень.

– Нет!

Миша замер.

– Если вас устраивает сегодняшняя ситуация, то можете идти домой.

Миша приспустил джинсы и приготовился услышать безнадежный диагноз, но Петр Яковлевич его удивил.

– Ну что ж, – произнес доктор, как только закончил мять его член и мошонку. – Как говорится, импотентами не рождаются…

Петр Яковлевич снял перчатки и улыбнулся.

– Одевайтесь.

Что? Унижения закончены?

Миша поспешно натянул джинсы и вышел за доктором. Сложилось такое ощущение, что это дело рук его бывшей. Она сначала смеется над его горем, рассказывая друзьям, затем вовлекает в это Димку, и вуаля – он здесь, где над ним издевается чокнутый доктор. Чокнутый или нет – это под вопросом, конечно, но его профессиональные шуточки и дебильные улыбки раздражали жутко.

– Все поправимо, – наконец-то произнес Петр Яковлевич.

Миша ждал этого с того момента, как доктор пригласил его войти, но сейчас, после шуток, эти слова стали неожиданными. Конев, пообщавшись с Петром Яковлевичем, ждал уже только подвоха.

– Я ведь не далее чем неделю назад повеситься хотел.

От подобных откровений Михаил заерзал на стуле. Единственная здравая мысль посетила Конева в это мгновение.

Он точно чокнутый, – подумал Миша и, пересев на край стула, напряг ноги, приготовившись в любой момент сбежать.

– Так что все лечится, уважаемый.

Миша удивился и обрадовался одновременно. Продолжения сопливой истории не последовало. Хорошо.

Доктор открыл ящик стола, порылся там… Достав коробочку в полиэтилене, поднял до уровня плеч, дебильно улыбнулся и произнес:

– С Дон Гуаном ублажишь любую даму.

Миша растерялся. Будь у Петра Яковлевича желание ударить его, он сделал бы это с легкостью. Конев забыл, что нужно убегать. Он вообще забыл о том, что нужно шевелиться.

– Это типа слоган такой, – пояснил Петр Яковлевич и положил коробку перед Михаилом на стол. – Берите, они помогут. – Он откатился на стуле и, раскинув полы халата в стороны, показал на вздыбившийся бугор. – А я ведь повеситься хотел.

Улыбка не сошла с его лица, даже когда Миша взял лекарство и пошел к двери. К доктору уже спешила его помощница. Миша задержался у двери и, услышав щелчок закрываемого замка, улыбнулся.

А я ведь повеситься хотел, – вспомнил Конев и вышел в коридор, выложенный белым мрамором.

Надежда вернулась.

Две пилюли он выпил еще в машине. Моментального эффекта Михаил не ждал, но все-таки что-то должно было случиться. По дороге на работу он заглядывался на девушек, раздевшихся по случаю ранней весны. Еще несколько недель назад он это делал с интересом, сейчас даже после приема чудо-пилюль интереса не возникло. Влечения, заложенного природой, в нем так и не появилось.

Уже на своем рабочем месте Миша принял еще одну пилюлю для верности и только после этого решил прочитать инструкцию. Словно шпион, добывающий сведения на вражеской территории, он спрятал коробочку в сумку, а инструкцию положил под какую-то распечатку. Он приподнимал краешек, чтобы прочитать, а когда кто-то проходил мимо его стола, Миша опускал лист на место.

Содержимое листка, вложенного в коробку с таблетками, отнести к инструкциям можно было с большой натяжкой. Это были доказательства совершенства препарата.

Доказанное действие компонентов БАД «Дон Гуан»:

1. Нормализует выработку естественного тестостерона в организме мужчины

2. Продлевает половой акт

3. Укрепляет выносливость и тонус организма

4. Усиливает сексуальное влечение – либидо

5. Улучшает семяизвержение

6. Ускоряет кровообращение в области малого таза.

Вот так-то! Это, бесспорно, то, что надо, но сколько надо выпить таблеток для усиления либидо? Одну или две? А может, с десяток? Об этом в бумажке – ни слова.

– Я вижу, ты у врача был, – голос Дмитрия оторвал от раздумий. Миша дернулся и прикрыл инструкцию листком.

– С чего ты взял?

Дима подошел к соседнему столу, откатил кресло, присел на него и кивнул в сторону Конева.

– Или это ты так любишь работу?

Михаил не понимал, о чем говорит Сечин. И только когда коллега усмехнулся, Миша понял, что любовь к работе проявляется в чем-то не очень приличном. Он опустил взгляд на ширинку и, резко повернувшись, вкатил свой стул под стол, пряча туловище.

– Ну? А я тебе что говорил? Профессионал!

Миша не слушал друга, он попытался сосредоточиться на собственных чувствах. Особенно на одном из них, которого все еще не было. Он видел собственный стоящий член, но ничего не чувствовал. Радость, смущение и непонимание смешались в нем.

– Ага, я сейчас. – Миша вскочил с места, схватил лоток для бумаг и, прикрыв бугор на штанах, побежал к туалетам.

– Понимаю, – произнес Дима и встал с кресла. – Не доктор, а волшебник.

Миша ворвался в пахнущий хлоркой туалет и, увидев открытую дверь, ввалился в кабинку. Осторожно убрал лоток – он боялся спугнуть удачу, мать ее. Он все еще не чувствовал собственного члена, но тот стоял. Конечно, глупо даже представлять, что к нему в штаны вполз чей-то чужой член, но Мишка вдруг захотел проверить каждый сантиметр этого чуда.

