Дороти Кумсон

Спокойной ночи, крошка

Все персонажи произведения, кроме упоминаемых знаменитостей, являются вымышленными. Любое сходство с реально существующими либо существовавшими людьми случайно.

Гравию морскому посвящается

Благодарность

Мне нужно поблагодарить так много людей, а места на это отведено так мало. Но я постараюсь упомянуть всех. Итак…

Я благодарю свою семью — всех и каждого. Вы были и остаетесь для меня самыми лучшими.

Спасибо Джо, Кирстен, Эмме, Дженни и всем в «Литтл Браун». Спасибо вам за все. Спасибо — какое короткое словечко, но то, что вы сделали для меня, имеет огромное значение.

Спасибо Анту и Джеймсу — вы для меня не просто литературные агенты, вы мое сокровище. Да, кстати, хочу поблагодарить вас за то, что терпели все те невероятно до-о-о-олгие телефонные разговоры.

Спасибо моим друзьям — вы и сами знаете, кого я имею в виду. Я обожаю ваш оптимизм, вашу поддержку. Спасибо, что вы любите меня, несмотря на то что я, создавая персонажей своих романов, черпаю вдохновение в ваших жизненных историях.

И наконец, спасибо «детишкам» за то, что вы позволили мне пожить у вас целых полгода. Это было чудесное время!

Пролог

Он все время плачет. Пусть я и не вижу слез, я замечаю, что в его глазах плещется печаль. Его слезы не видны миру, но в глубине души он рыдает.

Я хочу помочь ему, но он не подпускает меня к себе. Он плачет, оставаясь наедине с собой, запершись в комнате, которая должна была стать детской. Он спит, повернувшись ко мне спиной, и мне кажется, что в такие мгновения он словно стена, отделяющая меня от мира. Он говорит со мной, но его слова пусты, в его фразах больше нет особого смысла. Раньше, когда он говорил со мной, я чувствовала любовь в каждом его слове. Теперь же мы разговариваем лишь потому, что вынуждены это делать. Его слова стали тусклыми, в них не осталось смысла. Его горе столь велико, столь невероятно огромно, что он тонет в нем. Он плавает в этом штормовом море горя и не знает, где берег. Волны накрывают его одна за другой, и он не может выплыть на сушу. Каждый день его все больше затягивает в глубь, все дальше от поверхности. Все дальше от жизни. Все дальше от меня. Он цепляется за чувство утраты, как за спасательный круг, а все остальное не имеет больше значения. Я хочу взять его за руку, хочу, чтобы мы вместе добрались до берега. Чтобы он вновь стал собой. Хочу залечить его раны, помочь ему исцелиться.

Но он не желает принимать мою помощь. Он отстраняется от меня, предпочитая справляться с горем в одиночку. Понимаете, это меня он винит во всем. Он винит себя. И он винит меня.

Я тоже виню себя. А еще ее. Нову. Это ее вина. Это она натворила. Если бы не она, всего этого не случилось бы.

В первую очередь я виню себя. Больше всего мне хочется, чтобы он перестал плакать, чтобы ему не было так больно, чтобы его душу не разрывало на части от горя. Я не понимаю его утраты. Его и Новы. И сомневаюсь, что когда-либо пойму. Но я понимаю моего мужа. И знаю, что вскоре потеряю его. Случится то, что я пыталась предотвратить, делая то, что я сделала, говоря то, что я сказала. Но на этот раз я потеряю его не из-за другой женщины и ее нерожденного ребенка, не потому, что он уйдет к ней и ее ребенку. Я потеряю его, потому что он потеряет себя.

Я уже вижу, чем все обернется. Он будет тонуть в своем горе, его затянет в самые глубины, и он уже не сможет подняться на поверхность. Его затянет в серые, мрачные глубины, и он никогда не сможет вновь вернуться к привычной жизни. Но все, что мне остается, — это стоять на берегу и смотреть.

Она развязала ему шнурки, стянула ботинки. Он смотрел, как она скатывает его носок. А потом пальчикам стало холодно. Как в ванной, когда ты уже залез в нее, а воду еще не включил. Холодно.

Только здесь много воды.

Это большая-пребольшая ванна.

— Это пляж, — сказала мама.

— Пляз!

— А это море.

— Мо-е!

— Давай-ка намочим ножки.

— Нозки?

— Да. Намочим ножки в море.

Она взяла его за руку, ее ладонь была теплой, как и всегда. Ручкам тепло, ножкам холодно… Они пошли к морю.

— Будет немного холодно.

— Хоедно!

И пальчики исчезли. Море накрыло их. Нет пальчиков, только море.

— Ух ты! — закричала мамочка. Ее ноги тоже накрыло волной.

— Ух! — закричал он.

— Ух! — закричали они хором. — Ух!

Лео в возрасте полутора лет

Часть 1

Глава 1

— Привет, мамуль!

Ну вот, еще один такой день. Я поняла это, когда открыла глаза сегодня утром. Я чувствовала, что сегодня все будет наперекосяк. И мне придется терпеть целый день. Я надеялась, что ошиблась. Эта надежда еще теплилась во мне, пока я принимала душ, пока одевалась, пока включала радио, чтобы не так скучно было готовить кашу и нарезать фрукты. Но Лео только что подтвердил все мои опасения. Да, сегодня будет тот еще день. Все будет валиться из рук, меня будут преследовать неудачи, я буду взвинчена. А мой семилетний малыш будет трепать мне нервы. И стараться вывести меня из себя.

Он называет меня «мамуля», только когда хочет поддразнить меня. Он знает, как я ненавижу это слово, знает, что может даже назвать меня «Нова» вместо «мама», и все равно это будет лучше, чем «мамуля». Он нахватался этих словечек, глядя американские сериалы, произносит это «мамуль» с той же интонацией, что и герои этих дурацких шоу, и всякий раз это напоминает мне о том, что мой малыш может начать говорить с американским акцентом. Но мы же не в Штатах!

Я стою у мойки, заливая кастрюлю из-под овсянки мыльной водой, и смотрю на отражение Лео в окне. Мой сын проходит по кухне к большому дубовому столу, забирается на стул и усаживается перед своей тарелкой. Сегодня он точно выведет меня из себя. И не только потому, что назвал меня «мамуль». На нем костюм Зеленого из Младшей Лиги Героев. А ведь сегодня ему идти в школу.

Я закручиваю кран и отворачиваюсь от мойки. Я вижу его во всей красе: ярко-зеленый костюм с красным отстегивающимся капюшоном. Сейчас этот капюшон свисает под странным углом с его левого плеча, держась только на одной липучке. Он повязал свою красную маску, которая подчеркивает его огромные глазищи с длинными ресницами, закрывая верхнюю часть лица. Вот он, супергерой ростом метр двадцать с кепкой, семи лет от роду, с мощными бицепсами из зеленой пластмассы, бугристой грудью, квадратиками брюшного пресса и накачанным задом. «Глубоко вдохни, — думаю я. — А теперь выдохни». Я закрываю глаза. Считаю до десяти. Вызываю в памяти те мгновения, когда он радовал меня. Вот ему всего два дня, и он улыбается мне, когда я держу его у груди. Ему полтора годика, мы впервые пришли на пляж, мы смотрим, как морская пена накатывает на наши ноги. Ему пять лет, он сжимает мои руки своими ладошками и с серьезной мордашкой произносит: «Ты лучшая мамочка в мире». А все потому, что я приготовила ему гренки с сыром на день рождения.

Этот прием позволяет мне сохранять самообладание, когда я сталкиваюсь с проказами Лео. Только так я могу сдерживаться. Есть всего два человека в мире, которые способны пробить стену моего спокойствия и вывести меня из себя, всего два человека, на которых я способна накричать. И Лео один из них. Он частенько пользуется этим.

Я открываю глаза. Он все еще в костюме супергероя. Мне все еще нужно вести его в школу. Я все еще сохраняю самообладание.

— А что, мамуль, больше ничего на завтрак нету? — Поднеся ложку ко рту, Лео склоняет голову к плечу.

Кровь бурлит в моих венах, я чувствую, что краснею. Чувствую, как пылают мои щеки. Скоро я начну плакать. Если я накричу на него, мне будет стыдно. Я пойду в свою комнату и разрыдаюсь. А если не накричу… Придется как-то наказать его, запретить ему играть на приставке до конца недели. Тогда расплачется он. И, конечно, это доведет до слез и меня. Я спрячусь в своей комнате и тихонько поплачу. Потому что я не могу, когда мой малыш плачет. Как бы то ни было, сегодня меня ждет море слез, если я не сумею его урезонить.

— Лео, тебе пора собираться в школу. Надевай форму, — спокойно говорю я.

— Я уже готов.

— Нет, не готов.

— Готов. — Лео хмурится. — Я пойду в костюме.

— Я не хочу спорить с тобой. Надень форму. Немедленно!

— Я пойду в костюме. Я не могу надеть что-то другое.

— Лео! — Я чувствую, как скрипнули мои зубы. — Пожалу…

«Дин-дон!» — поет дверной звонок. У Лео загораются глаза, будто сегодня у него день рождения и он ждет подарки, которые принесет ему почтальон. Он вскакивает из-за стола и бежит к двери, прежде чем я успеваю понять, что он делает.

Я мчусь за ним.

— Лео, не смей…

Но он не слушает меня. Зная, что ему нельзя этого делать, он тянется к ручке и распахивает дверь.

Коридор заливает ярким светом. Невыносимо ярким белым светом. Я закрываю рукой глаза, пытаясь защититься от этого света, но он пропитывает все вокруг и коридор начинает сиять.

С другой стороны двери, в белом свете, стоит… Нет, это не почтальон. Это какой-то высокий, болезненно худой мужчина в белом костюме, белой рубашке, белых туфлях. Даже галстук у него белый. Он тоже сияет. Только волосы у него черные, они зачесаны на пробор, одна прядь падает ему на лоб. Бледная, залитая исходящим от него светом кожа подчеркивает огромные карие глаза. Мужчина приветливо улыбается мне, словно пытаясь подбодрить. Затем он поворачивается к Лео, и его улыбка становится еще шире.

— Ты готов, парень? — спрашивает он.

Да, он говорит, но его губы не шевелятся. Он произносит эти слова в моей голове, в моем сердце. Я знаю этого человека, а он знает меня, только я почему-то не могу вспомнить, кто он.

— Да. — Лео кивает, ухмыляясь. Его губы шевелятся. — Да, я готов.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Ты, похоже, и правда готов, — говорит мужчина, глядя на Лео.

— Вы никуда его не заберете! — кричу я.

Мужчина поднимает голову, смотрит на меня, тепло, понимающе. И в то же время решительно.

— Ему пора, Нова. — Он так и не открывает рта.

Лео подбегает ко мне, обнимает меня, обхватывая меня своими ручками, прячет лицо у меня на животе, а потом отстраняется.

— Я буду скучать по тебе, мам. — Он улыбается. — Я буду очень-очень скучать по тебе.

Я протягиваю руки, пытаясь удержать сына, но мои руки проходят сквозь него. Лео больше нет рядом со мной. Он держит за руку того мужчину. Они такие разные, но в то же время очень похожи друг на друга. Я знаю, что Лео будет в безопасности с ним. Но я не могу отпустить его. Как я могу отпустить его?

— Куда вы его уводите? Он ведь даже не одет. Куда вы его уводите?

— Все в порядке, мам, — говорит Лео. — Я хочу уйти. Я готов. Я же уже сказал тебе, что готов. И я пойду в костюме.

Я качаю головой. Нет. Он не готов. Как мой малыш может пойти куда-то без меня? Он не готов. Я не готова.

— Я пойду с тобой, — говорю я.

Лео улыбается. Он машет мне рукой.

— Пока, мам. Пока.

— Но…

Я открываю глаза, пытаясь понять, где я, лихорадочно вспоминая, что произошло. В комнате царит полумрак, через жалюзи проникает оранжевый свет фонаря, белый свет льется сквозь квадратики матового стекла в двери. Я спала, но не ложилась в постель. Я обвожу взглядом комнату. Все кажется таким незнакомым… А потом я слышу сигналы приборов. «Пи… пи… пи…» Эти сигналы напоминают мне о том, где я.

Я смотрю на кровать. Лео все еще там. Все еще в кровати. Я выпрямляюсь на стуле, охнув от боли в спине. Шея тоже затекла, каждое движение отдается вспышками судорог. Но я не обращаю внимания на боль, я смотрю на своего малыша, пытаясь понять, не двигался ли Лео, пока я спала.

Мой сын лежит на спине, его глаза закрыты. Сейчас он остается в междумирье — не тут, но и не за гранью. Я подаюсь вперед, рассматривая его лицо.

Сон был таким ярким. Лео ходил, говорил. Мой сын ведь будет вновь ходить и говорить, правда? Правда?

Его веки опущены, губы приоткрыты, лицо расслаблено. Оно никогда не было так расслаблено, когда он спал. Я помню, помню до мельчайших деталей, как менялось выражение его лица, пока он спал, как подергивались его мышцы, пока он переживал увлекательнейшие приключения в мире снов, мире, столь же ярком, как и явь. А этот, этот… сон… совсем не похож на прежние. Мой малыш не похож на себя. Он редко сидит смирно, всегда что-то происходит, и он хочет обсудить это, хочет побегать, поиграть. Он никогда не сидит смирно.

«Все в порядке, мам. Я хочу уйти». На этот раз он взял того человека за руку. Этот сон все время повторяется, но на этот раз Лео и вправду собирался уйти.

Я смотрю на Кейта. Он обмяк на стуле, бритая голова склонилась к плечу. Кейт уснул. Он все еще в форме полицейского — наверное, пришел сюда сразу после дежурства. Я так крепко спала, что не слышала, как он вошел. Обычно я просыпаюсь, когда он приходит, и тогда он спрашивает, как прошел мой день, а потом я отправляюсь домой, чтобы хоть немного поспать на кровати, но сегодня я заснула до его появления. В памяти всплывают смутные образы: Кейт целует меня в лоб, гладит мою щеку. Я спала, но все равно почувствовала это.

Я поворачиваюсь к Лео. Интересно, осознает ли он, что происходит вокруг? Один из нас всегда сидит рядом с ним. Смотрит на него. Ждет. И ждет. И ждет.

Слышит ли Лео сигналы аппаратуры? Слышит ли он, как я здороваюсь с ним, рассказываю ему последние новости, читаю ему книги, прощаюсь? Знает ли он, что сегодня четверг? Его второй четверг здесь?

Проникают ли осколки нашей реальности в мир его сна, понимает ли он, что существует иной мир кроме того, в котором он очутился? Или он заперт в этом междумирье? Спрятан там, укрыт, заперт? Где-то далеко. Я не смогла бы вынести мысли о том, что это так. Что он застрял в междумирье и не знает, что я здесь, что я жду, когда он вернется.

«Я хочу уйти. Я готов, мам».

Я вытираю глаза, массирую щеки, пытаясь окончательно проснуться.

«Я готов уйти».

Прошло уже тринадцать дней, и я думала, что мое тело привыкнет сидеть на этом стуле часами, шея не будет затекать, не будет протестовать против подобного обращения вспышками боли всякий раз, как я пытаюсь шевельнуться. Я встаю, подхожу к постели, не глядя на капельницы и проводки, соединяющие Лео с приборами, и смотрю на моего мальчика. Моего сыночка. Из-за него я открывала глаза по утрам и выбиралась из кровати каждое утро в течение последних семи с половиной лет, даже когда мне не хотелось этого. Мой мир вращался вокруг Лео с того самого дня, как он родился, а теперь мои планеты сошли с орбит и воцарился хаос. Я нежно глажу лоб Лео кончиками пальцев, осторожно, будто пытаюсь не разбудить его. Даже сейчас я инстинктивно стараюсь не тревожить его. Хотя именно этого мы и хотим. Разбудить его.

Его темные волосы топорщатся, они постепенно отрастают. Медсестра срезала его прекрасные густые локоны и побрила ему голову восемь дней назад. Кожа цвета карамели гладкая, и только у основания черепа осталась ранка. Там они просверлили кость, чтобы прочистить три кровеносных сосуда и предотвратить кровотечение. Они сказали, что операция прошла успешно. Я смотрела на хирурга, на его зеленую шапочку, на маску, опущенную на шею, на безукоризненно чистую зеленую форму.

— Успешно? — переспросила я.

Врач кивнул. Он объяснил мне, что аневризма, о которой они беспокоились, не разорвалась и больше не представляет угрозы для жизни Лео.

— Успешно, — повторила я, слыша свой голос словно со стороны.

Кейт тогда опустил ладонь мне на руку, чтобы поддержать меня. Видимо, хирург вкладывал в это слово какое-то другое значение, чем я. Мой мальчик так и не пришел в себя, к миру по ту сторону грани он был ближе, чем к нашему, он не разговаривал, не встал на ноги, его глаза были закрыты, лицо не двигалось. Но операция прошла успешно.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как большая теплая ладонь Кейта касается моих пальцев.

Хирург был не виноват в том, что не понимал значения слова «успешно». Это слово означало, что Лео вновь станет нормальным. Оно означало, что они скажут мне, когда мой мальчик проснется.

Я возвращаюсь к стулу с коричневой обивкой, забираюсь на него с ногами и смотрю на Лео.

Вот в таком мире я живу теперь. В мире, где слово «успешно» обозначает вот это. В мире, где все сны, которые я вижу, рождаются из предощущения, нет, из понимания, которое неуклонно растет во мне, пускает корни, и они все длиннее день ото дня. Из понимания того, что, возможно, Лео готов уйти. И я готова его отпустить.

— Посмотли на зывотик той тети! — сказал Лео.

Мама закрыла глаза и поцеловала его в макушку: «Ш-ш-ш…»

— Посмотли на зывотик той тети! — повторил Лео, показывая пальцем.

У тети действительно был большой животик. Круглый, как футбольный мяч, только больше, как мамина подушка.

— Тише, тише. — Мама поцеловала его пальчик.

— Мамочка! Посмотли на зывотик той тети!

Но мама не смотрела. Она нажала на кнопку, и, как обычно, послышался звонок — такой же, как на его пожарной машинке. И автобус остановился. Как обычно. Мама взяла его коляску и свою большую сумку. Она позволила ему перепрыгнуть со ступеньки на ступеньку, чтобы выбраться на тротуар. Потом мама разложила коляску и раздвинула ремешки, чтобы Лео сел. Но Лео хотелось пройтись.

— Я пойду нозками, — сказал он. — Нозками!

Мама все еще смотрела на коляску. Только когда автобус отъехал, она сказала:

— Лео, почему ты постоянно показываешь пальцем на животики? Или на того низкого дяденьку? Или на грудь той кормящей женщины? Или на странную прическу того мужчины? Это происходит уже в третий раз за последние два дня. Мне придется научиться водить машину, потому что нас перестанут пускать в автобусы. — Мама положила сумку в его коляску. — Когда-нибудь меня накажут за это.

— Ты была плохой девочкой?

Мама была плохой девочкой, как он иногда бывал плохим мальчиком, и поэтому ее теперь накажут?

Мама, склонив голову к плечу, удивленно посмотрела на него.

— Иногда я думаю, что в прежней жизни я была плохой. — Она принялась толкать коляску левой рукой, сжимая в правой его ладошку. — Пойдем. Нам придется идти пешком.

Какая-то женщина, похожая на его бабушку, улыбнулась ему.

— Моя мама — плохая девочка, — сказал ей Лео.

Она посмотрела на маму.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — хмыкнула женщина и пошла дальше.

Лео улыбнулся маме, но она этого не видела. Открыв рот от изумления, она смотрела вслед старушке.

Лео в возрасте двух лет

Глава 2

— Ты видела, сколько времени проводит на беговой дорожке девушка, у которой шкафчик номер сто семнадцать?

— Блондинка?

— Ага. Она приходит сюда каждый день. Иногда она занимается йогой, иногда пилатесом, а потом становится на беговую дорожку. Просто безумие какое-то!

Это у моего шкафчика номер 117.

Я уже собиралась открыть дверь туалетной кабинки, когда услышала, как женщины в уборной говорят о моем шкафчике. Говорят обо мне. Моя ладонь лежит на дверной ручке. Я не знаю, выйти мне или остаться здесь. Я уже немного опаздываю — мне нужно встретиться с Мэлом, ведь мы идем в гости. У меня нет времени сидеть здесь. Нет времени оставаться пленницей их сплетен.

— Меня это не удивляет, — отвечает вторая.

Да, теперь мне отсюда не выйти. Я тихо опускаю крышку унитаза и сажусь. Мне необходимо выяснить, почему ее не удивляет, что я прихожу сюда каждый день. Мои руки дрожат, во рту пересохло, сердце бьется как бешеное, пальцы теребят подол черного платья. Мне необходимо это выяснить.

— Ты видела ее мужа? Он ве-ли-ко-ле-пен. Я пробегала бы по миллиону миль в день, чтобы отвлечь его от других юбок.

— О боже, я видела его! Иногда он приезжает за ней… и, черт побери! Я понимаю, о чем ты. Я бы его так и съела!

— Как ты думаешь, она из тех женщин, которых начинает разносить, как только они бросают тренировки?

— Точно! У нее это на лице написано.

Понятия не имею, о чем они. Я слышу, как их слова отдаются эхом от мраморного пола и стен туалета в спорткомплексе. Я узнаю их голоса, это те самые две женщины, которые все делают вместе — занимаются на тренажерах, кладут рядом коврики на йоге или пилатесе. Я здоровалась с ними. Я думала, что я им нравлюсь. Нет, «нравлюсь» — слишком сильное слово для столь шапочного знакомства. Вернее сказать, я не думала, что я им не нравлюсь. Я даже представить себе не могла, что они способны на такое. Как они могут сплетничать обо мне?

Как же я этого боюсь! Я знаю, что большинство взрослых умных людей не стали бы беспокоиться о таком, но я боюсь того, что люди меня обсуждают. Их слова рассекают меня, словно скальпель, срезают слой за слоем с моей личности, которую я так старательно показываю миру, находят под ними правду и полуправду, а потом судачат о том, что нашли. Я боюсь людей, создающих реальность, которая отличается от созданной мною. Красивый дом, идеальный муж, успешные друзья, приглашающие меня на вечеринки. Вот моя жизнь. И никому не позволено думать иначе.

— Ну, ты же понимаешь, наверняка она была пухленькой в молодости, а теперь вон какая фигурка!

«Я не была пухленькой!» Мне хочется крикнуть им это через дверь. Я и правда никогда не была полной. Я всегда была такой, как сейчас. Только теперь я стала мускулистее. Как бы то ни было, я хожу на тренировки не для того, чтобы поддерживать себя в хорошей форме, не для того, чтобы сбросить лишний вес, не для того, чтобы муж оставался мне верен. Я делаю это, потому что так я чувствую себя увереннее. Спокойнее. Так я в безопасности. Спокойная и уверенная. Если я не чувствую, как кровь гоняет эндорфины и адреналин по моим венам каждый день, мир начинает расплываться. Реальность проскальзывает у меня между пальцами, и я чувствую, что теряю контроль. Вот почему я становлюсь на беговую дорожку каждый божий день. Даже в пятницу вечером. А вот каковы их причины для того, чтобы приходить сюда в пятницу? В пятницу, когда те люди, которым необязательно становиться на беговую дорожку, чтобы спасти свой мир, ходят в бары? Зачем они пришли сюда?

— Ой, да у нас у всех та же история. Знаешь, Алан иногда спрашивает меня, зачем мне вообще ходить в спортзал, если я хлопаю дверцей холодильника, едва прихожу домой.

— Да, мой Ян спрашивает о том же. Уж он-то загляделся бы на нее.

Когда я была моложе, люди часто сплетничали о моей семье, особенно обо мне. Такое уж было у них развлечение в нашем городке. Люди шептались за моей спиной, неодобрительно косились на меня, замолкали, когда кто-то из нас проходил мимо. Я чувствовала каждый их шепоток, каждый взгляд. Мы все чувствовали это. Словно ходили по битому стеклу, взрезающему кожу. Вот почему, став взрослой, я стараюсь изо всех сил, чтобы ни у кого не было поводов сплетничать обо мне. Отличная работа, красивый дом, великолепный муж, хорошие друзья. О чем тут шушукаться? Завидовать — может быть, но не критиковать.

— Может, по пивку? — предлагает одна из женщин.

— Ох, ну давай! Я сегодня целый день мечтала о солененьких чипсах. Если на следующей неделе я побольше позанимаюсь на тренажерах, пиво с чипсами ведь не повредит, верно?

— Если мы с тобой играем в игру «убеди меня», то я, конечно же, отвечу «да». Побольше позанимаюсь — это ведь на пять минут дольше, верно? И конечно же, от этого весь твой жирок порастрясется.

— Ну ты и сволочь! Слушай, а давай пригласим дамочку «Шкафчик 117»?

Вторая женщина хохочет. Какой у нее противный, жестокий, заливистый хохот…

— Она, наверное, вообще не ест и не пьет.

— Я знаю!

Моя мама всегда справлялась со злобными насмешками и оскорблениями с помощью молитвы.

«Пусть тот, кто без греха, первым бросит камень», — говорила она. Будто от этого камни переставали падать нам на головы. Будто от этого боль становилась меньше. Когда моя сестра Мэри начинала плакать из-за того, что услышала, мама говорила: «Помолись за них, Мэри». «Помолись, Мэри, попроси Боженьку, чтобы он сотворил с ними что-нибудь ужасное», — добавляла я про себя, но никогда не произносила этого вслух. С этими людьми, хоть с грехом, хоть без греха, никогда не приключалось ничего ужасного, и они все равно бросали в нас камни своего презрения. Они называли меня шлюхой и подстилкой, говорили это за моей спиной, а иногда и в лицо, они писали это на стенах. Молитвы не помогали, не помогали и слезы. Ничего не помогало. Ничто не могло остановить это.

Прошло какое-то время. Женщины за дверью притихли, потом послышались шаги, громкие, усиленные эхом, как и их слова. Дверь захлопнулась. Я жду пару минут, хотя и опаздываю на встречу с Мэлом. Но мне нужно убедиться в том, что они действительно ушли. Я ничего не слышу, ни звука. Открываю дверь и выхожу из своей темницы. Я оказываюсь в выложенной мрамором уборной, с широким зеркалом над умывальниками напротив кабинок. Мое сердце замирает на мгновение, я каменею. Они все еще тут. Теперь они знают, что я слышала их разговор. Что я сидела в кабинке, слушая, как они разрывают меня на части.

Одна из женщин, высокая блондинка с короткой стрижкой, нагнулась над умывальником, нанося толстый слой подводки для глаз. Вторая, низенькая брюнетка, прислонилась спиной к умывальнику и разминает сигаретку.

Наши взгляды перекрещиваются. В уборной воцаряется неестественная, жутковатая тишина, смертоносное облако тишины. Блондинка замирает перед зеркалом, кровь отливает от ее лица, кожа становится пепельно-серой от ужаса. Брюнетка роняет сигарету и тоже столбенеет, ее лицо сейчас напоминает спелый помидор.

Опустив глаза, я подхожу к ближайшему умывальницу, наношу жидкое мыло на ладони, тру их под струей воды. Я хотела накрасить губы, проверить, не размазалась ли тушь, и только потом отправляться на встречу с Мэлом. Теперь же я не смею даже поднять взгляд от голубого мыла, пенящегося на моих пальцах. Я даже не могу посмотреть, в порядке ли моя прическа.

Я вытираю руки двумя жесткими салфетками, комкаю их в ладонях и бросаю в ведро под умывальником. Мне кажется, женщины слышат, как сильно бьется сердце у меня в груди, как стучит кровь в жилке на шее, ведь все звуки тут усиливаются эхом. Они не шевелятся.

Их слова и злобный хохот пляшут вокруг нас, пылают в воздухе, а я начинаю неблизкий путь к двери. Дверь словно бы переместилась в соседний район Лондона, и каждый шаг к ней отдается цоканьем моих пятнадцатисантиметровых каблуков. Будто молот, словно по наковальне, бьет по стеклянной крыше.

«ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!» — звенит мой мобильный. Словно у меня в сумке сидит крошечный горбун из «Собора Парижской Богоматери», который решил бить во все колокола. Это Мэл звонит. Он, наверное, хочет спросить, почему я еще не на месте встречи, ведь я предупредила его — несколько раз! — что кожу с него сдеру живьем, если он посмеет задержаться на работе. «ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!» — разрывается мобильный, а я продолжаю идти к двери. Конечно же, я не могу взять трубку. Если я остановлюсь хоть на долю секунды, случится что-то плохое. Что-то еще хуже того, что произошло только что. Я не знаю, что именно, но нисколько не сомневаюсь в этом. «ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!» Мне нужно выбраться отсюда. Выбраться из этой уборной, из этого спортзала. Как только я окажусь на улице, все будет в порядке. «ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!» Я уже почти на месте. Всего один шаг. Ну, два. И я буду свободна. «ДЗЫНЬ! ДЗЫ…» Звонок обрывается, и внезапно навалившаяся тишина разрывает мне сердце, ноги становятся ватными. Но все уже в порядке, я здесь, у выхода. Я распахиваю дверь и выхожу наружу, чувствуя сладостное веяние свежего ветерка. Свобода окутывает меня мягкой волной.

Я не знаю, что случится, когда я выйду из спортзала. Может быть, они попадают со смеху, может, умрут со стыда. Или решат сделать то, что теперь придется делать мне. Сменить спортзал.

Глава 3

Уже одиннадцать часов, а Кейт не пришел. Обычно он уже здесь часов в восемь-девять. Он еще никогда не задерживался так долго. Не позвонив. При нормальных обстоятельствах я бы не стала беспокоиться, даже если бы он не предупредил меня, ведь это же Кейт, да и работа у него такая… В общем, он всегда приходит домой. Иногда его одежда в ужасном состоянии, а сам он взвинчен до предела. Бывает, что у него просто нет возможности позвонить. Случалось и так, что он задерживался, потому что… потому что он Кейт и у него работа такая… Но так было до того, как наша жизнь начала вращаться вокруг этой больничной палаты, вокруг наших «смен» — кто будет сидеть здесь, кто будет поддерживать нашего сына? До того, как я начала верить, что даже мельчайшая проблема может превратиться во что-то невообразимое. Что-то ужасное. До того, как я узнала, что можно отвезти сына в больницу из-за того, что он расквасил себе нос, и выяснить, что у него аневризма, готовая разорваться через пару часов. Выяснить, что ему необходима операция, после которой он останется в коме.

Теперь я всего боюсь.

Я перелистываю книгу, лежащую на коленях, и стараюсь не смотреть на часы.

«Где же твой папа?» — мысленно спрашиваю я у Лео. Я не хочу, чтобы он волновался, и потому не говорю этого вслух. Не хочу думать, что он слышит все, что происходит вокруг, и волнуется, потому что не может задать вопросы, ответы на которые приободрили бы его. Убедили бы его в том, что все будет в порядке. Я буду волноваться вместо него. Его задача сейчас — выздоравливать. Потому что теперь все зависит только от него. Искусственная кома, в которую его поместили после операции, уже должна была пройти. Химические последствия наркоза уже прошли, врачи пытались разбудить его, на снимках МРТ видна активность мозга. Но он не просыпается. Не просыпается! А это значит, что Лео, мой Лео, мой семилетний сыночек, который хотел бы каждый день надевать костюм супергероя… Мой Лео, который обожает гренки с сыром и шпинат, зато ненавидит брокколи… Мой Лео, который до сих пор пытается найти доказательства того, что Кейт — шпион… Теперь мой Лео решает, когда он проснется. И проснется ли. Теперь его судьба — в его пухлых ручках.

Я принимаюсь грызть ноготь на большом пальце. Мое беспокойство сейчас похоже на затвор многоствольного орудия — каждый ствол медленно занимает свое место, курок взведен… И когда палец нажмет на спусковой крючок, уже ничто не будет прежним.

11:03. Время на моих часах. 11:03. Он должен был позвонить. Не для того, чтобы успокоить меня, чтобы сказать, что с ним все в порядке, — раньше он никогда не поступал так. Он должен был позвонить, чтобы узнать, как Лео. Не было ли каких-то изменений.

Когда я пыталась дозвониться до него раньше, его мобильный был отключен. «Отключен или разбился, когда Кейт попал в аварию? Отключен или заперт в шкафчике у Кейта на работе, и вскоре мне позвонят и сообщат о том, что случилось? Отключен сейчас или отключен навсегда?»

Что я буду делать, если с Кейтом что-то случится? Как я справлюсь с этим? Справлюсь ли я вообще? Наверное, но как я тогда буду делить свое время между палатами Лео и Кейта? Муж и сын… Как разорваться, чтобы быть с ними обоими одновременно?

Вот она, анатомия тревоги: ты становишься иррациональной, ты проигрываешь в голове сценарий за сценарием, и вскоре самое разумное объяснение происходящего уже не кажется тебе таким уж вероятным.

У меня диплом психолога, я защитила диссертацию по клинической психологии и знаю, что сейчас со мной происходит. Я должна держать себя в руках. Но я не могу. Только не сейчас. У меня нет сил на это. Если я приготовлюсь к самому худшему, любое другое развитие событий покажется лишь досадным недоразумением. Тогда я пожму плечами, стоически улыбнусь и сумею сохранить спокойствие духа. Кроме того, родители считают, что я недостаточно пользуюсь своей научной степенью, никто не называет меня «доктор Кумалиси». Работа в ресторане, которой я занималась, чтобы оплатить учебу, каким-то образом стала основой моей дальнейшей карьеры.

Я смотрю на часы в тот самый момент, когда в сумке раздается громкое «Б-з-з-з!».

«Б-з-з-з! Б-з-з-з! Б-з-з-з!» — не унимается мой телефон. Я выхватываю трубку из сумки, нажимаю на кнопку приема звонка и подношу телефон к уху, даже не посмотрев, кто мне звонит.

— Выходи сюда. — Это Кейт.

Он ведет себя так, словно только что не заставлял меня сходить с ума от беспокойства, словно именно так следует начинать телефонный разговор. Но я вздыхаю с облегчением. Сердце возвращается к нормальному ритму, легкие наполняются воздухом, онемение в ногах проходит.

— Я не могу оставить Лео, — шепчу я, чтобы малыш не услышал.

— Это займет всего пару минут. Выйди сюда.

Я колеблюсь.

«Почему он хочет, чтобы я вышла? Почему он не пришел сам? Может, я рано радуюсь?»

— Попроси медсестру посидеть с ним и выходи. — По его голосу я понимаю, что он что-то недоговаривает. Что-то случилось.

— Это важно? — спрашиваю я, чувствуя, как беспокойство вновь взводит курок.

— Вопрос жизни и смерти, — совершенно серьезно отвечает Кейт.

Я резко выпрямляюсь, не обращая внимания на боль в спине, пока мои позвонки пытаются встать на место. Не обращая внимания на книгу, с глухим стуком упавшую с моих колен прямо на сумку. Не обращая внимания на одеяло, накрывшее и сумку, и книжку.

— Ты где?

— У главного входа.

Я открываю дверь палаты Лео и выглядываю в поисках медсестры. Мимо проходит девушка, которая всегда соглашается посидеть с Лео, если мне нужно выйти на обед или просто сбегать в туалет. Ее зовут Мелисса. У нее отличная фигура и правильные черты лица, грива курчавых рыжих волос, которые она собирает в хвост, и восхитительный уэльский акцент. Лео был бы очарован ею. Он не сводил бы с нее глаз, старался бы разговорить ее, чтобы потом копировать этот необычный говор. Мелисса неодобрительно поднимает бровь и указывает на знак на противоположной стене — перечеркнутый мобильный телефон.

— Сейчас подойду, — говорю я Кейту и отключаюсь.

Мое сердце разрывается от тревоги. Случилось что-то плохое.

— Вы не присмотрите за Лео пару минут? — прошу я Мелиссу. — Мне нужно поговорить с мужем.

Мелисса растерянно кивает, снимает полиэтиленовый передник и бросает его в мусорное ведро. Подойдя к умывальнику, она наносит на руки жидкое мыло, долго споласкивает их под струей воды, а потом заходит в комнату.

Я поспешно направляюсь к выходу. Дверь, ведущая из отделения, находится в конце коридора, после поворота налево. Я уже настолько освоилась в этом месте, что могу ходить здесь с закрытыми глазами. Иногда мне кажется, что именно так я и делаю: мои глаза слипаются, я сплю в своей кровати не больше двух часов в сутки. Никто не знает об этом, но я пользуюсь научной степенью для того, чтобы получать в Интернете доступ к медицинским журналам. Я провожу большую часть времени, читая о коме, кровоизлияниях в мозг и аневризмах. Я стараюсь выяснить как можно больше, чтобы как-то помочь Лео. Я не говорю Кейту о том, что занимаюсь этим, потому что он сказал бы, что я подвергаю себя ненужному стрессу. Я не говорю об этом врачам — не хочу, чтобы они подумали, будто я ставлю под сомнение их квалификацию. Не говорю семье, потому что они еще не знают, насколько все серьезно.

Я наношу немного антибактериального геля на левую ладонь, размазываю его по рукам. Пройдя дверь, я оказываюсь в коридоре с лифтами и нажимаю на кнопку вызова. Стоя там, я прокручиваю в голове разнообразнейшие сценарии: кто-то врезался в мою машину на парковке; кто-то ворвался в кафе, а Эми забыла спрятать в сейф выручку; Кейта ранили на дежурстве, и он не хочет рассказывать мне о том, что произошло, в палате Лео. «О господи, что же случилось? Что с нами будет?»

Приехав на второй этаж, я бегу к двери. Мчусь по коридору, сворачиваю за угол, несусь по лестнице — я не могу ждать еще один лифт! — пробегаю мимо стола охранника… И вот я у главного входа. Теплый воздух ударяет мне в лицо, на улице душная майская ночь. Обычно такая погода царит в начале сентября.

Так тепло… и идет снег.

Слышится мерное гудение мотора, и майская ночь наполняется снегом. Майским снегом. Маленькие снежинки падают с неба, укрывая мир вокруг меня белым одеялом. Я замираю на месте, глядя, как на ветру танцуют снежинки. Это чудо. Настоящее чудо.

Я люблю снег. То, как он делает все мягче. Когда выпадает снег, не видно острых углов, все гладкое и мягкое. Дорога не кажется длинной и гнетущей, она струится белым бархатом, зовет за собой, и ты можешь ехать по ней, сколько захочешь. Я ненавижу холод, но обожаю снег. А сейчас я наслаждаюсь снегом без холода. Вытягиваю вперед руки, ловя снежинки, кружусь от восторга, запрокидываю голову, глядя на небо. Его заливает оранжевый свет фонарей, в вышине сияют звезды. И падает снег.

Он мягко ложится на мою кожу и не тает, липнет к растянувшемуся кремовому свитеру, голубым джинсам и черным волосам. Снег теплый.

— С годовщиной тебя, — говорит Кейт, выходя из тени за дверью больницы.

Он все это время был здесь. Как этот огромный — его рост под метр девяносто — мускулистый человек мог спрятаться там?

Кейт подходит ко мне, а я все еще смотрю на снежинки, на белое одеяло, нежно укрывшее дорожку ко входу. Снег прячет от меня этот тягостный путь, который приходится проходить каждый день, чтобы повидаться с сыном.

— Это ты сделал? — спрашиваю я, когда Кейт подходит поближе.

Он заключает меня в объятия, и я чувствую себя в безопасности. Кейт защитит меня.

— Ради меня?

Он кивает.

— С годовщиной тебя, — шепчет Кейт мне на ухо.

«С годовщиной?» У нас с мужем много годовщин. Мы познакомились, когда мне было девятнадцать. Я устроилась работать в баре, где он был менеджером. В баре в центре Оксфорда. Кейт был на десять лет старше и не обращал на меня никакого внимания. Прошло два года, и через пару дней после моего двадцать первого дня рождения Кейт позвонил мне и пригласил на свидание. Тогда я уже не работала в том баре.

— Я хотел подождать, пока ты вырастешь, и только потом начинать ухаживать за тобой, — объяснил он.

У нас было два свидания. На первом я так нервничала, что выпила слишком много, а потом уснула на переднем сиденье машины Кейта, так что ему пришлось отнести меня домой на руках и передать мое бесчувственное тело моей соседке по комнате.

Я была удивлена, когда он пригласил меня второй раз. Это случилось через неделю. На втором свидании я не выпила ни капли.

Были и другие памятные даты — день, когда мы в первый раз расстались (я решила, что у нас с Кейтом слишком большая разница в возрасте), когда сошлись вновь, когда снова расстались после пяти месяцев совместной жизни (мне казалось, что он требует слишком многого от наших отношений). Мы сходились и расходились много раз, пока Кейт не ушел от меня восемь лет назад. И тогда это было уже всерьез. Три года назад мы сошлись в последний раз, и так появилось еще два повода для празднования годовщины: день, когда Кейт переехал ко мне и Лео, и день нашей свадьбы. У меня хорошая память на даты, и я знаю, что ни одна из наших годовщин не выпадает на май.

— Сегодня не наша годовщина, — говорю я.

— Да, это не годовщина свадьбы, — соглашается Кейт.

— Сегодня не наша годовщина, — заверяю его я. — Я бы вспомнила.

Его ладонь ложится на мою левую ягодицу, он притягивает меня к себе и шепчет на ухо:

— Это годовщина того дня, когда мы впервые трахнулись. — Его теплое дыхание щекочет мою щеку и шею.

Он специально растягивает слово «трахнулись», так что оно кажется и непристойным, и романтичным.

— Из всех наших годовщин ты выбрал эту для того, чтобы устроить такое пышное празднование? — смеюсь я.

— Я хотел напомнить тебе, что чудеса случаются.

— Надеюсь, ты хочешь сказать, чудом было то, что я согласилась переспать с тобой, а не наоборот. Иначе у тебя могут возникнуть серьезные проблемы, дружок.

— Ну конечно. — Кейт сжимает мою ягодицу сильнее.

— Не могу поверить, что ты сделал все это для меня, — улыбаюсь я.

— А для кого же еще? — Он целует меня в лоб. — Конечно, я должен поблагодарить своих помощников. Питеру пришлось проснуться, вылезти из кровати и открыть свой магазинчик, чтобы я смог арендовать машину искусственного снега. Охранник поднялся на новый уровень профессионализма, овладев навыками обращения с этим устройством. И, конечно, тебя — за то, что ты отреагировала именно так, как я и хотел.

— Спасибо. Никто еще не дарил мне чудо.

Сейчас мне остается надеяться только на чудо. Чудо, которое вернет мне Лео. Вернет мою жизнь в привычное русло. И необязательно, чтобы это чудо было Божественным вмешательством. Сойдет и рукотворное чудо. Мой сон повторяется, и всякий раз Лео оказывается в нем чуть дальше от меня. Да, мне остается надеяться только на чудо.

— Звездочка, — нежно шепчет Кейт, прижимая меня к себе.

Он начал называть меня так, когда мы впервые познакомились в баре. Нова — это слово на латыни означает «новая звезда». Взрывающаяся звезда. Счастливая звезда.

Я едва слышу его.

— Звездочка, — повторяет Кейт, — перестань, пожалуйста. Не думай об этом две минуты. После этого мы вернемся к нашей реальности. Мы вернемся к тому, что случилось. Но сейчас, в этот самый момент, будь здесь, со мной. Наслаждайся снегом. Ладно?

Две минуты.

Две минуты — это целая жизнь. Каждая секунда, пока Лео спит, — это целая жизнь. Словно я должна прожить сто двадцать жизней, не чувствуя, как натужно бьется сердце в груди, как быстро кровь бежит по венам.

Две минуты — это мгновение ока. Это время, когда все может измениться. Лео может проснуться за эти две минуты. Он может проснуться за тридцать секунд, а потом полторы минуты думать о том, почему меня нет рядом. Почему я не жду его, как обещала перед тем, как он заснул.

Кейт просит у меня не две минуты. Он просит у меня целую жизнь. И мгновение ока. Он просит все пространство и время. Он создал для меня снегопад, и теперь я должна отдать ему все пространство и время.

— Ладно? — повторяет Кейт. — Две минуты. Ради меня. Ради нас. Давай насладимся снегом, насладимся этими двумя минутами нашей годовщины, а потом, когда две минуты пройдут, мы вновь станем сильными. И нам будет легче вернуться к нашей реальности. Ладно?

Я смотрю на его лицо и впервые с тех пор, как началась эта жизнь, вижу моего мужа. Он чужой мне человек. Его черные глаза, широкий нос, полные губы, кожа цвета красного дерева — все это кажется чужим. И, наверное, сейчас я тоже кажусь ему чужой. Основа наших отношений начинает рушиться. Я знаю, что супружеские пары часто разводятся, потеряв ребенка, но я не осознавала, что к разводу может привести и болезнь. Медленно, коварно, незаметно, но все же неотвратимо. «В горе и радости…» Мы поклялись в этом. Но мы не думали, что клянемся быть вместе, когда мы бессильны.

Мы с Кейтом по-разному справляемся с проблемами.

Ему нужно разделять свое время в критических ситуациях. Чтобы превозмочь горе от комы Лео, Кейту нужно отстраниться, пополнить запас душевных сил, а потом вернуться к реальности. Вернуться, словно в бой, где он может сражаться с тем, что уготовила ему судьба.

А я словно врастаю в горе. Я думаю о случившемся все время, я хочу, чтобы это закончилось, я надеюсь, жду, что все образумится. И я знаю, что как только перестану делать это, случится что-то страшное.

Вот почему мы отдаляемся друг от друга. Наши методы борьбы с горем несовместимы, и хотя мы знаем о боли другого, мы ничем не можем помочь. Вот почему нить за нитью ткань наших отношений расплетается. Вот почему Кейт устроил для меня снегопад. Он хочет, чтобы я испробовала его метод. Хочет посмотреть, не сработает ли это в моем случае. Хочет узнать, есть ли у нас шанс.

— Ладно, — я улыбаюсь. — Хорошо.

Две минуты. Я могу подарить ему две минуты. Может быть, это сработает. Может быть, это спасет нас. В конце концов, это всего лишь две минуты. Я стою и наслаждаюсь снегом в мае.

Лео повернулся к маме. Она склонилась над книжкой. А ведь сейчас она должна была смотреть на экран! Мама — непослушная девочка. Это она включила «Боба-строителя», значит, она тоже должна его смотреть. Лео нравилось сидеть у себя в комнате и разрисовывать фломастером стену, но мама привела его в гостиную и включила «Боба-строителя». Лео не очень любил этот мультик, зато он нравится маме. Она его включила — значит, должна смотреть.

— Мама, не цитай книзку. Смотли «Боба», — сказал он.

— Что? — Мама подняла голову.

— Не цитай книзку. Смотли «Боба». — Лео столкнул книжку с ее колен.

— Я просто хотела дочитать гла… — Она осеклась. — Ну ладно. Я буду смотреть «Боба-строителя». — Мама повернулась к телевизору.

— Мо-одец, мамочка! — Лео потрепал ее по колену. — Мо-одец!

Лео в возрасте двух с половиной лет

Глава 4

Мне нужно покурить.

Больше всего на свете мне сейчас нужно покурить. Это поможет мне успокоиться, снизит жар в крови, а то мне кажется, что она вот-вот вскипит. Дым создал бы физический барьер между мной и Мэлом, хотя духовного барьера, разделяющего нас в машине, вполне достаточно. Не знаю, кто из нас решил не разговаривать с другим, но мы не разговариваем.

Прошло уже пятнадцать минут с тех пор, как мы уехали из дома наших друзей, и все это время мы провели в гробовой тишине. Злость нашего молчания заглушает, кажется, и мерный рокот мотора, и наше дыхание, и тихое пощелкивание где-то в недрах машины. Домой ехать еще минут пятнадцать, и всю дорогу мы будем молчать. Это уж точно.

А самое худшее — и при мысли об этом у меня возникает ощущение, словно тупой нож врезается мне между ребер, ковыряет мою плоть, пытаясь найти так и не зажившую рану, — Мэл считает, что не сделал ничего плохого. Он действительно думает, что не сделал ничего плохого.

Я искоса смотрю на него. Зубы сжаты, желваки играют, карие глаза потемнели, он не сводит взгляда с дороги. Тело напряжено, костяшки пальцев побелели, так сильно он сжимает руль. Когда он меняет передачу, мне кажется, что он вырвет рычаг с корнем.

Он выставил нас на посмешище среди всех этих людей, а теперь сам же еще и злится.

Мне и вправду нужно покурить.

Я думаю о пачке сигарет — она спрятана в упаковке тампонов под мойкой в ванной. Сигареты ждут меня. Я щелкну зажигалкой, затянусь и вдохну сладостный дым. Сигареты исцелят меня, обнимут изнутри.

Мэл не знает, что я курю. То есть он думает, что я иногда курю на вечеринках или на работе, чтобы составить компанию шефу. Но он не знает, что каждые три-четыре дня я покупаю новую пачку сигарет, что хрустальная пепельница спрятана в кустах у нас за домом, что я пользуюсь ополаскивателем для рта, чтобы скрыть улики. И он уж точно даже представить себе не может, что эти сигареты спасают его от удара топором по голове.

— Ну что, Стеф, Мэл, когда вы заведете детей? — спросил у нас Винс.

Мы все сели ужинать. Приходилось терпеть привычные подколки Винса — ему нравилось подтрунивать над людьми. Впрочем, сегодня его шутки были необычно безобидными. Жена Винса, Кэрол, пригласила нас на ужин, и он хотел развлечь нас. Вот что он делал. Винс никого не хотел задеть, просто он был уже пьян. Даже когда он входил в раж и его шутки становились все неприятнее, он никогда не выбирал меня или Мэла объектом своих насмешек. Как никто не говорил о войне, так никто не говорил и о нашей бездетности.

После его фразы в комнате воцарилась тишина. Многие опустили головы и уставились в свои тарелки, кто-то пытался скрыть свою заинтересованность. Поэтому я поняла, что они говорили об этом, пока мы с Мэлом не приехали.

В этом-то и состоит опасность опозданий на встречу с друзьями. Они начинают судачить о тебе. Обсуждать тебя. Препарировать твою жизнь, отношения, взгляды. Они полагают, что знают все обо всех. Знают, в чем твоя ошибка, как справиться с твоей проблемой, как наладить твою жизнь. Они явно обсуждали нас с Мэлом и решили, что для полного счастья нам не хватает ребенка. Десять лет супружеской жизни не имели для них никакого значения. Главное — у нас нет детей.