Он расстегнул ширинку, и оттуда, словно пружина, выскочил пенис, и, судя по родинке у головки, – тот самый, родной, принадлежащий исключительно Коневу. На всякий случай Миша сжал его, но ничего не почувствовал. Точнее, чувствительность была односторонней – нервные окончания ладони передавали в мозг сигнал, что она сжимает чей-то упругий пульсирующий прибор. Ну а член ничего не передавал, он потерял связь с мозгом.

Конев, прикрываясь лотком, добрался до кабинета, сменил лоток сумкой и пошел к выходу.

– Миша, все нормально?

Дима стоял у кулера со стаканом в руках.

– Мне нужно отойти, – пробурчал Михаил и пошел к лифтам.

– Понимаю, – кивнул Дмитрий. – Людке привет! – опомнившись, крикнул Сечин и усмехнулся. – Волшебство, не иначе.

В приемной снова было пусто. Миша, кажется, был единственным пациентом доктора. Единственным импотентом в городе. Правда, уже бывшим импотентом. Он подошел к двери кабинета. Протянул руку и замер, прислушиваясь. По ту сторону двери – ни звука.

– За добавкой? – сказал кто-то за спиной. Миша развернулся, позабыв прикрыться.

– О! Хорошо выглядите, – улыбнулся Петр Яковлевич. Девушка рядом с ним хохотнула и застенчиво отвернулась.

Миша понял, что их так позабавило, и прижал к бугру на штанах сумку.

– Орудия готовы к бою, – проговорил Петр Яковлевич и шагнул к Михаилу. – К вам уже опасно подходить. Чувствуешь, Светочка? – обратился он к своей помощнице. – Какая харизма.

Света хохотнула и зашла за ресепшен. Мише показалось, что девушка слегка похудела, но ему было не до нее.

– Надеюсь, содержимое вашей сумки застраховано. А то мало ли.

Мишу начал раздражать этот шутник, и он с удовольствием бы покинул его балаган, но только этот клоун мог прояснить ситуацию.

– Мне нужно вам кое-что показать.

– А мы еще не все видели? Вы ходячая интрига просто. Ну, входите. – Петр Яковлевич толкнул дверь и пропустил вперед Конева.

– Это нормально, – пощупав все еще стоящий половой орган, произнес доктор. – Вполне здоровая эрекция.

– Он стоит уже около часа…

– Поздравляю, – сухо отрезал Петр.

– Не с чем. Я ни хрена его не чувствую.

– Это и есть начало. Начало райской жизни.

Впервые с их встречи доктор был серьезен.

– А что мне делать сейчас? – Миша смутился и показал на разбухшую ширинку.

– Пойди и трахни кого-нибудь.

Конев не стал спорить, встал и пошел.

– Удачной охоты, Маугли, – уже у двери услышал Миша голос доктора. Балаганное настроение вернулось в кабинет.

Он был слишком разозлен выходкой Люды. Но встреча с малознакомой шлюхой его не прельщала. Миша достал телефон и вспомнил о девушке, которая более чем знакома и ни одна ее выходка не злила его. К тому же у него перед ней должок.

– Марина? Мне кажется, мы не договорили в прошлый раз, – проговорил Миша и отстранился от трубки, чтобы перевести дыхание.

– Да, разговор тогда слегка зашел в тупик.

Задорный тон предполагал продолжение беседы.

– Так, может, возобновим? Скажем, сегодня… – Он замялся. Вспомнил стишок доктора-юмориста.

Не беспокой напрасно девок,

Не затевай зазря пустого…

Не назначай им встреч на девять,

Коль у тебя на полшестого!

Посмотрел на бугор в промежности, ставший, казалось, еще больше, и решился:

– Давайте сегодня вечером. Часов в девять, например.

Она согласилась. Мишка сделает все, чтобы она не пожалела о своем решении. Все! Даже если так ничего и не почувствует.

До девяти вечера член так и не упал. Миша начал беспокоиться, что паскудник подведет его в самый неподходящий момент. Хоть разворачивайся и уходи. Он надел просторные брюки и рубаху навыпуск. По дороге купил все, что полагалось для «разговора». Без пяти девять он вошел в подъезд Марины (из отдела аналитики). Перед дверью выпил еще две пилюли и вдавил кнопку звонка.

Миша был на высоте. Впервые, когда почувствовал влагу и тепло щели аналитика, он едва не закричал. К черту! Он почти закричал – его перебила Марина. Она завизжала, будто режут ее. Впервые за тридцать шесть лет жизни он слышал женский крик из-под себя, а не с экрана телевизора или из-за двери балаганного доктора.

Они заканчивали одновременно, лежали молча пару минут, а потом предавались страсти с новой силой. Миша мял бока Марине в прямом смысле. Он хватал девушку за грудь и за ягодицы, оставляя красные следы, которые завтра будут синяками. Она позволяла. Кричала и позволяла делать с собой все, что ему заблагорассудится. Конев был неутомим. Он готов был еще и еще. Марина сдалась первой.

– Давай спать, – промурлыкала девушка. – Завтра на работу.

Миша хотел бы остаться, но не мог. Член стоял как штык даже после девяти семяизвержений. Если Марина увидит активность прибора спящего хозяина – заподозрит неладное. А это ему ни к чему.

– Я домой пойду.

Это разочаровало Марину. Но, увидев его красный влажный член, расплылась в улыбке.

– Ты хочешь еще разок? Десятый?

– Да хоть двадцатый, – проговорил Миша и навалился на Марину. Ткнулся во внутреннюю сторону бедра, потом во влажные губы влагалища, член скользнул и ушел в сторону. Марина, теряя терпение, схватила его за пенис и направила к изнемогающей от желания щели. Миша тут же задвигал бедрами, хватая девушку за грудь.

Марина снова кричала. Миша боялся, что кто-нибудь вызовет полицию, но, к сожалению, не знал, как тут убавить громкость, продолжив при этом половой акт. К черту! Он был на седьмом небе от счастья. Его прибор работал как швейцарские часы, а мозг получал нужную информацию. Миша кончил на пару секунд позже Марины.

Михаил настолько привык к стоящему «дружку», что, вынув из Марины вялый отросток, испугался. Успокоил себя, что закончилось действие лекарства, но на все уговоры разомлевшего аналитика остаться ответил отказом.

Член встал снова, когда он открывал дверь собственной квартиры. На радость или на беду, он еще не знал. Но утром все-таки решил зайти к врачу.

До утра он так и не уснул. Его мучила одна тревожная мысль. Выйдя от Марины, он не выпил больше ни одной пилюли – член встал сам. Словно солдат в строй после отдыха на привале.

Врач Петр Яковлевич не был так весел, да и Светочка сегодня не кричала, а занималась своими непосредственными делами за ресепшеном. Вид у нее был болезненный и не располагающий к занятиям сексом, тем не менее Миша вдруг захотел ее.

– Что вас привело ко мне на сей раз? – спросил доктор и зевнул, не прикрыв рот рукой.

Бескультурщина, подумал Миша и подсел к столу. А сам-то ты кто? Носишься по городу с торчком в штанах.

– Я вас слушаю, – напомнил о себе Петр Яковлевич.

Конев собирался рассказать о десяти разах за ночь, о падении, а затем подъеме прибора, но вдруг почувствовал ужасную резь. Головку жгло, будто ее сунули в раскаленный песок, а в мочеиспускательный канал вкрутили обмазанный перцем шуруп.

– Ну?

– У меня там жжет, – выдохнул Миша и скривился.

– Поздравляю. Вы перешли на новый уровень.

Миша уставился на него, раскрыв рот. Не этого он ждал. Пройдемте за ширмочку или что-то типа – вы ж его стерли за ночь. А может, так и есть?

– Послушайте, у меня горит член, будто я его всю ночь в рагу из перца чили макал.

– А на самом деле? – задал вопрос Петр, всем своим видом показывая, что его это совсем не интересует.

Конев не знал, что ответить. Он впал в ступор. Врача будто подменили.

– Трахался? – навел пациента на правильный ответ скучающий доктор.

Миша кивнул.

– Ну и как?

– Нормально. А что мне делать с зудом?

– Когда что-то чешется, это нужно почесать.

– Что? – не понял Миша.

– Я говорю: трахни кого-нибудь. Чем больше, тем лучше.

Жжение стало невыносимым, когда он вошел через парадную дверь в бизнес-центр. Их офис располагался на втором этаже. Миша трижды проклял свое решение отпроситься лично. Ведь можно же было позвонить. Ему все время хотелось почесать в паху, но люди, снующие по вестибюлю, казалось, не сводили с него глаз, ждали, когда он схватит себя за член и начнет теребить.

– Не дождетесь, – буркнул Конев и вошел в лифт с надеждой, что хоть там останется один.

На втором этаже он побрел к своему отделу, не опуская руки с сумкой от промежности ни на сантиметр, что причиняло невыносимую боль. Проходя мимо отдела аналитики, он остановился.

Трахни кого-нибудь…

Марина сидела спиной к двери. Ягодицы скрывала от взгляда вошедшего спинка кресла, но Миша с легкостью представил все ее выпуклости. И зуд, казалось, отступил.

– Что вы делаете сегодня вечером? – произнес он и развернул девушку к себе лицом. Он не узнал ее. Лицо осунулось, глаза – два черных провала, тонкая кожа напоминала шелк, накинутый на череп, – каждая косточка просвечивалась.

– Что с тобой?

Такая внешность могла не только отбить кратковременную охоту заниматься сексом, но и сделать импотентом на всю жизнь. Могла, но не отбила и не сделала. Он хотел ее такой, какая она была.

– Привет. – Девушка расплылась в улыбке. – Просто не выспалась. Ты ж из меня все соки выжал.

То-то я и смотрю, что ты как финик высушенный, подумал Миша, а вслух сказал:

– Я хочу тебя.

Зуд и жжение вернулись, будто требуя секса.

– И я тебя, – выдохнула Марина.

Они занялись этим в подсобном помещении, освещенном одной люминесцентной лампой. Свет был слишком тусклым, но это не волновало никого. Миша понял, что теперь ему не нужна визуальная картинка. Он возбуждался вместе со своим «дружком», а тот большую часть времени находился в «приподнятом настроении».

Как только Миша вошел в нее, жжение ослабло, будто он опустил член в теплый кисель. Он не знал, откуда взялось подобное сравнение (вспомнить хотя бы один случай, когда он совал свой хер в кисель, он так и не смог), но оно как нельзя лучше подходило к его ощущениям.

Марина кричала и сегодня, но как-то вяло и неубедительно. Симуляция оргазма? Может быть, но Мише было на это наплевать. Его больше беспокоило тонущее в вымышленном киселе жжение.