Они знают меня лучше, чем Мэла, знают, что я обожаю детей, и поэтому подумали, что это Мэл не хочет заводить ребенка. И как мои друзья, они решили помочь. Пристыдить Мэла, чтобы он поступил правильно. Показать ему, как мне плохо без ребенка. Убедить его в том, что ребенок мне необходим.

Никто из них не знает правды. Даже Мэл.

Но тогда я об этом не подумала. Не могла. Если я начну думать об этом… Мэл же не знал! Он не мог знать! И никто из них не мог!

Я посмотрела на Кэрол — она тоже опустила голову. Она часто так поступала, когда ее муж открывал рот: съеживалась и опускала голову, моля Бога, чтобы поток его оскорблений поскорее выдохся.

Рут старалась скрыть свой интерес к этому вопросу. Ее губы изогнулись в ободряющей улыбке.

Напротив Рут сидит Грэм, ее муж. Он попивает вино и откровенно пялится на Мэла. Дайана тоже опустила голову — и хотя я не вижу ее лица, я знаю, что ее щеки покраснели от стыда. Она возмущена происходящим. Дайана и Дэн, ее муж, начали встречаться на последнем курсе университета. Дэн — лучший друг Винса, поэтому он хочет поддержать закадычного приятеля, нагло уставившись на меня.

Джулиан наклонился к тарелке, но не потому, что был смущен. Он просто предпочитал слушать, а не смотреть. Изучал интонации, следил за тем, какие слова они подчеркивают в речи, а какие пропускают. Его девушка, Фрэнки, мило улыбается. Мы за глаза называем ее «пустышкой». Никто в нашей компании не мог понять, почему наделенный блестящим умом Джулиан, относящийся к миру с некоторой долей снобизма, встречается с Фрэнки уже шесть лет.

В это мгновение я вижу искру любопытства в ее глазах. Она наматывает локон иссиня-черных волос на пальчик, как и всегда, но сейчас она явно следит за тем, что происходит. Они наверняка долго говорили на эту тему, раз даже Фрэнки заинтересовалась. И наконец, Николь и Джереми, пятая пара за столом. Им тоже любопытно, они ждут, что мы ответим на это.

Винс не подкалывал меня уже несколько месяцев — в основном из-за того, что я обычно первой приходила на встречу и ни у кого не появлялось возможности обсудить меня. Нас. К сожалению, прячась от тех женщин в уборной, я потеряла драгоценное время. Кроме того, у нас с Винсом была своя история. Я знала о нем больше, чем кто-либо за этим столом. Если он переступал черту, я могла остановить его одним взглядом, служившим напоминанием о том, что я знала о нем кое-что. Что-то, чего не знал даже Дэн. Я опустила глаза, глядя на свой ужин, и не знала, как реагировать. Если бы я принялась спорить, они решили бы, что на эту тему стоит говорить. С другой стороны, если бы я сделала вид, что это ничего не значит, все решили бы, что я лукавлю. Нужно было ответить правильно.

Я посмотрела на Винса, пожала плечами, улыбнулась.

— Не знаю. Может быть, никогда. — Надеюсь, в моих словах слышалась нотка беззаботности.

— Но ты была бы такой хорошей мамой, — закудахтала Кэрол. — Представить себе не могу, чтобы у тебя не было детей. Ты чудно ладишь с нашими малышами.

Уголки моего рта невольно дернулись, я улыбнулась еще шире. И ничего не могла с этим поделать. Какой приятный комплимент!

— Спасибо, — пробормотала я. — Какие теплые слова! У тебя замечательные дети.

— Они тебя обожают. Всегда рады видеть свою тетю Стеф. Поэтому… В общем, ты была бы отличной мамой.

— Спасибо. — Я покраснела.

Через мгновение я скорее почувствовала, чем увидела, как напряглось тело Мэла. Не зная о моих мыслях, можно было предположить, что я улыбаюсь, мечтая о том, какой замечательной мамой я буду. Они не понимали, что мне необходимы комплименты, как другим необходим воздух. Я жаждала внешнего одобрения, способного поддержать мою самооценку. Комплименты успокаивали меня. Ничто не могло порадовать меня больше.

Однако все остальные, те, кто не знал о том, что творится в моей душе, думали, должно быть, что я отчаянно хочу завести ребенка. Отчаянно хочу стать мамой. А Мэл…

Мэл решил, что я наслаждаюсь этим желанием, что я охвачена идеей будущего материнства. Настолько, что позабыла о том, что случилось восемь лет назад.

Нужно остановить это. Нужно сменить тему, иначе Мэл выйдет из себя.

Его эмоциональный взрыв будет тихим, незаметным, но разрушительным. Мэл не станет кричать, не будет рвать и метать, он сделает кое-что похуже: просто встанет и уйдет. Никому ничего не скажет, встанет, выйдет на улицу и усядется в машину, ожидая, чтобы я присоединилась к нему. Он так уже поступал пару раз, и я не выдержу, если Мэл опять поведет себя так. Из-за этих сцен люди думали, что мой муж — грубиян, который не умеет соблюдать приличия. Мои друзья беспокоились, что когда-нибудь, возможно, Мэл причинит мне боль. Физически.

Он никогда так не поступит. Я знаю это наверняка. Вот только этого не знает никто за столом.

— Ты не ответила на вопрос, Стефи, дорогая. Когда мы услышим топот ножек Вакена-младшего? — не отставал Винс. — Сколько нам еще ждать?

Все уставились на меня. Даже те, кто раньше стыдливо прятал глаза.

Я была знакома с большинством из присутствующих лет с восемнадцати-девятнадцати, но мы никогда не были близки. Причина, по которой мы так хорошо ладили все эти годы, в том, что наша дружба была весьма поверхностной. Нам нравилось проводить время вместе, но я не стала бы звонить кому-то из этой компании, если бы у меня возникли серьезные проблемы. Да, я рассказала бы им, но только после того, как кризис уже миновал. А во время кризиса, когда кому-то пришлось бы помогать мне и поддерживать меня… Никогда.

Я открыла рот, намереваясь сказать, что мы не собираемся заводить детей. Я хотела произнести эту фразу с нажимом, чтобы заткнуть Винса и дать остальным понять, что этот допрос нужно прекратить.

— Когда вы услышите топот ножек Вакена-младшего? Да когда захотите, — ответил Мэл. — У меня уже есть ребенок.

Все за столом резко повернулись к нему, кто-то охнул. Я почувствовала, как в душе у меня что-то оборвалось. Пожалуй, я была изумлена больше остальных, ведь я никогда не думала, что Мэл такое скажет.

— Сын, — продолжил мой муж, словно не замечая, какое впечатление он производит на окружающих.

Даже Винс, наш вечный насмешник Винс, и тот молчал.

— Ребенок от твоей бывшей девушки? — К Кэрол первой вернулся дар речи.

Было видно, что она шокирована его заявлением. Кэрол откинула прядь каштановых волос со лба и уставилась на Мэла, ожидая ответа. В комнате воцарилось мучительное молчание.

«Солги! — мысленно взмолилась я. — Пожалуйста, солги! Солги ради меня».

— Ему скоро исполнится восемь лет, — продолжил Мэл. — Его зовут Лео. Если вас так уж интересует этот вопрос, то у него черные волосы и карие глаза. Ему нравится Зеленый, супергерой из Младшей Лиги Героев, и он обожает играть в «Звездные войны» на приставке.

Это что, гордость в его голосе? Гордость. Мэл не рассказывал мне таких подробностей, и мы же с ним договаривались… А теперь он выдает нашу тайну друзьям. С гордостью.

Все разом повернулись ко мне. Теперь в их глазах читался настоящий ужас. Муж изменил мне, обрюхатил постороннюю женщину, да еще и столь спокойно рассказывает об этом. Даже Фрэнки смогла собрать свой жалкий умишко в кучу и сосредоточиться. Ее глаза расширились от любопытства, она переводила взгляд с меня на Мэла, будто не могла решить, на кого нужно пялиться.

Я взяла себя в руки, сделала пару глубоких вдохов.

— Все не так просто, как говорит Мэл. — Нужно было уменьшить нанесенный ущерб. — Кое-кто очень близкий нам отчаянно хотел завести ребенка. Это было так трогательно. Мэл очень любил эту девушку, настолько, что готов был сделать для нее все, что угодно. И он согласился стать отцом ее ребенка. — Это была правда.

Мэл смотрел на меня, и его взгляд взрезал мою душу, рубил меня на мелкие кусочки, наказывал за то, что я лгу, говоря правду.

— Ты все еще видишься с матерью и ребенком? — спросила Фрэнки.

Фрэнки, которая обычно лишь мечтательно улыбалась на наших вечеринках, улыбалась и накручивала прядь волос на палец, думая о чем-то своем, сейчас настолько заинтересовалась происходящим, что даже начала задавать вопросы.

Я чувствовала взгляд Мэла кожей, но сама не смотрела на него. Он хотел узнать, как я справлюсь с этим вопросом. И в его взгляде был упрек. Он обвинял меня. Мы оба знали, что я виновата. Конечно, я виновата.

— Нет, — ответила я. — Она уехала из города еще до того, как ребенок родился. Переехала на побережье и редко бывает в Лондоне. Мы с ними не видимся.

Мэл беззвучно отодвинул стул от стола, беззвучно опустил салфетку на полную тарелку. Бедная Кэрол, она много часов провозилась, готовя тесто для булочек с семгой, чистя молодую картошку, запекая козий сыр и овощи с чили. А Мэл едва притронулся к еде.

Все так же бесшумно он вышел из комнаты. И только входная дверь тихонько захлопнулась за ним.

Я уставилась в тарелку, чувствуя, как на глазах у меня выступают слезы, а в горле стоит комок. Я тоже не успела поесть, а ужин выглядел так аппетитно. Так восхитительно. А теперь мне не съесть ни крошки.

Мерцали свечи, все молчали. Молчали и смотрели на меня. Мне было так стыдно. Стыдно оттого, что только что случилось. Стыдно оттого, что случилось тогда.

Я отодвинула стул, сказала Кэрол, что позвоню ей завтра, попрощалась с остальными и ушла.

Во второй раз за последние шесть часов мне пришлось уйти, зная, что, как только дверь закроется за моей спиной, все начнут обсуждать меня.

Мэл входит в дом, не удостоив меня и взглядом. Захлопнув дверь, я бегу вверх по ступеням, прямо в ванную. Распахиваю окно, достаю сигарету, а потом вытряхиваю содержимое сумочки на пол в поисках зажигалки. Я вдыхаю жизненную силу, которую дарит мне никотин, и выпускаю дым за окно, чтобы уничтожить улики. Вторую сигарету я выкуриваю в четыре-пять затяжек. Успокоившись немного, я заворачиваю бычки в туалетную бумагу и спускаю их в унитаз. Устраняю предательские доказательства того, что я лгунья. Это маленькая ложь, ложь, порождаемая действием, а не словами, и она необходима мне, потому что теперь я могу поговорить с Мэлом. Поговорить с ним без истерики.

Я думала, что он в гостиной, развалился на диване и лихорадочно переключает каналы. Или в столовой, перебирает диски. Ищет записи с музыкой потяжелее, чтобы позлить соседей и заставить меня страдать от боли в барабанных перепонках.

Но его там нет.

Мэл в кухне, стоит перед распахнутой дверцей холодильника, так что свет падает на его торс. Он пьет пиво из бутылки, будто воду.

— Я не могу поверить, что ты так поступил, — говорю я ему.

Последние капли золотистой жидкости выливаются в рот Мэла, и он швыряет бутылку обратно в холодильник с такой силой, словно хочет разбить и бутылку, и полку. Он достает очередную бутылку, срывает с нее крышку, бросает крышку в холодильник, подносит горлышко ко рту, пьет взахлеб. Он игнорирует меня. В машине я думала, что это я с ним не разговариваю, но, как оказалось, все иначе.

— Не смей игнорировать меня, Мэл Бакен. Это не я натворила сегодня дел.

Он выпивает еще глоток, опускает бутылку и поворачивается ко мне. Его взгляд шарит по моему лицу, как будто Мэл тщетно пытается понять, что же меня так разозлило.

— Я не сделал ничего плохого, — заявляет он. — Я просто сказал правду.

— Но мы договорились…

— Мы договорились, что я не буду с ними общаться, — перебивает меня Мэл. — Вот о чем мы договорились. Мы не оговаривали то, что мне нельзя рассказывать о них. О нем.

Конечно, он прав. Мы не говорим об этом. О ней. О нем. О них. И я предполагала, что Мэл вообще не будет говорить об этом. С кем бы то ни было. Ни с матерью (наверняка он узнал все это от нее), ни с его друзьями, ни с коллегами по работе, ни с нашими общими друзьями.

Может быть, всему миру известно о сыне Мэла, и только я ничего не знаю.

— Но ты все равно не должен был так поступать, — настаиваю я.

— Ты никогда не чувствуешь за собой вины, Стеф? — вдруг спрашивает он.

Его голос звучит глухо, и эти слова проходят сквозь мое сознание, сквозь мое тело, вызывают дрожь.

— Ты не чувствуешь этого чудовищного, колоссального груза вины вот здесь? — Он прижимает бутылку к груди.

Он спрашивал меня об этом миллион раз, и одна и та же мысль всплывала в моем сознании: «Ты понятия не имеешь, каково это — быть мной. Чувствовать себя настолько виноватой, что я даже не знаю, где заканчивается моя душа, а где начинается вина».

— Я никогда не заставляла тебя пойти на это. — Я намеренно меняю тему.

Моя вина — мелкий, но смертоносный паразит, разрушающий мой разум, тело, душу. Вина опустошила меня, оставив лишь мертвую оболочку.

— Я знаю. Это был мой выбор. — Мэл прижимает бутылку к груди, словно пытаясь остудить пожар своей вины. — И я принял бы то же решение во второй раз. Я всегда принял бы именно это решение.

Вся моя злость улетучивается. Я подхожу к мужу, обнимаю его, но бутылка, его символ раскаяния, все еще разделяет наши сердца.

— Я хотела тебе кое-что сказать… — Мне отчаянно нужно преодолеть эту пропасть между нами.

— Да? — Мэл все еще прижимает к себе бутылку.

— Немного странно, что мы оба забыли об этом…

— О чем?

— Сегодня наша годовщина.

Мэл закрывает глаза, вздыхает.

— Я действительно забыл. На работе закрутился, а тут еще и это… Прости.

— Я тоже забыла. Если бы мы вспомнили об этом, то не пошли бы ужинать с компанией. Я вспомнила, только сев за стол. — Я опускаю одну руку, касаюсь его тела там, где можно касаться лишь мне, никому другому. — Но мы всегда можем наверстать упущенное. — Я действую уже настойчивее, но не чувствую отдачи, его тело не реагирует на мои ласки.

Я все еще болтаю, соблазнительно улыбаясь, — если я заставлю его испытать влечение ко мне, все будет в порядке. Все вновь будет в порядке.

— Ты же знаешь, как хорошо у нас получается наверстывать упущенное.

Ничего. Никакой реакции. У Мэла каменное лицо, он смотрит на меня так, словно не узнаёт. Словно я говорю на языке, который он не понимает. И не хочет понимать.

Мои пальцы нащупывают молнию на его джинсах и медленно расстегивают ее. Мэл отстраняется. Его движение почти незаметно, но я тут же понимаю его ответ. Нет.

— Я забыл, — повторяет Мэл, застегивая молнию.

— С годовщиной тебя, Мэл. — Я не ожидала, что смогу сдержаться. Смогу не разрыдаться перед ним.

— С годовщиной тебя, Стеф. — Он едва касается губами моего лба, осторожно высвобождается от моих объятий и оставляет меня в темной кухне. Отвергнутую. Униженную.

Я запускаю пятерню в волосы, ногти впиваются в ладони. Я в панике закрываю глаза. «Дыши». Все, что мне нужно, — это стоять здесь и дышать. Все будет в порядке, я буду в порядке, если я смогу дышать.

Я знаю, что Мэл искренен. Искренен, когда говорит, что и во второй раз принял бы то же решение. Сделал бы тот же выбор. Выбор между Новой, своим лучшим другом, и мной. Он выбрал бы меня. Между своим сыном и мной. Он выбрал бы меня. Он всегда выбрал бы меня.

Я знаю это. Но также я знаю, что за последние восемь лет не было и мгновения, чтобы он не пожалел о том решении. Я знаю, что его сердце разрывается от вины.

— Почему ты плачешь?

Мама сидела на диване, закрыв лицо руками, и плакала. Она все плакала, и плакала, и плакала.

Мама подняла голову, ее щеки были мокрыми, глаза покраснели, слезы катились вниз, к подбородку.

— Почему ты плачешь?

— Потому что я устала, Лео. Я очень, очень устала. В доме беспорядок, а я не знаю, за что хвататься. Эми в отпуске, ее не будет еще неделю, и мне приходится заниматься кафе самой, потому что девочка, подменявшая Эми, ворует деньги из кассы. Я боюсь закрыть глаза и уснуть ночью, потому что ты выбираешься из кроватки и можешь включить газ или открыть дверь на улицу. Вдруг ты выйдешь и потеряешься? Я устала оттого, что все приходится делать самой. Я устала оттого, что ни с кем не могу поговорить, ни на кого положиться. Оттого, что мне нужно быть повсюду одновременно. Вот почему я плачу, Лео. Я устала.

Он смотрел на нее. Бедная мамочка! Лео взял салфетку из коробочки, стоявшей на столе, и положил ее маме на руку. Мамочка всегда так делала, когда он плакал. Он прижимал к ее руке салфетку, прижимал все сильнее, а потом резко отдернул и поцеловал маму.

— Все хорошо, — сказал Лео. — Не плачь. Все хорошо.

— Наверное, так и должно быть, верно? — мама улыбнулась.

Лео кивнул. Теперь все будет хорошо.

Лео в возрасте трех лет

Глава 5

— Он держался молодцом, — говорит Мелисса, когда мы возвращаемся в комнату Лео.

Она включила свет и пролистывала мою книгу «Методы экспериментальной психологии». На мгновение я задумываюсь о том, показалась ли ей эта монография интересной или же она решила, что я читаю какую-то скучную книжку.

— Спасибо, Мелисса. — Только после этих слов я понимаю, что она, в сущности, разговаривает с Кейтом.

Я, закатив глаза, усаживаюсь на стул и смотрю на своего сына. Может быть, мне удастся заметить хоть какие-то перемены, и неважно, сколь бы незначительными они ни были. В то же время я думаю о том, не соглашается ли эта медсестричка присмотреть за Лео только потому, что ей нравится мой муж. Кейт нравится многим женщинам, и, похоже, Мелисса одна из них. В течение многих лет я видела, как в остальном умные, рациональные и холодные женщины теряли самообладание и, честно говоря, самоуважение в присутствии Кейта. Такое случается в магазине, в банке, в ресторане, в аэропорту, даже в больнице. Его внешность, внушительный рост, работа, характер, обаяние. Он словно прекрасный принц из сказки. Даже не зная, что Кейт служил в армии, достаточно посмотреть на него, чтобы понять: этот мужчина способен закрыть друга грудью от пули и спасти мирных жителей, выступив в одиночку против отряда врага. Достаточно поговорить с ним всего минуту, и у вас уже подгибаются ноги. Ему достаточно улыбнуться, и вы почувствуете себя самой прекрасной женщиной в мире. Кейт не очень фотогеничен, и его снимки вряд ли произведут на вас впечатление, зато встретьте его лично — и вы влюбитесь по уши.

Я знаю, о чем говорю, ведь именно так я чувствовала себя, когда впервые встретила Кейта в баре. Я влюбилась в него с первого взгляда, но мне удалось справиться со своими чувствами. А через два года он пригласил меня на свидание. Мечта стала реальностью.

Когда я впервые увидела Кейта обнаженным — годовщину этого события мы сегодня празднуем, — я обомлела. Его тело, словно вырезанное из темного красного дерева, было идеальным. В тот миг я так растерялась, что постеснялась снять с себя одежду. Я не могла, просто не могла показаться ему голой. Он выглядел потрясающе, будто статуя Микеланджело, а я была простой, ничем не примечательной девушкой. До того момента я считала себя симпатичной.

Тогда Кейт взял меня за руку и нежно положил мою ладонь себе на грудь. Я почувствовала ритм его сердца — сильный, ровный, быстрый. Невероятно быстрый.

— Ты единственная, кто заставляет мое сердце биться так быстро, — сказал он. — Теперь ты понимаешь, почему я люблю тебя?

В его темных глазах светилась искренность. Кейт казался таким честным. Честным и надежным. Я улыбнулась, он улыбнулся в ответ, и тогда в моей душе проросли первые семена моей будущей любви к нему. Я еще не любила его всем сердцем, но знала наверняка, что это неизбежно. Я полюблю его.

— Вы сегодня поздно, — говорит Кейту Мелисса.

Даже не глядя на нее, я знаю, что сейчас эта медсестричка теребит локон волос, выпячивает вперед грудь, ловит каждое его движение, бросает на него призывные взгляды.

— Да, наверное, — отвечает Кейт. — Я не заметил.

Даже будь я ревнивицей, я не стала бы беспокоиться по поводу того, что какая-то женщина флиртует с моим мужем. Вернувшись из армии и устроившись на работу в бар, Кейт принялся ухлестывать за всеми подряд. Он готов был переспать с любой девушкой, удостоившей его хотя бы взглядом, и нисколько не стеснялся этого.

В те годы он напоминал диабетика, которого впустили в кондитерскую. И этот диабетик ни в чем себя не ограничивал. Он пробовал, поедал — вернее, сжирал — любое пирожное, которое мог найти. Но к тому моменту, как Кейт решил пойти на наше первое свидание, он вдосталь наелся «сладенького». Теперь ему хотелось здоровой домашней пищи, а не сладких конфеток. Кейт готов был остепениться, найти себе жену и завести детей. И хотя я не готова была к таким переменам в своей жизни, Кейт сразу сказал, что дождется того дня, когда это время наступит. Мы часто расходились, и в эти периоды я думала, что Кейт вновь вернется к прежнему распутству, но почему-то он так не поступал. И он не станет флиртовать со всеми этими влюбленными в него дамочками. Ему просто наскучило «сладкое».

— Вы только что вернулись со смены? — спрашивает его Мелисса.

— Ага, — смущенно бормочет Кейт.

Он не говорит о своей работе — даже со мной. Я знаю, что мой муж работает в полиции. Я знаю, что иногда он надевает форму и ходит в патруль, но это случается редко. Раз в год я надеваю вечернее платье и иду с Кейтом на празднование Дня полиции — в Лондоне по этому случаю устраивают бал. Но я не знаю, в каком Кейт чине. Я даже не знаю, в чем состоят его повседневные обязанности. Выходя из офиса полиции, он оставляет работу за закрытой дверью и отказывается нести груз увиденного домой (из-за всей этой секретности Лео и считает его шпионом).

— Как вы думаете, Лео захочет стать полицейским, когда вырастет? — спрашивает Мелисса. — Захочет быть похожим на своего папу?

Кейт озадаченно молчит.

— Лео — мой приемный сын, вам ведь это известно, правда? — обеспокоенно спрашивает он. — Иногда он ведет себя так же, как и я, но он не похож на меня. Это генетика. — Кейт переводит взгляд на меня. — Я прав, верно, Звездочка? Лео на меня совершенно не похож, да?

— Кроме твоей одержимости игровой приставкой и любви к сортирному юмору… Нет, Лео на тебя не похож. — Я не свожу с сына глаз.

— Он больше похож на тебя. И на твоего папу, верно? — не унимается Кейт.

«Он похож на своего отца», — думаю я.

— Наверное.

— Нова никогда бы не вступила в армию. И не пошла бы работать в полицию. Ее папа, я полагаю, тоже. Так что я сомневаюсь в том, что Лео поступит в полицию. Он на меня не похож.

У моего мужа много прекрасных качеств — он надежный, романтичный, обладает житейской смекалкой. Но вот тактичным его не назовешь. Он явно не обращает внимания на смущение Мелиссы, в то время как бедняжка готова сквозь землю провалиться от стыда.

Если вначале эта медсестричка раздражала меня, то теперь мне ее даже немного жаль. Я знаю, что будет дальше. Ее ждет увлекательнейшая лекция о людях, которые считают своим долгом служить стране и обществу, в отличие от тех, кто занимает подобные должности по принуждению. Я слышала эту теорию уже множество раз, но в этом и состоит недостаток жизни с прекрасным принцем. Он не может смотреть мелодрамы без саркастичных замечаний о распущенности молодого поколения; у него столь обостренное чувство справедливости, что он не может расслабиться, даже валяясь на диване перед телевизором; он не верит в эзотерику и втайне уверен в том, что всей работой по дому должна заниматься я, ведь я женщина. Хотя Мелисса и флиртовала с Кейтом в моем присутствии, я решаю спасти ее. Никто не должен выслушивать эту лекцию о служении отечеству, если после лекции им не полагается секс.

— Спасибо, что посидели с Лео, Мелисса, — вмешиваюсь я. — Мы дальше сами справимся.

— Да-да, всего доброго. — Она поспешно выбегает из палаты.

Кейт садится на стул справа от Лео. Мы всегда сидим на своих местах, даже когда другого в комнате нет. Я не села бы на место Кейта, как не стала бы спать на его стороне кровати. Поступая так, ты словно переходишь невидимую черту, нарушаешь чье-то личное пространство.

— Лео похож на него? — спрашивает Кейт, поворачиваясь ко мне. — Похож на своего отца?

Раньше он никогда не спрашивал об этом. Мы никогда не говорим об отце Лео. Когда мы сошлись в последний раз после пятилетнего разрыва, я сказала Кейту, что у меня есть сын и ему четыре года. Кейт, конечно, понял, чей это ребенок. Из-за этого он и оставил меня. Когда я рассказала ему, что собираюсь сделать, Кейт бросил меня. Он не мог понять моего решения, не мог наблюдать, как я вынашиваю ребенка для посторонних людей. И тогда Кейт ушел.

— Да, — отвечаю я. — Наверное, похож.

Он никогда не спрашивал меня, как получилось, что ребенок остался у меня. Наверное, он полагал, что это было мое решение, что я одумалась и поняла, что не смогу жить без моего малыша. Кейт вообще подозревал, что к такому решению приходит любая суррогатная мать. Вина и чувство утраты столь невыносимы, что женщина отказывается отдать ребенка.

Я не стала рассказывать ему о том, что произошло на самом деле.

— Думаю, это хорошо, — пожимает плечами Кейт. — Хорошо, что Лео на него похож. Он неплохой человек.

Я киваю. «Ты ошибаешься. Ты просто не знаешь, что он сделал».

Они готовы к запуску.

Он сидел на своем месте, откуда все-все было видно. Субмарина двигалась вперед. Три… два… один! Подлодку накрыло волной. Вода была повсюду: сверху, снизу, вокруг.

Они были под водой. И радовались этому.

ПЛЮХ! Огромная волна ударила в субмарину, и капитан Лео подпрыгнул. Мамочка рассмеялась.

— Вперед! — крикнул капитан Лео, когда волна вновь накрыла их белой пеной.

— Есть, капитан! Полный вперед!

— Погружаемся! Погружаемся! Нам нужно уйти под воду!

— Не могу изменить законы физики, капитан!

— Можешь! Погружаемся!

— Ладно, — согласилась мама. — Три… два… один!

Они закричали, когда их накрыло очередной волной. А потом рассмеялись. И закричали. И рассмеялись. И закричали. Даже когда они уже выбрались из воды и уселись сохнуть на солнышке, они продолжали радостно визжать. И смеяться. Они высвободились. Субмарина ехала по суше. На колесиках. А потом Лео перестал быть капитаном. А мамочка перестала говорить глупым голосом.

— Можем сделать так еще раз? — спросил он.

— Нет, малыш. Мы придем сюда через неделю.

— Ну ладно, — сказал Лео, глядя на людей, которые тоже, наверное, хотели поиграть в субмарину.

Вот только у них не было такой субмарины, как у мамочки. И не было такого замечательного капитана.

Лео в возрасте четырех лет

Часть 2

Глава 6

Терпеть не могу оставлять его одного. Каждый вечер, когда Кейту удается убедить меня пойти домой и выспаться, я склоняюсь над Лео, желаю ему приятных снов и напряженно вглядываюсь в его лицо, думая, не задержаться ли мне подольше. Но мне нужно сидеть с ним днем, а спать каждую ночь на диванчике в палате не представляется возможным. Вечером, целуя Лео, я мечтаю о том, чтобы он поскорее проснулся. Затем я выхожу из больницы, и боль в моей груди становится сильнее. Только Лео может снять эту боль.

Я сижу в машине в темном безлюдном парке. Кейт задушил бы меня собственными руками, узнай он, что я не проверяю, пуста ли машина, прежде чем шлепнуться на сиденье. Ключи лежат у меня на коленях, я не вставляю их в замок зажигания. Я опускаю голову на руль.

Мне хочется позвонить ему.

Взять телефон и позвонить ему.

Наверное, он уже спит.

Наверное, он не один.

Наверное, он не возьмет трубку.

Но мне хочется позвонить ему.

Хочется услышать его голос, хочется вернуться в наш заветный мирок, где для меня находилось место, где он говорил со мной, где самые странные вещи переставали казаться такими уж бессмысленными.

Даже теперь, после всего, что случилось, мне хочется позвонить ему. Сказать, что произошло, рассказать ему о снах. Мне хочется, чтобы он пришел и спас меня. Даже теперь, после всего… Мэл, отец Лео, — единственный человек, рядом с которым мне хочется быть. Вообще-то я должна была бы ненавидеть его. Но я скучаю по Мэлу. И иногда ненавижу себя за это.

Сегодня папа Мальволио возвращается домой. По-настоящему.

Мама сказала, что он работал далеко-далеко от дома, и поэтому мы его никогда не видели. У мамы Мальволио, тети Мер, много его фотографий, и мы часто рассматривали их. Когда Мальволио хмурился, он становился похож на своего папу. Мама говорила, что папа Мальволио видел нас, когда мы только родились. Он пришел в больницу посмотреть на нас. Есть фотография, на которой папа Мальволио держит сына на руках и смотрит на него, вместо того чтобы смотреть в объектив. За его спиной стоял какой-то дяденька в шляпе и одежде, похожей на форму полицейского. У него был очень сердитый вид. И пышные усы. Когда я спросила, кто это, тетя Мер начала плакать, а мамочка сказала, что это друг дяди Виктора. Я не поняла, почему тетя Мер расплакалась, но, думаю, она расстроилась из-за того, что у дяди Виктора были друзья кроме нее. Мама сказала, что прошло пять лет с тех пор, как папа Мальволио видел нас.

Мне разрешили надеть воскресное платье, красное с белым воротником и пуговицами на спине. На мне были белые носки, они все время сползали, и мамочка говорила мне, чтобы я их подтянула, но я же не виновата, что они сползают, верно? А еще на мне были мои любимые воскресные туфли. Такие черные, блестящие. Мама заплела мне четыре косички — это моя любимая прическа. И сказала мне не шалить. Наверное, дяде Виктору не нравятся дети, которые шалят.

Корделии всего два годика, но на ней было такое же платье, как и у меня, только синее. Она сидела на полу у стола, который мы перенесли в центр гостиной. Корделия играла с любимой машинкой Мальволио. Он был не против. Он разрешал Корделии брать все его игрушки, говоря, что она еще маленькая, а значит, ей все можно.

— Не ма-енькая! — возмущалась Корделия. — Ба-шая!

На Мальволио тоже был его воскресный наряд — синий костюм, белая рубашка, красный галстук, похожий на два сшитых вместе треугольника. Мама сказала, что он «об-во-о-жительный». Вот что она сказала. «Обво-ожительный мужчина». Тетя Мер чем-то помазала его волосы и зачесала так, чтобы его прическа была похожа на папину.

Мама, папа и тетя Мер тоже надели воскресную одежду. И мамочка приготовила много-много еды для дяди Виктора. Я ей помогала. Я положила изюм в миску, чтобы мама могла сделать большие-большие, большущие булочки. И добавила ко-ицу в торт. Это мамин секрет. Она рассказала мне секрет, вот так-то! Всю еду расставили на большом столе в гостиной, и мама накахмалила белую скатерть. Нам не разрешали ничего брать со стола, даже вишенки. Мы ждали, когда же папа Мальволио придет домой. Я не знала, когда это случится, но мама и папа все время переглядывались. Наверное, они волновались за него. Может, он пропустил автобус. Иногда у папы ломалась машина, и ему приходилось ехать на автобусе. Он злился, если опаздывал на автобус, потому что тогда он опаздывал на работу.

Мальволио сидел рядом со своей мамой, и она все время целовала его ладонь, приговаривая: «Сыночек мой». Тетя Мер выглядывала в окно. Вдруг дядя Виктор уже идет по дорожке?

А вот я смотрела на бутерброды. Мне так хотелось съесть парочку. Мама намазала их паштетом. Я люблю паштет. И мне так хотелось есть.

Я придвинулась поближе к столу. Можно откусить немного и положить бутерброд обратно. Мама, папа и тетя Мер не заметят.

Я становлюсь рядом со столом и медленно кладу ладонь рядом с бутербродами. Съем кусочек. Только кусочек! Мой рот наполняется слюной.

Я стаскиваю бутерброд с блюда и осторожно подношу ко рту. Только кусочек. Потом я положу его на место. Только кусочек! Я облизываюсь.

— Нова! — рявкнула мама. — Что ты творишь?!

Я так испугалась, что уронила бутерброд. Мои глаза расширились от ужаса. Мама нахмурилась. Ох, у меня неприятности! Наверное, теперь меня отправят домой и уложат спать. Или поставят в угол. Папа тоже нахмурился. Тетя Мер смотрела на меня. Но она не хмурилась.

Мальволио испуганно повернулся ко мне. Он понимал, что у меня неприятности. Но я же не виновата! Просто есть хочется.

Входная дверь громко хлопнула. Все повернулись к ней. На пороге стоял дядя Виктор. Он был такой высокий. Выше папы. Но он не был похож на человека на фотографиях. Такой худой! «Худой как щепка», — сказала бы мама. Высокий и худой как щепка.

Много морщинок на лице. И борода. Темная, густая борода на щеках, на подбородке. И прическа у него была не такая, как сейчас у Мальволио. У него была прическа, как у Мальволио бывает в будние дни. Волосы торчком. «Его словно протащили через куст задом наперед», — говорила мама, вычесывая веточки и листики из шевелюры Мальволио.

Дядя Виктор посмотрел на меня. Я улыбнулась и помахала рукой.

Он посмотрел на маму.

Посмотрел на папу.

Посмотрел на Корделию — чуть дольше, потому что раньше он ее не видел.

Долго смотрел на Мальволио.

Папа обычно так смотрел на лотерейные билеты. Он говорил, что если бы записал цифры правильно, то выиграл бы десять фунтов. Папа счастливо улыбался, но только он не знал, правильно ли записал цифры. А дяденька по телевизору произнес эти цифры, вот.

Так дядя Виктор смотрел на Мальволио. Как будто он был счастлив, но еще не знал, можно ли ему быть счастливым.

— Мне нужно в душ, — сказал дядя Виктор и пошел к лестнице.

Все молчали, пока дядя Виктор купался. В комнате было очень-очень тихо.

А потом он спустился. Дядя переоделся, и теперь на нем был толстый синий свитер, и дядя Виктор заправил его в брюки. Такие брюки мужчины обычно надевают, когда идут в церковь. Не знаю, ходил ли дядя Виктор когда-нибудь в церковь. Волосы у него были точь-в-точь как на той фотографии, а бороду он сбрил. Сейчас он был похож на того дяденьку на фотографии, только он был старше. И худой как щепка.

— Может, сходим в пивную, Фрэнк? — спросил у папы дядя Виктор.

Теперь он уже не смотрел на нас. Только на папу. Папа посмотрел на маму, потом на тетю Мер. Папа никогда не ходил в пивную. Ребята в школе говорили, что их папы ходят в пивные. Я как-то спросила у мамы, почему папа не ходит в пивную, и мама сказала, что такие люди, как мой папа, туда не ходят. Им не место в пабе.

— Ладно, — сказал папа. — Только заскочу домой и возьму кошелек.

Папа попрощался с нами. А дядя Виктор молчал.

Как только за ними закрылась дверь, тетя Мер начала плакать. Очень-очень громко. Она вскочила с дивана, выбежала из комнаты и помчалась вверх по лестнице, захлебываясь слезами. Она плакала, и плакала, и плакала.

— Нужно подождать немного. — Мама пошла за тетей Мер. — Это все внове для него.

Мальволио сидел на диване, болтая ногами и глядя на ковер. Я подошла к нему, села рядом и тоже принялась болтать ногами, пока мы не начали двигаться в такт.

— Я не понравился папе.

Да, он не понравился своему папе. Мой папа никогда так не смотрел на Мальволио или Корделию. И не уходил от них пить пиво. Папа нас любил.

— Нужно подождать немного, — сказала я. — Это все внове для него.

— Я хотел, чтобы папа стал моим лучшим другом, когда вернется домой. Ты моя самая-самая лучшая подруга. И Корделия. Я хотел, чтобы папа тоже стал моим лучшим другом.

Я потрепала Мальволио по плечу. Так нужно поступать, когда кто-то плачет. Я видела, что мама трепала по плечу тетю Мер, когда та плакала. И папа трепал по плечу маму, когда она плакала. Мальволио сейчас расплачется, поэтому нужно потрепать его по плечу.

— Здо-ово! — крикнула Корделия.

Ох, у меня неприятности! Корделия взяла бутерброд, который я уронила, и принялась вдавливать его в пол машинкой Мальволио, так что масло размазалось по ковру. Корделия пыталась съесть то, что осталось от бутерброда, и теперь вся ее мордашка была вымазана паштетом. Зеленые, желтые и красные кусочки пристали к носу. И запутались в волосах.

— Здо-ово! — повторила Корделия, размахивая машинкой и бутербродом.

— Ох, у меня неприятности, — сказала я Мальволио.

Ему было так грустно. Он не понравился папе. И потому я даже не разозлилась, когда Мальволио рассмеялся.

Когда входишь в дом, где больше нет Лео, на плечи тебе бросается тишина, особая тишина. Словно порыв холодного воздуха, от которого перехватывает дыхание, когда ступаешь на порог. Этот жутковатый, неестественный холод, проникающий в твой разум, пока ты ходишь по дому, включая свет, проверяя почту, слушая записи на автоответчике. Ты приходишь в кухню, ставишь чайник, чтобы сварить себе кофе, и только потом понимаешь, что он пуст и так можно сжечь дом. Но не снимаешь его с плиты, слушаешь, как он потрескивает, но не можешь пошевельнуться. Не можешь делать то, что нужно. Ты чувствуешь себя бессильной. Бессильной во всем. Замороженной этим кошмарным холодом. И нет возможности что-то изменить.

Когда треск чайника становится громче, я прихожу в себя, протягиваю руку и выключаю его. Вот здорово будет, если Лео вернется в сгоревший дотла дом, верно? Вообще, он, наверное, подумает, что это круто. И скажет мне, что я самая классная мама в мире, ведь я сделала ему такой прекрасный сюрприз — сожгла дом. А потом он понял бы, что все его игрушки, книги и драгоценная игровая приставка сгорели в пламени. Они с Кейтом подали бы на меня иск в суд за преступление против человечества.

Я протираю глаза. Не могу отделаться от мыслей о Мэле. Может быть, действительно стоит позвонить ему? Я смотрю на часы. Полночь. Может, позвонить ему? Послушать тишину на другом конце провода и гудки, когда Мэл повесит трубку. Может, тогда я смогу сосредоточиться на чем-то еще. Может, тогда я смогу сказать моим родным, что Лео в больнице не для осмотра. Что он очень болен. И хотя врачи не говорят мне этого прямо, они очень обеспокоены его состоянием. Может, если я выброшу Мэла из головы, я смогу заняться тем, что должна сделать.

Мы с Мэлом и Корделией свернули за угол и увидели скорую возле нашего дома. Мы замерли на месте.

Обычно скорая останавливается возле дома Мэла. Но на этот раз она стояла у нашего. Я бросилась вперед, Мэл помчался за мной, перегнал меня — у него ноги длиннее, да и сам он сильнее меня. Корделии всего шесть, ей за нами не угнаться. Мы бежим, бежим, но кажется, что до нашего дома так далеко…

Я вижу, как мама забирается в карету скорой помощи. Судя по всему, она здорова. Наверное, что-то случилось с папой. Я могу пробежать стометровку очень быстро, и потом мое сердце бьется часто-часто, но не так сильно, как сейчас. Оно никогда не билось так сильно.

Я много чего боюсь. Темноты. Чудовища, которое, по словам Мэла, живет в туалете во дворе. Пушистых игрушек — я наврала Корделии, что они оживают в полнолуние, а потом сама в это поверила. Того, что происходит с тетей Мер.

Но раньше мне еще никогда не было так страшно. Я боюсь, что с папой случится то же, что и с дядей Виктором, и я его больше никогда не увижу.

Мы остановились перед скорой и попытались заглянуть внутрь. Я дрожала.

— Дети… — сказал папа.

Он стоял за нашей спиной. Перед домом. Мы все повернулись к нему. На папе был серый плащ в полоску, который он носит на работу, голубая рубашка и синий галстук.

Мне хотелось подбежать к папе, обнять его, поцеловать, сказать, что я рада, ведь с ним ничего не случилось. Что я никогда не была счастливее.

Но я этого не сделала.

Папе бы это не понравилось. Он такое не любит.

На руках папа держал трехлетнюю Викторию, сестру Мэла. Малышка смотрела на скорую, ее глаза расширились. Ее волосы были заплетены в две косы с идеальным пробором. Тетя Мер расчесывала дочку часами, пока пробор не становился идеальным. Пока все не становилось идеальным. Мы все знали, что это знак. Знак того, что тете Мер плохо. Знак того, что нам пора бояться.

— Заходите в дом, пора обедать.

Мы все смотрели на папу и поэтому подпрыгнули от неожиданности, когда дверь скорой захлопнулась.

Все дело в тете Мер.

Как и всегда, беда случилась с тетей Мер.

На машине включилась мигалка, скорая поехала по узкой улочке, заставленной припаркованными автомобилями. Мы смотрели, как она подпрыгивает на кочках и сворачивает за угол.

— Заходите в дом, — уже строже сказал папа.

И я поняла почему. Все соседи стояли перед своими домами или выглядывали из окон, наблюдая за нами. Они всегда наблюдали за нами. Иногда мне казалось, что наши соседи поставили бы перед домами стулья и рассматривали бы нас в открытую, если бы могли. Лучше любого шоу. Лучше любого фильма. Мама с папой терпеть этого не могли.

— Мы словно золотые рыбки в аквариуме, — сказала как-то мама.

Дело не в том, что мои родители осуждали соседей за излишнее любопытство. Их возмущало то, что соседи наслаждаются чужой бедой. Наслаждаются тем, что это случилось не с ними.

Мама часто рассказывала нам, что, когда они с папой переехали сюда одиннадцать лет назад, соседи с ними не разговаривали. Женщины останавливались на улице и шептались, но замолкали, когда мама проходила мимо. Они молча смотрели на нее, когда она улыбалась им в магазине. Они отказывались брать для нее посылки у почтальона. Для двух африканцев, привыкших приветливо относится ко всем соседям, такое поведение казалось непостижимым.

Эти же соседи безмерно удивились, когда тетя Мер и дядя Виктор переехали на эту улицу шесть лет назад. Они старались держаться подальше от новых соседей. Мама не выдержала. Она отнесла тете Мер и дяде Виктору запеканку. Так началась их дружба. Так судьбы наших семей переплелись.

Поэтому мама всегда ездила в больницу с тетей Мер. Папа пытался соорудить обед, но это оказалось сложно, потому что Виктория не позволяла ему опускать ее на пол, и папе приходилось готовить одной рукой. Всякий раз, как я пыталась ему помочь, как помогаю маме, когда она готовит обед, он отмахивался. Папе было страшно, но он делал вид, будто все в порядке. И все это видели, даже Корделия.

— Твоей маме пришлось отправиться в больницу. — Папа попытался положить на тарелку рыбные палочки с жареной картошкой и зеленым горошком. — Это ненадолго, — сказал он Мэлу. — Вы двое останетесь здесь, пока мама не вернется домой. Мы зайдем к вам, возьмем пижаму и игрушки для Виктории.

Мы с Мэлом и Корделией молча сидели за столом. Тишина будто душила нас. Так часто бывало. После того как это происходило, тишина всегда была такой. Напряженной, болезненной. Душащей.

Каждый вздох напоминает о том, что могло случиться.

Мы молча обедаем, и каждый думает о том, что могло случиться. Конечно, мама с папой никогда не говорили с нами об этом, нам с Мэлом ведь было всего по девять лет. Мы были слишком маленькими. Но нам рассказывали ребята в школе. Они дразнили нас. Иногда, выбираясь ночью из кровати, мы подслушивали разговоры родителей.

Так мы узнали, что дядя Виктор не уезжал на заработки на пять лет. Он был в тюрьме. Мы до сих пор не знали за что, но все в школе дразнили нас, мол, папа Мэла — убийца. Или грабитель. Но никто не знал наверняка.

Мама с папой никогда не говорили об этом. Но они говорили о том, что сделала тетя Мер. А я подслушала.

Тетя Мер надела лучшее платье и шубку, которую ей много лет назад подарил дядя Виктор. Она сделала себе красивую прическу. Потом она причесала Викторию и одела малышку в воскресное платье. Потом она усадила Викторию на первом этаже перед телевизором, поднялась наверх, выпила целую банку парацетамола, вскрыла вены и улеглась в кровать.

Дядя Виктор умер шесть месяцев назад, и мама начала ходить к Бакенам по нескольку раз на дню. Утром — чтобы посмотреть, собрался ли Мэл в школу, взял ли он бутерброды, позавтракала ли Виктория. Днем — чтобы проверить, поела ли тетя Мер и покормила ли она Викторию. А еще чтобы спросить тетю Мер, не хочет ли она сходить в магазин или в парк. Вечером — чтобы узнать, поужинали ли Мэл и Виктория, сделал ли Мэл домашку, легли ли они спать.

В тот день папа пришел домой пораньше, вот мама и решила заглянуть к тете Мер. Она постучала немного, испугалась, когда ей не открыли, и воспользовалась запасным ключом.

Скорая припарковалась перед нашим домом, потому что больше остановиться было негде.

Тете Мер придется задержаться в больнице подольше, подслушала я. Этот раз был хуже предыдущих. Она и раньше пыталась это сделать, мы все это знали. Но на этот раз тетя Мер сделала это всерьез. На этот раз она рассчитала время так, что было понятно: тетя Мер больше не хотела здесь оставаться.

Я просыпаюсь. В кухне горит свет, на щеке отпечатался рисунок стола. На мобильном пять сообщений от Кейта.

«Тут все в порядке. Люблю тебя. К.:)»

«Иди спать. Люблю тебя. К.:)»

«Серьезно, иди спать. В кроватку. Люблю тебя. К.:)»

«И даже не думай подходить к компьютеру. Люблю тебя. К.:)»

«Я сказал, в кроватку, а не к столу в кухне. Люблю тебя. К.:)»

Кейт думает, что я сажусь за компьютер, потому что меня мучает бессонница. Или потому, что я читаю об альтернативах лечения для Лео.

Кейту удобно так думать. Ему не понравилась бы мысль о том, что я читаю медицинские журналы. Он не хочет, чтобы я учила врачебный жаргон и пыталась разобраться в тонкостях медицинских процедур, которые проходит Лео. Кейт считает, что от этого мне будет хуже. Он верит, что в нашем случае неведение — благо, и мне следует предоставить все решения врачам. Если мне уж так необходимо, я могу читать об альтернативных методах лечения, в которые Кейт не верит, а остальное оставить профессионалам. Он не хочет, чтобы я использовала в речи термины, которые он не понимает. От этого он чувствовал бы себя еще беспомощнее, чем сейчас.

И я его понимаю. Кейт всегда контролировал свою жизнь. Он всегда был сильным и самоуверенным, вера в справедливость поддерживала его.

И вот теперь он не знает, что делать. Нет злодеев, которых можно одолеть. Нельзя восстановить справедливость, вступив в честный бой. Кейт страдает от этого. Если я буду знать больше, чем он, Кейт будет чувствовать себя неуверенным, беспомощным, слабым. Я не хочу преумножать его боль.

Мы все собрались вокруг стола, потому что мама и папа хотели поговорить с нами.

Значит, разговор предстоял серьезный. Мама и лапа редко просили нас всех собраться для разговора. Когда мама попросила меня и Мэла спуститься в гостиную — мы как раз делали домашнее задание, валяясь на постели, — я принялась лихорадочно перебирать возможные причины для разговора. Что же я натворила? Ничего такого, чтобы всем пришлось собраться и обсуждать это. Мы с Мэлом не были похожи на других четырнадцатилетних. Мы не курили, не ошивались в парке, не пытались добраться до спиртного. Мы не были достаточно «крутыми», чтобы нас приглашали на вечеринки. А если бы и были, мама с папой нас бы не отпустили. Единственное, что приходило мне на ум, — четверка по истории.

— Дети, нам нужно с вами поговорить, — сказала мама.

Я вдруг поняла, насколько мама постарела. Вернее, она выглядела уставшей. Она была настоящей красавицей, моя мама. У нее были прекрасные пышные кудри — каждую ночь она накручивала волосы на бигуди. Высокие скулы, огромные темно-карие глаза и длиннющие ресницы. Раньше у нее не было морщинок на темной гладкой коже, но теперь они пролегли вокруг ее рта, вокруг глаз. И это были морщинки не от смеха, как в модных журналах. А у папы пробивается седина в волосах. Я раньше этого не замечала, но виски у него седые, скоро они побелеют, а черные как вороново крыло волосы станут серыми. Я знаю, что раньше он красил волосы, но давно уже этого не делал. Когда-то гладкая кожа морщинится на лбу.

Мои родители не постарели, они устали. Последний случай с тетей Мер подкосил их. Подкосил нас всех, но их в особенности. Кроме того, они испытывали чувство вины. Они не заметили предзнаменований. Никто из нас не заметил. А может быть, она стала лучше скрывать свои чувства. Научилась за все эти годы. Сейчас тети Мер не было с нами. И мы не знали, когда она вернется. И вернется ли. А значит, папа с мамой воспитывали четверых детей, в то время как планировали растить всего двоих. Кому-то приходилось оставаться с Мэлом и Викторией ночью, или дети тети Мер спали у нас дома — Корди со мной, Мэл на матрасе на полу в комнате Корди, а Виктория в кровати Корди. Мама пошла работать няней, а папа брал дополнительные смены в лаборатории, чтобы оплатить еду и одежду для всех нас. Я не замечала, как все это изматывает их, но теперь, глядя на морщинки, на грустные глаза родителей, вдруг поняла это.