Член упал с последней струей спермы. Зуда не было. Было наслаждение, разлившееся по всему телу, и легкое утомление.

Несмотря на усталость, Миша решил не отпрашиваться. Он прошел к себе в отдел, к своему месту. Думать ни о чем не хотелось. Ни о чем, кроме секса. Он смаковал, вспоминал самые волнующие моменты. Хотя таковыми были все. От поцелуя до семяизвержения.

– Как ты, дружище? – Дмитрий сел за соседний стол и повернулся на стуле лицом к Коневу.

– Бодрячком, – улыбнулся Михаил.

– Тут это… Людка о тебе спрашивала.

– Ты ей сказал? – Вопрос был наугад.

– Она спрашивала, а я не смог обмануть ее.

Бинго.

– И что?

– Она хочет встретиться.

– Буду рад, – безразлично произнес Миша.

– Ага, – Сечин кивнул и встал со стула. – Жди звонка, я ей твой номер дал.

Зачем он дал ей мой номер? – подумал Миша. А затем, болван, что она удалила твой номер сразу же, как упал твой хер. Кому нужен номер импотента?

Он мог бы позвонить и первым, потому как возбудился от одного лишь воспоминания о Людке. Теперь ему не казались обвисшими мешками с жиром ее сиськи, теперь ее целлюлит был желанней шелковистой кожи какой-нибудь гламурной шлюхи с глянцевой обложки. Потому что он был не один, у него была поддержка, тяжелая артиллерия. Член стоял, готовый к бою.

Люда позвонила сама. Начав с обвинений, закончила слезными мольбами. Обвинения сводились к заунывному перечислению его недостатков, несмотря на которые она его терпела. Основным упреком, конечно же, было – сейчас, когда тебе хорошо, Люда тебе не нужна. Он прекрасно понимал, что по ее разумению «хорошо». Но было ведь не совсем хорошо. Зуд, странный зуд, больше похожий на вибрацию с покалыванием, появился вновь.

Трахай… Чем больше, тем лучше…

– Ты где? – спросил Миша, оборвав ее на полуслове.

– Дома, – всхлипнув, ответила Люда.

– Еду, – сказал он и нажал отбой.

Он знал, что она будет кокетничать и отказываться – ролевые игры у нее такие. Миша все еще злился на нее за то, что она выставила его не в лучшем свете перед друзьями. Злился и собирался отомстить. У него в штанах было орудие возмездия, и он собирался пустить его в ход. Член отозвался зудящей вибрацией.

С машиной «Скорой помощи», подъехавшей к бизнес-центру, он разминулся минут на десять.

– Я больше не могу, – взмолилась Люда. – Ты мне все там натер.

Миша тоже уже не хотел. Насытился, успокоился. Он – да. А вот его прибор рвался в бой.

– Я в душ, – сказал он и соскользнул с постели.

Холодный душ слегка усмирил «бойца». Да и Мишка не чувствовал усталости, но продолжать с Людкой он не хотел. Дело даже не в том, что он не желал ее.

Нет, она была желанной для любого, у кого с эрекцией порядок. Он просто остыл. Словно злость на нее перегорела, и он больше не хотел иметь с ней никаких дел. Его член так не думал. Если так, конечно, можно сказать об отростке, зависящем целиком и полностью от команд мозга. Но его прибор зависел от команд откуда-то еще. Поэтому, пока не поздно, Мишка схватил тренировочные брюки, достал телефон и набрал номер Марины.

– Кому ты звонишь? – не скрывая ноток ревности, спросила Люда.

Марина не брала трубку. Он ждал. Людка дернулась, что-то пробурчала. Черт! Либо свет так падал, либо еще что… Миша нажал отбой и отбросил телефон.

Чем больше, тем лучше.

Для кого бы не было лучше, но эрекцию нужно использовать по назначению. Миша встал, дернул Люду на себя, схватил ее за влажную грудь и впился в ее губы своими губами. Она пыталась сопротивляться, но он сильнее и сильнее сжимал ее грудь. Потом толкнул ее на кровать, перевернул на живот и навалился сверху. Упругий член сам нашел вход в ее влажную вагину.

Миша спал как убитый. Ночевать у Люды он не захотел. Было бы верхом циничности ночевать там, где ты насиловал (по-другому это не назовешь) на протяжении часа женщину. Вернувшись домой, он, не раздеваясь, завалился на диван в гостиной и проспал до восьми ноль ноль. Гимн могучей, но уже несуществующей страны вырвал его из сна.

Член уже стоял. Зуд и вибрация требовали еще секса. Чем больше, тем лучше.

Радости от работы не было никогда, сегодня Мишу воротило от нее в прямом смысле. Разговоров вокруг он не замечал по одной причине – он думал, с кем бы заняться сексом. Обычные беседы коллег сводились к пересказу Дома-2 или фильма, просмотренного накануне, обсуждению курса валют и нестабильности в соседних государствах. Сегодня все было не как обычно.

Миша прислушивался в моменты, когда зуд в паху затихал, но разобрать ничего не мог. То люди уже заканчивали разговор, когда он подходил, то рассказчика кто-то окликал, и он удалялся. Единственное, он разобрал, что кто-то где-то умер. Свет пролил Сечин.

– Слышал, Лопухина умерла?

– Да, что-то такое говорят. Старая?

– Да нет. Лет двадцать пять, наверное. Да ты, скорее всего, знал ее. Из отдела аналитики, не то Мария, не то Марина.

– Нет, – слишком быстро ответил Миша. – Не знал. – Внутри все похолодело.

– Да с ней мало кто общался. Красивая затворница. Говорят, пару дней назад у нее любовник появился…

Миша дернулся. С губ едва не слетело: это не я!

– Хоть натрахалась перед смертью.

А ведь он видел, что ей плохо. Череп, обтянутый кожей с восковым отливом. Она была больна, когда он занимался с ней сексом. Может, именно поэтому она так легко и пошла с ним на контакт? Знала, что умрет, и решила «натрахаться перед смертью»?

– А от чего она умерла? – выдавил из себя Михаил.

– Что-то по женской части, – пожал плечами Дима. – Ее «Скорая» увезла отсюда.

Конев надеялся, что она его ничем не заразила. По женской… Что бы это ни значило, оно вряд ли передается мужчинам. Это единственное, что его взволновало в данной смерти. Все, что их связывало, – это секс. Умерла так умерла.

Вибрация в паху напомнила, что сексом как раз не мешало бы заняться. Звонок телефона спутал мысли о мертвой Марине и, по сути, изнасилованной Люде. Миша поднял трубку и, не глядя, нажал «принять вызов».

– Что ты со мной сделал, ублюдок?! – визгливый голос бывшей любовницы заставил убрать трубку от уха.

– Тварь! Ты слышишь меня?! Чем ты меня заразил, ублюдок?!

– Не ори, – тихо, но с нажимом сказал Миша.

– Не ори?!

Он снова отстранил трубку.

– Гандон, у меня оттуда течет, как из ведра!

– Заткнись, сука! – крикнул он так, что почти все, кто был в огромном кабинете, повернулись к нему. – Заткнись, – уже тише сказал Миша. – Давай встретимся в кафе у «Автозаводской», и ты мне расскажешь, что случилось.

– Я уже внизу, – всхлипнула Люда.

Неожиданно. Он не стал уточнять конкретное местонахождение, потому что понял, о чем она говорит. Люда сидела в вестибюле на первом этаже. Ох, как ему не нужен скандал. Но Мише хотелось выяснить, чем он мог ее заразить. Очень хотел, даже больше, чем трахаться.

Миша увидел ее, когда подошел к вертушкам. Люду худоба не изуродовала, как Марину, но за десять-двенадцать часов, что они не виделись, она прилично сбросила. Что-то ему подсказывало, что диетолог у Люды и Марины один и тот же.

– Ну и чем ты, ублюдок, меня заразил? – едва слышно спросила Люда. – Что ты сделал со мной?

Слезы наполнили глаза и крупными каплями покатились по щекам.

– Давай выйдем и поговорим.

Миша взял ее под локоть и собирался поднять, когда она вскочила и закричала, привлекая к себе внимание:

– Что это, сифилис?! – Она распахнула пальто. – Или СПИД?!

Под пальто у Люды ничего не было. Только язвы и гнойники на исхудавшем теле. Она напугала его, но отвращения Мишка не почувствовал. Черт! Его член рвался в бой. Миша ощутил возбуждение. Язвы расползались от лобка и уже подходили к шее. Когда Люда кричала, они лопались. Это отвратительное зрелище сопровождалось зудом и, черт бы ее побрал, вибрацией в паху. Он не сдержался, почесал свою промежность. Ему повезло, что на него внимание обращали только вскользь, как на жертву, и почесывания конца могли быть истолкованы как нервное, если, конечно, это вообще кто-нибудь заметил.

– Сука! Скольких ты еще заразил?! – орала девушка.

К Люде поспешили охранники, но притронуться к ней никто не решился. Когда ее оттеснили к выходу, Миша пошел к лифтам. Мысль о том, что болезнь Марины и Люды одна и та же, не покидала его.

Так все вставало на свои места. Он спал с обеими девушками, а сам не заболел. Он разносчик? Его мысли прервал женский крик с улицы. Люди из вестибюля хлынули к крыльцу. Миша просочился сквозь толпу к распростертому на тротуаре телу Люды. Язвы добрались до лица, и теперь она вся выглядела как большой гнойник в пальто. Член ударился о ширинку и потребовал к себе внимания; жжение усилилось. И Миша все понял. До этого он был прав только в одном – он разносчик. Долбаный штамм! А девушки ни в чем не виноваты. Он заразил их какой-то болезнью, и они умерли. Но где он подцепил это? Михаил знал, кто ему ответит.

Конев похлопал себя по карманам в поисках ключей. Они были в кармане. Миша зажал их в кулаке и побежал к стоянке.

Миша шагал по коридору с уверенностью коллектора. Он собирался спросить по счетам. Зуд в паху изредка напоминал о себе. В приемной за ресепшеном сидела совершенно другая девушка, но Миша этого не заметил. Не сказав ни слова, он прошел мимо и, толкнув дверь кабинета, ступил внутрь.

– Вам назначено? – спросил старик в очках.

– Где Петр Яковлевич?

– Он заболел.

– Черт! – выругался Миша.

– Вам назначено? – повторил свой вопрос старик.

– Что вы скажете о «Дон Гуане»? – спросил Конев.

– Что это?

– Лекарство, – терпеливо ответил Миша. – Таблетки от импотенции.

– Для лечения эректильной дисфункции?

– К черту! Да! С «Дон Гуаном» ублажишь любую даму.

– Впервые слышу, – пожал плечами старик.