— Мы решили отправить Мальволио и Викторию в интернат. — Мамин голос дрогнул.

Папа опустил ладонь на ее плечо, словно пытаясь сказать, что сам нам все объяснит. Он повернулся к Мэлу и Виктории.

— Брат твоей мамы живет в Бирмингеме. Он согласился присмотреть за вами после того, как вы к нему переедете. Ваш дядя оплатит для вас обучение в пансионе. Оба интерната находятся рядом, поэтому вы сможете часто видеться. Каникулы вы будете проводить с дядей. Познакомитесь с его семьей.

— Вы хотите нас разлучить? — В моем голосе слышалась злость. Я еще никогда не разговаривала так с родителями, но сейчас просто не могла поверить в то, что услышала.

— Мальволио скоро сдавать выпускные экзамены, ему нужно сосредоточиться на учебе. А Виктория сможет подтянуться.

— Вы не можете нас разлучить! — Я была в ярости от того, что они предлагали.

Это было немыслимо. Как я буду просыпаться утром, зная, что сегодня не увижу ни Мэла, ни Викторию? Это все равно что расстаться с мамой, папой или Корди. Все равно что проснуться и увидеть, что солнце забыло подняться над горизонтом. Наша жизнь не отличалась стабильностью и надежностью. Но мы всегда были вместе. Нельзя допустить, чтобы нас разлучили!

— Вы не можете отослать их! А как же мы с Корделией? Как вы можете разлучить нас?

Мама опустила голову, ссутулилась. Она готова была расплакаться.

— Нова, нам не хочется этого делать. Но у нас нет другого выбора, — спокойно сказал папа.

Может, я и похожа на маму, но характер у меня папин. По крайней мере, мама так говорит. Я всегда стараюсь оставаться спокойной. Но сейчас я понимала, что могу потерять семью. Какое уж тут спокойствие!

— Если кто-то будет присматривать за Мальволио и Викторией, мы сможем уделять больше внимания тете Мередит.

Значит, тетя Мер скоро выйдет из больницы. На мгновение мне стало интересно, знают ли они, когда это произойдет. Собираются ли они отослать Мэла и Викторию до того, как это случится, или после? Сейчас на дворе май, а учебный год начнется в сентябре. Тетя Мер вернется к этому времени? Она ведь клялась, клялась, клялась Мэлу, что на этот раз не пыталась покончить с собой. Только не в этот раз. Ей просто нужно было выспаться. Тетя Мер приняла снотворное, потому что так долго не спала. Ей нужно было поспать. Она никак не могла заставить себя уснуть. Она не чувствовала усталости. Да, иногда ее тело уставало, и тогда тетя Мер не могла даже подняться с кровати, но ее разум бодрствовал. Она пыталась записывать свои мысли, чтобы выбросить их из головы, но руке было не угнаться за безумной скачкой идей. Тогда тетя Мер стала записывать мысли на диктофон, но пленка шуршала при записи и ее это отвлекало. Она читала, но слова разлетались из ее головы, оставляя по себе лишь крупицы смысла. Она убрала дом, начистив все до блеска, но сон все не шел. Тетя Мер даже побегала в саду вокруг дома, чтобы устать, но и это не помогло. Ничего не помогало. Она знала, что если не поспит, то сойдет с ума. Вот почему она пошла к врачу и попросила у него снотворное. На всякий случай. Вдруг ей опять не удалось бы уснуть? Врач был новеньким в больнице и не знал о тете Мер. Он посочувствовал ей и выписал таблетки. (Какой же он идиот, подумала я, когда Мэл рассказал мне это. Я так злилась на него! Достаточно было взглянуть в ее историю болезни, чтобы понять: нельзя выписывать снотворное таким пациентам, как тетя Мер. Так вы дадите им еще одну возможность покончить с собой.)

Тетя Мер клялась, клялась, клялась Мэлу, что на этот раз она хотела принять только парочку таблеток, как и было указано в инструкции. Она решила запить их водкой, а не водой, чтобы они сработали быстрее. Она так долго оставалась без сна, что приняла еще парочку, просто чтобы убедиться в том, что они сработают. Потом она забыла, сколько таблеток уже выпила, и поэтому приняла еще одну, на всякий случай. А потом еще одну. И только после этого она уснула. Тетя Мер узнала, что выпила слишком много таблеток и слишком много водки, только проснувшись в больнице и обнаружив, что она опять в психиатрическом отделении для самоубийц. И даже тогда она не сразу поняла, что происходит, — в голове у нее царил туман. Она ведь так долго не спала.

Я, конечно, понимала, почему мои родители приняли такое решение. Однажды я услышала, как они говорят об этом: Мэл и Виктория не должны страдать из-за того, что их мама больна. Но тогда я не думала, что решением этой проблемы станет наша разлука.

— Это несправедливо. Мы должны держаться вместе, — сказала я. — Это несправедливо. Почему они должны ехать в Бирмингем? Мы больше не увидимся. А это несправедливо. Мы ведь не сделали ничего плохого.

— Никто не сделал ничего плохого, — ответил папа. — Это просто единственный выход.

Я уже открыла рот, собираясь вступить в спор, но Мэл повернулся ко мне и положил ладонь мне на руку, прося меня замолчать. Я хотела спросить, почему он так делает, и вдруг увидела, что он смотрит на Викторию. Наша малышка опустила голову, ее длинные белокурые локоны закрывали лицо, а на темную столешницу капали слезы. Ей было всего восемь, но ее рост, ее манеры, сквозившая в каждом жесте тоска заставляли ее выглядеть старше. Мэл поднялся, подошел к сестре и взял ее за руку.

— Пойдем прогуляемся, — сказал он.

Обычно он говорил так Корди, когда та капризничала. А такое случалось часто. Иногда Мэл вел на прогулку и Викторию, особенно если та грустила. Он вел на прогулку меня, если мы ссорились и Мэл хотел помириться. Но сейчас он произнес эту фразу с такой тоской в голосе, тоской и страхом…

Они гуляли около получаса. За это время мама успела выпить чашку чая, папа — кофе, а мы с Корди — какао. Корди напевала рекламу какао фирмы «Оувалтин». Хотя мелодия была очень прилипчивой, да и певица из Корди никудышная — если она не знает каких-то слов, то просто поет «прам-пара-рам», — никто не сказал ей помолчать.

— Виктория пошла в комнату Новы, она хочет подремать немного, — сказал Мэл, садясь за стол. Сейчас он казался таким взрослым… — Она согласна переехать в Бирмингем. Согласна поступить в интернат. Спасибо, дядя Фрэнк и тетя Хоуп, это именно то, что ей нужно. Виктория больше не желает жить здесь, но она не хочет, чтобы мы сердились на нее из-за этого решения.

— Никто на нее не рассердится! — хором воскликнули мы с папой. Мама улыбнулась.

— А я останусь, — продолжил Мэл. — Я не могу оставить маму. Я никогда не оставлю маму.

То, как он это сказал, его тон, его жесты — все это свидетельствовало о том, что Мэл принял решение и не отступится от него.

— Мы понимаем, — кивнула мама.

— Да, понимаем, — поддержал ее папа.

Все помолчали, раздумывая над тем, как изменится наша жизнь. Когда Виктория уедет, она перестанет быть частью нашей семьи. Мы не будем видеться каждый день, у нас не будет общих воспоминаний, шуток и семейных словечек. Нам будет трудно общаться с ней. Да, она останется близким нам человеком, но это будет уже не та близость, как прежде. И неважно, насколько часто она будет приезжать. Мы все равно будем знать, что наше детство прошло в разлуке. И мы выросли в разных местах. Рядом с разными людьми.

— Ладно, — наконец нарушила тишину Корди. — Если Мальволио не едет в интернат, можно я поеду вместо него?

Позже тем вечером Мэл сказал мне:

— Жаль, что папы нет рядом.

Мы выбрались из спальни и сидели на ступеньках крыльца на заднем дворике, любуясь садом и изгородью, закрывавшей от нашего взора железнодорожное полотно. (Наверное, мама и папа знали, что мы сидим здесь. Во-первых, мы передвигались с изяществом стада слонов. А во-вторых, мама с папой вообще, похоже, обо всем знали. Поэтому они так и расстроились, когда тетя Мер добралась до снотворного и водки.)

Мэл никогда не говорил о своем отце. Для меня стало откровением то, что Мэл не просто думал о своем отце — втайне я подозревала, что иногда он думает о дяде Викторе, — но еще и скучал по нему.

— Правда?

— Хотел бы я, чтобы он был рядом. Тогда мне не пришлось бы заниматься этим в одиночку. Я знаю, что твои мама и папа присматривают за мамой, но этим должен был заниматься мой отец. И тогда Виктории не пришлось бы уезжать.

В тот момент я поняла, почему Мэл согласился на отъезд Виктории. Он не мог заботиться о них обеих одновременно. Если Виктория поедет в интернат, ее жизнь наладится и Мэлу не придется все время волноваться за нее. Он не хотел терять сестру, но если такова была цена ее спокойствия, то Мэл готов был ее заплатить. Он не хотел, чтобы Виктория проходила через этот ад вновь и вновь, всякий раз, как их мама переживала обострение, скатываясь в психоз. Мэлу пришлось принять взрослое решение. Он знал, что я готова пойти на все, чтобы не расставаться с ним и его сестренкой. Я портила бы жизнь своим родителям, пока они не поняли бы, что нас нельзя разлучать. Но Мэл решил отпустить Викторию, чтобы подарить ей шанс на «нормальное» детство.

— Почему это случилось с нами, Нова? — спросил он. — Почему с нами? С моей мамой? Почему Господь выбрал мою маму?

Не думаю, что ему нужен был ответ. Он просто задавал вопрос. Если Мэлу и нужен был ответ, у меня его не было. Я не знала, как осуществляется этот выбор: кто будет страдать, с кем приключится что-то плохое, кто вынужден будет смириться с судьбой? Я вообще сомневалась в том, что пойму, почему что-то плохое случается с одними людьми, а не с другими. Хотя, может быть, и пойму. Может, когда-то я повзрослею. Не в том смысле, что я достигну возраста, когда можно голосовать, жениться, жить отдельно от родителей, ходить на работу. Повзрослею — значит пойму, как устроен этот мир. Пойму, почему к кому-то судьба благосклонна, а к кому-то нет. Почему кто-то страдает, а кто-то наслаждается жизнью. Возможно, в этом и заключается смысл взросления. Ты понимаешь, что такое жизнь.

Конечно, ты можешь делать все остальное — голосовать, жениться, жить отдельно от родителей, ходить на работу, делать вид, что ты уже взрослый. Но тебе никогда не стать взрослым, пока ты не поймешь, как устроен мир. Пока на тебя не снизойдет озарение. Возможно, в этом и состоит суть озарения. Не в том, чтобы сидеть в позе лотоса, напялив белую накидку, читая молитвы и чувствуя «единение с миром», — я слышала о таком. Суть озарения — в понимании.

Я обняла Мэла, и вдруг он обмяк, будто вся сила и боевой дух покинули его тело. Я хотела просто приобнять его, но оказалось, что я держу его на руках и Мэл давит на меня всем своим весом. Он, может, и казался худым как щепка, но на самом деле был довольно тяжелым, так что мне едва удалось переложить его с плеча на колени. Его голова покоилась на моем бедре, а я смотрела вдаль. Глаза привыкали к темноте, и я уже различала все очертания в темном прямоугольном дворике, очертания деревьев в саду и разросшейся живой изгороди, отделявшей наш сад от железнодорожного пути.

Мэл часто перелезал через изгородь, чтобы забрать улетевший футбольный мяч или шарик для пинг-понга. Однажды наш попугайчик по прозвищу Птичка залетел в изгородь, и Мэл осторожно накрыл его майкой, а потом спустился вниз. Шипастые ветки оцарапали ему спину и грудь, но Мэл не обращал на это внимания. Главным для него было спасти испуганного попугайчика. Тогда Мэлу было десять. Мама запретила ему лазить через забор, она сказала дождаться папу, чтобы тот взял лестницу и вытащил Птичку из изгороди. Но как только мама вернулась в дом, собираясь готовить обед, Мэл полез на дерево в саду, чтобы оттуда перебраться на изгородь. Он ослушался маму, потому что это тетя Мер выпустила Птичку. Она сказала, что хочет посмотреть, как попугайчики летают. Тетя Мер придумывала чертеж крыльев для людей, и ей просто необходимо было посмотреть, как летают попугайчики. Это было предзнаменованием. Мы все это знали. Знали, что вскоре придется опять идти к доктору. В то время Мэл ничем не мог помочь маме, но ему хотелось сделать что-то, чтобы все было в порядке. В том случае он мог только спасти Птичку. Мэл всегда так поступал, сколько я его помню. Что бы ни натворила его мама, он пытался все исправить.

Капля упала мне на ногу, и я посмотрела на небо: может, начинается дождь? Небеса были безоблачными, синевато-черными, будто бархатными. В воздухе не пахло грозой. Еще одна капля. Только тогда я поняла, что происходит. Мне хотелось опустить ладонь на спину Мэлу, чтобы утешить его. Хотелось отереть его слезы. Хотелось показать ему, как я люблю его. Но я понимала, что это мои желания. Мэл же сейчас хочет, чтобы я притворилась, будто ничего не произошло. Чтобы я не обратила внимания на то, что сейчас он не такой сильный, как обычно. Не такой сильный, не такой мудрый, не такой спокойный. Что он может плакать.

Я оперлась на локти, откидываясь назад, и стала смотреть на небо. Мэлу было нужно, чтобы я была рядом, но при этом оставила его в покое. И тогда я сделала то, что всегда удавалось мне лучше всего. Я принялась болтать. Я все говорила, и говорила, и говорила…

Дверь в спальню Лео открыта. Она не закрывалась с тех пор, как мой сын отправился в больницу. Я не поддаюсь желанию войти туда, вдохнуть запах его одежды, провести кончиками пальцев по его мебели, полежать на его кровати. Так обычно поступают люди, чьи близкие умерли. Тогда они цепляются за то, что им осталось.

А со мной такого не случилось. И не случится. Это всего лишь временная разлука. Лео поправится.

Я разбаловала себя общением с Лео. Он был моим столько лет, что я позабыла, как много матерей-одиночек вынуждены делить своих детей с их отцами. Некоторым женщинам приходится проживать половину летних каникул и половину выходных вдали от своих детей. У таких детей две семьи, и у них будут воспоминания, в которых нет места их мамам.

До этого времени я провела без Лео не больше десяти дней: он пару раз ночевал у своей тети неподалеку от Кроули, или у моих родителей, но в остальном моя жизнь была неразрывно связана с ним. Лео даже отправился с нами в Испанию, когда мы с Кейтом поехали туда на медовый месяц. Многие — и мама, и папа, и Корди, и тетя Мер — спрашивали, не хочется ли мне провести время наедине с мужем, вдали от всех и вся. Конечно, мне этого хотелось, и именно так я намеревалась поступить. Провести отпуск наедине с Кейтом. И Лео. Кейт вошел и в его жизнь, малышу нужно было привыкнуть к новому папе. Да и что это за отпуск без Лео? С тем же успехом я могла оставить дома правую руку.

В комнате Лео царит творческий беспорядок. На полу разбросаны книги, и, не зная моего сына, можно подумать, что он просто оставил их там, прочитав. Но все намного сложнее. Лео разложил их там, чтобы устроить ловушку грабителям. Если грабитель наступит на первую книгу, она скрипнет, и Лео проснется. Ко второй книге приделан колокольчик, и если грабитель сдвинет ее, то Лео проснется. Остальные книги и пара игрушек разложены в определенном порядке. Грабителю не так-то просто будет пройти тут незамеченным. Нас никогда не грабили, среди наших знакомых нет людей, к которым в дом залезали бы воры. Полагаю, все дело в профессии Кейта. Потому-то Лео и задумывается о таких вещах. Мне пришлось запомнить расположение всех этих ловушек в комнате. Вечером я прихожу сюда, когда Лео засыпает, убираю книги и игрушки, а утром раскладываю их в том же порядке. Лео не понимает, что ночью может сам пораниться об эти ловушки, выходя в туалет или направляясь к нам в комнату, чтобы рассказать свой удивительный сон.

Прошло три дня с тех пор, как Лео оказался в больнице, а я все еще убирала и снова расставляла ловушки. Я делала это совершенно автоматически, даже не замечая того, что кровать пуста. Теперь же я не трогаю книги и игрушки. Когда Лео проснется, я смогу сказать ему, что его комната оставалась в безопасности и ни один грабитель не смог пробраться сюда из-за ловушек, выглядевших столь невинно.

— Ты не против, если мы уйдем?

Наступила полночь, танцы на университетской дискотеке были в самом разгаре, но Мэл хотел убраться отсюда. Он навещал меня в Оксфорде на выходных и почему-то не привез с собой Корди. Последние два раза он приезжал сюда на машине — через три недели после начала занятий и перед Рождеством. Тогда Мэл привозил и Корди (она предпочла пойти в колледж в Лондоне и жить дома). Когда он выбрался из машины без нее, я очень удивилась. Может быть, Корди наказана за что-то? Иначе Мэлу пришлось бы выбираться ко мне, пока сестренки не было дома. Не завидую ему, когда Корди узнает о том, что он натворил.

Я смотрела на Мэла сквозь густую завесу сигаретного дыма, раздумывая о том, почему ему здесь не нравится.

Мэл взял меня за руку, наши пальцы переплелись.

— Я почти не говорил с тобой, — объяснил он. — Мне хочется пообщаться.

— Хорошо. — Я пожала плечами.

В сущности, Мэл был прав. После его приезда мы отправились в столовую на ужин, но не наелись и поэтому прошлись в центр городка поесть пиццы. По дороге нас перехватила компания моих друзей, и мы отправились пить пиво. Я попыталась отнять руку — нужно было найти наших, сказать, что мы уходим. Но Мэл не отпускал. Он словно боялся потерять меня в толпе.

Когда я сказала Ребекке и Люси, что мы уходим, они перевели взгляд с меня на Мэла и понимающе улыбнулись. Наверное, они подумали… Но они ошибались.

— Увидимся завтра, — пьяненькими голосами пролепетали они.

Мы пробрались сквозь толпу флиртующих на танцплощадке студентов.

Мэл не отпускал мою руку до тех пор, пока я не закрыла дверь. Он словно боялся, что я исчезну.

— Ляжем валетом, как я обычно укладываюсь с Корди, или ты возьмешь свой спальник? — спросила я, вытаскивая из шкафа футболку и пижамные штаны.

— Я предпочел бы лечь на кровати, если ты не против.

— Конечно.

И как только наши тела соприкоснулись, когда мы улеглись на моей узкой кровати, все изменилось. Мэл перестал быть моим лучшим другом, моим названым братом. Я не могла бы теперь определить его роль в моей жизни, но что-то в наших отношениях изменилось. Запах Мэла изменился. От него пахло так же, как от парней, с которыми я целовалась в универе. Жаром и страстью. Чем-то неописуемым, но в то же время желанным. Не раздумывая, мы улеглись иначе — теперь полусогнутые ноги Мэла лежали прямо за моими, его правая рука покоилась на моем животе, левая — под головой. Он придвинулся, опустив подбородок мне на плечо. Щетина колола мне шею, жаркое дыхание щекотало щеку.

И я чувствовала его возбуждение. Ну, там, вы понимаете. Я и раньше ощущала что-то подобное, когда целовалась, но теперь все было иначе. Это были не просто нормальные инстинкты двух людей. Мне хотелось, чтобы Мэл поцеловал меня. Прикоснулся ко мне. И если бы он так сделал, я бы согласилась. Я занялась бы этим с ним.

Я знаю, немного странно, что после всех этих поцелуйчиков в университете я оставалась одной из немногих девчонок, которые… Как там говорила Ребекка? «Еще не стали женщинами». Никто, даже Ребекка и Люси, не понимали, что я ждала кого-то особенного. Кого-то, кого я полюблю. И кто полюбит меня. Только с таким мужчиной я стану женщиной. Мои подружки считали, что я боюсь секса. На самом же деле я хотела подождать. Первый раз неповторим. И я хотела, чтобы это случилось с кем-то особенным. Хотела вспоминать об этом, зная, что пусть физически это было не так уж и прекрасно, зато с правильным человеком. До тех пор, пока мы не устроились на моей узкой кровати, я не понимала, что ждала Мэла. Из-за стены доносилась болтовня и смех, кто-то возился в кухне. Тут на каждом этаже была кухня, и полуночники, обкурившись травкой, могли налопаться досыта. Звучала музыка. Девчонка в соседней комнате включила магнитофон, и звук проникал сквозь кирпичную стену ко мне в комнату. Наверное, та девушка, вернувшись сюда, нажала на кнопку «Play» и отрубилась, как обычно по пятницам. Сегодня играла «Рокси Мьюзик». Та девица прослушивала эту кассету всю неделю, и всех уже тошнило от этих мелодий. Наверное, поэтому-то она ее и слушала.

Зазвучали первые ноты песни «Dance Away», и дыхание Мэла замедлилось. Он придвинулся еще ближе, слишком близко, чтобы это было случайностью.

Когда звуки песни, напоминающие метроном, становятся громче, Мэл запускает руку мне под футболку и касается моего живота. Мои глаза закрыты. Его ладонь на моей коже, я чувствую жар его тела, его вожделение. Я вдыхаю его запах, и у меня кружится голова от пьянящего чувства счастья. Его палец медленно рисует круги вокруг моего пупка.

Я слышу голос Брайана Ферри. Мэл вздыхает, его рука спускается ниже, к резинке моих пижамных штанов.

Я не испытывала ничего подобного с парнями, с которыми целовалась. Острое желание давит мне на грудь, расцветает у меня между ног, пульсирует в венах. Ну конечно, все так и должно быть. Мэл — тот самый, с кем я должна заняться этим в первый раз. Я не буду сожалеть, если сделаю это с Мэлом. Он был рядом, когда все остальное случалось со мной впервые. Первый зуб. Первый шаг. Первая влюбленность — в звезду телесериала. Первый поцелуй — в шестом классе, с Джейсоном Баттерворсом. Конечно, он будет рядом и теперь.

Его пальцы спускаются ниже, касаются волос на моем лобке, губы тянутся к шее. Я слегка раздвигаю ноги, испускаю протяжный вздох. Я горю от желания. Его пальцы еще ниже, еще немного — и он войдет в меня. Его губы почти коснулись моей шеи…

И тут Мэл издает какой-то странный звук — не то всхлип, не то вздох — и отдергивает руку. Резинка пижамы пребольно шлепает меня по животу.

Мэл отодвигается, резко опуская голову на подушку.

«Что случилось?»

Я слышу, как тяжело он дышит, но не решаюсь повернуться. Я знаю, что Мэл хотел меня. Я чувствовала это в запахе его тела, в эрекции его члена.

«Что я сделала не так? Почему он передумал?»

Он дышит громко и быстро, словно только что пробежал стометровку. Его дыхание будто заполняет всю комнату, щекочет мне шею.

«Может, он боится своей неопытности? Но Мэл уже занимался этим, почему же он остановился? Или он боится стать моим первым мужчиной?»

Мэл сбрасывает одеяло и выбирается из кровати. В комнате темно, но из коридора льется свет — лампы там ослепительно яркие, их никогда не выключают, и поэтому ночью здесь всегда царит полумрак.

«Может, все дело в моем теле? Оно не настолько прекрасно, как у других девчонок, с которыми он встречался?»

Мэл подходит к шкафу, огромному дубовому уродливому шкафу в углу. Там лежат мои платья и туфли. Рядом находится дверца — за ней умывальник и зеркало. Я слышу, как льется вода, как Мэл умывается. Он молча стоит перед зеркалом. И громко дышит в темноте.

Мне так и не хватило мужества повернуться. Посмотреть, что он делает.

Медленно, осторожно, стараясь двигаться как можно меньше, я сворачиваюсь калачиком, прикрывая футболкой живот. Я слышу, как Мэл копается возле шкафа — там он бросил свои вещи. Затем звучит шуршание липучки — Мэл раскладывает спальный мешок.

— В кровати тесно, — шепчет он, застегивая мешок.

В ответ я закрываю глаза, делая вид, что сплю. Сейчас я не могу поговорить с ним, от смущения и унижения я лишилась дара речи.

«Почему он вообще решил, что захочет заниматься этим со мной?»

— Я буду спать на полу, — шепчет Мэл. — Спокойной ночи.

Звучат последние ноты песни, воцаряется тишина. Все это случилось, пока играла одна песня. Мы так сблизились, а потом…

По-моему, мы оба толком не спали той ночью. Я чувствовала это по ритму его дыхания. Мэл, как и я, всю ночь всматривался в полумрак.

Мы не стали говорить об этом на следующее утро. Мы занимались повседневными делами, будто ничего не случилось. Но в какой-то момент я заметила, как странно Мэл смотрит на меня. Словно пытается что-то понять. Пытается принять решение.

Я знала Мэла. Да, я не понимала, почему он передумал, но я знала, что у происшедшего есть какое-то объяснение. Просто Мэл еще не может мне об этом рассказать.

— Корди убьет меня, когда я вернусь домой, — сказал он, уезжая.

— Ага. До сих пор не понимаю, почему ты не взял ее с собой.

— Я хотел побыть с тобой наедине, — ответил Мэл. — Нам редко это удается в последнее время.

— Что ж, надеюсь, это того стоило, — хмыкнула я. — Потому что Корди заставит тебя страдать.

Мэл обнял меня, но я не почувствовала привычной нежности. Да и он не прижал меня к себе так сильно, как обычно. Мы не говорили о том, что случилось, но наши тела не забыли о том, что нам надлежит испытывать смущение.

— Конечно, оно того стоило. Каждое проведенное с тобой мгновение того стоило.

Я отстраняюсь первой. Мне трудно быть так близко к нему.

— Скажи это Корди, — смеюсь я. — Уверена, она тебя простит.

— Ага. — Он открывает дверцу машины, останавливается и поворачивается ко мне. — Я скучаю по тебе, Нова. Скоро увидимся.

— Ну да, — отвечаю я.

И когда его машина скрывается за поворотом, я понимаю, что нужно было признаться ему. Нужно было сказать, что я люблю его.

Я не плачу.

С тех пор как Лео попал в больницу, я не плачу. Думаю, Лео удивился бы этому. Он думает, что я все время плачу, причем по каким-то нелепым поводам. И это правда. И в то же время нет. Просто только Лео видит мои слезы. Только он может вывести меня из себя. Больше почти никому это не удается. А Лео даже не прикладывает к этому особых усилий.

Когда Лео было четыре года и он только пошел в детский садик, у нас произошел один забавный случай. На одном из занятий детей спросили: «Чем занимаются ваши мамы и папы?» Думаю, воспитательница имела в виду профессию. Лео сказал: «Мама плачет». Воспитательница повторила вопрос еще раз. «Мама плачет. Все время», — повторил Лео. В тот же день меня вызвали в садик. Кроме воспитательницы в кабинете сидела еще и нянечка. Мне пришлось затратить массу усилий, чтобы убедить их, что у меня все в порядке. Да, я мать-одиночка, но семья меня поддерживает. Нет, я не чувствую себя одинокой. Да, Лео преувеличивает, и я не плачу все время. Да, если мне станет грустно, я обращусь за помощью.

Воспитательница дала мне пару визиток отличных психологов — наверное, она не чувствовала в этом никакой иронии. Она взяла с меня слово, что я свяжусь с ней, если мне нужна будет помощь. В чем угодно.

Когда я спросила Лео, зачем он такое сказал, он удивленно повернулся ко мне: «Но это правда, мамочка. Ты все время плачешь».

Когда я рассказала об этом маме, та спросила, сказала ли я воспитательнице о своей профессии. Сказала ли я о своей диссертации по психологии.

Когда я покачала головой, мама хмыкнула: «Ну, значит, сама виновата». Мама полагает, что ученая степень может защитить меня от всех бед и я должна хвастаться этим всем подряд.

Корди так хохотала, что выронила трубку.

Мне кажется, где-то до сих пор хранится записка о том, что за мной нужно приглядывать, ведь я плачу. Плачу все время.

Мы с Кейтом договорились, что будем вести себя с Лео так, будто ничего не случилось. Будто все нормально. Будто все хорошо. А это значит, что плакать нельзя. Я не хочу, чтобы Лео беспокоился. Я уверена, что он слышит нас. Если бы я и не была уверена в этом, то плач все равно изменил бы энергетику комнаты. Ее аура сделалась бы тяжелой, серой. Туда не хотелось бы возвращаться.

Но даже уходя из палаты, я не плачу. Мне не хочется. Думаю, если бы я расплакалась, то признала бы, что мне страшно. Конечно, мне страшно. Но если я расплачусь, то этим покажу Кейту, покажу вселенной, покажу самой себе, что все вышло из-под контроля. Что я полагаю, будто возможно…

Нет, он проснется! Проснется!

А когда он проснется, все встанет на свои места. И Лео будет делать то, что умеет лучше всего. Он будет смешить меня, сводить с ума, выводить из себя. Доводить до слез.

Когда вы так близки с кем-то, как мы с Лео, именно этого и следует ожидать. Те, кого вы любите больше всего, могут и порадовать вас, и расстроить, даже не прилагая особых усилий.

Машина Мэла остановилась на парковке возле вокзала Кингс-Кросс. Я возвращалась в Оксфорд.

На самом деле его автомобильчик был просто грудой бесполезного металла, но Мэл приобрел эту машину на деньги, оставленные ему папой. Мэл обожал эту колымагу, будто папа сам подарил ее ему. Учитывая то, что Мэл ненавидел отца всю жизнь, ненавидел за то, что он сотворил с тетей Мер, всем показалось странным это увлечение новой машиной. Этот драндулет буквально разваливался на части, и Мэл так часто чинил его, что мне казалось, что от изначальной модели тут мало что осталось. Как бы то ни было, я знала, что критиковать эту машину нельзя. Как и говорить Мэлу о том, что на потраченные на ремонт деньги он вполне мог бы купить себе новую.

Мы выбрались из автомобиля, и Мэл вытащил с заднего сиденья мой рюкзак — по какой-то загадочной причине багажник не открывался — и забросил тяжеленную кладь себе на плечо. Я приехала сюда только с парой платьев, сменой белья, зубной щеткой и кремом для лица. И с двумя парами туфель. Теперь же мне предстояло тащить в Оксфорд три коробки с едой (плов, рагу и банановый десерт); пирог, завернутый в фольгу; одеяло; бутылку газировки и две фотографии в рамочке, которые подарила мне тетя Мер (она фотографировала меня, Мэла, маму, папу и Корди в тот день, когда я уезжала в университет после Рождества). Конечно, на обоих снимках Корди была в центре.

Прошлая Ночь тоже выбралась с нами из машины. Она преследовала нас всю дорогу, устроившись между нами на рычаге переключения передач. Теперь же она тащилась за нами к вокзалу. Нам с Мэлом редко приходилось испытывать такую неловкость.

Такого не было даже после того, как Мэл застукал меня голой в ванной. Я переодевалась у него дома на Рождество и уже сняла трусики и лифчик. Мэл посмотрел на меня, на мое обнаженное тело, быстро развернулся и захлопнул за собой дверь. Я думала, что заперлась там, но не до конца задвинула щеколду.

Такого не было после его визита три недели назад.

А теперь Прошлая Ночь обнимала нас за плечи.

Наверное, я еще никогда не делала такого, как вчера.

В пятницу вечером я приехала из Оксфорда — якобы для того, чтобы повидаться с семьей, на самом же деле я хотела поговорить с Мэлом. Я думала, что увижу его и тогда пойму, правильное ли я приняла решение. Собственно, я хотела сказать ему, что люблю его, но боялась, что и пробовать не стоит.

За последние три недели он звонил мне каждый день — а это было необычно даже для нас. Всякий раз он спрашивал, не познакомилась ли я с кем-нибудь, не приглашали ли меня на свидание, не собираюсь ли я начать встречаться с кем-то. И всякий раз, как я говорила «нет», я слышала облегчение в его голосе — пусть и тщательно скрываемое, но облегчение.

Я думала, что когда увижу его, то сразу пойму, что мне делать.

В субботу утром Мэл вытащил меня из постели в восемь утра, чтобы «прогуляться». И я поняла, что должна сказать ему.

Я пыталась сказать ему, когда мы гуляли по оледенелым полям в Уимблдон Коммон. Я пыталась сказать ему, когда мы, доказывая себе, что мы уже взрослые, стучали в чьи-то двери и убегали, а потом прятались за углом, запыхавшись от быстрого бега и смеха. Я пыталась сказать ему, когда мы купили мороженое на заправке по пути домой. Я пыталась сказать ему, когда мы стояли перед моим домом, болтая, как будто не собирались встретиться через часик, приняв душ и переодевшись для клуба.

Все было так просто. Так просто. Нужно было сказать: «Мэл, я влюбилась в тебя». «Мэл, я влюблена в тебя». «Мэл, я люблю тебя, но не так, как прежде». Но всякий раз, всякий раз, как я смотрела ему в глаза, разум отказывал мне. Теперь, когда я знала, каково это, я уже не могла смотреть на него и не думать о том, чего хочу. Что мы значим друг для друга. И я хотела насладиться предвкушением своего признания. Предвкушением первой настоящей любви.

Как бы то ни было, я ему сказала. Кто-то толкнул Мэла в клубе, куда мы пришли, его стакан опрокинулся мне на футболку, и та сразу же прилипла к черному лифчику. Мэл схватил салфетки с барной стойки и принялся вытирать меня, извиняясь столь многословно, будто я была какой-то незнакомкой, а вовсе не той самой девчонкой, в которую он швырял еду в детстве.

— Боже, прости! — Его рука вновь коснулась моей правой груди. — Пойдем домой, тебе нужно переодеться.

Я улыбнулась. Его прекрасные медвяно-русые волосы, темные глаза, восхитительный рот…

— Я так тебя люблю, — прошептала я.

Мэл зажмурился. Точно так же, как в тот день, когда увидел меня голой.

— Я тоже тебя люблю, — сказал он.

Мои губы растянулись в улыбке, на душе стало тепло от простоты его слов. Меня переполняло счастье.

— Ты мой лучший друг, — добавил Мэл. — Знаешь, перед Рождеством вышел один фильм… — Он говорил очень быстро, не давая мне и слова вставить. — О том, что невозможна дружба между мужчиной и женщиной. Все равно любые такие отношения приводят к сексу. Одна из девчонок в группе спорила со мной, говоря, что это правда. А я привел в пример тебя. Сказал ей, что мой лучший друг — женщина, и это никогда не было для нас проблемой. И не станет. Знаешь, лучший способ испортить отличную дружбу — это говорить или даже думать о сексе. Или о любви, о романтической любви, я имею в виду. — Он замолчал, пряча глаза и теребя мокрые салфетки.

Я не проронила ни слова, глядя на его опущенную голову и нервные движения рук.

— Ни один разумный человек так не поступит, — продолжил Мэл. — Я сказал той девчонке, ну, из моей группы, что я никогда бы так не поступил. Я не смог бы испытать влечение к девушке, которая стала моим другом. Я никогда бы не принял дружбу за любовь. Потому что друзья не должны быть любовниками. Тогда они были бы любзями. Или дружбовниками. Как думаешь?

Мне хотелось сбежать. Вырваться на улицу и не останавливаться, пока не окажусь достаточно далеко отсюда. Еще мне хотелось залезть под соседний столик. Спрятаться.

— Так, мне срочно нужно выбраться из этой футболки, а то еще умру от простуды. — Я заменила слово «клуб» на «футболка» и «унижение» на «простуда».

— Ну да. — Бросив салфетки на стойку, Мэл вытер руки о джинсы. — Постой тут, я схожу за куртками.

— Тебе вовсе не обязательно уходить, — возразила я. — Я сама прекрасно доберусь домой. В Оксфорде меня никто не провожает.

— Что же я за друг такой буду, если не провожу тебя?

— Друг, обладающий столь же нежным чувством такта, как кирпич, которым я размозжу тебе башку, — прошептала я, когда он скрылся в толпе.

Мы сели в ночной автобус и поехали домой.

Мы старались. Старались, как могли.

Мы так старались вести себя нормально. Как раньше. Но чары, наполнявшие наш день счастьем, радостью, смехом и надеждой на будущее, развеялись. На месте чар появился этот уродец, назвавшийся Прошлой Ночью.

— Ты же знаешь, что всегда будешь моей любимой девочкой, да? — сказал Мэл, когда мы стояли у автобуса.

Вокруг царила привычная для вокзала суматоха, люди сновали туда-сюда. Но вокруг нас словно сплелся прочный кокон неловкости.

Я встала на цыпочки, положила ладони на его щеки.

— А ты всегда будешь моим любимым щеночком, да? — Я помотала его головой, как будто Мэл был собакой.

Я делала так в детстве, после того как мама с папой не разрешили нам завести пса.

«Зачем тебе пес, если у нас есть Мальволио?» — сказала тогда Корди. И в то мгновение я подумала, что Мэл, должно быть, был в прошлой жизни собакой, — я живо представила его огромным веселым лабрадором. Если вы грустите, такой лабрадор готов облизать вас с головы до ног, чтобы подбодрить, или просто скорбно опустит уголки рта, чтобы показать вам, что ему тоже грустно, — это зависит от того, по какой причине вы хандрите.

Сейчас нужно было шутить. Я истолковала поведение Мэла неправильно, и теперь, если я не буду осторожна, Прошлая Ночь встанет между нами. Мэл не виноват в том, что не испытывает ко мне той любви, которая мне нужна. Не виноват в том, что я недостаточно хороша для него. Нас многое объединяет — история наших семей, годы, проведенные вместе… Это важнее каких-то романтических бредней. Как бы мы встречались эти два года, если живем в разных городах? Ну, допустим, у нас бы это получилось, а потом что? Жениться? В нашем возрасте? Нет, Мэл прав. Друзьям не следует становиться любовниками. Даже думать об этом не стоит.

Если я смогу рационально воспринимать свои чувства, все будет в порядке. Я буду в безопасности. По крайней мере, до тех пор, пока не вернусь в Лондон.

Если я хоть на мгновение задумаюсь об этом, передо мной разверзнется бездна боли и я провалюсь туда. Нужно держаться за разум. За логику. Нужно смотреть на происшедшее словно со стороны. И шутить.

— Вы едете на этом автобусе, милочка? — спросил меня водитель.

— Да.

Мэл снял мой рюкзак со спины и передал его водителю.

Водитель, мужчина средних лет в белой рубашке с короткими рукавами и при галстуке, осторожно, словно хрустальную вазу, принял ценный груз у Мэла из рук… и изо всех сил швырнул рюкзак в отделение для багажа, а потом, как ни в чем не бывало, направился к очередной парочке, спрашивая, садятся ли они в этот автобус.

Я покачала головой и отвернулась, не веря собственным глазам. Рамочки для фотографий разбились, как и стеклянные миски с едой, а сладкая газировка, которую мама положила на самый верх рюкзака, сейчас, несомненно, пропитывает мою одежду. Хорошенький подарочек я привезу в Оксфорд, ничего не скажешь. Прошлая Ночь смеялась надо мной.

— Ну что, щеночек хочет поиграть? Или, может, обнимемся? — просюсюкала я, поддразнивая Мэла.

Закатив глаза, он распахнул объятия. Я считала секунды, и каждая из них длилась вечность. Но нужно было рассчитать время до того, как можно будет прекратить эту пытку. Нужно подыграть Мэлу. Делать вид, что все нормально. Если я очень-очень постараюсь, то все будет нормально. Когда-нибудь будет. Когда-нибудь. Когда-нибудь мне не придется задумываться о том, обнять ли мне Мэла, прикоснуться ли к нему, посмотреть ли ему в глаза.

— Скоро увидимся, да? — спросил он.

— Нет.

Мэл ошарашенно уставился на меня.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — ухмыльнулась я. — И ты совершенно прав. Я не хочу, чтобы ты навещал меня, потому что тогда ко мне ни один парень не подойдет. Они будут думать, что я с тобой встречаюсь. Да еще и девчонки будут набиваться мне в подруги, полагая, что так смогут подобраться к тебе. Мне вся эта чепуха ни к чему. — Я рассмеялась. Не знаю, насколько убедительно все это прозвучало.

«Пожалуйста, отпусти меня, — мысленно молила я. — Пожалуйста, дай мне уехать и пережить это».

Его кадык дернулся — Мэл натужно сглотнул, поджал губы и кивнул.

— Я вернусь домой на лето, — сказала я. — Это уже скоро.

— Но через пару недель Пасха, — запротестовал Мэл.

— Мы с друзьями собирались остаться в Оксфорде. У одной из моих подружек освобождается квартира, и мы проведем пасхальные каникулы вместе. Будет весело. — Подумав, что Мэл может напроситься к нам, я добавила: — Но там мало места. Так что увидимся летом, хорошо?

— Слушай… — начал он.

— Хорошо? — с нажимом повторила я.

Мэл так сильно сжал губы, что они побелели. Его глаза сузились. Это вовсе не было хорошо. Он медленно-медленно кивнул. И еще раз. И еще.

— Хорошо.

— Вот и молодец! — Я потрепала его по голове. — Хороший щеночек. Хороший Мэл. Хороший.

— Гр-р-р! — Он стряхнул с себя мои руки. — Когда-нибудь укушу тебя, и придется делать уколы от бешенства. Вот тогда ты пожалеешь!

— А тебя посадят под замок, и ты сам пожалеешь о содеянном.

Внезапно — мы ведь уже обнялись на прощание — он подхватил меня на руки.

— Я скучаю по тебе, — прошептал Мэл нежным, точно у ангела, голосом. — Я скучаю по тебе до боли.

«Так почему же ты не любишь меня? — мысленно завопила я. — Почему ты меня не любишь?»

— Кто еще садится в автобус? — нетерпеливо крикнул водитель, ставя ногу на ступеньку.

Он обращался ко мне. Все места в автобусе уже были заняты, все готовы были уехать. Все, кроме меня.

— Да-да, я иду!

— Я так и знал, — проворчал водитель.

— Увидимся летом, — сказала я Мэлу на прощанье.

Я побежала к автобусу, а Мэл поднял правую руку, ту самую, которая три недели назад касалась волос на моем лобке. Он так и не помахал мне, когда я улыбнулась ему со ступенек.

В следующий раз, когда мы увидимся, все будет иначе, решила я. Я уже не буду девственницей, в этом я была уверена. Я найду кого-то, с кем можно переспать. И это не будет кто-то особенный. Тот, кого я хотела, не любил меня, а с ним никто не сравнится, поэтому подойдет любой.

Мне нужно завести побольше друзей, необходимо больше людей в моей жизни, потому что я не смогу так часто приезжать в Лондон.

А главное, в следующий раз, когда мы увидимся, я больше не буду влюблена в Мэла. Не знаю, как я добьюсь этого, но если Мэлу суждено остаться в моей жизни, если наша дружба переживет это, то мне необходимо будет разлюбить его. Или научиться скрывать свою любовь настолько хорошо, будто ее и нет вовсе.

Однажды я нашла листик с каракулями Лео. Не знаю, почему он написал это, но у меня подкосились ноги. Я перечитывала его слова вновь и вновь:

Наверное, он написал это довольно давно, потому что сейчас Лео делает намного меньше ошибок, но я не могла понять, откуда он все это знает. Да, Лео всегда знал, что Кейт не «настоящий» его отец, хотя и сам решил называть его папой. Я не догадывалась, что Лео задумывается о том, кто его «настоящий» папа. И откуда он знает, что этот папа не умер? Почему он решил, что я люблю этого «другого» папу?

Я не знала, что мне с этим делать. Лео никогда не задавал вопросов о своем отце, никогда не проявлял к этой теме никакого интереса. Но он явно думал об этом.

Я не хотела, чтобы так получилось. Я не планировала того, что мой сын будет расти, не зная отца. Когда я забеременела, планировалось, что у Лео будут мама и папа, которые будут любить его. Планировалось, что я не буду его мамой. Я должна была стать его тетей, крестной, биологической матерью, человеком, который помог ему появиться на свет. И Лео должен был знать своего отца.

А затем, когда я все-таки стала его матерью, Лео остался без отца. Он мог только размышлять об этом «другом папе», но ничего не говорил. Может, Лео считал, что от этого я расплачусь. Или не был уверен в том, что я ему скажу. Если бы он спросил меня, не знаю, что бы я ответила. Я никому об этом не рассказывала. Моя семья подозревала, но никто не спросил напрямую, вот я и не рассказала. Кроме того, не могла же я рассказать Лео о его папе и закончить эту историю словами: «Можешь повидаться с ним, если хочешь».

Я не знала, что делать, и поступила так, как поступала всегда, когда не знала, какой выбор будет правильным. Я положила листик туда, откуда его взяла, и постаралась выбросить мысли об этом из головы, отправившись готовить ужин.

Я стою на пороге комнаты Лео, думая о том, нет ли тут других таких записок.

Его самолет приземлился час назад.

Ну ладно, не час, но мне так казалось. Каждая минута тянулась, словно вечность, а Мэл проходил таможню, получал штамп в паспорте, ждал свой багаж (сколько сумок он взял с собой? Он ведь мальчишка, он всегда путешествовал налегке).

Я не видела Мэла восемь месяцев, три недели и четыре дня. Это должно было укротить мою нетерпеливость. Но это же Мэл. Мэл. Мой самый любимый человечек в мире. Человек, которого я знала дольше всех в жизни.

Я едва удержалась от того, чтобы перелезть через турникет, подбежать к двери, ведущей в зал прибытия, перекувыркнуться под ногами у (вооруженных, кстати) охранников и выкрикнуть его имя. Мне в голову навязчиво лезли мысли о том, что он пропустил свой самолет. Мэл звонил мне пару дней назад и еще раз уточнил, смогу ли я встретить его в аэропорту. Его приезд должен был стать сюрпризом для нашей семьи: остальные не думали, что он приедет раньше, чем через пять месяцев, так что я должна была его встретить, а потом мы поехали бы к его маме. Мэл, конечно, молодец, но его нельзя назвать самым пунктуальным человеком в мире, особенно если дело касается женщин. Я бы не удивилась, если бы он отправился попить пивка накануне отлета, разговорился бы с какой-нибудь красоткой-антиподкой и решил, что ему суждено жить в Австралии, поэтому и улетать-то никуда не стоит.

А через неделю он перезвонил бы мне и сказал, что передумал и все-таки возвращается домой. В этом-то и была проблема с нашим Мэлом: он влюблялся, как только чувствовал влечение к женщине, потом затрачивал множество усилий на то, чтобы отношения сложились — обычно оно того не стоило, — и в итоге отказывался от своей «любви» и расставался с женщиной, в которую якобы был так влюблен.

В последний раз я видела Мэла в этом самом аэропорту. Вернее, не то чтобы видела… Я и разглядеть-то его толком не могла, так сильно я плакала. Не думаю, что даже его мама так рыдала. Тетя Мер, Виктория, Корди, мама и папа тактично отошли в сторонку, чтобы дать нам попрощаться.

Тогда Мэл опустил свой рюкзак и подхватил меня на руки.

— Пожалуйста, не плачь, — шепнул он мне на ушко. — А то я тоже расплачусь.

Я кивнула, но слезы все текли и текли по лицу, несмотря на все мои попытки сдержаться. Я судорожно всхлипнула.

Мне не нравилась его идея о том, что нужно отправиться в долгое путешествие и повидать мир. Да кем он себя возомнил? Христофором Колумбом? Капитаном Куком? Капитаном Кирком? Что такого можно «повидать» в Австралии, чего не найдешь в Лондоне? Что такого интересного «по ту сторону океана»? Красивые пляжи, солнечная погода, потрясающие пейзажи, шанс переосмыслить свою жизнь и насладиться ею в полной мере — да, Австралия хороша для этого, но все же…

Створки двери разъехались, и я почувствовала, как внутри нарастает волнение. Впрочем, наверное, сейчас это же ощущали и другие встречающие. Всем хотелось увидеть то самое лицо, того самого человека. Словно в хореографической постановке, группа встречающих повернулась ко входу. Вначале мы увидели тележку, груженную чемоданами. Толкал ее высокий седой человек лет пятидесяти. Над толпой пронесся вздох разочарования.

Самое мерзкое в отъезде Мэла было то, что изначально мы планировали это путешествие вместе. Я никогда особо не хотела слетать в Австралию, но Мэл убедил меня, что нужно набраться опыта, прежде чем приниматься за написание диссертации.

— Тебе придется заботиться о маме, — сказал Мэл, вытирая мои слезы.

Вот почему я не могла поехать. Я скопила достаточно денег, но мы не могли уехать одновременно. Тогда тетя Мер осталась бы без присмотра, и у нас обоих было бы тяжело на сердце. Это Мэл мечтал повидать мир, это ему всегда приходилось заботиться о маме, это у него никогда не было возможности в полной мере насладиться свободой и приключениями. Я же пожила вдали от дома, когда училась в Оксфорде.

Я могла бы стать попутчиком Мэла, съездить с ним за компанию, но это не доставило бы мне такого удовольствия, как ему. Мэлу предстояло познать свободу, независимость. Узнать, что значит быть молодым.

Я понимала, что мысль о матери беспокоила его еще тогда, когда мы только начали планировать эту поездку, и поэтому сказала, что хочу поступить в аспирантуру еще в этом году, а раз мне предстояло учиться в Лондоне, то я смогу присмотреть за тетей Мер.

Конечно, основной груз забот ляжет на плечи моих родителей, как и всегда, но я буду им помогать. И сообщать Мэлу о том, что происходит.

— Обещаешь? — спросил он меня тогда.

Я сглотнула, стараясь справиться с комком в горле.

— Обещаю.

— Спасибо, — выдохнул Мэл, гладя меня по щеке.

Он прижался губами к моему лбу, а затем обнял меня. От него пахло так, как я представляла себе любовь. Истинную любовь. От него пахло ничем и всем одновременно. Когда я вдыхала его запах, на моих устах расцветала улыбка. Мэл напоминал мне обо всем хорошем, что было в моей жизни. Когда Мэл отстранился, я увидела, как блестят его глаза, и постаралась запомнить его таким.