– Впервые?! Впервые?! А вот это, – Миша стянул себя штаны и показал ему торчащий член, – ты видишь не впервые?!

Старик на секунду замер, потом откатился на кресле от стола и встал.

– Молодой человек, я прошу вас покинуть кабинет.

– Просит он, – проговорил Миша и натянул брюки. Конев быстро сообразил, что его порыв со снятыми штанами могут зачесть не в его пользу. Сопоставить два смертельных случая и выходку в кабинете не составит труда. А если его заберут даже по подозрению, то он не узнает, что происходит на самом деле. А хотелось бы. Больше, чем…

Девушка за ресепшеном была симпатичной, но до красоты Светочки не дотягивала. Ну, может, только до той, которую Миша застал пару дней назад.

– Девушка, а где Света?

Миша не знал, что напугало ее больше. Вопрос или его вид. Он даже посмотрел ниже пояса, опасаясь, что мог со злости и не вложить свое «хозяйство» назад. Нет, все нормально.

– Она умерла, – наклонившись к Мише, прошептала девушка.

– Когда? – пересохшими губами спросил Конев.

– Вчера.

Миша не знал, что сказать. Он держался за ресепшен, понимая, что если отпустит руку, то упадет.

– Что-то по-женской? – спросил Миша скорее для того, чтобы заполнить паузу.

– Не знаю. – Девушка пригнулась и прошептала: – Девочки говорят, что она похудела, будто из нее высосали все соки. А кожа была покрыта болячками.

– Будто ее проволокли по дороге привязанной к машине, – добавил Миша.

– Точно.

У них налаживалась связь. Конев даже подумал заняться с ней сексом. Но потом, сейчас нельзя. Член обожгло.

– Послушайте, а можем ли мы как-нибудь узнать адрес Петра Яковлевича?

– Я сейчас посмотрю.

Он слышал шуршание пальцев по клавиатуре. Через несколько секунд из-за ресепшена вынырнула рука с клочком бумаги. Миша слегка коснулся руки девушки, член набух и начал пульсировать. Конев дернулся.

– Он так переживал, когда со Светочкой случилось…

Миша ее не услышал. Он уносил от девушки свой хер. А тот тем временем требовал секса.

Петр Яковлевич жил на Вешняковской улице, в одном из домов, прозванных в народе «кукурузой» из-за округлой и удлиненной формы. Миша начал волноваться, едва увидел машины «Скорой помощи» и полиции.

Толпа зевак шепталась о каком-то сумасшедшем. Войдя в толпу сердобольных соседей и просто прохожих, Конев попробовал выяснить, что произошло.

– Что, убили кого-то? – закинул удочку Михаил.

– Не, не убили ублюдка. Хотя заслужил, извращенец. А еще врач.

Петр Яковлевич?

Миша не видел, кто с ним говорит, поэтому задал наводящий вопрос:

– Почему извращенец?

– Бегал по двору и тряс своим хером, – голос был другим, и теперь говорил мужчина с брюшком, нависающим над ремнем.

– Сегодня утром этот тип пытался изнасиловать бабу Надю – консьержку из второго подъезда, – вставил первый голос. Миша так и не понял, кто с ним говорит.

– Вот за это ему хер и отрезали, – добавил мужчина с брюшком.

– Да кому он нужен?! – выпалил обладатель первого голоса.

К ним повернулся парень лет двадцати со шрамом над верхней губой.

– Сам он себе член отрезал, сам.

Миша переваривал полученную информацию и медленно начал продвигаться к краю, чтоб лучше разглядеть пострадавшего. Через минуту из подъезда выкатили носилки с привязанным к ним человеком. Кровяная клякса расползлась по стерильной простыне в области паха. Миша вышел вперед, и к нему шагнул мужчина в форме. Человек на носилках будто почувствовал что-то – зашевелился, пытаясь освободиться. Миша глянул через плечо полицейского. Петр Яковлевич поднял голову и повернулся в сторону Михаила. Жилы на шее вздулись, словно канаты.

– Дон Гуан! – крикнул он. – С членом жизнь напополам!

Он засмеялся. От его смеха мурашки по коже побежали. Когда носилки развернули к машине «Скорой помощи» и начали заталкивать внутрь, истеричный хохот прекратился. Петр Яковлевич вывернул голову; Миша был уверен, что он смотрит на него.

– Отрежь его! – кричал ему несчастный. – Слышишь?! Отрежь на хрен свою кочерыжку.

Михаил прикрыл стоящий член руками, несмотря на то что под толстовкой и курткой вряд ли бы кто его заметил.

Пытался изнасиловать…

Бегал по двору и тряс своим хером…

Дон Гуан – с членом жизнь напополам!

Миша вспомнил, как все его нутро перевернулось, когда он дотронулся до руки медсестры в клинике. Смог бы он ее изнасиловать? Люда неплохой пример. Жжение в паху усилилось. Миша схватился за член и пошел в ванную. Холодный душ отвлек его от мыслей о сексе. Зуд, казалось, проходил по всему телу, добирался до мозга, и там, внутри головы, тоже начинало чесаться. Если таблетки не убили все его извилины, то на данный момент чесалась каждая из них. И это всего от пяти пилюль.

Миша взял сумку и выудил пачку «Дон Гуан» из бокового кармана. Она была пуста. Он посмотрел на коробку – 20 шт. Когда? Он за несколько дней проглотил двадцать таблеток? Член снова встал и начал подрагивать, будто выпрашивая «корма». А корм для него секс. Чем больше, тем лучше.