Высокий, плотный, мускулистый. Он коротко подстриг волосы, и эта прическа немного старила его. Большие руки с четкими жилками вен и длинными пальцами. Овальное лицо с длинным носом. Огромные прекрасные глаза. Мэл не побрился, несмотря на уговоры матери, и теперь щетина покрывала его щеки и подбородок.

Прикосновение его руки напомнило мне, что значит чувство безопасности. Чувство, что, что бы ни случилось, всегда есть кто-то, на кого можно положиться. Всегда. Я прижала голову к его груди, слушая биение его сердца — знакомое до боли. Я слышала этот мерный ритм чаще, чем стук собственного сердца. Мне нужно хранить память об этом моменте все то время, пока Мэла не будет рядом. Он целый год пробудет в Австралии, а потом еще три месяца будет путешествовать по миру.

— Мне пора, — сказал он.

Ох, его голос… Нужно запомнить его голос. Я чуть не позабыла об этом.

Я обняла его покрепче.

— Черт побери, Нова, ты что, пытаешься сломать мне ребра? — охнул Мэл.

— Да, если это заставит тебя остаться.

— Время пролетит быстро. Я скоро вернусь, — ответил он. — Ты даже соскучиться не успеешь.

Мэл так спокойно говорил об этом, что я почти поверила.

Отступив, я увидела, что слезы блестят у него на глазах. Мэл с трудом сдерживался, чтобы не заплакать. Он сжал указательным и большим пальцем переносицу, вытер глаза и опустил голову.

— Скоро увидимся, — сказал он, поднимая рюкзак. — Очень скоро.

Он отошел, а я застонала. Вот и все. Он уходил от меня, и все, что он сказал, — это «Скоро увидимся».

В этот момент Мэл остановился, его лицо прояснилось, и он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ, и он бросился ко мне, подхватил на руки, потом осторожно поставил на землю… и поцеловал в губы.

Впервые в жизни. Он поцеловал меня в губы. Его мягкие, нежные уста касались моих губ, наши языки переплелись в поцелуе… Казалось, это длилось вечно.

Это чувство полета, чувство, будто я переместилась в совершенно другую реальность, — переместилась вместе с человеком, которого любила больше всего на свете. Мы были друзьями, лучшими друзьями, и окружающие часто спрашивали: «Между вами что-то есть?» Но между нами ничего не было. После всей этой истории четыре года назад я сумела побороть свои чувства, убедив себя в том, что все это было лишь чепухой. Глупостями.

И все же Мэл поцеловал меня в губы посреди людного аэропорта, на глазах у нашей семьи.

Он отстранился. Как быстро, подумала я. Сколько же лет я ждала этого поцелуя! Ждала, зная, что этого не случится, — ведь Мэл сказал, что никогда не сможет испытать ко мне романтическую любовь.

— А теперь попробуй объяснить это нашей семье. Докажи им, что мы просто друзья и ты рыдала вовсе не потому, что расстаешься со своим возлюбленным.

— Ты… — Я наконец-то поняла, что он сделал. И почему. Теперь все они будут думать, что… — Ты…

— Пока, Нова. — Мэл широко улыбнулся (и я запомнила эту улыбку, добавила ее к остальным воспоминаниям о нем). — Удачи тебе в этом.

И он ушел.

Все больше людей выходили в зал ожидания. В аэропорту царил страшный шум: люди вскрикивали от радости, плакали, громко говорили, пытаясь поделиться всем тем, что произошло за время разлуки. Они хотели наверстать потерянное время. Я видела, как влюбленные бросались друг другу в объятия, целовались и плакали, целовались и повторяли, как соскучились друг без друга, целовались… Я видела родственников, пролетевших тысячи миль: они обнимали своих близких, обещая, что больше никогда не уедут надолго… Я видела друзей, прыгавших от радости, переполненных восторгом от встречи…

А потом я увидела Мэла, выходящего из дверей. На спине у него был огромный черный рюкзак с немыслимым количеством кармашков. Волосы отросли и топорщились во все стороны. На щеках торчала щетина. Сейчас он казался больше, чем прежде. Невзирая на загар, кожа у него была серой от долгого перелета, под глазами темные круги. Одежда — бриджи для серфинга и розовая футболка — измялась.

Мэл. Мэл.

Он тоже заметил меня и побежал к турникетам. Я протолкалась сквозь толпу, разгоняя людей, как надоедливых мух. Мэл сбросил рюкзак, выронил сумку и распахнул объятия, а я прыгнула на него. Будь на Олимпийских играх соревнование по обниманию, я заняла бы первое место.

Мэл поймал меня, и я обхватила ногами его талию, обвила руками его шею. Я не худышка, но Мэл был достаточно сильным, чтобы удержать меня. И достаточно надежным, чтобы не отпустить. Я словно вновь знакомилась с ним. От Мэла пахло солнцем и приключениями, он казался таким… незыблемым! Я прижалась ухом к его груди и услышала привычное биение сердца.

— Как ты хорошо пахнешь, — прошептал Мэл.

У него ничуть не было заметно австралийского акцента, Мэл говорил так же, как и до отъезда. Тот же голос, что я хранила в воспоминаниях.

— Так хорошо выглядишь. Как приятно вновь дотронуться до тебя. — Его губы коснулись моей шеи. — Я так рад, что вернулся.

Я лишилась дара речи. Меня переполняло счастье. Теперь Мэл дома. В безопасности. И пусть он выглядит по-дурацки, он в безопасности. Со времени его отъезда столько всего произошло. Того, о чем я не могла говорить по телефону. Того, с чем я едва справлялась сама. Но теперь все будет в порядке, ведь Мэл вернулся.

— Ты выглядишь совершенно по-идиотски, — сказала я, когда он опустил меня на землю.

Мэл внимательно осмотрелся. Он не замечал ничего странного, пока я не ткнула пальцем в его одежду.

— Я поехал в аэропорт прямо с пляжа. У нас была вечеринка, — объяснил он. — Самолет вылетал так рано, что не имело смысла ложиться спать.

— Ты тут в ледышку превратишься.

— Да, ты права. Пожалуй, мне лучше переодеться.

Я оглянулась в поисках уборной. Мужской туалет находился слева от турникетов, прямо за парковкой, где можно было арендовать машину. Я повернулась к Мэлу, чтобы сказать ему об этом, и с изумлением увидела, что он уже открыл рюкзак. Немного повозившись, он достал пару джинсов и толстый синий свитер, который связала тетя Мер, когда Мэлу исполнилось шестнадцать. Не обращая внимания на глазеющих на него людей, Мэл натянул джинсы, застегнулся и влез в свитер, который стал ему немного мал и теперь сидел в облипку. А ведь раньше этот свитер был ему велик. Это была единственная вещь, которую тетя Мер связала своими руками, и Мэл не хотел расставаться с ней. Он сбросил шлепанцы и достал из карманов рюкзака ботинки. В ботинках лежали носки. Полностью одевшись, Мэл выпрямился и торжественно вскинул руки.

— Вуаля! Так лучше?

— Лучше, — рассмеялась я.

— Вот и хорошо. — Улыбка не сходила с его лица.

Мэл шагнул вперед, не сводя с меня взгляда. У меня сладко засосало под ложечкой. «Он вернулся. Он и вправду вернулся».

— Ты не представляешь, как я рад вернуться. — Мэл поцеловал меня в губы. — Это потрясающе. Твой вкус напоминает мне о доме.

Я невольно коснулась своих губ кончиками пальцев. Воспоминания о том, как я мечтала о Мэле по ночам, как разрывалось мое сердце от любви… Все эти воспоминания вновь вспыхнули во мне. Все эти годы, когда я была уверена, что люблю его. Что он — моя родственная душа. Мое будущее. И мне не нужен никто другой. Я так и не поняла, почему он не захотел меня. Почему он мог любить меня как друга, но при этом не считал привлекательной как женщину. Почему никогда не хотел поцеловать меня. Кроме, впрочем, того прощания в аэропорту, когда Мэл хотел насолить мне, да теперешней встречи. Я всегда хотела, чтобы он смотрел на меня так, как сейчас. Но, наверное, Мэл просто рад вернуться домой. Это никак не связано с тем, что он вдруг захотел меня. К счастью, я это уже переросла. По большей части.

Его улыбка казалась ослепительно белой от загара.

— Ты все время проводил на пляже? — Я заметила ожерелье из ракушек у него на шее. Могу поспорить, что если бы кто-то сейчас поднял Мэла за ноги и тряхнул хорошенько, на землю высыпалась бы горка песка.

Он покачал головой.

— Не все время. Я был и на пляже, и в барах, и в горах, и в походах. Искал просветления.

— Ага, а теперь, ты, значит, не считаешь, что все это чушь?

— Я разве когда-то говорил, что просветление — это чушь? Наверное, я просто над тобой подшучивал. Знаешь, меня очень заинтересовали кристаллы.

— Кристаллы, значит. Серьезно? — Я ждала продолжения розыгрыша.

Мэл так постоянно делал. Притворялся, что ему интересны эзотерические штучки, которые я обожала, а потом начинал смеяться надо мной. На этот раз поводом для шутки должны были стать кристаллы. Несомненно, с его губ сейчас слетит такое слово, как «твердый».

— Я выяснил их значения. Узнал, что бриллиант — камень, символизирующий чистоту. С помощью бриллианта можно скрепить отношения, ведь они считаются… — он поднял глаза, словно вспоминая цитату, — знаком верности. Вот почему распространена мода на обручальные кольца с бриллиантами. А еще есть розовый кварц. Это камень любви.

Я удивленно приподняла брови. Мэл явно пользовался подобными фразами, чтобы затащить женщин в постель.

Это были прекрасные реплики для поддержания разговора с женщиной — они намекали на любовь и долгосрочные отношения. Такого этой женщине, конечно, не получить, зато они свидетельствовали о глубине его чувств. На самом деле Мэл и вправду обладал глубиной чувств, только понятно это становилось после долгого знакомства.

— Тебя не удивляет то, о чем я узнал? — спросил Мэл.

— Весьма, — признала я.

— Так во-о-от, я и подумал… — начал он.

Но тут подошел Кейт.

— Ох, наконец-то я вас нашел! Я не очень хорош в плане ориентирования на местности, — ухмыльнулся он. — Вначале я не мог найти парковку поближе к аэропорту. А потом не мог найти вас. Сложно поверить, что в армии я занимался разработкой маршрутов, верно?

Мэл изумленно замолк, и мне показалось, что я заметила ужас на его лице. Я не сказала ему, что вновь сошлась с Кейтом. Мы расстались год назад, потом столкнулись в супермаркете и пошли попить кофе. За кофе последовало пиво, за пивом — обед, а потом мы опять начали встречаться. А расстались мы потому, что я решила, будто Кейт слишком стар для меня. Мэлу я об этом не сказала из-за того, что мне казалось, что Мэлу он не нравится.

— Ладно, ребята. — Кейт вдруг вспомнил, зачем, собственно, сюда приехал. Он пожал Мэлу руку. — Хорошо провел время?

— Ага, — кивнул Мэл, натянуто улыбнувшись.

Я надеялась, что если Кейт подвезет нас домой, то это поможет ему сдружиться с Мэлом.

— Ничего не изменилось. Я все еще не умею водить машину, хотя и говорила тебе, что собираюсь пойти на курсы вождения. Вот Кейт и предложил подбросить нас домой.

— Спасибо, — ровным голосом ответил Мэл.

Он явно был раздражен. Наверное, обиделся на то, что я сказала своему парню о его возвращении, когда об этом не знала даже тетя Мер.

— Ладно. Ну что, поехали? — с деланным весельем сказала я, стараясь спасти остатки хорошего настроения. — У меня для тебя множество сюрпризов. Я приготовила твои любимые блюда и всякие приятные мелочи. А от меня поедем на такси к твоей маме. Что скажешь?

Мэл перекинул рюкзак через плечо. Раздражение сгустилось вокруг него, словно непроглядный туман.

Я подхватила его сумку и взяла Мэла под руку. Кейт не будет против, он понимает, какие у меня отношения с Мэлом.

Но оказалось, что сам Мэл против. Он так напрягся, когда я прикоснулась к нему. «Весело», — подумала я, следуя за Кейтом к парковке.

Пока Кейт пробивался через длинную очередь, пытаясь оплатить простой машины, мы с Мэлом ждали его. Мэл не произнес и двух слов с тех пор, как увидел Кейта. Да, Мэл у нас неразговорчив, но это было уже странно. Я не хотела ссориться, но, если так пойдет и дальше, придется отправить его к маме без обеда.

— Слушай, извини, если тебя это расстроило… — начала я.

— Ты действительно хочешь встречаться с ним, Нова? — перебил меня Мэл.

Ага. Значит, он все-таки считает, что Кейт — неподходящий для меня парень. Да, Кейт старше меня, но он прекрасно ко мне относится. Все время говорит мне, как он меня любит. У нас общие вкусы. Он умеет меня рассмешить. И всегда выслушивает мое мнение — кроме разве что тех редких моментов, когда я принимаюсь говорить о паранормальных явлениях, мистическом значении кристаллов и тому подобном. И Кейт великолепен. Он настоящий мужчина, у него потрясающая внешность и доброе сердце. Да, я хочу с ним встречаться. При одном взгляде на него на моих губах играла улыбка. Когда мне было одиноко, достаточно было подумать о Кейте, и я улыбалась. И именно благодаря ему я (почти) переросла свою юношескую влюбленность в Мэла. В этом мире был еще кто-то, кто мог поднять мне настроение так же, как и Мэл.

— Я вышла бы за него замуж хоть завтра, сделай он мне предложение, — ответила я.

Мэл сделал глубокий вдох. Кивнул. Медленно выдохнул. Запустил пятерню в волосы, все еще кивая.

— Хорошо, — наконец произнес он, мрачно улыбнувшись. — Ладно, я понял.

Туман раздражения развеялся, и его лицо вновь осветилось радостью, как тогда, в аэропорту.

— Я благословляю тебя на эти отношения, малыш, — сказал он.

— Ох, какое облегчение! — насмешливо фыркнула я.

Впрочем, это действительно меня обрадовало. Трудно было бы встречаться с человеком, который не нравится Мэлу. Я бы все равно встречалась с Кейтом, но чувствовала бы, что изменяю себе. Лгу себе в том, что действительно люблю этого человека.

— Ну погоди у меня. Вот начнешь с кем-то встречаться, и чистка авгиевых конюшен покажется легким развлечением по сравнению с тем, что ей придется выполнить, чтобы добиться моего одобрения. Я отправлю ее на поиски Золотого Руна.

Я бросаю одежду на пол у кровати. Нет сил ни подобрать волосы на ночь, ни переодеться. Слишком уж сложно сунуть руку под подушку и достать пижаму и косынку.

Может, я старалась не думать о Мэле, потому что до сих пор скучаю по нему. В конце концов, мысли о нем преследовали меня последние восемь лет. А может, это из-за того, что по нему скучает Лео. Лео не знает своего отца, но это не значит, что он не скучает по Мэлу. Лео хочет знать, кто его отец, какой он, как он связан с его жизнью. Если Лео проснется, я, возможно, поговорю с ним о Мэле. Возможно, мне даже удастся умолчать о том, что Мэл очень любил бы сына, если бы мог. Да и как не любить Лео? Он лучшее, что Мэл создал в этой жизни.

Глава 7

— Открой глаза, Стеф.

Я не хочу открывать глаза. Кажется, я только что уснула. И я не хочу возвращаться в эту реальность. Реальность, где Мэл рассержен. Я не хочу смотреть на него. Не хочу сталкиваться со всеми этими проблемами на выходных. Да еще и после моей десятой годовщины свадьбы. Я хочу остаться здесь, на грани между сном и явью, в сладостном Нигде. Здесь меня не преследуют кошмары, как в пространстве снов, и не преследует тревога, как в пространстве яви.

Вчера вечером Мэл улегся спать одновременно со мной. Обычно мы болтаем перед сном, но вчера Мэл молча разделся, стоя ко мне спиной, и бросил одежду на пол. Я смотрела на его прекрасное тело, на рельефные мышцы, скрытые бледной кожей. Мэл скользнул под одеяло, не обращая на меня внимания.

— Спокойной ночи, — пробормотал он, отвернувшись к окну.

Я также молча разделась, опустив платье, лифчик и трусики в корзину для белья. Я старалась. Очень старалась. Я даже подошла к кровати и откинула одеяло. Но я не могла лечь. Я должна была убрать одежду, брошенную Мэлом. Нельзя, чтобы она лежала на полу. Тогда в комнате будет беспорядок. А если беспорядок будет в комнате, то он будет везде. Если не следить за порядком, воцарится хаос. Если контролируешь все вокруг, следишь за тем, чтобы все было идеально, то ничего плохого с тобой не случится. Главное, не пускать все на самотек, иначе все пойдет наперекосяк. Но когда следишь за порядком, то если что-то и случится, то хаосу не будет места в идеальном порядке.

Я подобрала одежду Мэла. Он прекрасно знает, что нельзя бросать ее на пол. Он просто хотел меня разозлить. Может быть, и неосознанно. Может быть, ему было лень подойти к корзине для белья и бросить одежду туда. Но мы прожили вместе много лет, и Мэл знает, что для меня это как заноза в пальце.

Взяв вещи в охапку, я остановилась и вдохнула запах Мэла. Я люблю его запах. Чистый, как розмарин, нежный, как тимьян, сладковатый, как корица, свежий, как апельсин. Бросив одежду в корзину, я, не раздумывая, надела кремовую рубашку Мэла. Это была одна из его самых дорогих рубашек, плотная, хлопчатобумажная, с прочными швами. На этой рубашке остался его запах, и мне хотелось — нет, мне было необходимо — уснуть с его запахом на моем теле. Тогда казалось, что Мэл был со мной. Был во мне, а теперь лежал рядом, обнимая меня. Тогда казалось, что мы не забыли о годовщине нашей свадьбы. Что я не замечала ничего подобного раньше. Что это не первый шаг к разводу.

Одна мысль об этом могла вызвать ночные кошмары. Я чувствовала, как во мне поднимаются горячие волны паники. А вдруг это конец? А вдруг Мэл уйдет от меня? Когда он уйдет от меня?

Еще одна волна ужаса — я представила, что будет, если Мэл не уйдет. Если мы и дальше будем жить вот так, не разговаривая.

Он все еще любит меня? Да, он живет со мной, но он не подает на развод, потому что любит меня или из чувства долга?

Волны ужаса затопили мой разум, холодные щупальца страха проникли в каждый закоулок моей души, и в какой-то момент я заснула. А потом проснулась, но не до конца. Мне нравится это состояние. Ты будто паришь в изначальном Ничто, еще не в пространстве яви, где нужно думать, но уже и не во сне, где поджидают кошмары. Ты просто паришь.

А теперь он пытается разбудить меня. Почему он думает, что я захочу вернуться в явь? Я не знаю…

— Ну, милая, я же вижу, что ты не спишь. Пожалуйста, открой глазки.

Я медленно поднимаю веки. Вокруг темно, царит ночь, солнце не взошло, даже птицы еще не запели.

Мэл лежит на своей стороне постели, склоняясь надо мной. Он улыбается, глаза блестят. Сейчас он совсем не тот человек, с которым я вчера ложилась спать.

«Что изменилось за эту пару часов?»

Он гладит меня пальцем по щеке, и я прикусываю губу, не понимая, почему он ведет себя так, будто любит меня.

— Я подумал… — Мэл не сводит с меня глаз. — Если мы выедем на рассвете, то можем успеть в Париж.

— Париж?

— Да. Возьмем вещи на один день, попробуем найти место в гостинице. А если не найдем, то вернемся и остановимся в центре Лондона.

— Зачем? — Я хмурюсь.

— Чтобы отпраздновать нашу годовщину.

— Я думала, ты сегодня работаешь.

— Нет, я позвоню им из поезда. Оставлю ноут и смартфон дома.

— Зачем?

— Чтобы отпраздновать нашу годовщину, — повторяет Мэл. — Тебе нравится эта идея?

Конечно, нравится.

— Хм… Может быть.

— Может быть, значит? — Он садится сверху, осторожно опираясь на колени рядом с моими бедрами. — Ну, может быть, я заметил, что ты надела мою рубашку. — Мэл протягивает руку к верхней пуговице. — И, может быть, тебе придется поплатиться за это.

— Я так не думаю. — Я таю от его прикосновений.

Острая вспышка наслаждения — Мэл резко разрывает рубашку, его нежные пальцы гладят мою кожу. Мое тело полнится возбуждением.

Вдруг он утыкается носом в мой пупок и принимается щекотать меня. Я вскрикиваю, извиваюсь, пытаюсь вырваться, но Мэл зажимает меня ногами. Вскоре мы оба хохочем, покусывая и пощипывая друг друга. Мэл прижимает мои запястья к кровати.

— Сдаешься? — Его лицо в сантиметре от моего.

— Да, — со стоном произношу я. — Да.

— Ладно.

Мэл отстраняется, и я набрасываюсь на него, застав врасплох. Мне удается повалить его на кровать.

— Ты сжульничала! — возмущается Мэл, а я сажусь сверху, прижимая его запястья к кровати.

— Не могу поверить, что ты купился на это, — хохочу я.

Его волосы, волосы цвета жженого масла. Они отрасли и теперь курчавятся на висках.

Желтовато-карие глаза блестят, улыбка искрится весельем, кожа раскраснелась.

— Я тоже, — отвечает он.

— Что ж, теперь я могу переходить к допросу. Ты действительно хочешь поехать в Париж?

— Да. Мне жаль, что приходится говорить тебе это, милая. Я знаю, у нас фантастический секс и все такое, но я женат. И я люблю мою жену. Мы никогда не были в Париже, и я хочу поехать туда вместе с ней.

— Ох, ну почему лучшие мужчины всегда женаты?

Возбуждение и острое чувство счастья мечутся в моей душе, будто птички в клетке. Я чувствовала себя так, когда мы впервые встретились. И я уже давно не испытывала ничего подобного.

Воспользовавшись моей задумчивостью — я слегка ослабила нажим на запястья, — Мэл переворачивает меня на спину, и не успеваю я опомниться, как мы уже занимаемся любовью. Мое тело тает, кости будто растворяются, и я становлюсь водой. Водой, омывающей все изгибы его тела.

С моих губ слетает первый стон, и Мэл прячет лицо в подушку. Когда-то он целовал меня, вдыхал каждый мой вздох, каждый мой стон, будто хотел получить все сполна, пока мы занимались любовью. Но это лишь мелочи. Я даже не помню, когда он перестал это делать. Это мелочи. Это неважно. Мы снова вместе. По-настоящему. Как мужчина и женщина. Как муж и жена. Как Стеф и Мэл. И нет ничего… а-а-ахххх… ничего прекраснее.

Лео нашел фотографии в маминой коробке из-под туфель. Она стояла в самом низу ее шкафа. Там было много снимков. На фотографиях были люди в странной одежде. И один из этих людей был Лео. Но и не Лео.

Волосы у мальчика были цвета гальки, и он был белым, как бабуля Мер, да и школьный галстуку него был другого цвета.

Лео побежал к маме в кухню и показал ей фотографию.

— Кто это, мам?

Мама, вытерев руки о передник, взяла снимок и долго смотрела на него. Долго-предолго. А когда она подняла глаза на Лео, он увидел, что в них стоят слезы. Тогда у него в животике странно засосало. Он знал, что сейчас мамочка заплачет.

— Это мальчик, с которым я выросла. Но он превратился в мужчину, которого я не знаю. — Она вернула ему снимок.

— Почему он похож на меня?

Мама погладила его по голове.

— Потому что Господу нравится подшучивать надо мной. И не все эти шутки смешные.

Лео кивнул. Он понимал, что дело не в Господе. Лео знал, что этот мальчик — его папа. Папа не был его настоящим папой, поэтому Лео не был на него похож. Но мама была похожа на бабушку. Дэвид был похож на своего папу. И Ричард был похож на своего папу. Лео знал — знал, и все тут, — что этот мальчик так похож на него, потому что мальчик вырос и стал его папой.

— Ладно, мам. — Лео улыбнулся.

Он не стал говорить, что знает, что этот мальчик — его папа. Он не стал говорить этого, потому что тогда мамочка бы заплакала.

Лео вернулся к себе в комнату и спрятал фотографию в самый низ коробки с игрушками, а потом поставил коробку под кровать. Ему нравилось думать, что эта фотография рядом.

Лео в возрасте пяти лет

Часть 3

Глава 8

Пока что, в течение этих четырех дней, мне удавалось избегать тех двух женщин, которые сплетничали обо мне. Конечно, их слова были не такими обидными, как истории, которые ходили обо мне в детстве, но услышать такое, уже будучи взрослой… Это меня шокировало. А ведь я почти убедила себя в том, что со мной все в порядке.

Я выставляю на беговой дорожке шестьдесят минут и нажимаю кнопку «пуск». Мне нужно пробежаться. Я не смогла прийти сюда утром, до работы (именно так я раньше и избегала этих двух сплетниц), потому что Мэлу почему-то захотелось заняться со мной любовью сегодня утром.

Он так редко хочет меня, что я не стала сопротивляться. В субботу мы так и не выбрались в Париж. Мы провели этот день в постели, смотрели фильмы и ели пиццу. После того первого секса мы больше не стали заниматься любовью, так, пообнимались и все. Но этим утром Мэл набросился на меня, как только прозвенел будильник и я открыла глаза. И он кончил не один раз, словно распаленный мальчишка. Дважды в спальне, потом в душе, потом в кухне, когда я облокотилась на барную стойку, собираясь почитать газету и съесть тост. Вместо тоста я получила секс. Мэл так торопился, что порвал мои любимые трусики (кстати, очень дорогие). Потом еще раз в душе. Пять раз за утро! Это неслыханно.

Мэл наконец ушел на работу, потому что его айфон начал разрываться от звонков. Сегодня было заседание совета, которое он никак не мог пропустить.

Каждый раз это был быстрый секс, отчаянный и неожиданно грубый, оставляющий по себе послевкусие одиночества. Не знай я Мэла, я могла бы подумать, что он завел любовницу или подумывает об интрижке и так искупает свою вину.

Но Мэл не стал бы изменять мне. Теперь я это знаю. Теперь, когда уже слишком поздно, я знаю, что Мэл никогда бы так не поступил.

Полоса беговой дорожки прокручивается у меня под ногами, и я чувствую нарастание наслаждения. Легкие натужно перерабатывают кислород, сердце лихорадочно колотится в груди, кровь мчится по венам. Я обожаю это чувство. Предвкушение экстаза.

Вообще-то мне не стоит жаловаться на сегодняшнее утро. Иногда Мэл месяцами не обращает на меня внимания. Он словно забывает о том, что я женщина, да к тому же женщина, которая должна его заводить. А когда он хочет меня, это по времени никогда не совпадает с теми моментами, когда у меня тоже есть для этого настроение, поэтому приходится либо закрывать глаза и раздвигать ножки, либо искать отговорки.

Не то чтобы Мэл был бы против, если бы я сказала: «Слушай, мне сейчас как-то не хочется, может, просто поспим?» Наверное, он только обрадовался бы таким словам. Они означали бы, что я честна с ним. И Мэл не стал бы ломать голову, думая, не симптом ли это. Он сразу понял бы, что это симптом обострения. Наверное, я не могу довериться Мэлу, потому что не могу смириться с тем, как он меняется. Незаметно, но неизбежно. Он меняется, если я говорю ему правду. Он начинает проверять нашу аптечку, ищет улики, прячет бритвы и обезболивающие, забирает меня с работы, разговаривает с моим лечащим врачом у меня за спиной.

Серьезно, стоит немного захандрить, и мой муж тут же принимается вести себя со мной как с сумасшедшей. На самом деле у всех женщин бывают перепады настроения. У меня просто перепады настроения. Иногда мне бывает грустно.

Я была грустным ребенком.

Я была грустным подростком.

Теперь я грустная взрослая женщина.

Тут нет ничего такого, если хотите знать мое мнение. Но мой муж считает, что это ОЧЕНЬ важно.

Нагрузка нарастает, я чувствую, как все мое тело покрывается потом. Мне это нравится. Я словно прохожу ритуал очищения. Укрощения и очищения. Все плохое выходит из меня с потом во время тренировки. Я ускоряю бег, мне осталось пробежать лишь пару сотен метров.

Может, Мэлу стыдно за прошлую пятницу. Он чувствует себя виноватым за то, что выдал меня — выдал нас — нашим друзьям. Мне пришлось избегать их телефонных звонков и не отвечать на электронные письма. Я боюсь встретиться с Кэрол и Рут на работе.

А может быть, секс стал для Мэла чем-то вроде терапии. Замещающей терапии. Для меня эту функцию выполняет беговая дорожка. Так мы вытесняем из нашего сознания мысли о них.

Я сидела в Интернете часами, пытаясь найти нужную информацию.

Она не воспользовалась ученой степенью, чтобы стать практикующим психологом. Вместо этого она открыла так называемое «Эзотерическое кафе» — там можно подчистить свою ауру, а заодно еще и выпить кофе, что-то в этом роде. Кафе находилось в Брайтоне.

Но на сайте не было ее фотографий. А главное, там не было его фотографий.

Я выхожу из душа, завернувшись в полотенце. Мокрые волосы липнут к щекам.

Те женщины в раздевалке.

Мое сердце замирает на мгновение, и я останавливаюсь в дверном проеме, подумывая о том, чтобы уйти, пока они меня не заметили.

Брюнетка завязывает шнурки своих розово-белых кроссовок и поднимает голову. Она замечает меня, и кровь отливает от ее лица, как и в прошлую пятницу. Даже если я сейчас уйду, я покажусь им трусихой. Будто это я сделала что-то плохое. Да и куда мне идти? Назад в душевую? Чтобы женщины решили, что я за ними подсматриваю? Чтобы у них появились другие поводы для сплетен?

Глядя на противоположную стену, я с гордо поднятой головой вхожу в раздевалку и направляюсь к своему шкафчику. Я ввожу код, открываю дверцу и, заслоняясь ею, надеваю трусики, а потом лифчик.

Я знаю, что они все еще здесь, смотрят на меня, пытаются найти еще какие-то мои недостатки, чтобы добавить их к уже имеющемуся списку обсуждения. Я слышу, как они шепчутся, чувствую, как они подталкивают друг друга локтями. Через три секунды я развернусь к ним и скажу, чтобы они высказали мне все в лицо.

— Нам очень стыдно, — говорит одна из них. — Мы о прошлой пятнице. Извини нас.

Я надеваю джинсовую юбку с заниженной талией и застегиваю ее, притворяясь, что не слышу.

— Мы не думали, что ты нас слушаешь, — говорит другая, пока я натягиваю кофточку.

Обычно я хотя бы немного подсушиваю волосы, но сегодня придется убегать отсюда.

— Все дело в том, что мы завидуем тебе, — продолжает первая.

— Да, ты так здорово справляешься с нагрузкой, а нам не удается сбросить и пары килограммов, — добавляет вторая.

— Нам правда очень жаль.

Я надеваю курточку, вытаскиваю сумку из шкафчика, бросаю кроссовки на пол, сую в них ноги, даже не надев носки. Я даже не поправляю задники, так что приходится идти в них, как в шлепанцах.

В моих венах бурлит чистая ярость.

И что мне теперь делать, по их мнению? Сказать, что все в порядке? Согласиться с ними? Облегчить их души, сказав, что это неважно? Что я все понимаю?

Почему их хамство должно стать моей проблемой? По крайней мере, те, кто писал на стенах, что я «шлюха» и «придурошная прошмандовка», никогда не требовали от меня, чтобы я их прощала. Я захлопываю дверцу с такой силой, что все шкафчики шатаются.

Я разворачиваюсь, замираю на секунду, прожигая их взглядом. Наверное, сейчас у меня раздуваются ноздри.

Женщины пятятся.

Задники кроссовок врезаются мне в пятки, когда я направляюсь к двери.

Через пару секунд я возвращаюсь.

Останавливаюсь перед ними.

— Если у кого-то красивый муж, это еще не делает его идеальным, — говорю я. — Это не значит, что достаточно похудеть, чтобы сохранить свой брак. То, что он такой красавчик, еще не значит, что у него нет недостатков.

Я надела черное.

Черное стильное платье, которое нашла в магазине подержанных вещей в центре Лондона. Туда отдавали свои платья все знаменитости.

Платье было модным в прошлом сезоне, но я знала, что могу надеть его, если сделать это с ироничной непосредственностью: если уложить волосы набок и заплести их в косу, то покажется, будто у меня есть платья этого сезона, но я достаточно уверена в себе и настолько хорошо разбираюсь в моде, что могу надеть то, что мне хочется, когда мне хочется, и при этом знать, что я потрясающе выгляжу.

После того как я купила его, я не могла позволить себе нормально поесть в течение недели, но платье было мне необходимо. Выбор между модой и едой всегда был для меня очевиден. Если вещь мне подходила, я должна была приобрести ее, чем бы ни пришлось пожертвовать. Все дело было в самооценке. Когда я хорошо выглядела, я хорошо себя чувствовала. Иногда хороший внешний вид помогал заполнить внутреннюю пустоту. Некоторые женщины латают дыру в душе едой, работой, алкоголем, наркотиками, случайными связями. Я же знала, что мне поможет только порядок: бег каждое утро, идеальная косметика, подходящая одежда. Нужно выглядеть так, будто ты в гармонии с миром. Тогда ты будешь в гармонии с миром.

Я просидела в этом баре одна уже десять минут. Мои коллеги по работе опаздывали. Я вновь посмотрела на часы, подавляя вздох. Двадцать пять минут девятого. Мы договорились встретиться в этом классном баре неподалеку от Букингемского дворца в половину восьмого, и я приехала после восьми, потому что знала, что они всегда опаздывают. Впрочем, мы все опаздывали. Но сегодня мои подруги превзошли себя. Кое у кого из начальства крупной юридической фирмы, в которой я работала, были мобильные телефоны. Телефоны, которые можно положить в сумку или дипломат и носить с собой. На такой телефон можно позвонить и договориться о встрече. Сказать, что опаздываешь сам, или выяснить, не опаздывает ли твой собеседник. Но ни у меня, ни у моих приятельниц не было таких денег. Нам нужно было договариваться заранее и ждать. Или пользоваться телефонами-автоматами.

Чтобы не сидеть одной за столиком, я пересела за барную стойку и, заказав коктейль «Секс на пляже», разглядывала других посетителей. Тут было слишком уж тихо и пусто для вечера пятницы. Может быть, Кэндис, с благоговением читавшая все колонки светской хроники, ошиблась, и это не такое уж модное место. Тут было не так много мужчин, и не было женщин, с которыми мужчины захотели бы познакомиться, чтобы затащить их в постель.

Пара типчиков, зашедших сюда выпить пива после работы, сидели за столиками, но они меня не интересовали. Я повернулась к стойке, сосредоточившись на коктейле. Я могла позволить себе всего два коктейля за вечер, поэтому ме-едленно потягивала напиток через трубочку, вороша лед на дне. Навык, которым быстро овладевают люди с низкой зарплатой. Я горжусь тем, что могу пить один коктейль весь вечер, если в этом есть необходимость. А за неделю до зарплаты такая необходимость возникает, уж поверьте.

А потом я подняла голову… и он уже был там.

Стоял рядом со мной, появившись словно из ниоткуда.

— Привет, — сказал он.

Я не видела его за барной стойкой — я бы заметила. Я уверена, в мире есть очень мало людей, способных не обратить внимание на такого мужчину.

Высокий, с темно-медовыми, немного детскими кудряшками волос, волевым подбородком и роскошным телом. На нем был синий тонкий джемпер с V-образным вырезом и мешковатые коричневые джинсы, идеально подчеркивавшие узкие бедра. Часы на запястье. Вот и все. Простовато одет, невообразимо прекрасен.

Я улыбнулась в ответ, лишившись дара речи.

Он заговорил со мной. Этот богоподобный мужчина заговорил со мной. Да, иногда парни пытались знакомиться со мной, но… но не такие, как он. Он явно был не в моей весовой категории. Явно.

— Я видел, как вы заходите сюда, когда уходил, и решил, что если я дойду до метро «Оксфорд-серкус» и все еще буду думать о вас, то вернусь и скажу «привет».

Я тут же подсчитала в уме: с такими длинными ногами ему потребовалось десять-пятнадцать минут, чтобы дойти отсюда до станции метро, и столько же времени, чтобы вернуться. А значит, он думал обо мне целых полчаса. Полчаса. Это правда происходит со мной? Все мелодрамы и любовные романы — это все правда? Есть на свете Прекрасный Принц, который ждет вас? Он думал обо мне полчаса, всего лишь мельком взглянув на меня. Такого со мной никогда не случалось. Вы только посмотрите на него! Посмотрите!

— И вы сказали «привет». — Я заметила, какие у него добрые глаза. Темные, желтовато-карие, блестящие, с веселыми искорками. — У вас заготовлена следующая фраза? — В моем голосе звучала уверенность, но на самом деле сердце выскакивало у меня из груди.

Наши взгляды встретились, и все мои мысли исчезли. Сердце билось так сильно, что стало больно.

— Нет, заготовленной фразы у меня нет. — Он улыбнулся, покачав головой.

Я думала, что мое сердце разорвется от этой улыбки.

— Друг как-то сказал мне помнить о П.О.Ц.Е.Л.У.Я.Х., если я захочу заговорить с женщиной, которая мне понравилась.

— Поцелуях? — выдохнула я, глядя на его губы. Розовые нежные губы, как же сладостно будет прикоснуться к ним! Они созданы для прикосновения к моим.

Он кивнул.

— «Проще Общайся. Цветистые Емкие Легковесные Утверждения, Ясно, Хороши». П.О.Ц.Е.Л.У.Я.Х.

— Поцелуях, — повторила я.

Мы говорили о поцелуях. Мы только что познакомились, а уже говорим о поцелуях.

— Она будет невыносима, когда узнает, — сказал он.

«Она?! — Мои мысли о будущей свадьбе дали трещину. — Что еще за «она»?! И почему мой будущий муж говорит о ней? Разве он не знает, что это дурной тон?»

— Что за «она»? — спросила я, выдавив из себя улыбку.

Я уже готовилась услышать, что у него есть девушка, и он флиртует со мной только потому, что не смог удержаться. Это было бы эвфемизмом для слов: «Я просто хочу снять тебя на одну ночь». Или, что было бы еще хуже, у них свободные отношения, и ему позволено спать с другими женщинами при условии, что любить он всегда будет только ее. Или — все мое тело сжалось при мысли об этом — может быть, они свингеры.

Я как-то читала о таком в газете и паре женских журналов. Свингеры — это люди, которым нравится обмениваться половыми партнерами и… о Господи… им нравится секс втроем.

Может, он хотел пригласить меня присоединиться к ним?

— Мой лучший друг. Нова. Она велела мне пойти сегодня в бар, потому что ей казалось, что я встречу кого-то особенного. Нова считает, что у нее дар предвидения. Она звонила мне сегодня шесть раз, чтобы убедиться, что я пойду прогуляться. Сказала, что я буду жалеть всю оставшуюся жизнь, если не пойду. Я пытался объяснить, что если я не пойду, то никак не смогу подтвердить или опровергнуть ее теорию, а если пойду и никого не встречу, то она скажет, что я просто пошел куда-то не туда. Как бы то ни было, она побеждает. Но я рад, что вышел сегодня погулять. — Он опять улыбнулся.

Все мысли о той женщине, его приятельнице, вылетели у меня из головы, словно моль из комнаты, в которой распахнули окна. Сейчас я могла думать только о морщинках у его рта, когда он улыбался. В тот момент я поняла, что не хочу, чтобы мне улыбались другие мужчины. И не хочу, чтобы он улыбался так кому-то другому. Я хотела, чтобы он стал моим.

— Вернее, я буду рад этому, если получу ваш номер телефона.

— Можете назвать меня старомодной, но мне кажется, что стоит вначале узнать имя человека, которому даешь свой номер. Пусть даже только для того, чтобы знать, кто тебе звонит. — Я пыталась шутить.

Вот какое влияние он на меня оказывал. Я никогда в жизни не шутила. А теперь посмотрите на меня! Я подшучиваю над ним.

На мгновение я задумалась о том, кому принадлежало это платье. Какая знаменитость поделилась со мной своим обаянием, когда я купила эту модель? Его смех был звонким, как колокольчик.

— Меня зовут Мэл. А ваше имя начинается на С, верно?

— Откуда вы знаете? — Я удивленно распахнула глаза. — Это подруга вам сказала? Она ясновидящая?

— Нет. Некоторые считают, что она умеет предвидеть будущее, но Нова не хочет зарабатывать этим на жизнь. — Он осторожно коснулся кончиками пальцем точки над моей ключицей. — Дело в вашем кулоне.

Мой кулон. Кулон в форме стилизованной буквы «С». Я почувствовала, что краснею. «Как неудобно! Теперь он подумает, что я дура».

— A-а, да. Мое имя действительно начинается на С. Стефани. Меня зовут Стефани. Или Стеф.

— Стеф.

Мое имя на его губах. Будто нежная мелодия.

Он убрал руку, но я еще чувствовала тепло над ключицей. Он оставил след на моей коже.

— Вы такая милая, когда краснеете.

— Мэл… — Я проигнорировала его слова, зная, что покраснела еще сильнее.

— Вакен. Мэл Вакен. Этого достаточно, чтобы получить ваш номер?

— Полагаю, что да.

Мои руки дрожали от возбуждения и удивления, пока я писала номер телефона-автомата напротив моего дома (я не могла позволить себе телефон в квартире) на салфетке, любезно предоставленной барменом.

— Мне не терпится рассказать Нове о том, что я встретил самую красивую женщину в Лондоне.

— Можете больше не льстить, вы ведь уже получили мой номер.

— Помните о П.О.Ц.Е.Л.У.Я.Х.? Никакой лести, только честность.

Я почувствовала, как краска вновь залила мои щеки, проглядывая из-под тонального крема.

— Ну ладно, Стеф. Мне пора. Можно позвонить вам завтра? Или это слишком рано?

— Нет, не слишком, — ответила я.

— Значит, увидимся. — Он не сдвинулся с места.

— Да, — кивнула я, — непременно.

— Вы, должно быть, заметили, что я все еще стою здесь. Мне трудно оставить вас.

— Я буду рада ответить на ваш звонок, но вряд ли сделаю это после парочки таких же фраз. Помните о том, что сказал ваш друг.

Его взгляд мягко коснулся моих губ.

— О поцелуях, — сказал он. — Да. Пока, Стеф.

— Пока, Мэл.

Кэндис и Лиза подошли ко мне через пару секунд после того, как Мэл вышел из бара.

— О боже! — пронзительно взвизгнула Кэндис. — Кто это был?

Мэл помахал мне рукой на прощанье. Я помахала в ответ.

— Никто. — Я не сводила глаз с пустого дверного проема, в котором он скрылся. — Просто мужчина, за которого я когда-нибудь выйду замуж.

— И знаете что? Не все приходят в спортзал, чтобы вернуться к привычному весу или стать худой, как фотомодель. Некоторые ходят в спортзал, потому что это дарит им жизнь. Собранность. Порядок. Дарит ощущение душевного спокойствия.

Он знал мое тело.

Каждую родинку, каждую пору, каждую морщинку. Все достоинства и недостатки. Последнюю пару часов он изучал мое тело — пальцами, губами, языком, глазами.

Я всегда стесняюсь в постели с новыми мужчинами. Боюсь того, как они отреагируют, что подумают, когда я сниму одежду, и свет будет достаточно тусклым, чтобы скрыть мои недостатки, пусть и не в полной мере, и в то же время достаточно ярким, чтобы подчеркнуть достоинства.

Мэл медленно раздел меня, целуя, лаская, познавая мое тело. Казалось, прелюдия длилась часами. Долгие часы его сладостных ласк. Я задыхалась от вожделения. Он целовал меня. Он ласкал меня. Он занимался со мной любовью. Его глаза, его пальцы, его тело… Да, мы занимались любовью. Не сексом. Не трахались. Занимались любовью. Вот что я чувствовала.

Прошло уже два месяца с тех пор, как мы познакомились, но мы решили, что с первым разом стоит подождать. Мы не обсуждали это вслух, но, похоже, оба пришли к такому решению.

Прошло всего два месяца с тех пор, как мы познакомились, но я знала, что люблю Мэла. Он был Тем Самым. Единственным. Я поняла это, когда повстречала его в баре. Я чувствовала это всякий раз, как мы встречались и разговаривали. Я чувствовала это сейчас, свернувшись у него на коленях, точно счастливый щеночек.

И неважно, что мы лежали на старом жестком матрасе, который кто-то подарил мне, когда я переехала в эту квартиру. И неважно, что в кухне из крана мерно капала вода. И неважно, что в углах комнаты росла плесень, и сейчас ее запах чувствовался особенно остро, потому что вчера прошел дождь.

Все это было неважно. Мы были вместе. И Мэл любил меня. Он не сказал этого, но по последним двум часам я поняла, что это так.

— Мне нужно тебе кое-что сказать. — Мэл нежно коснулся моих волос.

Я не ответила. На мгновение я подумала притвориться спящей, чтобы Мэл ничего не мог сказать. Чтобы он не смог переписать историю сегодняшней ночи. Даже если это слова «Я люблю тебя», слова, которые мне отчаянно хотелось услышать (к моему огромному стыду), я не хотела, чтобы это случилось сегодня. Мне нужны — необходимы — были эти пузырьки идеальных воспоминаний. И таких пузырьков должно быть много. Они очень важны. Даже когда все идет наперекосяк — не с Мэлом, конечно, у нас с Мэлом все будет в порядке, а в жизни в целом, — мне нужно как можно больше хороших воспоминаний, чтобы они светили мне, как маяк в штормовом море. Тогда мой разум сможет ориентироваться по свету маяка и не затонуть. Я хотела запомнить то, как мы сегодня занимались любовью. И мне нужно было отдельное воспоминание — воспоминание о дне, когда Мэл признался мне в любви.

Это воспоминание займет свое место в череде других. Наше знакомство. Его первый звонок. Наш первый поцелуй. Наше свидание в Гайд-парке — мы ели холодные рыбные палочки и пили теплое имбирное пиво. Тот день, когда Мэл взял меня за руку: мы шли по улице, и он взял меня за руку! Так он показал всему миру, что мы вместе. Что мы едины.

Все эти воспоминания сверкали, как драгоценные камни в шкатулке моей памяти. Я не хотела, чтобы они испортились из-за того, что Мэл сейчас скажет.

— Нова поверить не может, что я тебе до сих пор не сказал.

«Опять она». Если бы не она, Мэл не пошел бы гулять тем вечером, когда мы познакомились, поэтому я всегда буду благодарна Нове за это, но все же неужели ему нужно говорить о ней сейчас? Мэл говорил о Нове с удручающей и тревожащей регулярностью. Почему он говорит о ней сейчас?!

Я сползла с его колен, чтобы видеть его лицо, и легла рядом, медленно водя пальцем по его распухшим от поцелуев губам, красным, как перезрелая клубника. Я хотела запечатать его уста. Вот в такие моменты понимаешь, почему нужно засыпать сразу после секса. Тогда ты не станешь говорить, а значит, не сможешь все испортить.

Мэл нежно накрыл мою руку ладонью, перецеловал каждый пальчик и опустил ее себе на грудь. Ему хотелось поговорить.

— Это о моем имени.

— Тебя на самом деле зовут не Мэл Бакен? — немного озадаченно спросила я.

— И да, и нет.

— О господи! — простонала я. — Ты выбрал этот момент, чтобы сказать мне, что раньше был женщиной и тебя звали Натали или что-то в этом роде? Потому что если это так, то я предпочту жить дальше в блаженном неведении. Операция прошла успешно, шрамов не видно, тело работает отлично, так что давай притворимся, что ты родился мужчиной, и я доживу до старости без этой психологической травмы.

— Нет, ничего подобного. Мэл — это уменьшительная форма от моего имени. На самом деле меня зовут Мальволио.

Я рассмеялась. Он такой смешной. Не каждый поймет эту шутку, но мы с Мэлом встретились вечером двенадцатого июня. «Двенадцатая ночь»[1]. Мальволио. Я обняла его, посмеиваясь над отличной шуткой.

— Очень приятно познакомиться с тобой, Мальволио, — хихикая, сказала я. — Меня зовут Стеф, но ты можешь называть меня Себастиан, если тебе нравятся трансвеститы.

Он вздохнул.

— Вот поэтому-то Нова и ворчала, что нужно было раньше сказать тебе об этом. Она знала, что ты решишь, будто это шутка.

Ледяная рука ужаса перехватила мое горло, смех оборвался. Я зажмурилась от страха. «Я посмеялась над его именем. О господи, неужели я это сделала?!» Когда я осмелилась открыть глаза и взглянуть на Мэла, он смотрел на меня без тени смущения или злости на лице.

— Тебя правда зовут Мальволио?

Мэл кивнул.

— Честное слово. Это любимая пьеса моей мамы, или что-то вроде того. — Он пожал плечами, беззаботно и невозмутимо. — Никто в точности не знает, почему мама так меня назвала. Все пытались ее отговорить. Родители Новы рассказывали, что умоляли ее не поступать так с ребенком, но мама настояла на своем. И вот меня зовут Мальволио.

— Тебя дразнили в школе из-за имени?

— У них был другой повод для того, чтобы дразнить меня. — Лицо Мэла на мгновение помрачнело. — Но лет с девяти все стали называть меня Мэлом. Только моя мама и родители Новы называют меня Мальволио, да еще сестра Новы, Корделия, когда хочет пошутить.

Я не знала, что тут сказать. Мне подумалось, что операция по смене пола была бы и то лучше. По крайней мере, такое ты всегда можешь скрыть. А с таким именем… Представьте себе хихиканье в церкви, когда мы выходили читать молитвы. Лишь человек пять не смеялись. Бедный Мэл! Наверное, его соседи только тем и занимались, что придумывали шутки, связанные с «Двенадцатой ночью».

Мне не нравилось быть в центре внимания, выделяться, давать кому-то повод насмехаться надо мной.

И тут я поняла, что Мэла это не беспокоит. Мы лежали в темноте, в кухне капал кран, слышалось наше ровное дыхание. Мэл был совершено спокоен. Уверен в себе. В нем не было ни показушничества, ни наглости. Только уверенность. В самом основании его личности лежала непоколебимая сила. Спокойствие. Уверенность.

Это позволяло ему столкнуться с любой проблемой. И решить ее. Мэл, Мальволио… Он мог справиться с чем угодно.

— Ну что, опробуем этого мужчину по имени Мальволио? — Я забралась на него, чувствуя, как вновь распаляется огонь в его чреслах.

— Ну конечно, — улыбнулся Мэл. Его большие, сильные руки погладили мои бока и легли мне на грудь.

Я выгнула спину, нежно раскачиваясь взад-вперед, дразня его.

Я знала, что нужно рассказать Мэлу обо мне. Я всегда это знала. Я понимала, что эта история с именем — к лучшему. Она показала мне, кто такой Мэл. Показала, что у Мэла есть сила, которая понадобится, когда я расскажу правду о себе.

— И иногда дело не в том, что он смотрит на «другие юбки». Дело в том, что его сердце не с вами. И что вы будете делать тогда? Как вы помешаете ему влюбиться в кого-то еще, если в то же время он любит вас? Как? Следя за фигурой? Поверьте мне, это не всегда помогает. На самом деле, это вообще не помогает. И как вы помешаете ему разделить свое сердце надвое и дать вам только половину? Хотя вам полагается его сердце целиком и полностью, а он дарит вам лишь половину?

Нова. Нова. Нова.

Он только о ней и говорит. Каждое второе слово в его речи — Нова. «Почему бы тебе на ней не жениться?» Мне не раз приходили в голову эти слова. «И что это за имя такое — Нова? — думала я, пока мы шли по мостовой в Восточном Лондоне к бару, где мне предстояло познакомиться с этой потрясающей Новой. Мы собирались поиграть там в бильярд и выпить пива. — Кто станет называть своего ребенка «Нова»?! Если бы вас так назвали, разве вы не сменили бы имя? Разве вы не попытались бы стать как все и не сменили бы имя? Нет, если бы вам хотелось выделиться из толпы. Хотелось, чтобы люди помнили о вас. Только если вы считаете себя насто-о-о-олько особенной, вы станете носить такое дурацкое имя. Да, у Мэла имя тоже необычное — наверное, даже более удивительное, чем у Новы, — но он хотя бы попытался слиться с толпой, используя форму «Мэл». А она… она не стала этого делать».

Я знала, как она выглядит. Я с ней еще не встречалась, даже фотографий не видела, но уже знала, как она выглядит. Высокая. Стройная. Белокурые локоны до пояса. Идеальный макияж. Она наденет узкие джинсы — потому что они ей по карману, к тому же они подчеркивают ее идеальную попку, когда она наклоняется над бильярдным столом, чтобы идеальным движением забить шар в лузу. Мэл постоянно говорил о ней, и было понятно, что он влюблен в нее по уши. И она это знает.

Он рассказывал мне, что они выросли вместе и никогда не встречались. Но Мэл явно хотел ее. Явно. Это было очевидно. Стоило увидеть только, каким возбужденным и радостным он становился, говоря о ней.

Кроме того, я знала, что Нова невероятно уверена в себе. Нельзя иметь такое имя, работать менеджером в ресторане, дописывать диссертацию по психологии в возрасте двадцати пяти лет и при этом не считать себя Божьим даром этому миру.

К тому же она наверняка использовала чувства Мэла.

У того, что такой потрясающий мужчина до сих пор холост, может быть только одно объяснение. Это Нова так решила. Наверное, он рассказывал этой Нове обо всех женщинах, с которыми начинал встречаться. Он знакомил их с Новой, и ей не нравилась мысль о том, что она лишится места самой главной женщины в его жизни. Поэтому Нова, пожалуй, надевала дорогущее белье с оборочками, набрасывала сверху плащ и заявлялась к Мэлу. Они стояли в прихожей, даже в комнату не проходили. И там она произносила свой ультиматум: «Брось эту женщину, если хочешь еще раз заняться со мной сексом». Мэл, может, даже сопротивлялся. Объяснял, что ему нравится его девушка. Больше, чем все прежние. Но тогда Нова снимала плащ, демонстрируя черный лифчик, едва прикрывающий ее кремово-белую грудь, и изящные трусики, а под ними — гладкую, нежную кожу на лобке (несомненно, она делала восковую эпиляцию в зоне бикини).

И Мэл набрасывался на ее трусики, срывал их — Нове все равно, она может позволить себе горы такого белья — и брал ее прямо там, у стены в прихожей.

Тем временем бедная, ничего не подозревающая девушка ждала его звонка, не понимая, что ей уже изменили. А завтра бросят.

С тех пор как Мэл предложил мне встретиться с Новой, я готовилась к тому, чтобы уйти из его жизни. Я отменяла эту встречу четыре раза, чтобы побыть с Мэлом подольше. Я старалась сделать наш секс фантастическим, чтобы он не думал о прелестях другой женщины. Чтобы мне не пришлось встретиться с соперницей, не будучи во всеоружии.

Но я больше не могла откладывать встречу с Новой. Главное, удостовериться в том, что после этой встречи Мэл не останется один достаточно долго для того, чтобы Нова могла прийти к нему и выдвинуть свои требования.

В баре сидели трое мужчин — двое играли в бильярд за центральным столом, третий потягивал пиво у барной стойки.

Новы видно не было.

Мы немного опоздали, это я виновата. Я все продумала и соблазнила Мэла, заставив его заняться со мной сексом в прихожей, у стены. Значит, Нова уже должна быть здесь.

Мое сердце от радости забилось чаще. Может, она уже ушла. Или не смогла сегодня прийти. Как бы то ни было, казнь откладывается. Мне не придется встретиться с этой Новой. Мой парень останется со мной еще на день.

В большом прокуренном помещении с широкой полукруглой барной стойкой и длинными столами для бильярда, обитыми зеленой тканью, открылась черная дверь. Дверь с нарисованным на ней розовым столом для бильярда.

И она вышла в зал. Я сразу поняла, что это она. Нова.

Она улыбнулась, махнула рукой, и я тут же почувствовала, как осветилось радостью лицо Мэла, когда он улыбнулся ей.

Пока я старательно пыталась соорудить на лице некое подобие улыбки, мне в голову пришло три мысли:

1. Мэл не сказал мне, что она негритянка.

2. Мэл не сказал мне, что она настолько красива.

3. У нас с Мэлом все кончено.

Мэл купил нам выпить и пошел поиграть в бильярд с мужчиной, сидевшим у барной стойки. Они были шапочно знакомы, и Мэл, наверное, хотел, чтобы мы с Новой остались наедине и поскорее подружились. Как будто такое вообще возможно.

Я видела, как она осматривает меня, чувствовала, как ее взгляд шарит по моему телу, но не сумела понять, о чем она думает. В этом они с Мэлом были похожи. Они могли скрыть свои мысли за маской невозмутимости и дружелюбия.

Я надела то же платье, что и в день, когда познакомилась с Мэлом. Оно было моим талисманом. Оно приносило удачу. Оно защитит меня от этой его «подружки». Я оттенила это платье джинсовой курточкой и потрясающими босоножками со стразами. Босоножки я одолжила у Кэндис.

Я несколько часов наносила макияж так, чтобы казалось, будто его и нет вовсе. Я хотела выглядеть естественно. Но так, чтобы при этом оставаться великолепной.

Сразу можно сказать, что Нова, готовясь ко встрече со мной, подобными вещами не озаботилась. На ней не было и грамма косметики, но ее кожа сияла природным здоровьем, карие глаза были огромными, и у нее были самые длинные ресницы, которые мне когда-либо приходилось видеть. Длинные черные косы с вплетенными в них коричневыми и желтыми нитками обрамляли до боли красивое лицо. Серая кофточка, простенькие джинсы и черный кардиган с вышивкой бисером на груди подчеркивали ее великолепные формы.

— Мужчины такие идиоты, правда? — сказала Нова.

Я мысленно закатила глаза. Она, видимо, полагала, что, обсуждая тему «все мужики — козлы», можно с кем-то подружиться.

— Вернее, я имею в виду, что вот тот мужчина, — она указала на моего парня, — идиот.

Я промолчала. Ей не удастся меня спровоцировать. Она хочет, чтобы я наговорила гадостей о Мэле, а потом она «случайно» проболтается ему. В ближайшем будущем.

— Мэл постоянно о тебе говорит, — продолжала Нова. — Зная его, я уверена, что он постоянно говорит с тобой обо мне.

«Наглая сука», — подумала я.

— В этом нет ничего такого, просто Мэл полагает, что если будет постоянно рассказывать тебе, какая я замечательная, и каждые две секунды говорить мне, какая ты потрясающая, то мы примем его слова на веру и захотим проводить все свое свободное время вместе. — Она улыбнулась.

Такая улыбка сводит мужчин с ума. Так улыбалась Джулия Робертс в фильме «Красотка». Улыбка освещала ее лицо, активируя все центры наслаждения в мозге мужчин. И не только центры наслаждения, связанные с сексом.

Если внушить мужчине, что он твой друг, и ты выглядишь так, как она… Это билет в один конец. Это сведет мужчину с ума. Он обезумеет от похоти и страсти. Неудивительно, что Мэл одержим ею.

— Очевидно, это оказало совершенно противоположный эффект, — сказала Нова.

У нее были потрясающие губы. Кто-то — кажется, Винс — назвал такие губы «ротиком для минета». Какой мужчина не захочет поцеловать такие губы? Какой мужчина не захочет, чтобы эти губы сжались на его члене? Чтобы этот ротик довел его до оргазма?

Как Мэл может не вожделеть такую женщину?

Я тут же мысленно переписала сценарий, по которому Нова вынуждала Мэла бросить его последнюю девушку. Не секс у стены в прихожей. Оральный секс. Минет, мастерски выполненный этими самыми губами.

Когда Нова поднесла пальцы к губам, вытирая уголки рта — я делала так, когда опасалась, что не все стерла салфеткой, — я поняла, что все это время смотрела на ее губы.

— Я знаю, что не нравлюсь тебе, Стефани. — Нова не улыбалась. Она говорила серьезно. — И я не удивлена. Этот идиот небось постоянно расхваливал меня. На самом деле ему стоило бы рассказать тебе о всех моих недостатках. В общем, Мэл идиот, если он считает, что постоянные дифирамбы кому-то помогут тебе подружиться с этим человеком. Не знаю, как ты, а я обычно долго привыкаю к новому человеку. Я не могу сразу же подружиться с кем-то. И теперь, благодаря Мэлу, мне придется приложить много усилий, чтобы завоевать твою дружбу. — Еще одна ослепительная улыбка. — Но я хотела бы познакомиться с тобой поближе. Может быть, даже подружиться. Ты первая девушка, с которой Мэл… Ну, я никогда не видела, чтобы он так к кому-то относился.

— Даже к тебе? — не удержалась я. Я поверить не могла, что она все это мне говорит.

— Ко мне? — Ее лицо озарилось искренним изумлением. — Ты думаешь, что Мэл когда-то так относился ко мне? — Она прижала ладонь к своей роскошной груди, выражение удивления не сходило с ее прелестного личика. — Ко мне? — Нова потрясенно покачала головой.

И вдруг в ее глазах промелькнуло страдание. Грусть. Печаль. Это длилось лишь мгновение, но я поняла, что эти эмоции искренни. И они были настолько сильными, что Нова не сумела скрыть их за маской невозмутимости.

— Тебе не о чем волноваться в этом отношении. — Нова облизнула губы, стараясь вновь принять дружелюбный вид. — Он никогда… — Она запнулась, будто подбирая слова. — Я влюбилась в Мэла по уши, когда мне было восемнадцать. Я думала, что он мой суженый. Я была так влюблена в него! И я думала, что раз он знает меня и мы выросли вместе, то, возможно, он тоже меня любит. Однажды я решила признаться ему в любви, но Мэл остановил меня еще до того, как я хоть что-то сказала. Он заявил, что никогда не смог бы влюбиться в лучшего друга. Никогда не смог бы влюбиться в меня, в сущности. Наверное, это логично. И я даже рада. В то время мое сердце было разбито, но если бы мы начали встречаться, то уже не смогли бы остаться друзьями, если бы что-то пошло не так. А Мэл… Он нужен мне в жизни. Он всегда был рядом, и если бы я потеряла его из-за какой-то влюбленности, то это обернулось бы трагедией. Так что нет. Он никогда так не относился ко мне. Никогда.

Ее откровенность пристыдила меня. И даже очень. Я обвиняла ее во всех смертных грехах, в то время как ее сердце было разбито. Нова сказала, что пережила это.

Сказала, что все к лучшему. Но ведь у всех бывали моменты, когда наше сердце оказывалось разбито. Тогда какой-то кусочек души умирает навсегда. И все время мира не избавит тебя от страданий.

Я посмотрела на Нову, и вдруг она показалась мне еще прекраснее. До этого красивой ее делала сексуальность. Из-за этого Нова превращалась в мою соперницу. Теперь же она была прекрасна в своей искренности. Это делало ее еще великолепнее. Как Мэл мог не влюбиться в нее, оставалось для меня загадкой.

Нова смотрела прямо перед собой, склонив голову к плечу и нахмурив лоб, словно обдумывая что-то или перебирая ячейки своей памяти в поисках нужной информации.

И вдруг она вышла из транса и уставилась на меня.

— Как ты думаешь, другие девушки тоже так считали? — спросила Нова, словно мы только что говорили об этом. Ее огромные глаза буравили меня взглядом. Она ждала, что я просвещу ее по поводу того, что творилось в головах у других девушек Мэла.

— Считали?.. — переспросила я.

— Что Мэл так относится ко мне. Я всегда думала, что не нравлюсь им, потому что Мэл достает их своими нотациями типа: «Любишь меня, полюби и моего лучшего друга». Теперь же мне кажется… Надеюсь, они не думали, что мы с ним… О господи, они, должно быть, ненавидели меня! — Ее взгляд вновь остекленел. Нова вспоминала о своем прошлом. — Что, если они думали, что это я виновата в их проблемах в отношениях с Мэлом? — Ее глаза расширились. Нова резко подалась ко мне. — Что, если они думали, будто это я заставляю Мэла их бросить? Что я, познакомившись с ними, иду к Мэлу и пользуюсь его чувствами, чтобы заставить его бросить их? Или даже шантажирую его сексом, чтобы он их бросил?

«Ох, стыдобища-то какая!» Я поежилась, чувствуя, что краснею. Мне было так стыдно. Нова хотела, чтобы я подбодрила ее, а теперь оказывается, что я…

— Ты так и подумала, верно?

Я отвернулась, взяла бокал вина и, опустив голову, отхлебнула глоток. Нова, застонав, закрыла лицо руками.

— А знаешь, что самое страшное в этом? — спросила она, на мгновение выглядывая из-за пальцев.

Я покачала головой. От стыда я лишилась дара речи. Я не могла говорить с этой девушкой, о которой всего полчаса назад готова была писать похабные словечки на стенах в туалете.

— До этого момента мне никогда, никогда не приходило в голову, что из-за этого-то меня и не любят бывшие Мэла. Я думала, все дело в том, что он меня перехвалил. — Она подперла ладонями подбородок. — Моя наивность до добра не доведет. И как я могла не заметить? — Нова вздохнула. — Как?

— Если вдуматься, то это даже лестно. — Я решила подбодрить ее.

— Лестно?

— Ты произвела на всех этих девушек большое впечатление. Представляешь, как было бы обидно, если бы вы познакомились и они тебя не оценили бы. Мэл тебя расхваливает, а потом они обнаруживают, что ты не заслуживающая внимания простушка. Это было бы ужасно!

— Ты очень милая. — Нова ослепительно улыбнулась. — Я предпочла бы, чтобы люди не злились на меня без причины, но спасибо тебе за теплые слова.

— Я чувствую себя виноватой.

— Теперь, когда ты знаешь правду, я надеюсь, ты дашь мне шанс? Мэл очень важен для меня, и мне нравятся люди, которые делают его счастливым. А ты делаешь его счастливым. — Она радостно улыбнулась. — Я хотела бы, чтобы мы подружились.

Ее искренность лишала меня уверенности в себе. Нова делала вид, будто вести себя честно и искренне — это так легко. Будто это не вызывает никаких сложностей. Не вызывает миллиона проблем.

Пока я не познакомилась с Мэлом — а теперь и с ней, — я не думала, будто люди могут быть искренними и не волноваться по этому поводу.

Как можно спокойно спать ночью, зная, что люди увидели тебя не с лучшей стороны? Не с той стороны, с которой ты хотела показать себя миру?

Я повернулась к Мэлу. Он смотрел на своего противника, оценивая шансы на победу, добывая всю информацию, которая поможет ему выиграть партию. Я вновь вернулась к общению с Новой. Она была лучшей подругой Мэла. Она играла важную роль в его жизни. Наши с ним отношения сложатся намного лучше, если Нова будет на моей стороне. Или если Новы вообще не будет.

— Да, давай попробуем подружиться.

Она улыбнулась в ответ, и тогда я поняла, что ее честность, ее искренность, ее любовь к Мэлу однажды уничтожат ее.

— И знаете, что еще? Что, если вы делаете все, чтобы ваш брак был идеален, чтобы ваша жизнь была прекрасна, чтобы у вас был теплый, уютный дом и счастливая, исполненная радости жизнь? И все ради того, чтобы ваш муж любил вас. Это все, что вам нужно. Что, если вы любите его больше всего на свете, но понимаете, что этого недостаточно? Этого никогда не будет достаточно, потому что, как бы потрясающе вы ни выглядели снаружи, вы знаете, что внутри вы развалина. А ваш муж заслуживает чего-то лучшего. Он заслуживает жизни с той женщиной, которой он подарил вторую половину своего сердца. Но вы так любите его, что не можете отпустить. Что тогда?

«Мне нужно с тобой поговорить», — сказал он, позвонив мне.

Мои пальцы судорожно сжали трубку, но я не могла ничего поделать, не могла отреагировать должным образом, ведь я была на работе. Я знала, что дело в ней. Мэл дал ей мой номер телефона, и мы встречались раз шесть за последние два месяца. Мы пили вместе кофе, и всякий раз она приносила мне что-нибудь на гостинец: пирог, печенье, оладьи, кексы, лепешки, пирожные. Я даже спросила у нее, не хочет ли она, чтобы я растолстела. Нова ответила, что ей нравится печь сладости для своих друзей. Сказала, что не хотела обидеть меня и больше так не будет. А я… Я сказала: «Нет, ну что ты, не надо, это так мило». И все это было игрой. Лицемерная дрянь!

Точно так же, как и в тот день, когда мы познакомились. Эта женщина со своими словами о разбитом сердце: тщательно отрепетированное выражение боли в глазах, тихий голос, изумление и стыд оттого, что другие девушки Мэла считали ее соперницей. Все это было игрой.

— Мы можем увидеться после работы? — спросил Мэл.

«Ну что ж, — подумала я, стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучал ужас, когда я согласилась встретиться с Мэлом, — я не уйду тихо, как остальные. Если до этого дойдет, мы с ней еще потягаемся. Я его не отпущу».

Вечером я приехала в бар, в котором мы договорились встретиться. Я встала у барной стойки, пытаясь разглядеть Мэла в толпе. Как и всегда, мое сердце забилось чаще, а в груди сладко засосало, когда я увидела его. Мэл смотрел в свою кружку, погрузившись в глубокие, не обремененные тревогами мысли. Сама безмятежность. Я не уверена, что так можно назвать мужчину, но Мэл определенно был воплощением умиротворенности. Когда бы я на него ни смотрела, Мэл всегда оставался спокойным. Ничто не могло вывести его из себя. Если когда-либо он и грустил, то настолько хорошо скрывал это, что на поверхности оставались лишь спокойствие и безмятежность. «Нове его не заполучить, точно вам говорю».

— Привет! — Я широко улыбнулась, хотя и чувствовала, как дрожат мои пальцы.

Он ответил на мою улыбку, когда я присела напротив него за столик. В этот момент я ощутила, как любовь теплой волной поднимается в моей душе. Я не могла представить себе, что останусь без него.

— Привет, Стеф! — Встав, Мэл поцеловал меня в щеку.

Тепло его поцелуя оставалось со мной, оно грело меня, пока Мэл сходил к бару мне за выпивкой.

— Слушай, — начал он, — перейду сразу к делу. Если я не начну этот разговор сейчас, то не смогу заставить себя сказать то, что нужно. А как мы выяснили в ситуации с моим именем, это не лучший способ продвигаться вперед.

Обычно я не пью больше двух бокалов вина. Будучи подростком, я часто напивалась до поросячьего визга, чтобы в полной мере ощутить себя живой. Оно того не стоило. Но сейчас мне хотелось бы, чтобы передо мной стоял ряд бокалов с вином и чтобы я могла выпить их один за другим. Я хотела не чувствовать боли, когда Мэл скажет то, что он собирается сказать. Дрожащей рукой я подняла бокал и выпила половину одним глотком. Вторая половина мне понадобится для того, чтобы выплеснуть ее в лицо Мэлу, прежде чем уйти. Я выплесну ему в лицо вино, залеплю ему пощечину, а потом выскочу на улицу, поймаю такси и поеду в ресторанчик Новы, чтобы разобраться с ней. В зависимости от того, как пройдет наша встреча, я проведу сегодняшний вечер либо в постели, заливаясь слезами, либо в больнице, приходя в себя.

— Я обсудил это с Новой, — сказал Мэл.

«Это не я буду в больнице. Она окажется там. И не выйдет оттуда еще долго».

— Я должен сказать тебе об этом. У нас завязываются серьезные отношения. То есть мне кажется, что у нас серьезные отношения, и я хочу, чтобы ты узнала правду до того, как это зайдет слишком уж далеко. Думаю, это честно по отношению к тебе. Я хочу, чтобы ты узнала правду и решила, сможешь ли ты ее принять.

Хватка из страха, гнева и возмущения, сжимавшая мою грудь, немного разжалась. В мое одурманенное тревогой сознание постепенно проникал смысл его слов. Мэл не собирался меня бросать. Он говорил о развитии наших отношений. Говорил об этом так, словно это я могла бросить его.

— Я… я еще ни одной своей девушке об этом не говорил. Вот почему мне нужно было обсудить это с Новой. Это и ее тоже касается, поэтому, если я расскажу тебе о своей жизни, ты узнаешь и о жизни Новы. Она сказала, что если я действительно испытываю к тебе те чувства, о которых говорю, — а я их испытываю, — то мне следует рассказать тебе правду, потому что Нове ты нравишься.

Я почувствовала легкий укол совести: я ошиблась в своей оценке Новы. Опять. Но я не испытывала особой вины, потому что, хотя этот разговор должен был касаться только меня и Мэла, в нем вновь всплывала Нова. Почему ему нужно постоянно говорить о ней? Постоянно. Было ли хоть какое-то решение в его жизни, которое он принимал, не посоветовавшись с Новой?

Мэл медленно положил ладонь на стол, коснулся моей руки, наши пальцы переплелись.

— Мне так нравятся твои руки… — Он не поднимал глаз. — Я люблю тебя.

Я почувствовала, как мое сердце разрывается от любви. Мэл просто взял и сказал это. Как будто он постоянно произносил эти слова. Как будто это не в первый раз.

Я открыла рот, но Мэл опустил палец на мои губы.

— Нет, не отвечай. Я не хочу, чтобы ты отвечала, не зная правды. Не хочу, чтобы ты чувствовала себя вынужденной остаться со мной просто потому, что сказала это. — Он нахмурился, покачал головой, зажмурился. — Я еще такого не говорил. Все, кто знает правду, всегда ее знали, поэтому им не нужно было ничего объяснять. — Мэл посмотрел на меня, набираясь мужества. — У моей мамы… надеюсь, ты с ней как-нибудь познакомишься… у моей мамы маниакально-депрессивный психоз. Я знаю, что сейчас это заболевание обычно называют биполярным аффективным расстройством, но мы всегда называли это маниакально-депрессивным психозом. И мама называет это маниакально-депрессивным психозом. Вот и все. Звучит не так уж страшно, когда я говорю об этом, но это страшно. Эта болезнь была частью нашей жизни с тех самых пор, как мы стали достаточно взрослыми, чтобы понять, что происходит. Э-э… А ты вообще знаешь, что такое маниакально-депрессивный психоз? — Мэл вдруг понял, что я, возможно, и не знаю, что это такое.

Я кивнула.

Да, я знала.

— Но она не псих, — с неожиданной злостью в голосе сказал Мэл. — Все, кто считает, что…

— Я так не считаю, — перебила я, сжимая его руку. — Я бы никогда так не подумала. Никогда.

— Ты должна знать, что мама для меня самое главное в жизни. И она всегда будет главной. Поэтому я решил сказать тебе об этом, пока наши отношения не стали более прочными. Я не хочу расставаться с тобой, но было бы нечестно хранить это в тайне от тебя. Ты понимаешь, о чем я?

Я кивнула. Спокойствие разливалось по моему телу, завоевывая клеточку за клеточкой. Ни страха, ни тревоги. Только спокойствие. Что-то росло во мне, распускалось, точно цветок. Оно заполняло мою душу, пропитывало мое тело, мое сердце, мой разум. Потребовалась пара секунд, чтобы я поняла, что это. Впервые за долгие годы я ощутила надежду.

— Я знаю, не такого ждешь от парня, с которым только начала встречаться. Вряд ли тебе приятно услышать, что ты никогда не станешь для меня самым главным в жизни, но так и есть. Много лет мне ничего не приходилось делать, обычно проблемы решали родители Новы, но если маме понадобится моя помощь, я брошу все и отправлюсь к ней. Ты понимаешь?

Я улыбнулась Мэлу. Он сказал именно то, что мне нужно было услышать. Его слова заронили в мою душу семена надежды.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, — сказала я. — Это история моей жизни. К тому моменту, как я закончу, надеюсь, ты поймешь, почему я должна была рассказать тебе об этом. И почему я рада тому, что ты рассказал мне сегодня.

Я знала, что эти слова прозвучали пафосно, но я не хотела этого. Как и Мэл, я не привыкла рассказывать об этом, и потому в моих устах это звучало немного театрально. Люди видели меня, они строили предположения, они сплетничали обо мне. Люди редко спрашивали меня об этом. А я никогда не рассказывала.

Когда я договорила — это тот момент в сказке, за которым следуют слова: «И жили они долго и счастливо», — Мэл поцеловал меня. Он поцеловал меня и пообещал кое-что.

Мы все что-нибудь обещаем. Я думаю, мы при этом хотим сдержать данные обещания. Обещание, данное мне Мэлом, он хотел сдержать, не понимая в то время (вряд ли и я понимала тогда), какую цену ему придется за это заплатить.

— Так что прекрасно, конечно, что вы извинились и объяснили, почему так поступили, но в следующий раз, когда вы захотите о ком-то что-то сказать, подумайте. Возможно, вам не все известно. Возможно, чья-то жизнь кажется идеальной, но на самом деле она хрупкая, исполненная грусти и тысяч проблем. А еще подумайте о том, что почувствовали бы вы, если бы кто-то стоял за вашей спиной и разрывал вас на части. Да, что бы вы почувствовали? Вам явно наплевать на то, что могут почувствовать другие люди.

Ошарашенная парочка смотрит на меня, а я разворачиваюсь и выхожу из раздевалки. Добираюсь до машины, вставляю ключ в замок зажигания, но не проворачиваю его. Я сижу в машине и смотрю на лобовое стекло. Мне не только нужно сменить спортзал. Мне явно нужно изменить мою жизнь.

— Мне нужен дельфин.

— Ладно, — сказала мама.

— И где ты будешь его держать? — спросил папа.

— В ванной, — ответил Лео, поворачиваясь к маме, потому что папа… ну, сейчас он, как говорит мама, «раскапризничается». — Мне и правда нужен дельфин.

— Хорошо, — сказала мама.

— Что значит «хорошо»?! — возмутился папа.

— А что, по-твоему, значит «хорошо»? — парировала мама.

— Ты собираешься купить ему дельфина?

— Если ему нужен дельфин, то почему бы и нет?

— Мне правда можно завести дельфина? Настоящего дельфина?

— Да.

Лео улыбнулся мамочке. Она была лучшей мамой в мире.

— А когда? — спросил он. — Когда мне можно будет завести дельфина?

— Ну, нам придется собрать деньги, поэтому это займет какое-то время. Думаю, дельфины очень дорогие, потому что одна золотая рыбка стоит около двух фунтов пятидесяти пенсов. А дельфины очень большие, значит, и стоить будут намного дороже. И они едят больше. Нам понадобится ванна побольше, а то и вторая ванная, чтобы принимать душ и все такое. Но если тебе нужен дельфин, то я добуду тебе дельфина. Деньги, которые мы получаем, расходятся на еду, одежду и счета, поэтому нам придется какое-то время не ездить в отпуск и не покупать компьютерные игры, и тогда мы накопим достаточно денег, чтобы купить дельфина. Ты согласен?

Лео, улыбаясь, кивнул. Ему и правда купят дельфина!

— Ладно, сейчас уже поздно этим заниматься, но завтра я позвоню в агентство и отменю нашу поездку в Португалию. Жаль, что мы не сможем поехать, но дельфин важнее.

— Мы не сможем поехать в Порт-галию? — удивился Лео.

Они должны были лететь на самолете. И Лео хотел показать фотографии Ричарду и Дэвиду… да, и еще Мартину… Мама сказала, что сфотографирует его на фоне самолета. Никто из его друзей еще не летал на самолете. И мама показывала ему фотографии их домика в Португалии — чудесный белый домик с бассейном прямо в саду. В бассейне можно было плавать.

— Боюсь, что нет, малыш. Мы ведь копим деньги на дельфина, помнишь?

— Но я хочу поехать в Порт-галию.

— Прости. Мы не можем сделать и то, и то. Ты большой мальчик, и это важное решение. Ты достаточно взрослый, чтобы принять его самостоятельно. Либо мы покупаем дельфина, либо едем в Португалию. Давай ты пойдешь в свою комнату и подумаешь над тем, чего тебе хочется больше. Я приму любое твое решение.

— Ладно. — Лео отправился к себе в комнату.

Там он принялся рассматривать книжку с картинками. На картинках были дельфины. Эх… Если ему разрешили завести дельфина, в следующий раз стоит просить акулу. Мир бывает несправедлив.

Лео в возрасте пяти с половиной лет

Глава 9

Ничего не изменилось. Прошло уже шесть дней, а ничего не изменилось.

Придется все рассказать семье. Я знаю, что, как только сделаю это, они примчатся сюда, все семейство Кумалиси и одна из Вакенов. Они будут здесь, не успею я повесить трубку.

Я надеялась, что все наладится и я смогу рассказать им о том, что случилось, уже после того, как Лео придет в себя. Но он еще не проснулся. Да. Еще не проснулся. Если я созову сюда родственников, это будет означать, что я признаю свое поражение. Что это ситуация, с которой я и Кейт не можем справиться вдвоем. Нам нужна помощь.

В кафе царит темнота. Едва войдя внутрь, я бросаюсь к сигнализации. Она разрывается так, словно отсчитывает секунды до Армагеддона. Если она сработает, сюда примчится половина патрульных в Восточном Сассексе. Такое уже случалось. В прошлом году мы с Лео зашли в кафе за парой пирожных, которые я приготовила на десерт, и почему-то я ввела неправильный код сигнализации три раза подряд. Не успела я оглянуться, как мир озарился ярким синим светом и, казалось, целый взвод полицейских уже стоял у двери кафе, готовый разобраться с преступником, осмелившимся вломиться сюда. Мы с Лео испугались столь быстрой реакции и количества прибывших копов, и, пока Лео цеплялся за мою руку, я обнимала сына, готовая заслонить его своим телом. То, что Лео был рядом, помогало мне справиться с паникой. Кейт был на дежурстве в тот день, и он явно был не особо рад тому, что жена оказалась настолько сумасбродной, что выставила его на посмешище перед коллегами. Я слышала их смех и разговорчики типа: «Это же кафе экстрасенсов, почему она не воспользовалась своими способностями ясновидящей, чтобы узнать код?»

Лео полагал, что это было классно, но пирожных нам уже не хотелось, и мы поехали в Брайтон за мороженым. Позже я позвонила Эми, чтобы рассказать ей о случившемся и сообщить, что я поменяла код. Эми сказала, что сегодня уже сменила код, потому что Кейт напомнил ей об этом. Разве она мне не говорила? И разве он мне не сказал? И неужели полицейские действительно смеялись? И Кейт не сказал, что вам повезло, потому что полиция не оштрафовала вас за ложный вызов?

Не знай я Кейта и Эми, я бы решила, что это розыгрыш, но у Кейта нет чувства юмора, а Эми не стала бы так шутить.

Когда сигнализация выключается, я бросаю сумку на столик в каморке, которую мы называем своим кабинетом. Ключи громко звенят в темноте, и этот звук эхом раскатывается по залу кафе.

Я щелкаю тумблером и жмурюсь от яркого света, отражающегося от металлических и белых поверхностей.

Я закатываю рукава, достаю из шкафчика у двери белую сетчатую шапочку и напяливаю ее на голову, прежде чем надеть передник, висящий на крючке у двери. Я подхожу к большому металлическому умывальнику и мою руки. Пока Кейт сидит с Лео, я приготовлю пирожные и печенье, чтобы Эми не пришлось их заказывать. Бедная Эми! Она занимается моим кафе «Под сенью звезд» уже две недели, все делает сама и не жалуется. Она даже не говорит о том, что устала, что заканчиваются припасы, что ей нужны деньги, чтобы купить товары. Эми делает вид, что в кафе все в порядке. Она не хочет, чтобы я тревожилась об этом.

Я сидела в глубине кафе вместе с Лео.

«Паучок-паучок вдруг залез на водосток», — пела я. В огромных карих глазах Лео светился восторг. Я склонилась над ним, водя пальцами по его животику. Малыш улыбнулся. Ему было всего три месяца, и я не знала, понимает ли он меня, но, по-моему, ему нравилась эта песенка, а еще «Жил на свете человек». Эти песни нравились ему больше, чем остальные. Уголки его рта поднимались вверх, и с губ слетал смех, способный растопить сердце любой матери. Я знала, что мне повезло. Мой сын был ангелом. Он засыпал, когда его укладывали, он пил молоко, он реагировал, когда я играла с ним. Я видела столько матерей, сраженных усталостью и тяготами жизни, что знала, как мне повезло. И я знала, что это не продлится вечно. Лео в любой момент может решить, что мне живется слишком просто и мне нужно познать все тяготы материнства. Иногда я думала даже, что Лео понимает: в наших отношениях есть место только одному капризному младенцу, и пока что эта роль отводилась мне. Это я не спала ночью, плача в подушку, потому что мне было так одиноко. Мне было трудно есть — тоска давила мне на плечи, и приходилось чуть ли не силком впихивать в себя еду, ведь я кормила грудью, а Лео нуждался в хорошем питании. Мне хотелось, чтобы меня обнимали. Чтобы обо мне заботились. Чтобы меня баловали. Мне хотелось, чтобы кто-то вытащил меня из колыбельки этой жизни и переместил в другую, получше.

Мы сидели за столиком кафе неподалеку от нашего дома в Хоуве в районе, который местные жители называли «Уголком поэтов» — тут все улицы носили имена знаменитых поэтов. Я жила на улице Россетти в десяти минутах ходьбы от побережья. Для девушки моего возраста мне необычайно повезло с квартирой. Когда мне было около двадцати, я наскребла денег на захудалую квартирку в Форест-Хилле. Тогда люди старались даже не проезжать через тот район Лондона. Но потом Форест-Хилл внезапно стал местом, где жили представители среднего класса, которые не могли позволить себе оплачивать жилье в Далидже, и я получила неприлично огромную сумму за эту квартиру, когда продала ее за два месяца до рождения Лео.

На эти деньги я смогла купить частный трехкомнатный дом с садом на улице Россетти, и кое-какие деньги у меня еще остались.

Сидя в кафе, я играла с Лео и думала о том, что мне нужно найти работу. Я сидела дома много месяцев, и мои сбережения неуклонно таяли. Мы сможем прожить безбедно по крайней мере год, но после этого у нас ничего не останется. И я не смогу откладывать деньги на будущее.

Я подумывала о том, чтобы вернуться к карьере психолога, как и планировала изначально. Но мне казалось, что в таком случае я стану мошенницей. Как я смогу выслушивать других людей, советовать им, помогать, в то время как в моей жизни царит такой бардак? Я прекрасный пример того, как НЕ следует поступать. С другой стороны, возможно, именно тот, кто уже разрушил свою жизнь, сможет предвидеть ожидающую вас катастрофу и удержать вас от опрометчивых поступков?

Но чтобы приступить к работе психолога, мне пришлось бы самой вначале пройти курс психотерапии, а сейчас мне не хотелось раскрывать кому-то свои секреты.

Кроме того, я в своей жизни успела поработать официанткой и менеджером в ресторане. У меня были необходимые навыки, но ведь придется работать сверхурочно, чтобы иметь возможность в любой момент отпроситься с работы, если Лео приболеет. «Может, мама согласилась бы приехать и посидеть с Лео?» В тот же момент я поняла, насколько это глупая мысль. Мама примчалась бы сразу после моего звонка. Она готова была бы переехать ко мне. К тому же, и мама, и папа, и Корди, и тетя Мер все время уговаривали меня вернуться в Лондон.

— Вам, случайно, не нужна работа? — спросила девушка, подававшая мне кофе.

Я удивленно уставилась на нее. Я что, думала вслух? Девушка, высокая, с прямыми черными волосами, доходившими ей до пояса, склонилась надо мной. Она была похожа на богиню — красавица с чистой кремового цвета кожей, темно-карими, слегка раскосыми глазами и маленьким, идеально очерченным ртом. На ней был топик, открывавший плоский живот, и узкие потрепанные джинсы с большой пряжкой на ремне. На пряжке было написано «Дива» — то же название, что и у кафе.

Вокруг ее пупка виднелась замысловатая татуировка с готическими элементами, в то же время напоминающая японский иероглиф канджи.

— Так вам нужна работа? — Девушка заправила волосы за уши, и я заметила на ее мочке ряд крошечных сережек.

— Нет, — ответила я.

В этом кафе было мало завсегдатаев, большая часть столиков всегда пустовала, а кофе, пирожные и печенье, которое я тут пробовала, не стоили особой похвалы. Я приходила сюда из-за того, что это место находилось неподалеку от моего дома, — в сущности, это было единственное кафе в «Уголке поэтов», а эта девушка всегда радовалась при виде нас и принималась сюсюкаться с Лео, словно он был самым прекрасным ребенком, которого она когда-либо видела. Если бы я начала работать здесь, то заняться было бы нечем, и уже через пару недель меня бы уволили. А мне нужна была стабильность.

— Вы можете брать с собой на работу ребенка, — настаивала девушка. — Он мог бы оставаться в кабинете под нашим наблюдением и даже сидеть в зале, когда тут мало народу. — Она задумчиво обвела взглядом пустое кафе. — Полагаю, он сидел бы тут все время.

— Спасибо за предложение, но нет.

Девушка вздохнула, прикусив нижнюю губу.

— Ну ладно.

— Почему вы спросили меня о работе? — полюбопытствовала я.

Я пару раз убирала тут со стола, когда мне нужно было сесть за столик, а хозяйка кафе была занята, но это случалось редко. Я собирала тарелки в стопку и ставила их сбоку от стойки. Может быть, это подсказало ей, что я раньше работала официанткой. Но предлагать из-за этого работу?

— Ну… — Девушка подтянула стул к моему столику.

Я посмотрела на дремавшего в коляске Лео. Он причмокивал, его ресницы трепетали. Вскоре малыш заснет. Я накрыла его одеяльцем и погладила по животику.

— Я знаю, это прозвучит странно, но вы мне сегодня приснились. Словно вы работаете здесь.

Да, это действительно казалось странным. Как и мои разговоры казались безумными большинству людей, когда я принималась распространяться о снах и чувствах.

Она откинулась на спинку стула и торжествующе скрестила руки на груди, как будто я своим молчанием только что подтвердила ее правоту. На самом деле я молчала из-за того, что предполагала продолжение ее истории.

— У меня такое постоянно случается. Предчувствие. Вещие сны. Вот вы, например. Я чувствую вашу связь с Шекспиром.

— У большинства из нас есть какая-то связь с Шекспиром. — За эти годы я встречала много экстрасенсов, но такого мне еще не говорили. — Мы учили его произведения в школе.

— Нет, дело не в этом. У вас с ним очень сильная связь. Это как-то связано с любовью. Только эта история не похожа на пьесу «Ромео и Джульетта». Это было бы чересчур очевидно. Итак, сильная связь. Она касается и малыша тоже. — На мгновение взгляд красавицы остекленел. — Я не очень умею переводить свои чувства в слова, поэтому и не стала зарабатывать этим на жизнь. Друзья советовали мне брать плату за предсказания, но что, если я чего-то не разгляжу? Как я смогу с этим жить? Двенадцать! — вдруг воскликнула она. — Двенадцать. Это как-то связано с числом двенадцать.

— Когда-то мне было двенадцать.

Не знаю, почему я так сопротивлялась. Может, эта женщина — самородок? Я встречала много шарлатанов, которые брали высокую плату за свои услуги и ничего мне не рассказывали. А эта девушка знает о своем даре, но не пользуется им, потому что боится ошибиться.

— Двенадцать… Двенадцатая? Может, это слово — «Двенадцатая»? О, послушайте, вы актриса? — Ее лицо прояснилось.

А ведь так хорошо все начиналось!

— Просто мне видится слово «Вик»[2].

Я похолодела.

— «Вик». Я чувствую связь с ним и Шекспиром. А может, это не театр? Может, это человек? Он навещает вас… Хотя нет, это глупо. А вы… вы как-то связаны со звездами. Вокруг вас много звезд. Поэтому я и подумала, что вы актриса. Знаменитая актриса. Ну, знаете, «Олд Вик», Шекспир, звезды. Охохонюшки! Будь я поумнее, я бы дала жару! — Она заливисто засмеялась. — Представляете, что будет, если я скажу своему бухгалтеру, что наняла кого-то, потому что этот человек мне приснился!? Я даже не знаю, умеете ли вы готовить кофе и разносить тарелки. И представьте, как бы я сказала об этом папе! «Ой, папочка, помнишь, ты подарил мне кафе, а я довела его почти до банкротства? Так вот, я решила преумножить свои финансовые проблемы, наняв женщину, которая мне приснилась. Да, она снится мне лишь потому, что она мой самый верный завсегдатай, но это ничего не меняет». Представляю себе его лицо! — Она все хохотала и хохотала, даже слезы по щекам покатились.

Если очень постараться, можно увидеть истинную сущность людей. Нужно обращать внимание на то, как реагирует на них ваше тело. Может, вы почувствуете легкий толчок или вдруг включится внутренняя сигнализация вашего разума. А все дело может быть в выражении, промелькнувшем на лице, или нотке в голосе. Или в смехе.

Эта девушка была ангелом. Эта красавица была ангелом. Ее словно окутало бело-золотое сияние. Она была потрясающе красива.

Я никому бы не стала рассказывать об этом, даже ей, потому что это казалось безумием. Мои друзья называли меня чокнутой, Корди называла меня чокнутой, и даже Мэл говорил, что все это чушь.

— Охохонюшки! — Смеющийся ангел вытер слезы. — Ох и насмеялась! Я так не смеялась с тех пор, как рассказала одной посетительнице, что когда-то была влюблена в певца, который вроде бы жил где-то в Брайтоне, но я его тут не видела. И через десять минут заходит этот певец. Честное слово! Он никогда не был здесь прежде, и с тех пор тоже не появлялся. Та посетительница чуть кофе не подавилась. А я едва сумела подать ему закуски, так я смеялась. Наверное, поэтому он больше и не приходил.

— Вы не хотели бы продать мне кафе? — спросила я.

В своей жизни я принимала решения, которые однозначно были правильными: отказ от путешествия вместе с Мэлом, защита диссертации, переезд в Хоув, покупка кафе.

Тогда я отчетливо увидела, что нужно сделать. Как нужно изменить это кафе. Как это будет чудесно. Как я освобожу ангела из этой золоченой клетки, которая ей никогда не была нужна, но у нее не хватало духу отказать своей семье. Это мое будущее. Я смогу купить кафе и все свободное время посвящать сыну.

Возможно, это было не столь рациональное решение — кафе хотелось купить какой-то инфантильной частичке моей души, но взрослая часть меня понимала, что покупка кафе даст мне возможность и получать больше денег, и высвобождать время на научную работу. Это мое будущее.

— Мне нужно обсудить это с папой.

— Я хорошо вам заплачу. И мне хотелось бы, чтобы вы продолжали работать здесь, если вы не против.

Из кармана брюк она достала крошечный мобильный телефон. Он был маленьким, но как он поместился в кармане, все равно оставалось загадкой. Она нажала пару кнопок.

— Привет, пап. У меня для тебя потрясающие новости… Ладно-ладно, — улыбнувшись мне, она закатила глаза и перешла на японский.

Через два месяца кафе стало моим. Лео был весьма впечатлен, когда я показала ему ключи: он рыгнул и улыбнулся. Корди думала, что это отличная идея, пока я не сказала ей, что намерена создать в кафе отдельные помещения для гаданий, составления гороскопов, исцеления наложением рук, продажи целебных камней и массажа.

— Наверное, в мире полно столь же чокнутых людей, как и ты, — задумчиво протянула Корди.

Мама с папой были не особенно рады моему решению. Они настаивали на том, чтобы я вывесила в кафе табличку: «Владелец кафе — д-р Нова Кумалиси». Тогда все будут знать, что их дочь получила ученую степень, пусть и не пользуется ею.

Тетя Мер тоже так считала — я поняла это по выражению ее лица, когда она пришла на вечер открытия кафе. Тем не менее она ничего не сказала.

Эми, ангел, владевший этим кафе прежде, была счастлива. Теперь ей не придется нести ответственность за финансы.

Я открыла дверь в тот день, когда кафе официально стало моим, села за столик вместе с Лео и впервые за долгое время почувствовала, что вновь контролирую свою жизнь. Делаю то, что я сама решила делать, а не плыву по течению, отдаваясь на волю судьбы. Впервые за долгое время я почувствовала, что у меня есть будущее. Я точно приняла правильное решение, потому что именно с этого дня Лео начал вести себя, как и полагается младенцу.

Наготовить выпечки. Вот что сейчас мне нужно. Я стою посреди кухни и осматриваю результаты своего труда. Все вокруг заставлено еще не испеченными пирогами, кексами, пирожными, печеньем и ватрушками, которым нужно подойти. Наверное, я наготовила слишком много, но, начав, не смогла остановиться. Я сосредоточилась на том, что умела делать, и занималась этим. Мне нужно было почувствовать, что я делаю что-то прекрасное. Пожалуй, я положу часть этих изделий в морозилку и оставлю Эми записку, чтобы она испекла все это завтра.

Представляю себе ее лицо, когда она войдет сюда и увидит все это. Эми не сразу поймет, что это я пришла в кафе и приготовила столько сладостей. Она решит, что это ангелы спустились с небес, чтобы помочь ей в час беды. Или домовые, как в той сказке о сапожнике, который просыпался каждый день и видел, что вся его работа уже сделана. И только потом Эми подумает, что, возможно, это сделала я. Маловероятно, конечно, но может быть.

Эми замечательная. Она красива, у нее потрясающая душа, и при этом большую часть времени она проводит словно в иной реальности. Иногда я думаю, как Труди, ее девушка, мирится с ней. Труди такая приземленная, такая практичная. Она сторонник научной школы под названием «Все-Это-Полная-Чушь», как и Кейт. Я довольно спокойно отношусь к подобным вещам, хотя и верю в сверхъестественное. И все равно это выводит Кейта из себя. Не представляю себе, как бы он уживался с Эми. Иногда я пугаю этим Кейта. Когда он раздражен или «капризничает», я говорю ему, что продам его на аукционе или уговорю Эми переехать к нам.

Я снимаю с волос сеточку и развязываю передник. Мне не помешали бы горячий душ и пара часов сна до того, как я вернусь в больницу сменить Кейта.

Он прислал мне сообщение, написав, что все в порядке, ничего не изменилось и он меня любит.

Заперев кафе, я отправилась домой. «Под сенью звезд» пользуется огромным успехом. Мы полностью переоборудовали зал, к тому же это все еще единственное кафе в районе, где подают домашнюю выпечку и куда можно прийти с детьми. Гадание, лечение кристаллами, карты Таро и альтернативные методы терапии тоже довольно популярны, ведь сейчас к таким начинаниям стали относиться спокойнее. Мы не перекрасили кафе в черный или кроваво-красный, не стали доходить до крайностей в антураже. Я не называю себя викканкой[3], потому что я не ведьма, и я не верю в чьи-то экстрасенсорные способности без должной проверки. Если я сталкиваюсь с шарлатанством, я сразу гоню таких сотрудников в шею. Я навидалась таких мошенников. Деньги дерут, как хотят, а сами ничего сказать не могут. Есть те, кто хорошо считывает мимику и может сказать вам то, что вы хотите услышать. Я никому не позволю так поступать с моими клиентами.

Я знаю, что в нашей жизни есть то, чего мы не можем увидеть. Я узнала это, когда мне было восемь лет, одиннадцать месяцев и двадцать один день от роду.

Мы с Мэлом, Корди и Викторией должны были играть в саду, в то время как взрослые обсуждали какие-то скучные темы в гостиной, попивая чай.

Мне нужно было в туалет, а раз уж мы сделали ремонт и наша новая ванная смотрелась так здорово, я не хотела пользоваться туалетом во дворе. Мама говорила, что наша ванная отделана в цвете авокадо. Авокадо — так называлась штука, которую сейчас ели мама и папа.

Сделав свое дело в туалете, я надела трусики и нажала на кнопку смыва. Меня до сих пор поражало то, что достаточно нажать на кнопку и не нужно дергать за цепочку, как в туалете во дворе. Я с интересом смотрела, как вода омывает унитаз и исчезает.

Повернувшись, я уже направилась к двери и вдруг изумленно замерла на месте. Перед дверью стоял дядя Виктор, папа Мэла. Странно, что он вошел в туалет, пока я была там. Но этим странности не ограничивались. Это так удивило меня, потому что я — как и все остальные — видела, как его гроб опустили в землю всего пару часов назад. Я была уверена, что дядя Виктор лежал в гробу в тот момент.

Я смотрела на него.

Он смотрел на меня.

Я закрыла глаза, думая, что это мне просто кажется. Мэл так говорил, когда я утверждала, что рыбная палочка может исчезнуть с тарелки, а потом появиться опять, пока я не смотрю.

Пока я смотрела на дядю Виктора, прежде чем зажмуриться, я поняла, что он настоящий. Как и я.