Отрежь его!

Отрежь на хер свою кочерыжку!

Миша пытался мыслить здраво. Все ли так плохо? Все, потому что его мысли то и дело сбивались на секс. Воспоминания о сексе с уже больной Мариной, об изнасиловании Люды; сожаления о том, что не было возможности трахнуть Людку, лежащую без сознания на тротуаре; фантазии о сексе с медсестрой – сначала со Светочкой, а потом с безымянной, что чуть-чуть страшнее. Черт! Он даже смог нафантазировать, что насилует бабу Надю – консьержку со второго подъезда дома-кукурузы на Вешняковской улице.

Дон Гуан! С членом жизнь напополам.

Это не так! Член своей вибрацией и зудом, похотью и неразборчивостью захватил весь его разум, иногда только позволяя взглянуть на события здраво. Скоро и эта милость закончится. И он, не осознавая, что делает, побежит по городу, размахивая хером.

Отрежь его!

Миша посмотрел вниз. Он так и не оделся после принятия душа. Прибор распух и покраснел, головка блестела. Решено. Он прошел на кухню, взял нож для хлеба, взвесил на руке – не годится. Поставил на место, взял для мяса. То, что надо. Михаил был полон решимости. Сейчас ему казалось, что он сможет расплющить его даже молотком для отбивных.

Так ему казалось.

Он сел на клеенку, расстеленную на полу. Схватил пульсирующий член левой рукой, а правой зажал нож. И не смог больше ничего сделать. Ничего. Зуд то пропадал, то появлялся, но желание с кем-нибудь заняться сексом только нарастало. Миша направил нож на собственную плоть и дернулся. Отпустил член и взглянул на левую руку. Большой и указательный пальцы были в крови. Сама же рана находилась между ними. Порезался. Миша отбросил нож и заплакал. Ему нельзя выходить из квартиры.

Лучше я умру от голода, чем дам хотя бы еще раз насытиться этому чудовищу!

Конев прошел в спальню. Начал открывать тумбочки, комод, шкаф. Он выбрасывал содержимое на пол, пустые ящики – в сторону. Наручники были под трусами в комоде. С удлиненной цепочкой в розовом искусственном мехе. Они купили их с Людкой, когда пытались вызвать эрекцию собственными силами. Теперь с их помощью он будет сдерживать ее.

Михаил отодвинул кровать и подошел к батарее. Постоял какое-то время без движения. На удивление, мысли о сексе не появились. Он думал, что это навсегда, что он умрет от голода в собственном дерьме. Нет, это обман. Раздались два щелчка, и Миша опустился на пол. Его трясло от напряжения. Он снова заплакал. От обиды. Он не дал себе ни единого шанса. Отрезать член болезненно, но не смертельно. Миша понял, что все-таки пошел на поводу у собственного полового органа. Член не дал себя отрезать.

Миша потерял счет времени. Открыв глаза, зажмурился от яркого света. Он не мог сообразить, где находится. Но воспоминания минувших дней тяжелым грузом легли на его плечи. Миша осмотрелся. Розовые наручники, батарея. Он попытался встать, но не смог. Все тело онемело.

Первую язвочку он увидел у пупка. Размерами с пятирублевую монету и уже покрытую коричневатой корочкой. Миша не знал, сколько времени уже прошло и через сколько он будет покрыт весь этой коркой. Конев перевел взгляд на половой орган, который стоял как часовой. Ему показалось, что член увеличился в размерах. Такое было только после секса. Будто эта гребаная сарделька действительно насыщалась женщинами.

– Кого ты здесь трахнул без меня, а? – хриплым голосом спросил Михаил. – Кого ты еще убил, ублюдок?!

Конев нервно хохотнул и откинул голову назад, к стене.

На самом деле вариантов немного, подумал Миша.

Опустив взгляд на пенис, Конев не поверил своим глазам. Головка, разбухшая до размеров мандарина, медленно поворачивалась к нему. Мочеиспускательное отверстие задрожало, начало открываться. Миша дернулся, пытаясь сорвать наручники с трубы. Из открывшегося отверстия на него смотрел налитый кровью зрачок. Мишу будто парализовало – он, не шелохнувшись, смотрел на вдруг появившийся внутри члена глаз. Отверстие закрылось, а потом снова открылось. Член моргал и смотрел единственным глазом на человека.

Когда пенис моргнул снова, вместо зрачка внутри оказались зубы. Острые, словно иглы.

Я не порезался, зачем-то подумал Миша. Это меня покусал собственный член.

Член бросился вперед и укусил Мишу в живот. Конев ничего не чувствовал. Ничего.

– По крайней мере, я не умру от голода, – улыбнулся своим мыслям Михаил. – Меня сожрет член.

Кровь брызнула ему на лицо, и он очнулся.

Крови было слишком много. Миша пришел в себя. Вытер правой рукой лицо. Попытался встать и понял, что наручников на руках нет. Он сидел на окровавленной клеенке. Нож лежал рядом с его обрубком. Он все-таки отрезал себе член, а остальное привиделось?

Миша завалился на спину. Боль разлилась по всему телу. Телефонный звонок заставил его дернуться и вспомнить, что ему не помешала бы помощь. Он развернулся на скользкой пленке. Телефон трезвонил в метре от него. Конев схватил его. Едва не выронил и, нажав «принять вызов», приложил к уху.

– Михаил?