На дяде Викторе был черный костюм, белая рубашка и черный галстук. Волосы были аккуратно причесаны с пробором слева, кожа оставалась желтовато-бледной, как в тот день, когда я в последний раз видела его перед смертью.

А умер он не так давно.

Дяди Виктора не было рядом почти всю мою жизнь. Он объявился, когда Мэлу и мне было около пяти, и прожил с тетей Мер целый год, а потом опять исчез. Он приехал, когда родилась Виктория, но после этого вновь отправился в странствия. Он появлялся в нашей жизни где-то раз в полгода, задерживаясь у тети Мер на пару дней.

Я открыла глаза. Дядя все еще был здесь. Он прислонился к двери, скрестив руки на груди.

Утром я случайно увидела его в гробу. Я вошла в гостиную, где лежало тело. Поэтому я знала наверняка, что дядя Виктор мертв.

Тогда я выбежала оттуда и спряталась в комнате Мэла, испугавшись увиденного. Я испугалась, потому что раньше никогда не видела, чтобы дядя Виктор лежал так неподвижно. Даже когда он спал в кресле у камина, он не казался столь… тихим.

Я знала, что дядя Виктор мертв. И все же он стоял передо мной. Наверное, он призрак.

— Мне никогда не нравилось твое имя, — заявил он.

В его голосе слышался легкий акцент. Мама говорила, это оттого, что дядя Виктор родом из Йоркшира.

Я не сводила с дяди глаз.

— Отчаянное имя. Как можно назвать ребенка именем умирающей звезды? Звезды, готовой взорваться? Можно, конечно, рассуждать о том, что все началось с Большого взрыва. Взорвавшаяся звезда породила жизнь на нашей планете. Но я так не думаю. Глупо так называть ребенка.

Мне не было страшно. Это же был дядя Виктор, в конце концов.

— С другой стороны, это не настолько дурацкое имя, как Мальволио. — Дядя погрозил мне пальцем. — Она сделала это для меня. Представляешь, йоркширский мужик хочет вернуться к своим и говорит всем, что его сына зовут Мальволио. Да с тем же успехом я мог сказать им, что я… Ну, ты понимаешь. — Он выразительно мотнул головой.

Я не понимала, но мне было интересно. Что бы он мог сказать «своим»? Что он… Кто?

— Это была первая пьеса, на которую мы пошли вместе, когда только начали встречаться. Я сказал тогда, что мне жаль того беднягу, Мальволио. Ему нелегко пришлось. И что она делает?

Называет моего сына в его честь. Но он хотя бы может использовать имя Мэл. Неплохо. А у тебя так не получится. Ты знаешь, что если написать твое имя наоборот, то получится похоже на название той дурацкой компании, «Эйвон»? Наверное, когда-нибудь ты будешь продавать эту дрянь.

Я смотрела на дядю Виктора. Неужели он выбрался из гроба, закопанного в прохладную влажную землю, только для того, чтобы наговорить гадостей о моем имени? Неужели именно это происходит, когда умираешь? Ты возвращаешься в мир и рассказываешь людям, что ты на самом деле думаешь об их именах?

— Поделом будет твоим родителям, если величайшим достижением в твоей жизни станет продажа косметики. — Дядя Виктор смерил меня взглядом, от двух косичек с желтыми бантиками до блестящих черных туфель и белых носков, которые мама заставила меня надеть. — Ну, малышка, скажи что-нибудь.

Сердце затрепетало у меня в груди. Он хотел, чтобы я поговорила с ним. До этого момента мне не нужно было ничего говорить призраку дяди Виктора. Пусть он и был призраком и вел себя не очень-то вежливо, он все равно оставался взрослым, а значит, его нужно было слушаться. «Скажи что-нибудь. Скажи что-нибудь».

— У нас зеленая ванная.

Дядя Виктор нахмурился.

— У вас зеленая ванная. У вас. Зеленая. Ванная.

Я кивнула.

Он покачал головой.

— Я не хотел, чтобы это была ты.

Обычно мама говорила таким тоном, когда пыталась приготовить пирог без какого-то ингредиента и оказывалось, что пирог можно только выбросить. Наверное, и дядя Виктор считал меня чем-то вроде такого неудачного пирога.

— Я хотел поговорить с Хоуп и Фрэнком, но нет, я получаю тебя. И твою зеленую ванную.

Я прикусила губу, ногой рисуя круги на коричневом линолеуме. Интересно, меня назовут чокнутой, если я скажу, что на меня накричал дядя Виктор, которого все считали мертвым? Если ты умер — значит, ты никогда не проснешься. Никогда.

— Не дергайся. Ты всегда так ерзаешь?

Я перестала рисовать круги и выпрямилась, задумавшись над этим вопросом. Всегда ли я так ерзаю? Я, конечно, знала, что это плохо, но разве я суетливее других? Я не знала ответа на этот вопрос. И мне казалось, что, если я так и скажу дяде Виктору, он еще больше разозлится.

— Наверное, ты не такая уж и плохая. В конце концов, только ты меня и увидела. — Он вновь смерил меня взглядом. — Ох, какая же ты худая! Тебе нужно больше есть.

Это я могла сделать. Я кивнула. Я могла бы есть побольше, если бы от этого дядя Виктор стал лучше ко мне относиться.

— Сколько тебе лет? Восемь? Девять?

Я кивнула.

— Ну, малышка, так восемь или девять?

— Мне исполнится девять через десять дней. Как и Мальволио. Ну, ему исполнится девять через восемь дней.

— Ага. Да. Это я знаю.

Мне показалось, что дядя Виктор сказал неправду. По-моему, он этого не знал. Он ведь никогда-никогда не дарил Мэлу подарков на день рождения. Даже открытку ни разу не подарил. Никогда. Хотя тетя Мер притворялась, что это подарок от папы, мы знали, что это неправда.

— Ты, конечно, малявка, но, наверное, ты видишь меня неспроста, так что все в порядке. Так вот. Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала.

Мне показалось странным просить кого-то об услуге, если перед этим вы наговорили этому человеку гадостей о его имени, назвали его слишком худым, да еще и прикрикнули на него, чтобы он не дергался. Но я навострила уши, готовая помочь дяде Виктору. Я знала, что взрослые — странные создания. Они могут говорить одно, а иметь в виду совсем другое и даже не замечать этого.

— Ты должна заботиться о Мальволио, понятно?

Заботиться о Мальволио. Заботиться о Мальволио? Мама всегда заботится о тете Мер, когда та больна. И когда Мэл заболел корью, а мы все подхватили ветрянку, мама заботилась о нас.

— Он болен? — спросила я.

Глаза дяди Виктора расширились на мгновение, потом он покачал головой. Будто подумал, что я как тот испорченный пирог, который нужно выбросить в мусорное ведро, только он уронил блюдо по пути к ведру, поэтому возиться с этим пирогом придется еще больше. И это его расстраивало.

— Нет, малышка. Я хочу, чтобы ты заботилась о нем, пока это будет необходимо. И даже когда он вырастет, я хочу, чтобы ты присматривала за ним. Следила за тем, чтобы с ним все было в порядке. Чтобы он был счастлив.

Наверное, у меня был очень озадаченный вид.

— Когда вырастешь, ты поймешь, что я имею в виду. А пока что просто запомни, что я поручил тебе заботиться о Мальволио. У меня это не очень-то хорошо получалось.

— Это из-за того, что вас никогда не было рядом.

Я хотела подбодрить его. Показать ему, что я уже достаточно взрослая. Я ведь знаю, что если бы он был рядом, то заботился бы о Мэле. И о Виктории. И о тете Мер.

— Да, спасибо, малышка. Я знаю.

По-моему, у меня не получилось его подбодрить. Если на то пошло, то он еще больше разозлился.

— Он хороший малец, и я это знаю, пускай меня и не было рядом. И ему нужен будет кто-то, кто позаботится о нем.

— А как же Виктория? Разве не нужно, чтобы о ней тоже кто-то заботился?

— Она девчонка. За ней всегда кто-нибудь да присмотрит.

Откуда он знал, что кто-нибудь за ней присмотрит? Никто не заботился о тете Мер, пока она не переехала на нашу улицу. Так говорила мама. А тетя Мер ведь тоже когда-то была девчонкой, верно?

Наверное, эти мысли отразились на моем лице, потому что дядя Виктор кивнул.

— Ладно, малышка. Позаботься о них обоих. Ты только себе жизнь усложнишь. Я собирался попросить тебя о том, чтобы ты позаботилась о Мальволио. Теперь же я прошу тебя заботиться и о Мальволио, и о Виктории.

— Ладно. — Я беззаботно пожала плечами.

Обычно я делала все, что говорили мне взрослые. Так было проще.

— Ладно? И это все? Я обращаюсь к тебе с такой важной просьбой, а ты говоришь мне «ладно»?!

«Ох, я что-то не так сделала», — подумала я. Я полагала, что именно такого ответа он и ожидал.

— Ладно, дядя Виктор? — осторожно переспросила я.

— Я ожидал, что у тебя возникнут вопросы по поводу того, как это делать. Или что ты будешь спорить со мной. А ты просто говоришь мне «ладно». Нужно было попросить кого-то постарше. Я так и знал.

— Но я же согласилась, — прошептала я.

Я не понимала, почему он недоволен тем, что я согласилась выполнить его просьбу. Вообще, как мне казалось, взрослые сердятся, если ты не выполняешь их просьбы или начинаешь спорить. А дядя Виктор рассердился из-за того, что я согласилась сделать то, о чем он говорил. У меня начало складываться впечатление, что дядя Виктор — сердитый человек. Может быть, он стал таким сердитым после смерти?

— Ну да. Вроде согласилась. Ну ладно. Я буду наблюдать за тобой.

— Откуда?

— Что значит «откуда»? Отовсюду.

— Одновременно? Вы будете повсюду одновременно?

— Да.

— Вы Бог?

— Ты почему такое говоришь?

— Бог повсюду. И он наблюдает за нами. Вы Бог?

— Не говори глупостей.

— Ой… А вы будете наблюдать за мной, когда я буду в туалете?

— Нет, ни в коем случае!

— А когда я буду принимать ванну?

— Нет, конечно.

— Значит, вы будете наблюдать за мной не все время?

— Выходит, нет, — раздраженно ответил дядя Виктор.

— Но откуда вам знать, что я пошла в туалет или принимаю ванну, если вы будете следить за мной не все время?

— Вот поэтому-то я и не хотел говорить с тобой, — проворчал дядя Виктор. У него был очень недовольный вид. — Ты задаешь слишком много вопросов. Я буду наблюдать за тобой, и все тут. Ты должна помнить об этом.

Мне часто говорили, что я задаю слишком много вопросов. Мама отправляла меня с моими вопросами к папе. А папа советовал мне посмотреть в энциклопедии. Если и там ответа не находилось, он отсылал меня спать.

— Ладно, дядя Виктор.

— Ну, теперь беги. — Он махнул мне костлявой рукой.

— Спасибо, дядя Виктор.

— Спасибо?

— За то, что навестили меня.

— Ну… — Он очень удивился.

Я улыбнулась ему. Хорошо, что я смогла еще раз поговорить с ним. Хорошо, что тогда, в гробу, я видела его не последний раз в жизни.

— Вымой руки, малышка. Ну вот, молодчина.

— Хорошо. — Я подошла к нашему новому зеленому умывальнику и сполоснула ладони водой, не обращая никакого внимания на мыло, лежавшее на уголке ванны.

Когда я повернулась, дяди Виктора уже не было.

Я выскользнула в сад и вернулась к игре. Я никогда никому не говорила о том, что видела дядю Виктора. Я ни минуты не сомневалась в том, что видела его, что он говорил со мной. Но я хорошо знала взрослых и понимала, что им это не понравится. С тех пор, как умер дядя Виктор, тетя Мер все время плакала, и доктору пришлось «дать ей кое-что», чтобы она заснула. Мама и папа не отходили от тети Мер, и им бы не понравилось, если бы я рассказала им о случае в ванной. Я не могла рассказать Мэлу и Виктории — им бы не понравилось, что их папа пришел ко мне, а не к ним. А Корди просто растрепала бы все родителям.

После этого я еще пару раз видела дядю Виктора. Больше он со мной не говорил, но иногда появлялся. Я видела его отражение в кухонном окне, когда мыла посуду. Видела его в углу сада. Однажды видела его на краю ванной, когда зашла в туалет. Правда, тогда он исчез, как только я приоткрыла дверь пошире (после этого я не могла зайти в туалет еще пару часов). Наверное, дядя Виктор хотел напомнить мне о данном ему обещании.

Когда я выросла, я заинтересовалась потусторонним миром. Тем, что находится вне пределов повседневного познания. Тем, что мы не можем увидеть, услышать или ощутить, тем не менее оно существует. Меня интересовало, что происходит в междумирье — там, где заканчивается наша реальность и начинается потусторонний мир, место, куда мы попадаем после смерти. Еще мне хотелось понять, что же скрыто в глубинах наших душ. Что можно найти, если знать, что искать.

Последние несколько дней я думаю о дяде Викторе. Это он был тем человеком во сне, человеком, который пришел за Лео. Не уверена, что это что-то значит. Может быть, я думаю о нем, потому что дядя Виктор был первым — хотя и не последним — призраком, которого я увидела. Я точно знала, что он где-то на другой стороне реальности. И я всегда думала, что отринуть жизнь намного легче, если на другой стороне тебя встретит тот, кто тебя любит. А дядя Виктор полюбил бы Лео. Конечно, полюбил бы. Мне хотелось назвать сына Лео Фрэнк Виктор Кумалиси, но тогда бы все поняли, о ком идет речь. Я показала бы всем, кто такой Лео на самом деле. Может быть, я просто выдумываю все это и этот сон из-за того, во что я верю. Может, я думаю, что если Лео готов уйти, если он хочет этого, то кто-то его встретит. Он не останется в одиночестве.

Внезапно силы покидают мое тело, и мне приходится присесть на пороге, потому что я даже не могу встать и отпереть дверь.

Он должен проснуться.

Лео должен проснуться.

Я не готова отпустить его.

Он должен проснуться.

Должен проснуться.

Глава 10

Мередит сидит в моей гостиной на диване и пьет чай. Я никогда не понимала, почему у женщин возникают такие проблемы с их свекровями. Кэрол, например, избегает мать своего мужа, применяя изощреннейшие уловки. В такие моменты она становится похожа на генерала, разрабатывающего план военной кампании. Она использует своих детей как шпионов, выясняя планы своей свекрови, а потом уходит как раз в то время, когда свекровь собирается навестить ее. Еще она уезжает в гости к своей семье в Шотландию на все праздники — дни рождения, Рождество, Пасху. И все это для того, чтобы не пересечься с матерью мужа.

Дайане приходилось чуть ли не обращаться к психотерапевту всякий раз, как к ней приезжала ее свекровь: та полностью подрывала ее самооценку.

А моя свекровь святая. Она сама воспитывала Мэла всю жизнь, научила его ответственности, дала ему понять, в чем состоит смысл жизни. Если бы не она, Мэл, возможно, и не остался бы со мной. И не принял то самое решение.

И все же у нас с ней сложные отношения. Полагаю, Мередит — что-то вроде предупреждения, ниспосланного мне судьбой. Седовласого предупреждения ростом один метр семьдесят пять сантиметров.

Когда Мередит чем-то занята, я поглядываю на нее, изучаю ее мягкие черты, ее тело и думаю о том, что если я не буду осторожна, если я не удержу Мэла, то превращусь в нее. Превращусь в одинокую женщину, вынужденную полагаться на доброту ближних. Всякий раз, как я вижу Мередит, я ухожу от нее исполненная решимости все исправить. Я не хочу остаться одна и сидеть дома, ожидая, пока придет кто-то, кто вдохнет в меня жизнь.

После того ужина, когда я поняла, что это Мередит рассказывает Мэлу о Нове и… и обо всем остальном, я решила, что поговорю с ней. Я хотела навестить ее, сделать вид, что это лишь визит вежливости. Но для этого пришлось бы ехать по восточной части Лондона, а там я рискую встретить родителей Новы. Конечно, я много раз встречала семью Кумалиси, они были на моей свадьбе и показались мне милейшими людьми. Они, без сомнения, приняли бы меня, но мысль о том, что придется вести с ними светскую беседу сейчас… Ну, может, в этом мире и есть отважные женщины. Я таких не встречала — наверное, все свое время они проводят, голыми руками разрывая крокодилов и свежуя тигров, — но знаю, что я не одна из них. Я не видела родителей Новы уже восемь лет, с тех самых пор, как… Ну, как все это случилось. И я подумала, что лучше пусть так будет и дальше. С Мередит я встречалась у себя или дома у Виктории, в Бирмингеме, и прикладывала все усилия для того, чтобы случайно не столкнуться с Кумалиси.

Наливая себе чай, я внимательно слежу за Мередит, уютно устроившейся у меня на диване. Ее длинные седые локоны собраны в пучок на затылке, карие глаза смотрят спокойно, рот едва приоткрывается, чтобы принять порцию чая или печенья. Кажется, что Мередит хочет слиться со своим окружением, каким бы оно ни было. Она ни в коем случае не хочет выделяться.

Я вздрагиваю. Это же я! Я сижу здесь с копией себя, только старше. Если большинство женщин испытывает влечение к мужчинам, похожим на их отцов, то Мэл женился на копии собственной матери.

Мы с ней похожи. А это значит, что я могу спросить у нее все, что угодно, и она мне ответит. Ответит честно, насколько это вообще возможно.

— У вас нет с собой фотографий Лео? — спрашиваю я.

Мне всегда было любопытно, и хотя я скрывала свои чувства от Мэла (дым, кривые зеркала, пространства отражений, непроглядная завеса), я пыталась найти хоть какую-то информацию о Лео в Интернете, а когда мне это не удалось, мое любопытство начало граничить с одержимостью.

Лицо Мередит на мгновение меняется. Она хмурится. Едва заметно, но хмурится.

«О господи, нельзя было ее спрашивать, — понимаю я. — Она мирилась со мной все эти годы, она даже не упрекнула меня в том, что я натворила, но она меня не простила».

Все еще хмурясь, она осторожно ставит на стол чашку и блюдце из сервиза, который сама подарила нам на свадьбу, и тянется к сумке. Я подарила ей эту сумку на прошлое Рождество — черно-коричневая замшевая сумка с золочеными застежками и змейкой. Я видела, как она натянуто улыбнулась, когда развернула подарок. Я чувствовала ее разочарование, когда она поцеловала меня в щеку, принимая поздравления. Мередит ненавидела эту сумку. Наверное, сегодня она впервые ею воспользовалась. Как и я впервые воспользовалась ее сервизом. Мы такие мошенницы, все время пытаемся обманом добиться расположения друг друга.

Из сумки Мередит достает объемистый бумажник. Я вижу фотографию, сделанную на нашей свадьбе: мы с Мэлом, смеясь, убегаем от танцующего в воздухе конфетти. Еще один снимок — почти такой же, но сделанный на свадьбе Виктории, сестры Мэла. Мередит перебирает банкноты — десять фунтов, два фунта, четыре фунта — и достает еще три фотографии. Она смотрит на снимки — нежно, будто смотрит на самого Лео, а не на его фотографию.

А потом Мередит протягивает снимки мне.

У меня перехватывает дыхание.

«Он такой красивый!»

Мое сердце сжимается от нежности, когда я вижу его в первый раз. Мне на глаза наворачиваются слезы, образ Лео расплывается. Я жмурюсь, но его лицо по-прежнему стоит передо мной, я помню каждую его черту.

«Какой же он красивый!»

Мое сердце словно разрастается, наполняется… наверное, это можно назвать любовью. Внезапной, неудержимой любовью к этому мальчику, которого я никогда не видела.

«Какой же он невероятно красивый!»

Я опускаюсь на колени перед кофейным столиком, смотрю на разложенные передо мной фотографии — они чем-то похожи на карты Таро, они показывают мне, каким могло бы быть мое прошлое, мое настоящее и мое будущее. Я осторожно касаюсь кончиками пальцев первого снимка — Лео в школьной форме. Слезы застилают мне глаза. И вновь мое сердце сжимается. «Мой малыш».

Он унаследовал огромные, поразительные глаза Мэла. Его кожа цвета кофе с молоком — результат смеси генов Мэла и Новы. Его рот — удивительно четко очерченные губы — тоже, должно быть, от нее. Овальное лицо — от Мэла. Его темные волосы курчавятся, как локоны Мэла, только у Мэла они светлые, точно медвяные.

«Мой малыш».

Он должен был стать моим. Моим малышом.

Лео улыбается, галстук в сине-зелено-белую полоску съехал набок, одна кудряшка торчит прямо над ухом. Он смотрит не в объектив, а куда-то в сторону, поэтому снимок кажется немного асимметричным. Мне становится интересно, что же Лео такое увидел. Что-то, что было для него важнее объектива камеры. У Мэла есть такая же фотография — на ней ему тоже около семи лет, галстук съехал, кудряшка торчит над правым ухом, а маленький Мэл всматривается во что-то рядом с объективом.

Я касаюсь второго снимка. Тут на Лео ярко-зеленый костюм супергероя. Костюм ему великоват, рукава свисают до середины ладони, штанины слишком длинные, зато пластмассовая грудь выпирает вперед, подчеркивая рельефные мышцы пластмассового же пресса. Лео как раз пытается застегнуть красный пояс и с изумлением смотрит в камеру, будто удивленный тем, что фотограф занимается какими-то глупостями, вместо того чтобы помочь ему. «Эй, почему ты не помогаешь мне застегнуть ремень? — написано у него на лице. — Как я могу быть супергероем с расстегнутым ремнем?»

На третьей фотографии Лео около четырех лет. Он запрокинул голову и хохочет. Похоже, он только что услышал лучшую шутку в своей жизни и теперь захлебывается от смеха. Точно так же смеется Мэл на нашем свадебном снимке.

Слезы текут по моему лицу, и одна из слезинок капает на край третьей фотографии. Влага тут же пропитывает уголок снимка, разрушает его. Я хватаю с подноса салфетку, смахиваю слезинку, но фотография уже испорчена. Я чувствую резкий химический запах.

— О господи! Простите меня! — Я испуганно вскидываю глаза на Мередит. — Простите меня! Что я наделала… Что я наделала… — Я прикрываю рот рукой.

Посмотрите, что я натворила. Я испортила. Я все испортила.

— Простите меня… Простите…

Ее ладонь осторожно ложится на мое плечо.

— Все в порядке, — мягко говорит Мередит. — Это всего лишь фотография. Ее можно заменить. Я легко могу получить другую.

«Почему она так мила со мной? Я ведь испортила ее снимок и запретила ее сыну общаться с ее внуком, так почему же она так добра со мной?»

Слезы все еще текут по моим щекам, и я откидываюсь назад, чтобы не испортить остальные фотографии. Я закрываю лицо руками и давлю ладонями на глаза, пытаясь остановить поток слез.

«Прекрати, — говорю я себе. — Прекрати. Прекрати. Прекрати. Прекрати». Мне нужно справиться со своими чувствами, иначе у меня начнется истерика. Я разрыдаюсь по-настоящему. Я уже столько лет не плакала, а сейчас не лучшее время для того, чтобы возвращаться к рыданиям. Почему я плачу? Из-за Мередит? Из-за Мэла? Из жалости к себе? Из-за того, что я утратила часть себя, и если бы не это, то та самая часть меня была бы сейчас на этих снимках?

Мы молча сидим пару минут, пока я успокаиваюсь, пока борюсь со своими эмоциями. Пара глубоких вдохов — и я чувствую, как эмоции уходят, покидают мое тело, откатываются в небытие.

Я еще раз вздыхаю, спокойствие возвращается ко мне — по крайней мере, настолько, чтобы можно было убрать руки.

Как неловко. Расплакаться перед Мередит.

— Она все еще ненавидит меня? — тихо спрашиваю я.

Наверное, нечестно говорить об этом с Мередит, впутывать ее во все это, но мне нужно, просто-таки необходимо выяснить, ненавидит ли меня Нова.

— Кто тебя ненавидит?

Я поворачиваюсь к Мередит и вижу изумление на ее лице.

— Нова. Она все еще ненавидит меня?

Мередит, опешив, смотрит на меня.

— Почему Нове тебя ненавидеть?

— Потому что… — Я указываю на снимки.

Мередит удивленно приподнимает брови.

— О боже, из-за Лео? Я скорее предположила бы, что все должно быть как раз наоборот.

— Что? — переспрашиваю я.

— Может, я и не обладаю блестящими математическими способностями, дорогая, но я знаю, что вы женаты уже десять лет, а Лео еще нет восьми.

— Она вам ничего не сказала, верно? — вдруг понимаю я. — Нова не рассказала вам о том, что случилось?

Я вижу, как лицо Мередит каменеет.

— Мы с Мальволио очень близки, — резко говорит она, — но его личная жизнь — это его личная жизнь, и я ни за что не стала бы обсуждать это с ним. Или с Новой.

Я едва слышу ее слова, мое сознание еще перерабатывает то, что я только что узнала. Как же это типично для Новы! Много лет назад, когда мы с Мэлом объявили о нашей помолвке, Нова тут же пришла ко мне и сказала, что не хочет быть свидетельницей на свадьбе. Она якобы хотела стать подружкой невесты только раз в жизни, на свадьбе сестры, поэтому не сможет быть моей свидетельницей. Я подумала, что немного нахально с ее стороны предполагать такое, потому что я даже не собиралась делать ее подружкой невесты. Потом я решила, что Нова не хочет быть свидетельницей потому, что для нее слишком болезненно будет видеть, как Мэл клянется в верности другой. Я, в сущности, позабыла об этом инциденте, а потом случайно узнала истинную причину ее визита. Мэл был уверен в том, что Нова станет подружкой невесты. Конечно же, главной подружкой. Он был абсолютно уверен в этом. Нова знала, что подумает Мэл, она знала, что я не захочу, чтобы она участвовала в подготовке моей свадьбы, и потому решила помочь мне выкрутиться из этой ситуации. Я могла сказать Мэлу, что Нова отказалась быть подружкой невесты. Это предотвратило бы неизбежный конфликт с Мэлом, ссору, во время которой мне пришлось бы признаться в противоречивости моих чувств к Нове. Не знаю, ради кого она это сделала, но это существенно облегчило мне жизнь.

А теперь она вновь помогла мне. И эта услуга была несравнимо большей. Нова могла бы сказать всем, каким чудовищем я оказалась. Чудовищем, которое разрушило ее жизнь и лишило ее лучшего друга. Даже краткого — без подробностей — описания того, что случилось, было бы достаточно, чтобы настроить всех против меня. Но Нова этого не сделала. Она никому не сказала. Теперь я уверена в этом. Если об этом не знает Мередит, то не знают и родители Новы — они с Мередит слишком близки, чтобы такое могло остаться тайной. Наверное, они все догадываются, что Мэл — отец Лео, одного взгляда на этого ребенка достаточно, чтобы понять это. Наверное, они осуждают Нову, полагая, что она соблазнила женатого мужчину. Нова приняла позор, которого не заслужила.

Вот почему Мередит так на меня посмотрела, когда я спросила ее о фотографиях Лео. Теперь понятно, почему она так мила со мной, почему так со мной нянчится. Она думает, что меня предали. Что мне изменили. Наверное, ей стыдно оттого, что она общается со своим внуком. Ей стыдно оттого, что она рассказывает Мэлу о Лео.

— У Новы и Мэла не было романа, — говорю я Мередит.

Я хочу обелить имя Новы. Помочь ей. Наверное, втайне все считали ее лживой похотливой интриганкой, даже те люди, которые любят ее. Наверное, им было немножко жаль ее, они задумывались, почему у Новы настолько низкая самооценка, что она связалась с женатым мужчиной, который к тому же не настолько любил ее, чтобы уйти от жены. А потом она забеременела. И люди, наверное, думали, сделала ли она это намеренно, чтобы разрушить его брак, или беременность была случайной и теперь Нове приходилось расплачиваться за свои грехи. Они все любили Лео, обожали его, но всегда испытывали… нет, не стыд, но тень стыда… при мысли о том, как он появился на свет.

Если я восстановлю ее репутацию, может быть, она не будет так меня ненавидеть. Может, тогда хватка вины, сжимающей мое сердце, станет слабее. Может быть… Я смотрю на снимки. Может быть…

— Они даже не… — Я поднимаю брови и легонько морщусь. Я ни за что не произнесу слово «секс» при свекрови, это уж точно. Она должна сама понять, что я имею в виду. — Я… Я не могу… иметь детей, понимаете? Не могу. Нова согласилась помочь нам. — Я не свожу взгляда с улыбчивой мордашки мальчика на снимке. «Мой милый, прекрасный малыш». — Она собиралась родить нам ребенка.

Я не могу взглянуть на Мередит, но я знаю, что она шокирована. Я чувствую, как этот шок распускается над нами, словно гриб ядерного взрыва. С каждым моим словом, с каждым выданным секретом шок растет, наполняя собой комнату.

— Нова была суррогатной матерью, Лео должен был стать моим сыном.

Глава 11

Кейт лежит на кровати, когда я вхожу в спальню после душа. Волна ужаса захлестывает мое сознание.

— Что случилось? — спрашиваю я, хватаясь за полотенце.

У меня кружится голова, тело немеет от головы до пят.

— Ничего. Ничего не случилось. С Лео все в порядке. — Кейт на мгновение задумывается над произнесенной фразой. — Ничего не изменилось, — уточняет он.

Ужас спадает, я вновь могу дышать, вновь чувствую свое тело.

— Так почему же ты здесь?

Я ушла не так давно. Три часа я готовила сладости в кафе, минут десять просидела в ступоре у двери. Минут десять, не больше, плескалась в душе.

— Кто сидит с Лео?

— Мелисса. Медсестра. Она сказала, что ее смена закончилась и она посидит с ним, пока мы не вернемся.

Я, может, и не ревную, когда другие женщины обращают внимание на моего мужа, но мне не нравится то, что он пользуется их чувствами и заставляет их оказывать ему какие-то услуги. Особенно в таком важном вопросе.

— Зачем? — едва разлепляя губы, спрашиваю я.

Кейт спускает ноги с кровати и садится на край.

— Нам нужно провести какое-то время вместе. Когда приедут твои родственники, нам будет не до этого. Мы не сможем уединиться.

— Мы все время проводим вместе, — прикидываюсь я дурочкой.

Я знаю, что он имеет в виду. Чего он хочет. Что ему нужно.

Кейт подходит и обнимает меня. Обычно в такие моменты я млею, чувствуя, как во мне вспыхивает желание. Страсть. Обычно уже через пару секунд мы оказываемся в кровати. Обычно Кейту достаточно обнять меня, и мне хочется большего — хочется его прикосновений, его поцелуев, жара его тела, нежности в его взгляде. Так происходит обычно. Но сейчас все не так, как всегда.

Я ничего не испытываю, когда он гладит меня по спине.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Да, я знаю, что он имеет в виду.

Кейт целует меня в шею, не замечая, что я реагирую не так, как обычно.

Я перестала испытывать влечение к Кейту. И дело не в том, что случилось с Лео. Я перестала испытывать влечение три месяца назад.

Сразу после того разговора.

С тех самых пор мне не хочется секса. Мне хочется заняться любовью не больше, чем хочется проверить, достаточно ли в машине бензина, не пора ли прочистить желоба, не нужно ли купить вина. Дело не в Кейте, дело во мне. В моем отношении к тому, чего он хочет.

Три месяца назад Кейт завел разговор о том, что нам стоит завести еще одного ребенка: «Мы не становимся моложе, Звездочка. И мы всегда хотели детей».

После этого я не могла заниматься сексом. Сама мысль об этом…

Мне всегда хотелось родить троих детей, но это было до того, что случилось. Наша с Кейтом ситуация совершенно иная, и на сознательном уровне я понимаю, что такого больше не повторится, но в глубине души страшусь этого.

Из-за того, что Кейт не знает, как Лео остался со мной, я не могу объяснить ему, почему мне страшно.

Вместо того чтобы поговорить с Кейтом начистоту, я начала избегать близости. Не просто секса, но и объятий, поцелуев, прикосновений. Мне кажется, что это может привести к чему-то большему.

Пока Кейт целует меня в шею, я закрываю глаза (наверное, Кейт думает, что это от страсти) и пытаюсь убедить себя в том, что я смогу это сделать. Смогу расслабиться и дать всему идти своим чередом. Еще я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз принимала противозачаточные таблетки. Мой распорядок дня полетел ко всем чертям, и я не помню, когда их принимала. Я не могу попросить Кейта подождать, пока я проверю, сколько таблеток осталось. И я не помню, когда у меня в последний раз были месячные. И уж конечно, я не могу попросить его воспользоваться презервативом.

Я пытаюсь расслабиться, пытаюсь смириться с этим. Я все сделаю, а завтра утром выпью дополнительную таблетку противозачаточного. Куплю таблетки в аптеке при больнице.

Я не могу забеременеть вновь. Не могу и все. Не сейчас. Может, и никогда.

Его губы — его прекрасные полные губы, то, во что я сразу влюбилась, едва увидев его, — касаются моих уст.

Мое сердце сжимается от разочарования. Кейт не хочет секса по-быстрому. Он хочет насладиться процессом. Ему нужны ласки, нежные слова, долгие поцелуи, царапины, нанесенные в пылу страсти, неспешная беседа после секса. Может, я и смирилась бы с быстрым сексом, но что-то большее… Для меня это уже слишком.

Его губы ласкают мою шею, одна рука лежит на моей спине, вторая срывает с меня полотенце и швыряет его на пол.

— О боже, Звездочка, — хрипло шепчет Кейт, и его страсть греет мою кожу. — Как же давно мы этого не делали.

Ему это нужно. И он сотворил для меня снегопад. И он меня любит. И я люблю его. И нам нужно что-то, что сплотит нас.

Я принимаюсь расстегивать пуговицы на его рубашке, но пальцы не слушаются меня. Пуговицы будто уменьшились, я не могу ухватиться за них.

Кейт выцеловывает линию на моем плече, и я протягиваю руку, чтобы погладить его шею, но пальцы немеют, я не чувствую тепла его кожи.

Я запрокидываю голову — этого от меня ожидает Кейт.

Его пальцы спускаются ниже.

«Я не могу. Не могу».

Он берет меня за руку, прижимает мою ладонь к своим чреслам, резко вздыхает, когда я касаюсь его члена. А я холодна, точно лед. Мое тело занемело, оно отказывается воспринимать воздействия внешнего мира. Моя кровь остыла, разум отключился. Я ничего не чувствую.

— Не надо. — Мне кажется, что я кричу эти слова во весь голос, но с моих губ срывается лишь шепот.

Кейт не слышит меня, его губы ласкают мои плечи, пальцы касаются лобка, проникают внутрь меня. Кейт притягивает меня к себе.

— Пожалуйста, Кейт, не надо! — Мне удается повысить голос.

Он тут же останавливается и отстраняется.

— Что случилось?

Я подбираю полотенце и неловко заворачиваюсь в него.

— Прости, я не могу.

В глазах Кейта все еще горит огонь желания, грудь вздымается.

— Что не так?

— Я не… Я не могу. Прости меня. — Чувства постепенно возвращаются ко мне. — Пожалуйста, не сердись на меня.

— О господи, я не сержусь. — Кейт нежно обнимает меня, сейчас ему хочется лишь утешить меня. Успокоить. Убаюкать. — Я волнуюсь за тебя.

Я прижимаю голову к его груди, чувствую биение его сердца, мерное, спокойное. Когда сердце бьется именно так, это значит, что мир спокоен. Не случится ничего плохого. Не случится ничего хорошего. Все спокойно, плоско, неудивительно. Нормально.

Вот чего я хочу. Я хочу, чтобы Лео проснулся, и это было нормально. Я хочу, чтобы он вернулся домой, и это было нормально.

Я не хочу чего-то удивительного, чего-то, что требовало бы пышного празднества по этому поводу.

Потому что если случается что-то очень хорошее, то случится и что-то очень плохое. Иначе не сохранится баланс. Я просто хочу, чтобы все было нормально. Неужели я многого прошу?

— Скажи мне, что с ним все будет в порядке, — говорю я Кейту.

— Даже более чем. Более чем.

Он не понимает. Я не хочу «более чем». Я просто хочу, чтобы все было в порядке. Все было хорошо. Нам не нужно что-то большее, чем порядок. Чем норма. Нам нужно, чтобы все было нормально. Чтобы все было в порядке.

— Я приготовлю кофе, пока ты одеваешься. А потом мы вернемся в больницу.

— Да, спасибо.

Он целует меня в лоб и выходит из комнаты. Вместо того чтобы подойти к шкафу, я сажусь на кровать, цепляясь за полотенце. Я не свожу взгляда с алого пятнышка на бежевом ковре у подзеркальника. Лео бросил там красный фломастер, не закрыв его колпачком, и я заметила это только через пару часов, когда на ковре уже образовалось пятно размером с монетку.

— Ты специально делаешь такое, чтобы расстроить меня? — накричала я на Лео. Неделя выдалась нелегкая, и это стало последней каплей. — Или тебе нравится, когда я на тебя кричу?

— Мне жаль, — сказал Лео.

— По-моему, ничуть тебе не жаль!

— Жаль! — заныл Лео. — Прости меня!

— Мне тоже жаль, — ответила я. — Мне придется потратить много денег, чтобы отчистить это пятно. А значит, мы не станем покупать новые игрушки и компьютерные игры. Может быть, мне даже придется продать игровую приставку, чтобы оплатить чистку ковра.

Лео убежал, и я услышала его шаги на лестнице. Наверное, он спрятался у себя в комнате, забился в щель между шкафом и окном — там он сидел, когда ему хотелось поплакать и пососать большой палец, пока никто не видит. Конечно, я тоже расплакалась. Дело было вовсе не в ковре. Я не из-за этого расстроилась. В сущности, мне было наплевать на этот ковер. Проблема была в том, что Лео сделал то, что я просила его не делать. Он пришел в мою комнату с фломастерами. Он ослушался меня. Это часть взросления. Мой малыш растет. Отдаляется от меня. Он всегда полагался на меня, позволял мне решать, что хорошо и что плохо. А теперь он пытается расширить границы своего личного пространства.

Но это нормально. Я это знала.

Я знала это тогда. Я знаю это теперь.

Я хотела бы нормально расстаться с Лео. Так, как расстается с детьми большинство матерей, — из-за времени, из-за взросления. Я не хотела потерять его вот так. Я хочу, чтобы все опять стало нормально. Я хочу, чтобы все снова стало хорошо. Разве это так много? Я хочу нормального. Может, это и много. Может, все дело в том, что Лео появился на свет не вполне нормально. Может, все это происходит из-за того, что Лео никогда и не должен был стать моим сыном.

— Как дети выбираются из тела мамы? — спросил Лео.

Они гуляли в парке. Тут не было холодно, но мама все равно уговорила его надеть курточку. Ту самую, особую курточку, с липучками, и змейкой, и пуговками. А ведь они даже не собирались на пляж, где было очень-очень-очень ветрено, и иногда ему приходилось держаться за маму, потому что его сдувало с ног. Лео нравилась мысль об этом. Что будет, если его сдует? Прямо в море? Ему нравилось думать об этом. Только пусть мамочку тоже сдует. Тогда они полетят над морем вместе.

Мама надела свое шерстяное пальто. Лео оно нравилось. Пальто прямо как у мишки Паддингтона. А еще на маме был полосатый шарф. Сегодня она долго наматывала-наматывала-наматывала его на шею.

Мама вела скутер Лео, они шли по дорожке в парке.

Когда Лео задал ей этот вопрос, мама испугалась. В точности как тогда, когда он выпрыгнул из-за двери, чтобы удивить ее. Правда, сейчас мама не закричала и не прижала руку к груди, но она явно испугалась.

Она подняла голову и посмотрела на деревья, притворяясь, что не услышала его. Лео тоже так делал, когда мама звала его домой. Правда, он еще зажимал уши руками.

— Как дети выбираются из тела мамы? — повторил Лео. — Ты знаешь, мамочка?

Мама, вздохнув, остановилась и оперлась на скутер.

— Знаю.

— Как? — Глаза Лео загорелись от любопытства. Он готов был запомнить ее ответ до мельчайших подробностей, чтобы в понедельник все рассказать Ричарду и Дэвиду. И еще Мартину.

— Малыш, я сейчас не хочу говорить об этом, — сказала мама. — Думаю, ты еще маленький для таких разговоров.

Ну, она хотя бы не стала присаживаться на корточки. Лео терпеть не мог, когда взрослые так поступали.

— Но мне уже шесть!

— Я знаю.

— Я уже взрослый!

— Я знаю.

— Так почему же ты мне не расскажешь?

— Я знаю, что тебе уже шесть и ты уже взрослый, но, как я и сказала, мне кажется, ты еще маленький для таких разговоров.

Он скрестил руки на груди и притопнул ногой.

— Так нечестно!

Лео нахмурился, крепче прижимая руки к груди, и наклонил голову, щурясь. Если сосредоточиться, он сможет выпустить из глаз лазерные лучи. Тогда мама поймет, что он уже не маленький. Тот, кто умеет выпускать лазерные лучи из глаз, не может быть маленьким.

— Я знаю, — повторила мама.

А потом она совершила самый ужасный поступок в мире. Она присела на корточки, чтобы казалось, будто они одного роста. Лео знал, что мама выше него. Все взрослые были выше него. Так зачем же им притворяться, что они низенькие?

— Ладно. Я скажу тебе честно. Я думаю, что это я еще маленькая для таких разговоров. Что скажешь? Тебе от этого легче?

Лео кивнул.

Мама просияла.

Лео нравилось, когда она улыбается. Когда мама улыбалась, она была похожа на солнышко — большое, теплое, красивое. Папа всегда говорит, что мамина улыбка может осветить мир.

Мама встала, и Лео услышал, как хрустнули ее коленки.

— Ух ты! — охнул он. Лео нравилось, когда у мамы хрустели суставы. Это было здорово.

Они пошли дальше, на другой конец парка. Нужно было проверить, нет ли в пруду уток. А когда они будут возвращаться домой, мама позволит ему проехать на скутере по дорожке. И не будет бежать за ним. Лео сможет отъехать далеко-далеко от нее. Мама позволяла ему такое, и это было весело. Иногда намного веселее гулять только с мамой. С папой, конечно, тоже здорово, но все-таки с мамой лучше.

Мама протянула руку и шутливо дернула капюшон Лео, закрывая ему глаза. Он стряхнул капюшон и засмеялся. Они пошли дальше. В парке было так тихо… Это было классно! Парк был безлюдным, потому что солнышко недавно встало, да и холод пробирал до костей. Мамочке нужно будет скоро открывать кафе, поэтому гулять приходилось так рано.

— Интересно, а как дети попадают к маме в животик? — сказал Лео.

Лео в возрасте шести лет

Часть 4

Глава 12

Я не могу взглянуть на Мередит, но знаю, что она шокирована. Я чувствую, как этот шок распускается над нами, словно гриб ядерного взрыва. С каждым моим словом, с каждым выданным секретом шок растет, наполняя собой комнату.

— Нова была суррогатной матерью, Лео должен был стать моим сыном.

Все началось в супермаркете. Удивительно, да? Именно там.

В отделе стиральных порошков. Я думала, что материнский инстинкт во мне пробудится, когда я увижу, как молодая мамочка возится со своим ребенком, и это мгновение будет исполнено нежности и материнской любви. Но все оказалось наоборот. Все началось с мальчика в синей курточке с капюшоном и зеленых штанишках в стиле «милитари». Мальчик бросился на пол, он рыдал и сучил ножками, он извивался, словно золотая рыбка, случайно выпрыгнувшая из аквариума на ковер. Он вопил так, будто его режут на части ржавой пилой. Как и другие покупатели, я замерла на месте, наблюдая за этой чудовищной истерикой. Меня ужаснуло это зрелище. Ужаснула степень свободы этого ребенка. Через пару минут я, как и другие покупательницы, перевела взгляд на мать малыша. Она, словно окаменев, стояла перед стендом с моющими средствами, внимательно изучая состав порошка, который выбрала. Казалось, она не слышала жуткого крика, издаваемого ее ребенком. Думаю, мы все тогда удивились, видя, что эта мамочка нисколько не пытается скрыть того, что она тот самый человек с ржавой пилой, который режет малыша на части. Впрочем, догадаться, что именно она и есть та самая мамочка, что это ее ребенок сейчас разрывается от крика, можно было только по краске, заливавшей ее лицо, и по слезам, блестевшим у нее на глазах.

Тогда я поняла, что она хочет переждать его истерику. Пусть даже сама ситуация и вызывала у нее стыд, а у всех присутствующих недовольство, она не могла сдаться. Не могла выполнить его требование. Если она так поступит, эта ситуация будет повторяться. Вновь и вновь. Малыш поймет, что, если плохо вести себя на людях, можно получить то, что ты хочешь.

Как бы то ни было, стратегия этой мамочки не работала. Ее сын отличался завидным упрямством — истерика, этот громкий, настойчивый рев, не прекращалась.

И тогда мое сердце потянулось к этой бедной женщине. Мне хотелось обнять ее. Хотелось поднять этого маленького негодяя за шиворот и встряхнуть хорошенько. Мне хотелось… хотелось быть ею. Потому что я действовала бы иначе. Я бы сдалась, я бы разрешила ему взять то, что он хочет, а потом, уже дома, наказала бы его. Я не позволила бы ему унижать меня на людях. Я бы наказала его, когда мы остались одни. Я хотела быть ею.

Я хотела быть матерью.

Я хотела, чтобы у меня был свой ребенок.

Я бросила тележку в проходе и вышла из супермаркета. Крик ребенка и унижение его матери ввинчивались в меня, все глубже вбивали в мою голову мысль о том, чего я хочу и что я не могу получить.

После этого все стало серым. Серым и бессмысленным. Скучным. Будто мир лишился своего блеска. Лишился радости. И сколько бы времени я ни проводила на беговой дорожке, каких бы успехов ни добивалась в растяжке, сколько бы гирь ни таскала, оно все еще было здесь. Это серое облако понимания. Облако, делавшее мою жизнь серой. Облако, делавшее мой мир серым.

У меня бывают перепады настроения. Да, как и у всех людей, у меня бывают перепады настроения. Я хандрю. Да, моя хандра может длиться дольше, чем у других людей, и я чувствую ее острее, но это все потому, что я воспринимаю мир во всей его глубине, а большинство людей не позволяют себе этого делать. Я нервничаю. Я волнуюсь. Я принимаю все близко к сердцу.

Мне было тринадцать лет, когда наш пес Герцог умер. Все — и мама, и папа, и Мэри, и Питер — плакали. Но они все «справились» с этим. Они могли оставить это в прошлом.

Я любила Герцога больше всех остальных. Это было очевидно. Прошли месяцы, а я все еще плакала по ночам, вспоминая о нем. Я все еще тосковала по нему. И мне было больно, словно он умер только что. Мои чувства всегда были острее, чем у остальных людей.

А теперь, после того случая в супермаркете, чувств у меня не осталось.

Я обводила взглядом свой мир и видела, что все бессмысленно. Все бессмысленно. Разве мы живем не для того, чтобы порождать новую жизнь? Не для того, чтобы размножаться?

Я не могла этого сделать. И не сделала бы.

Так какой смысл жить?

Я не говорила об этом с Мэлом. Зачем? Все дело было во мне. Он-то мог завести детей. Он не был ущербным. В отличие от меня. Это была моя проблема, так зачем перекладывать эту ношу на его плечи?

Когда я в самом начале наших отношений рассказала ему о себе, о том, что случилось со мной, о том, почему у меня не может быть детей, он принял это, как принимал все остальное во мне. Мэл принял то, что меня обзывали шлюхой, когда я была в подростковом возрасте. Мэл принял то, что я забеременела, когда мне было пятнадцать. Мэл принял и понял то, что я тогда сделала аборт и из-за осложнений не могла иметь детей. Мэл принял это как часть меня.

Он всегда поддерживал меня. И все же я не смогла рассказать ему все. Лишь часть. И поэтому теперь я не могла поделиться с ним. Мэлу и так было больно оттого, что он не станет отцом. Да, он скрывал это, но я знала, что Мэл хочет детей. Так зачем возлагать на него эту ношу? Это лишь моя вина. Моя беда. И только теперь мне стало плохо от этого.

Серость — это звук, знаете? Серость — это прикосновение.

Серость — это звук, столь оглушительно громкий, что вы можете услышать его только в тишине. Серость — это прикосновение, прикосновение огромных свертков шерсти. Серость душит, она заполняет все пространство вокруг, она душит, и вы тонете на суше. Вы глохнете, вам нечем дышать.

Чернота не такая. Ее несложно понять. Чернота — это не так плохо, как думает большинство людей. Чернота — это лишь тьма. Она исчезает, когда становится светло.

А вот серость всегда рядом. Когда светло, когда темно, серость рядом, она ждет, она подкрадывается к вам. Она хочет уничтожить вас. И вы не поймете, что случилось, пока не будет слишком поздно. Пока вы уже не сможете дышать, не сможете видеть, не сможете слышать, не сможете чувствовать.

Мой мир полнился серостью.

Я должна была остановить это.

Я должна была победить серость.

Конечно, никто не понимал меня. Это происходило с ними, я видела, как серость проникает в их жизнь, но они этого не замечали. Или не хотели замечать. Они притворялись, будто все в порядке. Они стояли у принтера, болтали, смеялись. Они притворялись, что не чувствуют серости, навалившейся им на плечи. А я видела эту серость. Я смотрела на них. Я хотела, чтобы они заметили ее и что-то с ней сделали. Я смотрела на серость и хотела, чтобы она исчезла. Серость уже захватила мою жизнь, я не хотела, чтобы такое же произошло с ними.

Я им не говорила. Я должна была им помочь. Показать им, как нужно бороться с серостью. Я надевала на работу красный. Желтый. Зеленый. Я красила ресницы синим. Я красила губы алым. Я надевала красное платье. Я надевала желтые туфли. Я надевала зеленый шарф. Я показывала им, что они не должны поддаваться серости. Даже я, та, чей мир уже захватила серость, может бороться.

Я не подходила им. Вот что они сказали. Сказали, когда «освободили меня от обязанностей». Я была отличным менеджером в течение пяти лет, но сейчас меня явно интересовало что-то другое. Вот что они сказали. Они выплатили мне большую премию и пожелали удачи во всех моих начинаниях. Но это было неважно. Я и так уже проигрывала битву с серостью. Дома я могла сосредоточиться на своей битве. Я могла победить.

Если бы мне не пришлось заботиться о других, я вспомнила бы, почему серость начала наступление на мой мир. Тогда я могла бы справиться с ней. Я могла бы победить, если бы у меня только было время.

На кладбище было много серости. Оно тянулось на долгие мили. Я бродила там, глядя на надгробия. Читая надписи. Глядя на тех, кто уже проиграл битву. Читая, как их битва описывалась лишь парой строк. Жизнь, сжатая до пары строк на надгробии. Это казалось мне неправильным.

На надгробиях нужно писать, как жили эти люди, как они умерли, какое значение они имели для мира. Какой смысл во всем этом, если в конце ты получаешь лишь пару слов, выбитых на камне? Слов, лишенных смысла.

Я подолгу стояла у надгробий со словами «любящая мать». Я такой не стану, верно? Если серость победит, они не напишут такого обо мне. А что они напишут обо мне? Какие слова я хочу получить на надгробии? Хочу ли я вообще, чтобы обо мне что-то писали?

Глава 13

Я хочу, чтобы все вновь стало нормально. Я хочу, чтобы все вновь стало хорошо. Разве это так много? Я хочу нормального. Может, это и много. Может, все дело в том, что Лео появился на свет не вполне нормально. Может, все это происходит из-за того, что Лео никогда и не должен был стать моим сыном.

ДЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЫНЬ!

ДЗЗЗЗЫНЬ! ДЗЗЗЗЫНЬ!

ДЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЫНЬ!

Я открыла глаза, вскинувшись ото сна. Свет был включен. Я уснула над книжкой по психологии, которую конспектировала. Пуховое одеяло, прикрывавшее мои ноги, сползло на пол. Я посмотрела на часы. 2:07. Почему я проснулась? Я что-то услышала? Или мне что-то приснилось? Со мной такое случалось. Иногда я вскидывалась ото сна, не понимая, где я нахожусь и что происходит.

ДЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЫНЬ!

Я выпрямилась, сбросила одеяло и, поправив халат, побежала в коридор к домофону.

— Это я, — сказал Мэл.

— Ох! — Я нажала на кнопку домофона, впуская его.

Мэл не приходил ко мне в два часа ночи — вернее, просто после полуночи — уже много лет. Он редко делал это после того, как познакомился со Стефани, и никогда с тех пор, как они съехались, а потом и поженились.

Дело было не в том, что я стала не нужна Мэлу, и не в том, что ему не хотелось бы прийти, если у него было настроение или возникали какие-то мысли, которыми он срочно хотел поделиться со мной. Просто я уже давно объяснила ему, что Стефани такого бы не одобрила. Кейт был не против ночных визитов Мэла, особенно если сам в это время был на дежурстве, — это означало бы, что я дома не одна. Но Стефани была не так уверена в моей дружбе с Мэлом, как Кейт.

Даже сейчас она иногда смотрела на меня искоса, и я понимала, что она подозревает меня в том, что я хочу отнять у нее Мэла. Волны ее недоверия расходились по комнате, и мне казалось, что я вижу их воочию.

Открыв дверь, я увидела Мэла и поняла, что он пришел сюда не просто так. Он едва стоял на ногах, волосы торчали во все стороны, галстук съехал набок, верхняя пуговица рубашки была расстегнута. Синий в полоску пиджак и брюки покрылись пятнами. Темными заскорузлыми пятнами. Это была кровь.

Я отпрянула, чувствуя, как тошнота подступает к горлу, как в желудке все переворачивается.

— Со Стефани произошел несчастный случай, — хрипло прошептал Мэл. — Она в больнице.

— Я приготовлю тебе поесть, — сказала я, проводя его внутрь.

Я знала, что Мэл мне больше ничего не расскажет, потому что больше ему ничего не известно. Мы привыкли говорить на такие темы. Из-за случаев с тетей Мер мы знали, что необходимо сразу же сообщить важную информацию. Если бы Мэл знал, что со Стефани все будет в порядке, он сказал бы мне об этом. Если бы он знал, что она не выживет, он сказал бы мне об этом.

Но он знал только то, что со Стефани произошел несчастный случай и теперь она в больнице. Вот и все.

Я не стала спрашивать его о том, что случилось, о том, почему он весь в крови, был ли он там, когда это случилось. Все это было неважно. Мэлу нужно было успокоиться. И ему нужно было поесть.

Я поставила вариться рис, а Мэл прислонился к холодильнику в углу кухни. Все это время я дышала ртом, чтобы не чувствовать этот тошнотворный металлический запах крови. Я разморозила овощи, открыла банку с томатным соусом, поджарила лук, добавила к луку соус… И говорила, говорила, говорила. О своей работе, о ссоре с Кейтом (мы помирились уже через пару часов), о том, что я думаю расстаться с ним. О том, что кто-то ворует деньги из кассы в ресторане. Я говорила и говорила. Я вообще много говорю. Я много говорю, потому что давно уже поняла, что в моменты кризиса Мэлу нужно, чтобы кто-то развеивал тишину.

Мы так и не сели ужинать.

Тарелки с едой стояли на деревянном столике в кухне, а я сидела на диване. Мэл, свернувшись калачиком, улегся рядом со мной, положив голову мне на колени. Я перебирала его волосы и говорила, говорила, говорила. В какой-то момент мы оба уснули.

Глава 14

Я сразу заметила, какие у него глаза.

Глаза, исполненные боли. Агонии. Я сразу поняла, что что-то случилось с его матерью. Бедный Мэл! Я попыталась подняться, чтобы подойти к нему, утешить, сесть к нему на колени, обнять, прижаться к нему. Показать ему мою любовь.

Но я не смогла. Не смогла сдвинуться с места. Что-то меня удерживало.

Повернув голову, я увидела на своей руке ремень. Ремень, удерживающий меня на кровати. А на запястье были бинты. Я посмотрела на вторую руку. То же самое.

Я откинулась на кровати, уставившись в белый потолок. Вздохнула. Ах да. Точно. Я здесь.

Мэл все еще смотрел на меня. Я чувствовала, как его взгляд касается моего лба, моего носа, моих губ — так Мэл обычно касался меня кончиками пальцев, прежде чем поцеловать.

«Не понимаю, почему ты испугался», — подумала я. Я не могла произнести это вслух. Нас подслушивали. Подслушивали каждое наше слово, все записывали, все драматизировали. Даже самые банальные реплики, над которыми можно было бы посмеяться в другой ситуации, тут превращались во что-то вроде Святого Грааля.

Я знала, о чем думает Мэл. «Что?»

Не почему. Что. Он знал почему, теперь он думал… Что? Что спровоцировало меня? Что заставило меня поступить так? Мэл знал, почему я это сделала, но он не знал, что послужило причиной. Да, вот что хочет узнать мой любящий муж. Не почему. Что.

— Я нашел шоколад. И сигареты, — сказал он так, словно нашел у меня тяжелые наркотики или что-то в этом роде.

Женщинам нужно иногда полакомиться шоколадом. Это всем известно. Это ничего не значит. И раз я курила не в доме, не заставляла Мэла вдыхать дым, то что ему до этого? Это всего лишь сигареты, а не гашиш или что-то в этом роде. Что-то в этом роде…

— Я должен был заметить. Должен был заметить эти знаки. Но я так закрутился на работе, так старался получить повышение, что не заметил, насколько сильно тебе нужен серотонин и никотин. Прости меня.

«Ты всегда так драматизируешь?» — мысленно спросила его я. Он говорил так, словно все было важно.

— Почему ты не сказала мне, что ушла с работы?

«Я не говорила тебе, потому что знала, что ты отреагируешь именно так. Ты не поймешь, если я расскажу тебе о серости. Расскажи я, и ты подумал бы, что что-то не так. И отвез бы меня сюда».

— Ты полтора месяца притворялась, что ходишь на работу, Стеф. Я не понимаю почему. Если тебе там не нравилось, я поддержал бы твое решение об уходе.

«Нет. Ты начал бы следить за каждым моим шагом».

У меня болят запястья. Теперь, когда я полностью проснулась, вернулась к реальности, я чувствую это. Я не справилась. Если бы я справилась, то этого бы не произошло. Я не чувствовала бы себя виноватой. И не страдала бы оттого, что не справилась.

— Что мне делать, Стеф?

— Воды… — прохрипела я.

До этого я не понимала, насколько у меня болит горло. Наверное, они засунули туда трубку, чтобы очистить желудок от таблеток. Они никогда не отличались нежностью. Я видела, как они это делают. Пару раз я была в сознании, когда в меня запихивали такую трубку. Наверное, врачи не понимают, что горло очень чувствительно и оно будет болеть, если столь бесцеремонно засовывать туда трубку.

Звук воды, льющейся в стакан, был нестерпимо громким, он болью отдавался в голове. Мне хотелось зажать уши, но мои руки были привязаны к кровати. Мэл дал мне соломинку, чтобы я могла попить воды, приподнявшись в кровати. Вода была теплая, комнатной температуры, но пить ее все равно было приятно. Я чувствовала себя засохшей. Высушенной. Иссушенной. Настолько иссушенной, что меня могло развеять ветром, как прах. Как пыль.

— Ты прочитал мой дневник? — осторожно спросила я.

Если Мэл нашел шоколад, мой тайный запас шоколада… благодаря шоколаду я могла сопротивляться серости, могла быть счастливой… если он нашел шоколад, то нашел и дневник. Мои сокровища хранились в коробке из-под туфель на верхней полке в нашем шкафу. Мэл туда никогда не заглядывал. Иногда он посмеивался надо мной из-за того, что у меня так много туфель, но до теперешнего момента он не знал, что, кроме туфель, в каждой коробке лежало по нескольку плиток шоколада и пачке сигарет. В коробке с черно-желтыми туфлями — пятнистыми, словно шкурка леопарда, — лежал мой дневник.

Когда Мэл не ответил, я повернула голову и посмотрела на него. Мэл теребил соломинку в стакане. Он не смотрел мне в глаза. Ему было стыдно.

— Ты не имел права.

Мэл теребил соломинку.

— Они хотят, чтобы ты проконсультировалась с психиатром.

Я нахмурилась, с сомнением качая головой.

— Со мной все в порядке.

Всякий раз, когда я просыпалась и обнаруживала, что я здесь, что я привязана к постели, я говорила врачам и медсестрам, что со мной все в порядке, но они меня не слушали. Они меня не отпускали. А ведь со мной все в порядке. Сколько лет они поступали так со мной. Все они. Моя мать, мои врачи, а теперь Мэл. Они все пытались заставить меня пойти к какому-то мозгоправу. Они все пытались заставить меня говорить с ними. Они все пытались выставить меня сумасшедшей. А я не сумасшедшая. Я просто остро чувствую. Вот и все. Все имеют права на чувства.

Все эти психиатры, психологи, психотерапевты… Все они поднимали много шума из ничего.

— Они не выпустят тебя отсюда, пока ты с кем-нибудь не поговоришь.

— Они не могут держать меня здесь против моей воли.

Мой охрипший голос казался слабым. Внутри я сгорала от ярости, но не могла выразить этого. Я была связана. А мой голос не отражал моего возмущения.

— Я подписал согласие на лечение, — объяснил Мэл. — Помнишь, ты говорила, что именно так я должен поступить, если это повторится. Так я и сделал. И я хочу, чтобы ты прошла курс лечения, который они предлагают. Я знаю, что ты тоже этого бы захотела, если бы сейчас могла ясно мыслить.

Понятно одно. Я здесь застряла. В ловушке.

— Кому ты сказал?

Мне нужно было найти другой способ выбраться отсюда. Но Мэл не должен об этом знать. Пока что нужно ему подыгрывать.

— Только твоей семье, — как ни в чем не бывало ответил он.

Только моей семье. ТОЛЬКО моей семье.

— Ох, пристрели меня!

Сюда придет мама. Она будет убирать здесь, плакать, молиться, спрашивать, что она сделала, чтобы заслужить такое. Папа подумает, что я разбазариваю его время. Что я просто своенравная девчонка, которую недостаточно лупили в детстве. Мэри будет сидеть тут и пялиться на меня, жалея, что я не завершила начатое, и теперь ей приходится отвлекаться от своих увлекательнейших занятий, чтобы навестить меня. Как будто я ее просила навещать меня. Питер… Питер придет ко мне через пару недель, когда меня уже выпишут, и будет ошарашен тем, что мир не замер на месте, что все уже закончилось, что я так и не дождалась его визита.

— Они очень испугались за тебя. Я сказал, что они смогут приехать через пару дней, когда тебе станет лучше.

Что ж, уже легче.

— Я звоню им каждый день и сообщаю, как ты.

— Ты сказал Нове?

— Нет. Я не говорил никому, кроме твоей семьи. И не скажу.

— Хорошо. — Я немного расслабилась. — Спасибо.

Странно благодарить кого-то за то, что он не распускает обо мне сплетен.

— А как же я, Стеф? — прошептал Мэл.

Его голос… Такой же хриплый и слабый, как и у меня.

Я повернула голову и посмотрела на него.

Мэл как будто съежился, мука и тоска были написаны на его лице.

— Я знаю, ты хотела уйти. Но как же я? Что бы я делал без тебя? — Он сдавил большим и указательным пальцем переносицу, вытирая глаза. — Как бы я жил без тебя?

Я смотрела в потолок, а его слова проникали вглубь моей души. Серость начала отступать. Да, я поступила с ним несправедливо. Но дело же было не в нем. Дело было только во мне. Как и все остальные, Мэл не понимал этого. Не видел этого. Этого не поймешь, пока не очутишься здесь. Там, где я сейчас. Этого не поймешь, пока серость не завладеет тобой и ты не будешь готов на все, чтобы остановить ее. И иногда единственной возможностью остановить серость, прекратить медленное, мучительное удушье, становится уход. Просто уйти. Распахнуть дверь с надписью «выход», зная, что пути назад уже не будет. Что это конец.

— Мне нужно поспать, — прошептала я, закрывая глаза.

Я слышала, как Мэл встал, поставил стакан на столик у стены, подошел к мне.

Он поцеловал меня в лоб.

— Я люблю тебя, — прошептал Мэл.

Когда он ушел, я открыла глаза и посмотрела на дверь, думая, как бы мне выбраться отсюда.

Но Мэл все еще смотрел на меня. Стоял в дверном проеме, высокий, сильный. Стоял и смотрел на меня.

Он улыбнулся, прикусив губы, развернулся и ушел.

Глава 15

В течение двух недель я готовила ему ужин каждый вечер.

Я изменила свое расписание, работала только днем, чтобы вечером готовить ужин. Мы ели блюда ганской кухни: тушеную говядину с арахисом, рис с фасолью, фуфу, гари, жареные бобы, ганский плов. Такие блюда мы ели в детстве. Так кормила нас мама — в хорошие и плохие времена.

Я готовила ему, потому что любила стряпать. Я готовила ему, потому что видела, как Мэл расслабляется от аромата и вкуса этих блюд.

Я видела, как моя стряпня развеивает туман страха, окружавший его, когда Мэл приходил ко мне, повидавшись со Стефани. Он не говорил мне, что с ней, я не спрашивала. Мы ели, говорили и засыпали на диване. На шестнадцатый день он не пришел, и я поняла, что Стефани дома. Я поняла, что с ней все в порядке.

Глава 16

— Я хочу ребенка, — сказала я.

Это чувство росло во мне уже давно. Оно-то и спровоцировало мой срыв, и я понимала, что могу предотвратить очередной. Если говорить об этом, то будет не так страшно. Мэл мог делать то же, что и всегда. Он мог противостоять этому вместе со мной. Конечно, не то чтобы мог, не полностью, но знание того, что он слушает меня и все понимает, позволяло мне почувствовать себя не такой одинокой.

— Я подберу тебе ребеночка в супермаркете на следующей неделе. Или ты хочешь, чтобы я отправился в отдел деликатесов? Там дети органического происхождения, да еще сдобрены биодобавками.

Я рассмеялась, а потом стукнула его кулачком, чтобы он прислушался ко мне.

— Я серьезно. Я хочу ребенка.

Шаги Мэла замедлились, он остановился. Мэл молчал, глядя на аллею, потрясающее буйство зелени, привычное для сельской местности в Уэльсе.

— Ты давно думала об этом? — спросил он.

— Полгода, может, год.

По его глазам я видела, как промелькнула в его сознании мысль: «Что?»

Утрата и разрыв. Вот что провоцирует меня. Когда мне было тринадцать, наш пес Герцог умер, а через полгода мы переехали из Лондона в Ноттингем. Я потерялась там, мне нелегко было завести новых друзей. И я так скучала по Герцогу. С тех пор все переменилось.

— Поэтому? — спросил Мэл.

— Мне так кажется. По крайней мере, это стало одной из причин.

Мэл отвернулся, вновь и вновь прокручивая в голове одну и ту же мысль. То, что случилось восемь месяцев назад, можно списать на эту причину.

А потом Мэл повернулся ко мне, взял меня за руку, и мы пошли дальше по аллее.

— Какие у нас варианты? — спросил он.

— Никаких. У меня не может быть детей. Вот и все. Я говорю тебе только потому, что не хочу вновь утратить связь с реальностью. Я надеюсь, что если поговорю с тобой об этом, то станет легче.

Мы прошли по тропинке, слушая, как похрустывают веточки под нашими ногами. Тут было так мирно и тихо! Да, пели птицы, возились в кустах какие-то мелкие зверьки, но все они лишь поддерживали тишину. Чистую, незамутненную тишину.

— Знаешь, до последнего времени я не понимала, от чего ты отказался. Ты отказался от шанса стать отцом. Это многое значит для меня. Спасибо тебе.

— Ты правда хочешь ребенка, Стеф? — спросил он.

Когда я думала о детях, я чувствовала пустоту. Дети… Я не могла иметь детей. Но мне так хотелось! Хотелось, чтобы у меня был ребенок. Чтобы я могла обнять его. Чтобы он был моим. Я хотела о ком-то заботиться. Любить кого-то.

— Правда, — ответила я.

— Тогда мы что-нибудь придумаем. — Мэл обнял меня, притянул к себе, делясь своей силой. Теплом своего тела. — Ладно? Мы что-нибудь придумаем.

Все сводилось к одному.

Оплодотворение «in vitro»[4] было невозможно. В государственной клинике очередь была расписана на годы вперед, а операция в частной клинике была нам не по карману. Да и как все гормоны, которые придется принимать, будут сочетаться с моими лекарствами?

Взять ребенка на выкармливание? Нет, это тоже было невозможно. Я не могла бы заботиться о малыше лишь пару дней или недель, с тем чтобы потом объявились биологические родители и потребовали его назад.

Усыновление могло бы подойти, полагал Мэл. Но я боялась. Боялась вопросов, которые мне будут задавать. Боялась того, что они захотят знать. Насколько пристально они будут наблюдать за нами, если узнают мою историю болезни? Чего они потребуют от меня? Я представляла себе, как они будут заставлять меня плясать под их дудку, пока я не удовлетворю все требования. Мэл не думал, что все будет настолько плохо, он полагал, что мы можем хотя бы изучить этот вопрос подробнее. Но ведь это не ему приходилось ставить галочку напротив слова «Да» в анкете, отвечая на вопрос о регулярном приеме лекарств, это не ему приходилось постоянно сдавать анализ крови, это не ему приходилось извещать автодорожную службу о том, что ему опять запретили водить машину. У Мэла не было моих проблем, поэтому он и не мог понять, каково это — постоянно ощущать себя «иной», «ущербной», «дефективной».

Все сводилось к одному. Нам нужно найти суррогатную мать для нашего ребенка.

— Виктория — это не вариант, конечно, — сказал Мэл.

Мы уже несколько недель говорили об этом, и всякий раз разговор шел по кругу.

— Ну, не знаю. Комбинация двух вакеновских генов… Получился бы очень милый ребенок.

— Прекрати. Это слишком отвратительно, чтобы шутить о таком.

— Мэри скажет мне, что я проклята и сама заслужила это. Я ни за что не обращусь к ней с такой просьбой.

— А как насчет твоей двоюродной сестры, Паулы? Она была подружкой на нашей свадьбе, и у нее уже двое детей.

На самом деле мне не очень-то нравилась Паула. Я попросила ее быть подружкой на свадьбе, потому что ее мама была сестрой моей мамы, и однажды я жила у них некоторое время, и вообще… от меня этого ожидали.

— Да, может быть, — уклончиво протянула я.

— Может, твоя подруга Кэрол? Или Рут? Или Дайана?

— Мы не настолько близкие друзья.

Конечно, был кое-кто еще, но во всех наших разговорах это имя не всплывало. Я не называла его, потому что Мэл не называл. И это немного удивляло меня. Не знаю почему.

Мы помолчали. Обычно после этого следовала фраза: «Нам и правда следует завести побольше знакомых».

— Мы могли бы заплатить кому-то. Отправить заявку в одно из таких агентств, — предложил Мэл.

— Да, — без особого энтузиазма отозвалась я. — Кроме того, сколько это будет стоить, мне кажется, это не то же самое, что в случае с кем-то из своих. Я знаю, что вначале нужно познакомиться с суррогатной матерью, подружиться с ней и все такое… Думаю, мне нужен кто-то, с кем можно видеться хоть каждый день. Забежать к ней в гости, посидеть с ней. Стать частью ее повседневной жизни, а не просто встречаться с ней, когда она будет проходить обследование плода. Ты понимаешь, о чем я? Подруга позволила бы мне поступить так, но девушка, с которой я общаюсь только с целью получить рожденного ею ребенка, не позволит мне вторгаться в ее жизнь.

— Если мы будем искать человека через агентство, то могли бы изложить наши предпочтения в заявке.

— Думаю, да, — ответила я.

Обычно в этот момент Мэл принимался говорить об усыновлении, и мне приходилось объяснять, почему я этого не хочу.

— Нова, — сказал он.

— Нова, — повторила я.

— Она наша подруга, она позволит нам оставаться рядом с ней, да и ребенок будет очень красивым.

— Красивым мулатом.

— Да, и что?

Он действительно не видел в этом проблемы.

— Я знаю, Мэл, в твоем замечательном политкорректном мире, раскрашенном во все цвета радуги, подобные вещи не имеют значения, но у нас, на планете Земля, они важны. Люди посмотрят на ребенка и поймут, что он не мой.

Мэл помолчал, обдумывая мои слова.

— И что?

— И что? Мэл, ребенок будет чувствовать себя не таким, как все, на наших семейных праздниках, на улице, в парке… Ребенок всегда будет выделяться. Люди будут замечать это. Они будут сплетничать.

— Какое тебе дело до того, что подумают другие люди? — спросил он.

Мэл мог задать этот вопрос, так как у него было достаточно уверенности в себе, чтобы не обращать внимания на других. У него было достаточно сил, чтобы противостоять тем, кто говорил что-то о нем или его близких. У меня таких сил не было.

— Не знаю, но мне есть дело.

Съехав от родителей, я заново отстроила свою репутацию. Я стала человеком, о котором не говорят. Я слилась с толпой. А мой ребенок… Он не сможет слиться с толпой.

— Стеф, что-то становится важным, только если ты считаешь это важным. Мы все отличаемся друг от друга, чем-то выделяемся. И это имеет значение, только если мы так думаем.

— Сказал привлекательный белый мужчина, представитель среднего класса. Легко говорить о том, что что-то имеет значение, только если ты считаешь это важным, в то время как сам ты находишься в привилегированной позиции.

— Я из рабочего класса. — Мэл ослепительно улыбнулся. — И я знаю, что что-то имеет значение, только если ты считаешь это важным, потому что люди всегда сплетничали о моей матери. И о том, что мой отец сидел в тюрьме. Меня это беспокоит, только когда Виктория говорит об этом. Когда она упрекает маму в том, что та разрушила ее жизнь. Когда она упрекает меня и Кумалиси в том, что мы отослали ее, потому что не любили. Вот это важно. Это причиняет мне боль. Это важно, потому что мне есть дело до того, что думает моя сестра. Да, иногда я дрался в школе из-за того, что другие ребята говорили о моей семье, но когда я вырос, то понял, что это неважно. Пусть говорят что хотят. И если кому-то что-то не нравится, то пошли они! Это их проблема. Не моя. Если кому-то не нравится, что мой ребенок мулат, то пусть убираются прочь из моей жизни. Ну их!

— Я не могу так думать. Я не такая, как ты.

— Ладно. — Мэл откинулся на спинку кресла. — Допустим, я был женат на женщине из Индии. У нас родился ребенок. Потом мы развелись. Она получила опеку над ребенком. Мы с тобой поженились. А потом она решает отправиться в кругосветное путешествие и оставляет ребенка со мной. С нами. И что, ты отказалась бы присмотреть за крохой, потому что он отличается от других?

— Конечно нет, но это же другое дело.

— Да. Потому что ты не держала этого малыша на руках с того самого дня, как он родился. Ты не чувствовала, как он растет в твоем теле. Ты не полюбила его в тот самый момент, когда он был зачат.

Когда Мэл так говорил, это казалось возможным.

Наш малыш.

— Нова, — сказала я.

— Она — та, кто нам нужен.

— Если она так идеально подходит нам, почему ты не говорил о ней раньше?

— Потому что ты не говорила.

— Я не говорила, потому что ты не говорил.

— Ты не говорила, потому что иногда тебе кажется, что мы с ней слишком близки.

— Только иногда.

— Честный ответ.

— Мне нужно подумать об этом.

Я думала три недели, мы не раз обсуждали эту возможность, и наконец все свелось к одному. К одному человеку. К Нове.

Глава 17

— Мы обе знаем, что ты мне не понравилась, когда мы познакомились, — сказала Стефани.

Стефани собиралась меня о чем-то попросить, это точно. Она использовала классический ход, который обычно применяется для того, чтобы убедить собеседника выполнить какую-то твою просьбу. Она открыла все карты. Или сделала вид, что открыла. Стефани пыталась манипулировать мной — на случай, если я до сих пор винила ее в том, как она относилась ко мне до нашей встречи. Признавая, что я ей не нравилась, она говорила мне, что ей стыдно за это, поэтому ей сложнее, чем мне. И ее чувства по этому поводу глубже моих. Ей стыдно, мне не следует винить ее в чем бы то ни было, а значит, мы можем «двигаться вперед», начать все заново. И это «новое начало» предполагает, что я выполню какую-то ее просьбу.

— Дело было не в тебе, конечно. Я тебя даже не знала. Все было в моей неуверенности.

Ее небесно-голубые глаза затуманились, она словно вспоминала то, что тогда случилось, — «давным-давно, в далекой-предалекой Галактике»[5]. Она качнула головой, и ее пшеничного цвета волосы разметались по плечам. Это не ее естественный цвет волос. Теперь я это знаю. Я многое знала о Стефани, женщине, которая, казалось, стала моим другом за последние четыре года.

Я помогала ей красить волосы. Я знала, что год назад с ней произошел несчастный случай. Я знала, что до прошлого года она работала менеджером в юридической компании, а теперь устроилась помощником менеджера в бутике. Я знала, что Мэл красит ей брови и ресницы раз в месяц, иначе Стефани выглядела бы так, словно у нее и бровей-то никаких нет. Я знала, что она бегает каждый день — хоть в грозу, хоть в солнцепек. Если погода была совсем несносная, Стефани ходила в тренажерный зал и становилась на беговую дорожку. Она занималась йогой. Она курила и думала, что ни я, ни Мэл не знаем о том, что речь идет о чем-то большем, чем сигаретка время от времени. Она очень мало пила. В колледже она как-то целовалась с девушкой. Ее левая грудь на полразмера меньше, чем правая. Она выщипывала седые волоски с лобка. Она всегда носила браслеты на запястьях, но в последнее время украшений на ее руках стало больше.

Я многое знала о Стефани, но если знать человека — это понимать его, то я не знала эту женщину. Она была полна тайн. Настоящая Мата Хари. Она меняла модели поведения, как перчатки, стараясь быть похожей на того, с кем общалась. Она изменялась, сливаясь с окружением. Со мной она была прямолинейна. Я много говорю и всегда пытаюсь видеть лучшее в людях. Со мной Стефани копировала эту модель поведения. Она не понимала, что я вижу ее истинную сущность под всеми наносными слоями грима. Я не просто слушала ее, я чувствовала ее. Стефани была закрыта, ее аура представляла собой клубок энергии, окруженный острыми шипами. И эти шипы не подпустят вас ближе. Вы могли провести со Стефани много часов и очень мало узнать о ней. Вы могли провести со Стефани много лет и не узнать о ней ничего.

— У меня не может быть детей. — Она то переплетала пальцы, то расплетала их, барабанила по столу, крутила в руках стакан вина.

— О боже, мне так жаль…

Мэл не рассказывал мне об этом. Он вообще не делился со мной их секретами.

Она потянулась к сумке, лежавшей на обитом кожзаменителем диване, покопалась в ней, достала пачку «Мальборо» и зажигалку.

— Ты не против, если я закурю? — спросила она.

— Конечно нет.

Сделав первую затяжку, Стефани немного расслабилась.

— Так о чем это я? — спросила она, выкурив половину сигареты. — Ах да. Я только что раскрыла тебе мою величайшую тайну. — Она натянуто улыбнулась. — Я рассказала об этом Мэлу, прежде чем мы поженились. Прежде чем наши отношения стали серьезными. Я ни за что не позволила бы ему привязаться ко мне, не сказав… Не сказав об этом. — Стефани прижала руку к груди, показывая, насколько она искренна. Показывая, как тяжело ей было открыться постороннему человеку. — Это медицинская проблема. Несчастный случай…

Слезы навернулись ей на глаза. В последний — и первый — раз я видела, как Стефани плачет, в день их свадьбы. Она была так счастлива, что слезы пробились сквозь маску лицемерия. А вот эти слезы были не такими уж и искренними.

— Прости… Иногда мне кажется, что меня обманули, сделав женщиной.

Я кивнула, думая о том, чего ей от меня надо. При нормальных обстоятельствах Стефани не стала бы рассказывать кому-то такое. Мне так точно. И ее аура нисколько не изменилась. Острые, как бритва, шипы, торчали во все стороны. Подойди — порежешься. Но Стефани было что-то от меня нужно. Что-то, что могла ей дать только я.

— Мы думали об усыновлении. Но вряд ли нам позволят усыновить ребенка.

— Супружеской паре? Вы оба работаете, вы отлично выглядите, вы успешны и здоровы. Я не думаю, что с усыновлением возникнут проблемы.

Я мало что знала об усыновлении, но если бы мне пришлось рекламировать процесс усыновления, я поместила бы Мэла и Стефани на рекламный плакат. Они смотрелись бы идеально. Да они в любой рекламе смотрелись бы идеально. На них можно надеть футболки со слоганом «Мы вылечили рак, победили мировую бедность и успешно справляемся с глобальным потеплением».

— Что ж, признаю, может, мы и получили бы ребенка. Но на это уйдет время. Много времени. Нам придется заполнять тысячи бланков, и госслужащие будут копаться в нашем грязном белье.

— Так и должно быть. Не могут же они отдать ребенка кому попало.

— Да, не могут… А еще мы хотим, чтобы ребенок был генетически связан с нами.

Ее аура изменилась на мгновение, шипы втянулись, Стефани раскрылась передо мной.

У меня холодок пробежал по спине. Я невольно отпрянула. Они же не… Они не…

— Мы думали обо всех знакомых и… Мы тебя так любим… Никто не подошел бы на эту роль лучше. И мы лишь просим тебя подумать об этом. Не более того.

Да, именно так они и сделали.

Стефани затянулась, закрываясь. Черты ее лица вновь заострились, к ней вернулась привычная манерность.

Она выдохнула сигаретный дым, облизнула губы.

— Мы думаем, что ты потрясающая! — Стефани улыбнулась. — И если есть в мире кто-то, кто может выносить для нас ребенка, то это ты. Мы рассматривали и другие варианты, но никто… никто не сравнится с тобой.

«Она что-то скрывает, — пронеслось у меня в голове. — Она лжет». Я отбросила эти мысли. О чем ей лгать? Что ей скрывать?

— Я… э-э-э… Я… — Я не знала, что сказать.

Меня удивляло то, что этот разговор завела Стефани, а не Мэл.

— Я спросила тебя об этом, потому что не хотела, чтобы ты соглашалась из-за того, что Мэл тебя попросил. — Она словно прочитала мои мысли. — Я знаю, что ради друг друга вы готовы на все. А это важное решение, и я… мы… мы хотим, чтобы ты хорошо все обдумала.

— Не волнуйся, обдумаю, — заверила я ее.

Взяв бокал, я отхлебнула немного вина. Конечно, я откажу им.

Это вам не деньги одолжить (кстати, Стефани до сих пор не знает о том, что я даю Мэлу деньги для оплаты кредита на дом). Это вам не попытаться наладить отношения с женщиной, которая явно меня ненавидит. Она просит меня выносить ее ребенка, а потом отдать его. Кто пойдет на такое? Я знаю, люди так поступают, но кто они? Как они могут? Я не одна из этих людей, это уж точно. И меня удивляет то, что Мэл и Стефани подумали, что я такая.

— Ты стала бы суррогатной матерью в традиционном понимании этого слова.

Стефани не сводила с меня глаз, ожидая реакции. Ей стоило бы прислушаться к своей интуиции. Тогда она догадалась бы, что я отвечу «нет».

— Я имею в виду, что использоваться будет сперма отца и яйцеклетка суррогатной матери.

Я не просто буду вынашивать их ребенка. Я стану… Я отхлебнула вина. Ни за что на свете! Я ни за что не пойду на такое.

Стефани положила ладонь на мою руку.

— Пожалуйста, подумай об этом, — взмолилась она.

Я заглянула ей в глаза и впервые увидела, что она искренна. Все ее лики, ее маски, ее отражения пали. Она была искренна.

И когда она сделала это, когда перестала играть роль Стефани, когда стала Стефани, я решила подумать об этом.

Только подумать.

Глава 18

Она не отказалась.

Да, она выглядела ошарашенной, но она не отказалась сразу.

Она вообще ничего не сказала.

Она идеально подходила на эту роль. Теперь я это понимала.

И она нам поможет.

Она мне поможет.

Я стану мамой.

У меня будет семья, о которой я всегда мечтала.

Все будет идеально. Я знала это наверняка.

Глава 19

С улицы доносилась музыка.

Не из машины, не из чьего-то плеера, включенного на полную громкость. Я сразу узнала мелодию — первые ноты «Somewhere Over the Rainbow» в гавайском варианте, но немного быстрее, чем в исполнении Джуди Гарленд.

Я подошла к окну, отдернула занавеску. На улице Мэл играл на гитаре. Он смотрел на мое окно и улыбнулся, увидев меня. Именно так он улыбался в детстве, когда воровал печенье из шкафа, когда выбирался ночью из кровати, когда мы подслушивали разговоры родителей. Это была та самая озорная улыбка, делавшая нашу дружбу особенной. Нерушимой. Никто из тех, кто не был рядом с нами с самого начала, не мог понять этого.

Мэл начал петь, и я задрожала от его голоса, пробивавшегося ко мне сквозь стену и стекло. Когда Мэл и Корди пели дуэтом, а такое часто случалось, когда мы были помоложе, это у всех вызывало улыбку. Я уже много лет не слышала, как Мэл поет. А теперь он исполнял серенаду в одиннадцать вечера под моими окнами. Это было бы невероятно романтично, если бы Мэл не был женат и его жена не попросила бы родить за нее ребенка.

Я знала, почему Мэл так поступает. Мы не разговаривали уже неделю. Он крутился у моего дома, звонил мне, но я не отзывалась. Я не могла говорить с ним после того, что сказала мне Стефани. И поэтому я начала избегать Мэла. А теперь он пытается привлечь мое внимание.

Я распахнула окно.

— Ладно, ладно, я поняла! — крикнула я. — Прекрати!

В квартире на первом этаже щелкнули тумблером, заливая Мэла желтым светом. Он продолжал петь, казалось, нисколько не думая о том, что сейчас на улицу выйдет мой сосед, качок, бывший вышибала и подражатель Элвиса. Этот тип всыплет Мэлу по первое число.

— Быстрее заходи! — прошипела я.

Мэл продолжал петь. Улыбка не сходила с его лица. Он не сдвинется с места, пока я не спущусь к нему. Я схватила ключи с прикроватного столика и выбежала в коридор, набросив пончо, чтобы скрыть пижаму и отсутствие лифчика.

Перепрыгивая через две ступеньки, я помчалась вниз по лестнице, добежала до двери и выскочила наружу.

Во всех квартирах на первом этаже уже горел свет. Словно по команде, на окнах отдернулись занавески — это зрелище немного напоминало «волну», которую болельщики пускают на стадионе. Скоро кто-нибудь вызовет полицию. Или выйдет на улицу, чтобы запихнуть гитару Мэлу в глотку.

В книге или фильме люди, ставшие свидетелями такого момента, прониклись бы романтикой ситуации: женщины заломили бы руки, любуясь нами, а мужчины, заметив, какой эффект возымело такое представление, и сами задумались бы о том, чтобы устроить подобный сюрприз любимым. Мы с Мэлом поговорили бы, разговор завершился бы страстным поцелуем, а соседи разразились бы бурными аплодисментами.

Но в реальной жизни Мэла арестуют за нарушение покоя, а соседи начнут приставать ко мне с разговорами о том, как было бы здорово, если бы я съехала отсюда. И чем скорее, тем лучше.

— Ну все, перестань, перестань! — Я положила ладонь на струны гитары. — Я уже здесь. Перестань.

Мне нравилось жить на этой улице.

Мэл пропел еще одну строку и опустил гитару, поставив ее на мостовую.

— Ты от меня прячешься? — спросил он.

Я видела решимость в его глазах. Мэл был настроен «выяснять отношения».

— А чего ты ждал? — Я старалась говорить потише. — Как я могу общаться с тобой, после того…

— Тебе было достаточно отказаться, — возразил Мэл. — Тебе не нужно было игнорировать меня. Нас. Стефани терзается оттого, что якобы разрушила наши отношения. И, знаешь, мне не нравится, когда мы не разговариваем. Есть в этом что-то неправильное.

— Как я могла отказаться? — Я всплеснула руками, чувствуя, как отчаяние, вина, разочарование, все то, что я испытывала эту неделю, поднимается во мне. — Как я могла бы сесть перед Стефани и сказать: «Я разрушу все ваши надежды на то, что вы станете родителями»? Как бы я могла поступить так? Как мне вам теперь в глаза смотреть?

— Ты не разрушишь все наши надежды. Мы найдем другой способ. Найдем другую суррогатную мать.

— Да? И кого же?

Пока мы разговаривали, свет вокруг потихоньку гас. Волнение улеглось, люди вернулись в свои кровати, к своей жизни, к своим запутанным отношениям.

— Не знаю, — признался Мэл. — Но мы кого-нибудь найдем. Мы не можем перестать дружить из-за этого. Это было бы глупо. Как это мы с тобой не разговариваем?! Это немыслимо!

— Ладно. Но ты понимаешь, почему я не могу этого сделать, верно? Я ни за что не смогла бы отдать своего ребенка. Не смогла бы расстаться с тем, что было частью меня. Помнишь, как я расстроилась, когда умерла наша золотая рыбка? Я не смогла бы… И как бы я могла дружить с тобой, видеть этого малыша, этого прелестного мальчика… или прелестную девчушку… и знать, что это мой ребенок? Это свело бы меня с ума. Я бы… И что бы мы сказали малышу? Ты думаешь, он бы понял, почему я отказалась от него? Я не смогла бы пойти на это.

— Не смогла бы. Зря мы тебя попросили.

— Нет, я даже польщена тем, что вы попросили именно меня. Это доказывает, как много я для вас значу. И ты знаешь, что ради тебя я готова практически на все. Но… Нет. Прости меня. Нет.

— Хорошо. Я все понимаю. Но больше не поступай так со мной, ладно? Я не могу жить без тебя. Больше никогда не отдаляйся от меня, Нова. Я этого не переживу.

Его честность, его искренность обезоружили меня. Я почему-то вспомнила вечера, когда Стефани была в больнице, вечера, которые Мэл проводил у меня в квартире. Как он лежал на диване, поджав ноги. Такой испуганный. Такой ранимый. Я знала, что он был отважным ради Стефани, делал вид, что несчастный случай с ней — это пустое, но как только Мэл приходил ко мне, он терял всю свою силу. Он будто разваливался на части, а утром собирался вновь, складывался из разорванных кусочков и возвращался в привычную жизнь.

Мало людей видели Мэла в таком состоянии. Думаю, даже Стефани не видела его таким.

— Давай ты вновь будешь моим другом, ладно? Всегда будь моим другом.

— Ладно, — кивнула я. — Ладно.

Мэл положил ладонь на мой затылок и поцеловал меня в лоб и щеку.

— Хорошо. Спасибо. — Он поцеловал меня в другую щеку. — Что ж, теперь я могу отправиться домой и поспать.

— Я хочу быть папой, — сказал он.

— Чтобы ты мог всеми командовать, говорить всем, что делать, и поздно ложиться спать? — спросила я.

— Ага. И чтобы я мог заботиться о ком-то. Как твой папа. Мой папа так не делает. Но когда я стану папой, то буду заботиться обо всех. Как можно стать папой?

— Нужно завести ребенка, — пожала я плечами.

— Как те дети в колясочках, которых мы видели у супермаркета?

— Наверное. — Я опять пожала плечами. — Я как-то спросила у мамы, откуда берутся дети, но она сделала вид, что не слышит меня. А потом я спросила ее еще раз, и она велела мне поговорить с папой. Папа отправил меня спать. Корди меня высмеяла. И папа отправил спать и ее тоже.

Мэл помолчал, думая о том, откуда берутся дети.

— Неважно. Я все равно заведу ребенка. И стану папой. А ты можешь быть мамой, если хочешь.

Я улыбнулась, восхищенная его идеей.

— Ладно. Ты будешь папой, а я буду мамой.

Я должна пойти на это.

Я проснулась через двенадцать дней после серенады Мэла и поняла, что должна пойти на это. Один и тот же сон снился мне каждую ночь. Я помнила тот разговор, и он вновь и вновь возвращался ко мне во сне. Я знала, что мое сознание и мое бессознательное объединились, уговаривая меня пойти на это.

Мэлу нелегко пришлось в жизни, и он справлялся со всеми проблемами как мог. Теперь ему нужна была помощь. Мэл и Стефани счастливы вместе, я была уверена в этом. Он любил ее, она любила его. Я была уверена в том, что все ее маски спадают, когда она вместе с Мэлом. И только с ним. И неважно, когда она сказала ему о том, что не может иметь детей. Мэл не бросил бы ее из-за этого. Не такой он человек. Если Мэл полюбил, то это навсегда. Даже если ты переставал нравиться ему, Мэл все равно тебя любил. Его отношения с отцом стали подтверждением этого. Мэл ненавидел дядю Виктора за все, что тот сделал, но любил его настолько, что всегда носил его часы, ходил на кладбище на день рождения дяди Виктора и никогда не говорил о нем ничего плохого. Мэл заслужил то, чтобы стать отцом. Получить шанс стать отцом.

Я даже представить себе не могу, что пришлось пережить Стефани. Знать, что ты не можешь иметь детей из-за своего тела. Что что-то мешает тебе сделать то, что делают миллионы людей во всем мире, даже не задумываясь об этом.

Зачем я стала психологом? Чтобы помогать людям. Так я могла помочь Мэлу и Стефани. Избавить их от страданий. Я хотела помогать людям, как помогал тете Мер ее врач. Два человека, которых я любила, страдали. А я могла избавить их от страданий. Могла изменить их жизнь.

Это же всего лишь беременность. Ничего такого. Женщины все время рожают детей. Девять месяцев — и я отдам им ребенка. Они будут счастливы, и я буду счастлива, ведь я помогу двум очень важным для меня людям. Если посмотреть на это со стороны, то тут ничего такого. Если отстраниться, убрать все эмоции и хорошо подумать, то это не столь важно, как, например, начало войны.

Я взяла телефон и набрала номер. Нужно было действовать быстро, пока мною еще владели чувства из этого сна, пока я была уверена в том, что поступаю правильно.

— Нам придется сдать анализы на наличие венерических заболеваний и ВИЧ, — сказала я, когда на том конце взяли трубку.

— Нова? — переспросил Мэл.

— И нам нужно сесть и обсудить все это. Что и когда мы скажем нашей семье. Как мы это сделаем. Нам нужно все обсудить.

Мэл молчал.

— И нам придется придумать, что сказать малышу. Мы ему все расскажем, когда он подрастет? Или он с самого начала будет обо всем знать?

— Ладно.

— И нам нужно… Не знаю, тут куча всего. Нам понадобится контракт или что-то в этом роде.

— То есть ты согласна? — В его голосе слышались надежда и радость.

— Ну, наверное… Да. Я согласна.

И впервые в жизни я услышала, как Мэл разрыдался. Он плакал всего пару раз за все годы, что я его знала, и это всегда был тихий плач, слезы, которые можно и не заметить, если не смотришь на него.

— О господи, спасибо. Спасибо тебе… Я прямо сейчас скажу Стефани, и мы приедем к тебе. Ладно?

— Да, конечно.

— Спасибо. Ты даже не представляешь себе, насколько это важно для нас.

Я представляла. Это было важно и для меня.

Я слышала, как он шмыгнул носом. И я знала, что, несмотря на все сомнения, несмотря на ужас, поднимавшийся во мне, заполонявший мое сердце, поступаю правильно.

Это же Мэл, в конце концов. Конечно же, я поступаю правильно.

Глава 20

Я заперлась в ванной и разрыдалась.

Я была так счастлива всего раз в жизни — в день моей свадьбы.

Я купила ей цветы.

Я купила ей конфет.

Я купила ей маленькую баночку витаминов группы В.

Когда я увидела ее, то вновь заметила, насколько она прекрасна. Нова светилась внутренней красотой. Ее действия были прекрасны, и потому она была прекрасна.

Мы говорили, и говорили, и говорили. Она сказала, что я могу приходить в любое время, когда она будет дома. Она сказала, что это будет мой ребенок, поэтому я буду участвовать в процессе, насколько это возможно.

Она собиралась изменить мою жизнь.

Мне не нравилось думать о том, что это изменит и ее жизнь тоже. Но я позабочусь о ней. Я позабочусь о том, чтобы с ней все было в порядке. Она делала для меня нечто прекрасное, и самое меньшее, что я могла сделать для нее, — это позаботиться о ней.

Глава 21

Три минуты.

Сто восемьдесят секунд. Вся твоя жизнь может измениться за время, которого хватит на то, чтобы приготовить яйцо всмятку. Раньше я никогда не думала о том, что нужно проживать каждую секунду жизни так, словно она последняя. Я сидела с таймером, тикавшем на прикроватном столике. В руках у меня была длинная белая полоска пластика с двумя отверстиями.

Я ждала.

Ждала того, изменится ли моя жизнь. Навсегда. Я раньше и не думала об этом. Если это случится, то многое изменится. Я больше никогда не буду беременна в первый раз, если тест даст положительный результат. Я никогда не смогу заполнять анкеты, в которых спрашивается, есть ли у меня дети, не уточняя, означает ли это, что я рожала или что дети живут со мной. Если я забеременею вновь, я не смогу сказать: «Да, это мой первенец», не чувствуя, что лгу. Не думая об этом ребенке.

После анализов (Стефани сдавала их вместе со мной, чтобы чувствовать свою вовлеченность) и подписания контракта (это организовали бывшие коллеги Стефани) мне дали материал. Я не знаю, как они его получили, — и никогда, никогда не хотела бы узнать. Материал ждал меня в баночке для анализов, завернутой в коричневый бумажный пакет. Они отдали его мне, когда я приехала к ним домой в оговоренный день. Все остальное должно было произойти в моей квартире. Проведя предварительное исследование этого вопроса, я узнала, что материал лучше хранить, поддерживая температуру тела, поэтому я поместила баночку в лифчик и прижала ее кофтой, прежде чем возвращаться в такси. Мэл предложил подвезти меня домой, но я полагала, что мне лучше проделать все самой.

Они стояли на пороге дома, когда я уезжала. Стефани прижималась к мужу, он обнимал ее за плечи. Сейчас они были похожи на супружескую пару, отправлявшую своего ребенка в далекое путешествие.

В такси мне в голову неотступно лезли мысли о том, что машина разобьется, меня привезут в больницу и там обнаружат, что у меня под одеждой баночка со спермой. Я представляла лица моих родителей, когда доктор скажет им: «Ваша дочь получила поверхностные повреждения от разбившейся банки, которая находилась у нее в бюстгальтере во время аварии. Судя по всему, в банке содержалась сперма. Господин и госпожа Кумалиси, вы случайно не знаете, почему у вашей дочери при себе было почти два литра спермы?» Конечно, в банке не было столько спермы, но из-за аварии всем покажется, что ее было много.

К счастью, я добралась домой в целости и сохранности. Я приняла ванну, а потом… Я старалась не думать о том, что делала потом. Я отправила Мэлу сообщение: «Миссия выполнена» — и постаралась забыть об этом. Если думать, то вернутся все сомнения, все тревоги. Вернется страх.

Я сделала правильный выбор. Я была уверена в этом. Не знаю, испытывали ли нечто подобное другие женщины, которые собирались завести ребенка, но сама мысль об этом, мысль о том, почему я это делаю, была ужасна. Я собиралась изменить свою жизнь. Я собиралась изменить свое тело. Кейт уже порвал со мной из-за этого. Теперь же все только начиналось. Лучше делать вид, что ничего не происходит, по крайней мере, до тех пор, пока у меня не начнется задержка…

И вот теперь она началась. Месячные должны были начаться два дня назад. А их нет. Поэтому я и купила тест.

Я сказала Мэлу и Стефани, что мы не должны говорить об этом. Мол, я дам им знать, если потребуется другой образец спермы. Но им лучше не думать об этом и продолжать вести обычную жизнь, пока мы не получим желаемый результат.

Десять секунд.

Десять секунд, и я все узнаю. Я узнаю, придется ли мне еще раз проходить через все это. Или… или я продвинусь к намеченной цели.

«ТРРРРРРРЫНЬ!» — звякнул таймер.

Я ждала этого звука, но все равно испугалась. Вздрогнув, я посмотрела на тест. Моя рука дрожала, когда я потянулась к нему. «Одна полоска — не беременна. Две полоски — беременна». Одна полоска — шанс передумать. Отказаться. Две полоски… Две полоски…

Чувствуя, как ускорилось мое дыхание, я посмотрела на тест.

Две полоски.

Беременна.

Я уронила тест, посмотрела на свой живот. Посмотрела, но не могла прикоснуться к нему. Не могла поверить.

«У меня будет ребенок. Будет ребенок».