Сил оторвать трубку от головы и посмотреть на дисплей не было вообще. Но и так прекрасно знал, кто звонит. Осталось разобраться, где бред.

– Да, – хрипло ответил он.

– Ты куда-то пропал, – томно произнесла Марина. – А мне показалось, что мы так хорошо побеседовали в прошлый раз.

Миша не знал, что ей ответить. Мне не о чем больше с тобой говорить? Или ты умерла? А разговариваешь сейчас со мной лишь потому, что у меня бред от потери крови?

Конев услышал гудки, говорящие о том, что на вторую линию кто-то пытается дозвониться.

– Я перезвоню, – сказал он и отключил Марину.

Нажимая «принять вызов», Миша знал, кого услышит. Они там договорились.

– И что?! Когда тебе хорошо, про Людку можно забыть?!

Люда была готова расплакаться с минуты на минуту. Одно неверное (а может, и верное) слово – и поток слез не остановить.

– Ты где? – как обычно, спросил Конев.

– Дома, – всхлипнула Людмила.

– Сейчас приеду, – сказал он и сбросил вызов.

Они живы? Или я умер? Или…

Новый звонок оторвал его от размышлений.

– Да.

– Ну, ты, братуха, даешь! – Дима был в восторге. – Что ты с ними делал? Маринка даже твой адрес потребовала. Я отнекиваюсь пока.

– Дим, они не умерли?

– Кто?

– Людка и Марина.

Пауза настораживала. За время, что Дима молчал, вполне можно было вызвать полицию или санитаров.

– А что, должны были?

– Нет, это я так, волнуюсь за них.

– А, ну ясно. Ну, ты давай, выздоравливай. Да задай им жару.

Миша приподнял голову и посмотрел на окровавленный живот и ноги. Выздороветь, может, и получится, но вот задать жару вряд ли.

Дима отключился, оставив Мишу с болью и мыслями наедине. Самое интересное, что ему было наплевать на девушек. На всех вообще и на Марину и Люду в частности. Он отрезал себе член, и это не давало ему покоя. Миша подумал вызвать «Скорую». Может быть, еще не поздно и они могут пришить? Он поднял телефон и попытался набрать номер. Но в глазах двоилось, и руки тряслись. Конев опустил руку. Он чувствовал, что силы покидают его. Будто их вытягивал кто.

«Нужен лед, – вялая мысль проплыла в его мозгу. – Нужно положить его в холод».

Откуда-то Миша знал, что если ты хочешь пришить отрезанное, то это нужно положить в лед.

По клеенке кто-то пробежал. Нет, скорее, прополз. Миша посмотрел туда, где лежал его половой орган. Его там не было. Кровавый след уходил в коридор. Конев еле поднялся на колени, взял нож и встал. Поскользнулся (боль пронзила низ живота), но удержался на ногах. Миша сжал крепче нож и пошел по следу.

– А я как знал, что он того. – Старик закивал головой, соглашаясь с самим собой. – Совсем люди чиканулись на половых сношениях. Чего учудил? Хорошо хоть себе…

– Это что за явление Христа народу? – Иван Анатольевич был не в духе.

– Сосед, мог видеть, кто входил, кто выходил, – ответил участковый.

– Морозов! – крикнул Иван Анатольевич. – Опроси.

Худощавый лысый мужчина со сломанным носом подошел к старику, бормотавшему что-то о нравах, и отвел его на кухню.

– Жалобы на него были? – спросил Иван и взял со стула сумку для ноутбука.

– Да нет. Тихий, – пожал плечами участковый.

– Котят с деревьев снимал, бабушек через дорогу, – проговорил Иван Анатольевич, разглядывая содержимое сумки.

– Что? – не понял участковый.

– Я говорю: положительный был. – Иван достал какие-то чертежи и положил их на стол.

– Скорее, неприметный.

– Ну да.

Иван достал коробочку в полиэтилене. Большие красные буквы ДОН ГУАН.

– Вообще, товарищ майор, я думаю, что зря вы здесь, – сказал участковый.

– Интересно узнать, почему? – спросил Иван, не отрываясь от коробочки.

– Девка бросила, вот и свихнулся незаметный.

– Интересная версия. – Иван как раз дошел до пункта: «Улучшает семяизвержение». Поднял взгляд на участкового и сказал:

– Тогда скажи мне, друг мой, куда подевался его половой орган? Я не брал, ты не брал, может, сосед? Я уверен – он тоже не брал. Может, твой незаметный отправил его по почте подружке? Да и нашли его где?

– В подъезде, на лестничной площадке.

– Точно, – поддержал участкового Иван. – Голый и с ножом. Доигрались, – Иван показал на наручники в розовом меху, – что-то пошло не по плану, и…

Иван Анатольевич снова посмотрел на коробку и дочитал: «Ускоряет кровообращение малого таза».

– Отрезала девка «колбаску» и дала деру. А он за ней. Или ты думаешь, он за членом своим бегал?

Иван улыбнулся участковому. Тот кивнул и улыбнулся в ответ.

– Так что думаю, не зря мы здесь.

Иван покрутил коробку с БАДом в руке…

Как-то усложнилось все в последнее время.

…и положил в карман куртки.

Content

Александр Варго
Фрагменты (сборник)

Светлана

Шарф

Гурман

Я хочу с вами познакомиться

Следы

Ангел мести

1

2

3

4

Патовая ситуация

Танго смерти

В свете полной луны

Онлайн навсегда

Обуза

С чистого листа

Хобби

Дон Гуан