Я не смогла сдержать улыбку. Мы сделали это. С первого раза.

«У меня будет ребенок».

Мои глаза наполнились слезами. Меня захлестнуло счастье. Радость. От этого урагана чувств я чуть не позабыла кое о чем. Этот ребенок — не мой. Он принадлежит кому-то другому.

На Стефани была маска сотрудницы — одна из многих ее личин.

Ее волосы были подобраны, четыре яркие заколки с крупным узором поддерживали белокурые локоны. На Стефани было желтое прямое платье из настоящего шелка (она никогда не носила одежду из искусственной ткани). Разрез платья тянулся до бедер. Еще на ней были блестящие колготы и желтые туфли на высоких каблуках — от этого она казалась еще выше. Ее руки от запястья до локтя были скрыты желтыми и белыми браслетами. Странно, она работает в модном бутике и не понимает, что желтый ей не к лицу. Совсем не к лицу. Желтый цвет вообще не идет людям с такой светлой кожей, а из всех моделей в магазине это платье было самым неудачным.

Но, может, таков и был ее замысел. Показать людям, что можно выглядеть потрясающе даже в одежде, которая тебе не идет. Для меня одежда является отражением внутреннего состояния. И если бы я не знала Стефани, не знала, что это один из ее способов скрыть свою истинную сущность за маской, то предположила бы, что она слишком уж старается выглядеть хорошо.

Когда я встретила ее впервые, мне тоже показалось, что она слишком уж старается. Большинство девушек Мэла волновались из-за наших с ним отношений, но так как он был влюблен в Стефани, я понимала, как нелегко мне с ней придется. И поэтому я не особо старалась прихорошиться перед встречей с ней. Я вообще обычно прикладываю к этому мало усилий. И когда Стефани посмотрела на меня, я сразу поняла по ее глазам, что она восприняла мой внешний вид как личное оскорбление. Она ведь так старалась выглядеть потрясающе, а я даже не потрудилась нанести тушь на ресницы. Но, с другой стороны, если бы я накрасилась, мне стоило бы сделать это настолько неумело, чтобы Стефани сразу поняла свое превосходство надо мной.

Я прошла по рядам с модной одеждой, думая о том, что через пару месяцев мне уже тут не пробраться. Кроме того, я смотрела на платья. На то, сколь «уникален» их крой. Платья были дорогие.

— Привет, — сказала я, глядя на затылок Стефани.

Она повернулась ко мне и улыбнулась. Это была искренняя улыбка, одна из многих, которыми она одаривала меня с тех пор, как я согласилась помочь им с Мэлом.

— Привет. — Стефани отложила журнал «Vogue», который листала, и подошла к стойке. — Я собиралась позвонить тебе сегодня. Пригласить на спагетти. Что скажешь?

— Это было бы прекрасно. У меня сегодня как раз выходной. Можем и Мэла спросить, не хочет ли он к нам присоединиться.

— Хочет — не хочет… Он и так придет, если я скажу, — рассмеялась Стефани.

— Мне нравится ход твоих мыслей, — улыбнулась я в ответ.

Я сунула руку в сумку и сжала пальцы на пакете, который уложила туда перед выходом из квартиры. Казалось, я несу с собой драгоценности из королевской казны. Мне хотелось достать пакет и еще раз взглянуть на то, что внутри. Удостовериться в том, что оно действительно там. Что полоска никуда не исчезла.

— Итак, чем я могу тебе помочь? — Стефани вновь надела «маску сотрудницы».

— Я тебе кое-что принесла. — Я достала пакет из сумки и протянула Стефани. — Мне показалось, тебе будет интересно.

Она удивленно нахмурилась, взяв пакет. Браслеты на ее руках тихо позвякивали.

Увидев, что внутри, она изумленно распахнула глаза. Тщательно наманикюренные пальчики развернули пакет…

— О ГОСПОДИ! — вдруг истошно завопила она. — О ГОСПОДИ!

Стефани перегнулась через стойку, через кассовый аппарат. Розовая бумага для заворачивания покупок, катушка ниток и пакеты полетели во все стороны.

Она крепко обхватила меня руками за шею. Звон браслетов эхом отдавался в ушах.

— О ГОСПОДИ! — Она сжала меня так крепко, что я, казалось, задохнусь. — О ГОСПОДИ! — Стефани оббежала стойку. — О ГОСПОДИ! — Она еще раз обняла меня, не переставая кричать. — Можно мне потрогать, можно мне потрогать? — Она чуть ли не подпрыгивала на месте от восторга.

Я не ожидала такой реакции. Я знала, что Стефани будет счастлива. Знала, что она будет рада. Но стоявшая сейчас передо мной женщина нисколько не напоминала Стефани. И эта женщина мне нравилась. Я полюбила эту женщину всем сердцем. Жаль, что мне не приходилось видеть ее раньше.

— Конечно. Правда, прикасаться там еще не к чему.

Она упала на колени и осторожно поднесла пальцы к моему животу.

— О Господи… — По ее щекам катились слезы. Она прижалась лицом к моему животу. — Здравствуй, маленький! Здравствуй, малыш!

В этот момент в зал вышла владелица магазина. Она услышала крики и решила проверить, что тут происходит.

Эта дама была одета менее экстравагантно — на ней были джинсы и кремовый кардиган. Она явно увлекалась модой, но не позволяла ей диктовать себе условия.

Женщина остановилась за прилавком, увидев, что ее менеджер стоит на коленях, прижимаясь щекой к животу посетительницы.

— Что тут происходит? — осведомилась она.

Такой голос мог быть только у женщины, у которой денег куры не клюют. Наверное, поэтому-то она и могла содержать бутик, где почти не появляются покупательницы.

Стефани поднялась на ноги, улыбнулась боссу и взяла меня под руку.

— Это моя лучшая подруга, Нова. И она только что узнала, что у нее будет ребенок.

— Понятно, — ответила владелица магазина. — Поздравляю вас.

— Спасибо. — Я чувствовала себя мошенницей.

А еще на меня произвели огромное впечатление слова Стефани. Я ее лучшая подруга. Я. Она перестала относиться ко мне с подозрением. Начала принимать меня.

— У нас будет ребенок. — На лице Стефани сияла улыбка.

Владелица магазина покачала головой.

— Похоже, от тебя сегодня толку уже не дождешься. Почему бы тебе не сводить свою подругу в кафе и не отпраздновать эту новость? Выпейте чаю, полакомьтесь пирожными.

— Ох, спасибо! — воскликнула Стефани. — Я только возьму плащ и сумочку. — Она помчалась за стойку.

— Это ваш первенец? — спросила хозяйка магазина.

Я кивнула, вновь чувствуя себя лгуньей. Придется привыкать к этому. Когда все заметят, что я беременна, они решат, что это будет мой ребенок. Они станут спрашивать, когда малыш родится, как я его назову, будет у меня мальчик или девочка… Они будут задавать все вопросы, которые полагается задавать беременной женщине, потому что, конечно же, это ее ребенок. Я еще не придумала, что отвечать. Незнакомым людям и моим сотрудникам. Как объяснить им, что я делаю и почему считаю это правильным.

— Прелестно! Мне кажется, я еще никогда не видела Стефани такой счастливой. Но, правда, такое случается. Друзья так радуются вашей беременности, что кажется, будто это их ребенок.

— Да, — ответила я. — Я понимаю.

Вернувшись, Стефани вновь взяла меня под руку.

— Спасибо тебе огромное, Арабелла, — сказала она и повернулась ко мне. — Пойдем скажем Мэлу. — И вдруг радость в ее глазах сменилась страхом и отчаянием. — Или ты ему уже сказала?

Я покачала головой. Конечно, вначале мне захотелось взять трубку и рассказать ему, потому что я всегда в первую очередь сообщала новости ему и Корди. Но, уже набрав его номер, я поняла, что первой нужно сказать Стефани. Из нас троих это она пока что не имела никакого отношения к ребенку. Ее тянуло к этому малышу, как мотылька тянет к огню, но сама она не была частью пламени. Если я расскажу ей первой, это успокоит ее. Даст ей понять, что она в этом тоже участвует.

— Ты первый человек, который узнал об этом после меня.

— Правда? — Стефани прикусила нижнюю губу. У нее на глазах опять выступили слезы. — Спасибо. — Она снова обняла меня. — Спасибо, что ты сделала это для меня. Не знаю, чем я смогу отблагодарить тебя.

Глава 22

Розовая, голубая или белая?

Я поднимала то одну распашонку, то вторую, то третью, решая, какую же купить. Главное — распашонки не будут желтыми. Никто не должен носить желтый. Правда, мне иногда приходится ходить в желтом на работе. Так розовую, голубую или белую купить? Белый цвет, конечно, самый приемлемый, но он какой-то неопределенный. Если я куплю голубую или розовую распашонку, это будет означать, что я полностью уверена. Хотя мы беременны только десять недель, и, покупая вещи для малыша, я могу сглазить свое счастье, я не могла удержаться. В каждый обеденный перерыв, а иногда и по дороге домой с работы я заходила в магазины детской одежды. Мое сердце пело от радости, а в животе приятно щекотало, когда я притрагивалась к распашонкам. И мне нравилось внимание. То, как другие женщины предполагали, что я такая же, как они. Что скоро у меня увеличится животик, начнут отекать лодыжки, а обручальное кольцо придется носить на цепочке, потому что на палец оно уже не налезет. Никто не спрашивал у меня, когда родится ребенок. Я замечала, как они украдкой поглядывают на мой живот, потом на лицо, а затем отворачиваются, решив, что я беременна. Я принадлежала к их обществу.

Я решила купить все три распашонки. Я всегда могла расшить голубую распашонку розовым или сделать на розовой аппликацию в виде футбольного мяча.

— Я думаю, если родится мальчик, назовем его Мальволио, а если девочка, то Кармелита, — сказал как-то Мэл.

Мы лежали на кровати, он забросил на меня ногу, и она казалась удивительно легкой. Прикроватные лампы заливали нас светом, вокруг кровати лежали груды книг о детях. Мы друг друга стоили. Я покупала распашонки, Мэл покупал книги о детях. Правда, он ничего не знал об одежде. Я прятала ее в комнате, которая когда-то станет детской. Мы обсуждали, в какой цвет перекрасить комнату.

На груди у Мэла лежал календарик беременности. Он нежно поглаживал мой животик, говоря о детях.

— Зачем?! — опешила я.

Я знала, как Мэл на самом деле относится к своему имени, а Кармелита… Какого…

— Мальволио — потому что мы можем сделать это семейной традицией, а Кармелита… Мне нравится звук этого имени. Кармелита, Карми… «Ну же, Карми, доедай фасоль».

— Традицией? С каких это пор ты сделался традиционалистом? Мужчины такие нахалы, всегда стремятся назвать сына в свою честь! А вот женщины так не делают. Тебе ведь даже в голову не пришло, что нашу дочь могут звать Стефани Вакен-младшая, например.

— Ну, мы должны передать детям свое имя.

— Тебе недостаточно того, что передается фамилия? Если уж на то пошло, то это женщины должны давать детям свои имена. Наши фамилии меняются, когда мы выходим замуж, а значит, нужно убедиться, что ребенок получит и наше имя тоже. Для этого стоит называть старшую дочь своим именем.

Мэл прижал кончик пальца к моему носу и легонько чмокнул меня в подбородок.

— Глупышка! Такая традиция точно не приживется.

— К сожалению, думаю, ты прав.

— Кроме того, Кармелита — отличное имя.

— Может быть, но не для нашей доченьки… Ты можешь в это поверить? У нас родится дочка.

— Нет, это будет мальчик.

Он сказал это настолько уверенно, что я вскинула голову и посмотрела на него. Глаза Мэла затуманились, на его губах играла счастливая улыбка.

— Да? Ты знаешь что-то, чего я не знаю?

— Не совсем. Мне Нова сказала. Ей кажется, что родится мальчик.

У меня сердце упало. Ладно, это всего лишь мелочь. Ничего страшного. Только мимолетная боль, развеявшаяся уже через мгновение. Почему она мне ничего не сказала?

— Когда она сказала тебе об этом?

— Вчера. Я спросил, не собирается ли она выяснить пол ребенка, а она заявила, что и так знает, что это будет мальчик.

— Но мы ведь договорились, что не будем узнавать пол ребенка во время обследования, — напомнила я.

— Я знаю. Но то, что мы этого не хотим, еще не означает, что этого не захочет Нова.

Я отодвинулась от Мэла и посмотрела на него. Милые черты, волевой подбородок. Лицо, озаренное счастьем.

Я нахмурилась.

— Неважно, чего она хочет. Это ее не касается, Мэл.

Теперь и он нахмурился.

— Она вынашивает ребенка.

— Для нас. Это наш ребенок. Мы принимаем решение, выяснять ли пол во время сканирования. Она лишь вынашивает его. Он растет в ее теле. А родителями будем мы. Значит, мы и должны принимать все решения, важные и не очень.

Он нахмурился еще больше.

— Это звучит так… Не знаю… Хладнокровно.

Боль вернулась, и на этот раз задержалась на более долгий срок. Лишь на мгновение дольше. Ничего страшного. Не о чем беспокоиться.

— Это она должна относиться к беременности хладнокровно, Мэл. Ты что, не понимаешь? Если она начнет принимать такие решения, как, например, определение пола ребенка, то как она сумеет отдать нам малыша после родов? Чем большую связь с ребенком она чувствует, тем сложнее ей будет.

Мэл поерзал на кровати, осторожно отодвигая меня в сторону, чтобы сесть. Я заметила это движение. Он едва-едва, но все же оттолкнул меня. Впрочем, он отталкивал не меня, а ту мысль, которая раньше не приходила ему в голову. Мысль, которую он не хотел принимать во внимание. Мысль о том, как все это повлияет на Нову.

Он предполагал, что ей будет легко, ведь она делала это для нас. Ведь Нова — это Нова. Она делала это для людей, которых она любит. Значит, не будет никаких проблем.

— Я не подумал об этом, — признался он.

— Если Нова начнет думать о ребенке иначе, чем о плоде, который она выращивает внутри себя, она не сможет отдать нам малыша.

— Ты так говоришь, словно в ее теле растет опухоль и она должна избавиться от этой напасти.

— Нет, это она так думает. Не знаю, как кто-то вообще может быть способен на то, что делает она. Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить ее за этот поступок, но сама ни за что не отказалась бы от ребенка.

Мимолетный взгляд, мимолетная мысль. Я видела, как эта мысль проскользнула на лице Мэла. Мысль о ребенке, от которого я отказалась. О ребенке, которого я так и не выносила. О ребенке, который никогда так и не появился на свет.

— Тогда все было иначе, Мэл. — Я подтянула колени к груди. Одна из книжек свалилась с кровати и громко шлепнулась на ковер. — Я даже не знала, кто отец ребенка. Это мог быть любой из тех трех мужчин, и я не помню, как это случилось. — Я говорила громко, быстро, будто оправдывалась. Я хотела напомнить ему о безысходности той ситуации. — Мне было пятнадцать. Я была больна. Я не могла ухаживать за ребенком. И у меня не было выбора. Они заставили меня поступить так.

— Я знаю. — Мэл потянулся ко мне.

Но я отодвинулась. Я не хотела, чтобы он думал, будто может успокоить меня после того, что только что подумал.

— Нет, не знаешь, — ответила я. — Ты только что подумал о том, что я отказалась от ребенка. Будто сейчас у нас та же ситуация. Но тогда все было иначе.

— Да, я знаю, прости. Я вовсе не думал, что ты отказалась от ребенка. Просто мысль промелькнула в голове, вот и все. Дурацкая мысль. Прости меня.

— Я никогда не смогла бы сделать то, что делает Нова. Я восхищаюсь ею, ее честностью. Я восхищаюсь любой женщиной, которая готова пойти на такое ради близких. Я просто сама не такая.

Мэл кивнул и почесал затылок. Он был обеспокоен. Он волновался за Нову. Волновался из-за того, какую боль это может причинить ей. Она тоже не была одной из женщин, которые могут просто абстрагироваться от ситуации.

Я смотрела на божественно прекрасное лицо своего мужа, и каждая его черта, каждая морщинка напоминала мне о том, за что я люблю его.

Ему раньше не приходило это в голову. Даже когда он помирился с Новой, заставил ее вновь стать нашим другом, он не подумал, что это может навредить ей. А я всегда знала, что любовь к Мэлу уничтожит ее.

— Мы должны позаботиться о ней, — сказала я Мэлу. — Вот почему я беру на себя ее заботы. Мы должны убедиться в том, что с ней все в порядке. И не только ради здоровья нашего будущего ребенка, но и ради нее самой. Чтобы она могла примириться с этим. Мы должны позаботиться о том, чтобы она не начала думать о себе как о матери этого малыша, потому что это уничтожит ее.

Я прильнула к Мэлу, позволила ему обнять меня.

И вдруг я испугалась. Испугалась, что он может передумать. Может решить, что Нова важнее ребенка. Хотя она уже беременна, Мэл все еще может предоставить ей выбор. Может предложить ей передумать.

— Впрочем, мне кажется, что сейчас с ней все в порядке, — заметила я.

— Да, это правда, — согласился Мэл.

— Она расцвела. Правда, токсикоз уже появился, но в целом она выглядит прекрасно.

— Да, — выдохнул он. — Странно, что, несмотря на токсикоз, она все еще выглядит великолепно.

— И мы можем позаботиться о том, чтобы она и чувствовала себя великолепно.

— Ага.

— Ну ладно. Итак, как я уже говорила, если будет девочка, назовем ее Стефани. А если мальчик, то Энджел…

Мэл улыбнулся. Я старалась унять боль оттого, что Мэл сказал, будто Нова выглядит великолепно. Дело было не в его словах. Дело было в тоске, промелькнувшей в это мгновение на его лице.

Глава 23

Я лежу на диване, слушая, как Мэл возится в кухне. Он готовит мне ужин. В последнее время он постоянно заезжает ко мне после работы, чтобы приготовить ужин.

Недавно заходила Стефани, она посидела со мной немного. Она всегда звонила перед приходом, спрашивала, не против ли я, если она зайдет. Мэл никогда не звонил. Он просто приходил и все. Как и до беременности. Беременности их ребенком.

Стефани приносила цветы, конфеты, книги, эфирные масла, которые, как она думала, мне понравятся. Она спрашивала, можно ли ей положить руку на мой живот, и я видела, как она расцветает от счастья, как ее лицо озаряет улыбка.

Мэл целовал меня в щеку, когда я открывала дверь, и сразу же касался моего живота. Он говорил «Привет» два раза — мне и ребенку. Остаток вечера его рука почти все время лежала на моем животе.

Я не знаю, что они чувствовали. Сама я старалась не прикасаться к животу. Да, мне хотелось опустить туда руку, проверить, стала ли кожа грубее (она казалась грубее) и теплее (мне кажется, все мое тело стало теплее, меня часто бросало в жар, и я уже не надевала второй свитер, как обычно). Джинсы стали мне малы, а моя грудь… За последний месяц я купила шесть новых лифчиков. Моя грудь увеличилась на три размера, и я уже подумывала о том, чтобы купить бюстгальтер еще на размер больше. Я не то чтобы располнела, только грудь и бедра увеличились.

Как бы то ни было, я старалась не касаться своего живота, каждый раз заводя руки за голову, когда мне хотелось сделать это. Я не могла коснуться живота! Даже утром, когда я натирала тело кремом после душа, я не касалась живота. Не хотела касаться. Мне нельзя было проникаться духом того, что я делаю. Мне приходилось постоянно напоминать себе о том, что я рожаю ребенка для Мэла и Стефани. Если бы я позволила себе думать о малыше… Не уверена, что справилась бы с этим.

Почти на всех сайтах писали, что суррогатные матери уже должны иметь детей. Они должны «покончить» с темой материнства, должны чувствовать, что у них уже есть своя семья. Если суррогатная мать рожает своего первого ребенка, рожает его для того, чтобы отдать, могут возникнуть проблемы. Неврозы. Тяжелая послеродовая депрессия. Могут возникнуть проблемы с тем, чтобы отдать ребенка.

И, конечно, вдруг что-то пойдет не так, и ты уже не сможешь завести детей после этого? Это может уничтожить тебя.

Я не могу представить себе, как тут обойтись без проблем, без чувства утраты, и неважно, есть у меня семья или нет. Но я делаю это для двух близких мне людей, и на этом я должна сосредоточиться.

А чтобы сделать это, я должна чувствовать себя отстраненной от ребенка. Отчужденной.

Не касаться живота, не становиться перед зеркалом в спальне, наблюдая, как меняется мое тело.

Когда я проходила обследование на двенадцатой неделе беременности, Стефани, державшая меня за руку, охнула, глядя на экран. А я не смотрела. Я смотрела в потолок, закусив нижнюю губу. Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не посмотреть на снимок УЗИ, где видны были ручки и ножки ребенка, его голова, позвоночник, сердце.

Врач спросила меня, все ли в порядке. Спросила, почему я не смотрю на экран. Я пробормотала что-то о том, что мне нужно сосредоточиться, чтобы не выпустить содержимое переполненного мочевого пузыря. Мол, я потому и привела с собой подругу. Она запомнит все подробности вместо меня.

Стефани была так счастлива, что обнимала меня три минуты после того, как я сходила-таки в туалет. Она спросила, не хочу ли я посмотреть на снимок, но я отказалась, сказав, что он принадлежит ей.

Я не могла посмотреть на него. Это создало бы связь между мной и ребенком. Ментальную связь, эмоциональную связь. Связь, которую я не могла себе позволить.

Если я позволю себе такое, то утрачу себя. Потеряюсь в мире фантазий, в которых после родов ребенка отдадут мне. В которых мы с отцом ребенка будем жить вместе долго и счастливо. В которых я получу то, о чем мечтала пару лет назад.

В последние три недели Мэл стал необычайно внимателен ко мне. Он готовил мне ужин, приносил чай, заставлял укладываться в кровать. Он делал такое и раньше, но теперь что-то изменилось. Я не уверена, что именно, но теперь Мэл обеспокоен больше, чем раньше.

Может, он догадался, что я планирую уехать примерно на год после того, как ребенок родится. Только так я смогу отдать им малыша. Я сяду в самолет и облечу весь мир. Мне нужно будет свободное пространство. Мне нужно будет находиться подальше отсюда. Далеко-далеко.

Когда я вернусь, надеюсь, я смогу воспринимать этого ребенка как их дитя и ничье больше. Я смогу отринуть мысли о том, что я поспособствовала его появлению на свет. Наверное, Мэл догадался об этом и теперь не хочет, чтобы я уезжала. Поэтому он и готовит для меня, поэтому так открыто выражает свою благодарность, поэтому и напоминает мне о том, как много я для него значу.

Мэл накормил меня превосходным ужином: тушеная брокколи, гренки с бобовым соусом и сыром, молодая картошка, сбрызнутая оливковым маслом, йогурт с персиком.

А потом он спросил, можно ли ему послушать ребенка.

— Конечно, — ответила я.

Мэл встал на четвереньки на диване, поднял мою футболку и осторожно приложил ухо к животу. Я смотрела на его голову, на светлые завитки на затылке. Мне хотелось коснуться их, погладить его по голове. Я испытывала это желание в те годы, когда была влюблена в него. Мне хотелось, чтобы Мэл поднял голову и наши взгляды встретились. Я хотела, чтобы он потянулся ко мне, чтобы его пальцы срывали мою одежду. Мне хотелось раздеть его. Мне хотелось…

Я запрокинула голову, стараясь дышать ровнее. Мне нельзя думать об этом. Это все гормоны. Они вызывают такие желания. А теперь, как я и боялась, гормоны вызвали во мне скрытые на задворках души чувства. Эти чувства не умерли, они лишь были спрятаны, погребены в самой глубине моего сознания. Когда я испытывала их в юности, они были безответными, а теперь и вовсе запретными, ведь мы оба были счастливы, сделав свой выбор. Правда, Кейт бросил меня из-за того, что я согласилась стать суррогатной матерью, но до этого я была счастлива с ним. А Мэл нашел любовь всей своей жизни.

Я сделала еще один вдох, задержав воздух, чтобы очистить мысли.

Я заставила себя подумать о Стефани. Моей подруге. Его жене. Женщине, ради которой я пошла на это. Женщине, которая отдала бы все, что угодно, чтобы суметь родить ребенка самой. Я не могла предать ее. Не могла влюбиться в ее мужа.

Обычно мыслей о ней, воспоминаний о ней было достаточно, чтобы пресечь подобные нежеланные эмоции и устранить похоть.

Мэл отодвинулся, и я подумала, что сейчас уже безопасно будет посмотреть на него.

Мэл улыбался, словно ребенок только что рассказал ему что-то поразительно прекрасное. Мне нравилось, как улыбка смягчает его черты, озаряет лицо. «Унаследует ли ребенок его улыбку? Его глаза? Его нос?» Я думала об этом и никак не могла остановиться.

— Я люблю тебя, малыш, — прошептал Мэл, нагнулся и нежно поцеловал меня в живот.

Мое сердце замерло. Все вокруг замерло.

Стефани часто говорила с ребенком, говорила ему, как любит его. Но она никогда не целовала мой живот. И я надеялась, что такого не случится. Я не хотела бы настолько сблизиться с ней.

Мэл тоже такого раньше не делал, и я не хотела сближаться и с ним. Мне и так приходилось нелегко. Я не справлюсь, если Мэл захочет большей близости.

Я могла все время напоминать себе, что рожаю этого ребенка для другой семьи, и могла справляться со своими проблемами, думая, что делаю это для кого-то особенного. Я могла бы сделать такое только для двух человек в мире — для Корди и Мэла. Больше ни для кого. Но я не могла пойти на это, если Мэл перестанет быть моим другом. Я постоянно боролась со своими чувствами к нему, списывала их на гормоны… Но если он будет вести себя вот так, я сойду с ума. Я поверю, что… может быть… возможно…

И когда эта мысль начнет расти внутри меня, я сойду с ума.

Я вновь начала ровно дышать, ровно и медленно, стараясь не обращать внимания на боль в груди — мое сердце забилось вновь, и его ритм все ускорялся. Нужно было сказать Мэлу, что ему нельзя прикасаться ко мне вот так. Только как сказать ему об этом, не показав, что для меня это трудно?

Я не хотела, чтобы он что-то сказал Стефани. Она могла бы понять это неправильно и снова начала бы смотреть на меня искоса, следить за каждым моим движением, подозревать меня, считать соперницей. Когда Стефани вела себя так, казалось, она не понимала, что я никогда не стояла у нее на пути. Не понимала, что Мэл будто очнулся от глубокого сна, когда встретил ее. Не понимала, что он никогда не полюбит меня или кого-то еще так, как любил ее.

— Знаешь, о чем я жалею иногда? — Мэл все еще смотрел на мой живот.

— Нет, Мэл, не знаю, но уверена, что ты мне сейчас скажешь. — Я думала о том, когда уже можно будет попросить его еще отодвинуться.

Он сидел слишком близко, и я не могла побороть свои чувства. Мэл словно душил меня. А ведь он просто сидел рядом. Я будто скользила по склону холма навстречу тихой, нежной беседе, навстречу близости… Если я не оттолкну Мэла, не заставлю его уйти, я соскользну вниз. Я останусь у подножия холма и позволю чувствам поглотить меня. Я позабуду о Стефани, я не запрещу Мэлу касаться меня, я буду потакать ему… Я боялась того, куда это может меня завести. И дело не том, что я буду испытывать влечение к Мэлу. Дело в том, что так я не смогу ощущать отчуждение по отношению к ребенку.

Мэл посмотрел мне в глаза, наши взгляды встретились — прямо как в моих мечтах. Он улыбнулся, на его лице сияло счастье.

— Что? Ты почему так смотришь? И о чем жалеешь?

— Мне хотелось бы, чтобы это был наш ребенок. И все это было по-настоящему.

Меня словно ударили в грудь. Мне казалось, что мое сердце разорвалось. Я прижала руку к груди, чтобы ослабить боль, чувствуя, как от ужаса кровь стынет в жилах.

Мэл тут же понял, что натворил. Он испуганно отодвинулся на край дивана — сейчас он был похож на глазастую напуганную горгулью на краю церковной крыши.

— Я не это имел в виду. Я… Ты не должна говорить об этом Стеф. Никогда. — Мэл говорил очень быстро, и я слышала страх в его голосе. — Это не имеет к ней никакого отношения. Честно. Просто… Просто когда-то я думал, что мы с тобой заведем ребенка, вот и все… И я не должен был этого говорить, я знаю. Но мне больше некому это сказать. Прости меня. Давай сделаем вид, будто я ничего не говорил.

Я медленно и осторожно опустила ноги на пол, поднялась, постояла пару секунд, чтобы убедиться, что не упаду, и повернулась к нему.

— Убирайся вон, — прошептала я.

Мэл, качая головой, виновато закрыл глаза.

— Нова, я не…

— Я серьезно. Убирайся вон! — Я дрожала, но в моем голосе сквозила уверенность. — Убирайся вон и больше никогда не приходи сюда без жены!

Мэл встал. Я видела, как дрожат его руки, когда он застегивал рукава рубашки. Мэл нагнулся, поднял пиджак и сунул руки в рукава, кусая губы. Я вывела его из гостиной, проводила до двери. Все это время мои ногти впивались в ладони. Только так я могла скрыть, насколько меня трясет.

Я протянула руку к двери и только тогда поняла, что не смогу отпустить его вот так. Я из кожи вон лезла, чтобы отстраниться от него, а он…

Я развернулась к нему. Мэл отпрянул, увидев выражение моего лица.

— Ты никогда… никогда не хотел меня. Ты ясно дал мне понять, что ты не хочешь меня, не воспринимаешь меня как женщину. И это при том, что ты знал о моих чувствах к тебе. Как ты можешь?! Как ты можешь быть настолько жестоким?! Как ты можешь говорить мне такое? Я вынашиваю для тебя ребенка, а ты считаешь, что можешь такое мне сказать? И что мне ответить? Что мне делать, если вы со Стефани счастливы вместе, если вы хотите завести ребенка? Что я должна чувствовать? Ты представляешь себе, насколько это для меня трудно? Ты понимаешь, что мне приходится постоянно напоминать себе, что это не мой ребенок? — Я покачала головой. — Я не понимаю, зачем ты сказал мне такое, Мэл. Почему ты подумал, что можно сказать что-то настолько жестокое. Я больше не могу видеться с тобой без Стефани. Я не хочу, чтобы ты еще когда-то сказал мне что-то подобное. — Я смотрела на него, стараясь позабыть, за что я люблю его.

Мэл молчал.

— Не приходи сюда без Стефани, ладно?

Мэл, не глядя на меня, кивнул. Его глаза остекленели.

В тот день на вокзале, утром после Последней Ночи, когда Мэл отверг меня, я попросила его дать мне возможность пережить это. Успокоиться.

Сейчас я вспоминала тот момент. Он будто стоял у меня перед глазами.

Его лицо, когда Мэл согласился. Его печаль. Мое облегчение. Я была рада, что он отпустил меня. Освободил меня.

Я открыла дверь и ушла в гостиную. Мне не хотелось смотреть, как он уходит.

Я остановилась перед диваном, вспоминая.

Приехав в общежитие, я зашла в свою комнату и закрыла дверь. Я даже не успела снять плащ. Отчаяние и боль нарастали во мне, подступали к горлу, и мне пришлось, заламывая руки, подбежать к умывальнику, чтобы вырвать. Меня тошнило от боли. У меня подогнулись колени, я упала перед кроватью, спрятала лицо в колючем пледе и разрыдалась. Я плакала от унижения. От понимания того, что я больше никогда не испытаю такой любви. От мыслей о том, что было бы со мной, если мой суженый, тот, кто должен был полюбить меня, полюбил бы. Но он меня не любил. Не мог полюбить меня.

Теперь я вновь заламывала руки, чувствуя, как боль и отчаяние распускаются во мне, будто цветок. Я не думала, что мне может быть настолько больно. Но эти его слова… Он произнес их так, будто это совершенно неважно. Будто их в любой момент можно взять обратно. Отменить.

Как кто-то, кто хоть чуть-чуть заботится обо мне, мог сказать такое? Мог сказать такое, зная, что мне и так нелегко? Не нужно быть гением, чтобы понять, насколько мне сейчас нелегко. Так почему же Мэл этого не видел?

Я услышала, как хлопнула входная дверь, и похолодела. Я не хотела сейчас видеть Мэла. Хоть со Стефани, хоть без нее. Как и любой друг, он иногда злил меня и знал об этом. Но сейчас речь шла о чем-то большем. Он не пытался меня разозлить. Он пытался разбить мне сердце.

И я больше не хотела его видеть.

— Почему ты решила, что я никогда тебя не хотел?

Я вздрогнула от удивления. Во-первых, Мэл все еще был здесь. Во-вторых, он был очень зол.

Я повернулась к нему.

Он и вправду был зол. Злость исказила его черты, плескалась в глазах.

— Почему ты решила, что я никогда тебя не хотел? — повторил он.

— Ты сам мне сказал.

— Я тебе сказал?! — Мэл опешил. По его лицу было видно, что он напряженно пытается вспомнить этот момент. Эти слова. — Когда я тебе сказал?

Я огорошенно смотрела на него. Я что, все выдумала? Любой, кто увидел бы выражение изумления на его лице, решил бы, что я все придумала.

— Я приехала навестить тебя. Тогда я училась в Оксфорде, на первом курсе, помнишь? Мы пошли гулять, и я попыталась признаться тебе в своих чувствах. Сказать, что люблю тебя. А ты остановил меня. Ты сказал, что не смог бы испытывать влечение к девушке, которая стала твоим другом. Потому что друзья не должны быть любовниками. Друзьям нельзя говорить или даже думать о сексе. Или о любви. Помнишь? Это было через три недели после того, как ты приехал ко мне в гости, и мы почти… Ты впервые начал ласкать меня, а потом… Ты передумал. Не захотел. А потом сказал… мол, не смог бы испытывать влечение к девушке, которая стала твоим другом. Да, так все и было. Это ты, ты заставил меня считать, что ты меня не хочешь.

— Но это же было так давно! Господи, мне же было восемнадцать! Я только начал заниматься сексом. Меня окружали девчонки, которые считали меня привлекательным. Я экспериментировал. И я не хотел экспериментировать с тобой, когда столь многое было поставлено на кон. — Мэл всплеснул руками. — Это же безумие какое-то! Все, что я делал, я делал именно потому, что хотел тебя. Всякий раз, занимаясь любовью с очередной девушкой, я думал о том, не было бы мне лучше с тобой. Это сводило меня с ума. Сразу после секса я начинал думать о тебе. Хотя ты была моим другом. Я не понимал, что происходит, я ведь никогда не… А в те выходные… Я хотел тебя, видит Бог, хотел! Потому-то я и приехал к тебе без Корди. Когда я увидел тебя голой в ванной, у меня в голове будто что-то щелкнуло. Как тумблер какой-то. И я начал воспринимать тебя как девушку. Как женщину. В какой-то момент я понял, что происходит. И тогда моя одержимость тобой начала проявляться в полной мере. Я даже иногда в порыве страсти называл девушек, с которыми спал, Новой. И я приехал к тебе, чтобы избавиться от этой одержимости. Чтобы понять, хочешь ли ты меня. Ну и понять… действительно ли я хочу тебя. Но мне пришлось остановиться. Я знал, что это не будет секс на одну ночь. Если бы мы тогда переспали, то после этого всегда были бы вместе, а я был к этому еще не готов. И я не мог позволить тебе сказать, что ты любишь меня. Я не смог бы солгать. Я ответил бы, что тоже люблю тебя. Но я не хотел это говорить. Не тогда. Но все это не означает, что я никогда тебя не хотел. Да и кто знает, чего хочет, когда ему восемнадцать? Кто может принять решение на всю жизнь в таком возрасте?

— Ладно, Мэл, тогда нам было восемнадцать. А потом? Ты никогда не показывал, что хочешь меня. Никогда! Ни разу за эти десять лет. Ни одного намека на то, что я интересую тебя как женщина. И ни одна из девушек, с которыми ты встречался, не была похожа на меня. Ни одна! Каждая из них была худее или толще, выше или ниже, были среди них и красавицы, и уродины, но ни одна из них не походила на меня. Мне приходилось мириться со всеми ими, не говоря уже о том, что каждая, каждая из них меня ненавидела. И все они напоминали мне о том, почему ты не любишь меня. А потом ты женился на женщине, которая является полной моей противоположностью. Она не стала бы похожа на меня, даже если бы постаралась. Ты словно выбрал ее, чтобы доказать мне, что никогда не будешь с той, что похожа на меня. Так что не надо переписывать историю. По твоим поступкам было вполне понятно, как ты ко мне относишься.

— У Марии была твоя улыбка, но не глаза. У Анджелы — твои глаза, но не твой нос. У Джулии — твоя манера говорить, но не твое остроумие. У Клэр — твоя воля, но не твое обаяние. Элис пахла в точности как ты, но у нее не было твоего смеха. У Джейн были твои кисти, но не твои руки. Мне продолжать? Я могу назвать каждую женщину, с которой спал из-за того, что она была и похожа на тебя, и не похожа. И да, я женился на Стеф, потому что она — не ты. Это прекратило мои мучения. Наконец-то. Наконец-то появилась женщина, которая не напоминала мне тебя. Я мог начать с ней новую жизнь. Мог полюбить ее, позабыв о тебе.

Я ничего не ответила. Я была поражена и в то же время не верила Мэлу. Все казалось логичным, однако… Мы ведь разговаривали каждый день, как же он мог скрывать свои чувства, если они действительно были? И почему я ничего не заметила? Потому что я не пыталась понять Мэла? Он всегда был частью моей жизни, и я предполагала, что знаю о нем все. Потому-то я и не пыталась считывать его эмоции, как делала это со всеми другими людьми.

— Я вернулся из своего путешествия, потому что все началось опять. Та одержимость. Я встречался с женщинами и думал, не будет ли мне лучше с тобой. И я скучал по тебе. Это сводило меня с ума, но на этот раз я знал, что готов. И я вернулся с тем, чтобы остаться. Чтобы жениться на тебе. Завести детей. Поверить не могу, что рассказываю тебе после всех этих лет… Я заказал кольцо из платины с бриллиантами и розовым кварцем. Кто-то сказал мне, что розовый кварц — камень любви, а я знал, что ты таким увлекаешься, поэтому заказал такое кольцо. Поэтому я и попросил тебя встретить меня в аэропорту. Я собирался встать на колено прямо там, в зале ожидания, и сделать тебе предложение. Когда я увидел тебя, то сразу же понял, что этого я и хочу. Кольцо было зажато у меня в руке, сердце выпрыгивало из груди, но я был готов. Я собирался это сделать. И тут пришел твой парень.

Я вспомнила тот день в аэропорту: шум в зале ожидания, жара, радость встречающих. Вспомнила, как Мэл прижал меня к себе, как поцеловал, как смотрел на меня. Как испугался, когда появился Кейт. Теперь мне все стало понятно. Мне всегда казалось, что в схеме того воспоминания не хватает какой-то детали. Теперь все встало на место.

— Ты помнишь, что я спросил, когда Кейт отправился платить за парковку?

Я вспоминаю, как мы стояли тогда на парковке рядом с черной «ауди» Кейта. Мэл, вытянувшийся, зеленый после перелета, небритый и растрепанный. Я была так рада, что он вернулся.

— Ты помнишь, что я спросил у тебя? — повторил Мэл.

Я кивнула. Конечно, я помнила. Конечно.

Мэл подошел ближе, взял меня за подбородок, поднял мою голову и заглянул мне в глаза.

— Помнишь, что я спросил у тебя?

— «Ты действительно хочешь встречаться с ним, Нова?» — ответила я.

— И что ты сказала?

Я не хотела повторять те слова. Не хотела повторять слова, которые все испортили.

— Что ты сказала? — настаивал Мэл.

Я вздохнула.

— «Я вышла бы за него замуж хоть завтра, сделай он мне предложение», — прошептала я.

Я не это имела в виду. Мы с Кейтом вновь сошлись, мной владела страсть. Но если бы Мэл позвал меня замуж, я бросила бы его. Я произнесла те слова, только чтобы Мэл принял Кейта. Я хотела, чтобы Мэл был счастлив. И я полагала, что он будет счастлив, если будет думать, что счастлива я.

— Я был глупцом. Я думал, что ты дождешься меня. Но когда ты сказала это… Я понял, что все кончено. Что я больше не нужен тебе.

— Я не это имела в виду. Я думала, что тебе не нравится Кейт. Я думала, если ты поверишь, что у нас серьезные отношения, то будешь рад за меня. Я ду… Мы все испортили. Все испортили. О-о-о-о-о… — выдохнула я.

Его ладонь лежала на моем подбородке, я осторожно коснулась его щеки кончиками пальцев, мы сблизились… и замерли. Если бы кто-то из нас хоть немного подался бы вперед, мы бы поцеловались. И это был бы не поцелуй по случаю встречи или прощания, это был бы не розыгрыш, устроенный для нашей семьи. Это был бы настоящий поцелуй. Поцелуй по любви.

Я никогда еще не хотела настолько сильно, чтобы меня поцеловали. Я никогда еще не боялась настолько сильно, что меня поцелуют.

Мэл закрыл глаза, прижался ко мне лбом.

Это невозможно. Невозможно. Мы сделали свой выбор. Мы допустили это. И теперь… невозможно…

— О господи, Нова… — прошептал Мэл. — О господи…

Мы стояли и не могли отпустить друг друга. Мы были заложниками собственной лжи.

Глава 24

— Где ты был? — шепотом спросила я.

Я слышала, как открылась входная дверь, и думала, что Мэл сейчас уляжется спать. Было уже поздно. Но я ждала, ждала, ждала, и ничего не происходило. Ни шагов на лестнице, ни даже звука включившегося телевизора (иногда Мэл усаживался внизу на диване и смотрел футбольные репортажи — это было верным признаком того, что он пьян). Я же не слышала ничего.

Я даже испугалась, на мгновение подумав, что это грабитель. Но потом отмела эту возможность. Я точно слышала, как ключ провернулся в замке.

Я нашла Мэла в темной кухне. Он прислонился к стойке, глядя на доску для нарезания овощей, будто та читала ему увлекательнейшую лекцию о теории эволюции.

— У Новы, — тоже шепотом ответил он.

— В такое время? — удивилась я. — Разве она не должна была лечь спать несколько часов назад?

Мэл повернулся ко мне.

— А который сейчас час?

— Три часа.

— Ночи? — нахмурился Мэл.

Я обеспокоенно кивнула. Мэл явно был удивлен. Он не только потерял счет времени, но и словно вообще ничего не понимал: кто он, где он, что происходит.

— Я не заметил, что уже так поздно. — Мэл вновь повернулся к доске.

Я смотрела на мужа, на его склоненную, будто в молитве, голову и пыталась понять, что же изменилось. На нем был тот же костюм, что и утром. Его рубашка была заправлена в брюки, верхняя пуговица расстегнута — галстук Мэл не носил. Волосы не растрепаны.

Но что-то стало иначе. Что-то изменилось.

Его запах. Вот что изменилось. Его запах.

От Мэла пахло… пахло ею. Новой. Не сексом, ничего такого, но он был весь пропитан ее запахом, словно Нова проникла в каждую частицу его тела. Он пах ею. Это Нова постоянно разглагольствовала об аурах и энергетических полях, о том, как общение с человеком может изменить твой энергетический баланс, а значит, и настроение. Вот почему мы так остро реагируем на некоторых людей — в хорошем или плохом смысле. Вот почему ты будто светишься изнутри, когда впервые влюбляешься. Нова пыталась научить меня считывать ауры людей, смотреть на них, не пользуясь зрением, проникать в их чувства, понимать, что они делают на самом деле и как это влияет на тебя. Мне такое никогда не удавалось — в сущности, все это была полнейшая чушь, но, конечно же, Нове я об этом не сказала.

А теперь я ее поняла. В полумраке кухни мне пригодился каждый урок, который она мне преподала. От Мэла пахло Новой. Она будто окружала его. Она была в нем. Нова. Нова. Нова. Женщина, которая вынашивает его ребенка. Женщина, способная на то, на что не способна я.

— Ты же знаешь, что я люблю тебя, верно? — вдруг повернулся ко мне Мэл.

Будто острый невидимый нож проткнул мое сердце. Мэл не сказал: «Я люблю тебя». Он задал вопрос. Вопрос, который не стоило задавать. Конечно же, я знала это. Мы не были бы вместе, если бы я не знала. А сейчас этот вопрос был похож на преамбулу к разрыву. Мэл скажет мне, что бросает меня: «Ты же знаешь, что я люблю тебя, верно? Но она вынашивает моего ребенка. Я всегда хотел именно ее». Вот что он скажет.

— Что случилось? — Мой голос дрожал.

Мэл протянул руку, заключил меня в объятия, прижал к себе — так крепко, что я почувствовала, как пуговицы его пиджака царапают мне кожу сквозь ночнушку. Через пару секунд я поняла, что Мэл расстегивает ремень и змейку на джинсах.

Он повалил меня на пол.

Мы не делали такого уже целую вечность. Да и зачем, если у нас есть три прекрасные спальни наверху? И удобное кресло в соседней комнате. У нас даже есть толстый пушистый ковер в коридоре, на котором было бы удобнее. Когда мы только купили этот дом, нам нравилось заниматься сексом повсюду. Теперь же это казалось глупым. В особенности, учитывая, что я лежала на холодном линолеуме, и никто не потрудился возбудить меня настолько, чтобы мне было все равно, где мы. Он одарил меня нежным поцелуем… и нам стало уже не до того, чтобы куда-то перебираться…

Я закрыла глаза, изогнулась, стараясь расслабиться. Насладиться тем, чем это было. Моментом страсти. Такое случается у людей, которые только начали встречаться, а супружеские пары жалуются на то, что уже не способны на подобное. И когда появится ребенок, у нас уже не будет шансов заниматься таким.

Но в этот раз Мэл был иным. Я чувствовала это. Мысленно он был где-то в другом месте. Не со мной.

Я открыла глаза и поняла, что Мэл смотрит сквозь меня. Он не видел меня. Он был не со мной. Он был… Я знала, где он был. С кем он был.

— Ты же знаешь, что я люблю тебя, верно? — повторил он.

Мы лежали на линолеуме, глядя в потолок и ожидая, когда же наше дыхание успокоится.

Я ничего не сказала. Я чувствовала, как невидимый нож проворачивается в моем сердце.

Мэл повернулся на бок. Его рубашка помялась, джинсы все еще были расстегнуты.

— Верно? — повторил он, убирая прядку волос с моего лба.

Я могла бы сказать ему, что я обо всем знаю.

Что я видела выражение его лица.

Что я чувствовала на нем ее запах.

Что я знала, что он вновь влюбился в нее.

Но я ничего не сказала.

Я повернулась и заглянула ему в глаза.

— Конечно. Конечно, знаю.

Глава 25

Я устала, но не могла закрыть глаза и уснуть.

Я прокручивала в голове, что мы сказали, что узнал Мэл, что узнала я. И как мы, столь близкие друг другу люди, могли упустить то, что было очевидно для всех остальных?

Мэл ушел — ошеломленный, раздавленный. А я забралась в постель, не раздеваясь. Я так устала, что не могла переодеться. Теперь же я пыталась уснуть.

«ПИИП-ПИИП. ПИИП-ПИИП», — пропищал мобильный на прикроватном столике.

Не включая свет, я потянулась за телефоном и открыла сообщение, уже зная, от кого оно.

«Доброй ночи, радость моя».

Теперь все закончилось.

Мы больше никогда не заговорим об этом. Я рожу ребенка, уеду в кругосветное путешествие, а Мэл и Стефани будут растить малыша. И мы с Мэлом больше никогда не заговорим об этом. Мы похороним эти слова.

Я захлопнула телефон, сунула его под подушку и сжала в кулаке, будто драгоценное сокровище, которое нашла, но должна была вернуть законному владельцу. Утром я удалю это сообщение. Утром, когда будет светло, я верну сокровище законному владельцу. Но сейчас я буду хвататься за мысль о том, что Мэл впервые в жизни назвал меня «радость моя».

Глава 26

Намного сложнее искать доказательства измены, если эта измена не телесная.

Тут нет ни предательских следов от губной помады на воротнике, ни запаха ее духов, ни необъяснимого отсутствия, ни внезапного желания казаться привлекательнее. Если ты изменяешь сердцем и рассудком, это намного легче скрыть. И намного сложнее увидеть.

Я начала следить за Мэлом, выбирать моменты, когда он погружается в раздумья. Тогда я спрашивала его о Нове и ребенке и смотрела, не покраснеет ли он. Не промелькнет ли на его лице выражение вины.

Иногда такое случалось, и я понимала, о чем он думал. Бывало и такое, что Мэл не выглядел виноватым. Значит, он не был в тот момент в мыслях с Новой.

Занимаясь любовью, я не закрывала глаза, выжидая момент, когда взгляд Мэла стекленел. Когда Мэл думал о другой женщине. Он возвращался ко мне, он кончал, думая обо мне, но я замечала, когда Мэл отвлекался, думая о Нове.

От нее я узнала, что что-то случилось. Это было написано на ее лице, когда она открыла мне дверь. Это произошло через два дня после того случая в кухне. Нова улыбнулась мне, сказала, что рада меня видеть, — все было как всегда. Но теперь я научилась видеть души людей, видеть, не используя зрение. И я почувствовала, что ее аура изменилась. От Новы не пахло Мэлом, но она была пропитана чувством вины.

— С тобой все в порядке? — спросила я, когда Нову уже в третий раз за час вырвало.

— Да. — Нова заправила волосы за уши и опустилась на диван напротив меня.

Судя по виду, с ней явно не все было в порядке. Она осунулась, побледнела.

— Помнишь, я говорила, что это не утренняя тошнота, а когда-бы-ей-ни-заблагорассудится-тошнота?

Я кивнула.

— Ну вот. Меня все время выворачивает. И чем больше я устаю, тем больше меня тошнит. Не очень-то хорошо, если менеджер в ресторане каждые пять минут бегает в туалет из-за позывов к рвоте. Это не вселяет оптимизма в клиентов. Я думала, что к этому сроку беременности токсикоз уже должен пройти, ан нет. Даже хуже стало.

— Я отдала бы все, что угодно, чтобы почувствовать это, — сказала я.

Я знала, что это жестоко. Но мне нужно было узнать. Нужно было увидеть, как она отреагирует на эту манипуляцию. Раньше я никогда не говорила об этом. Не пользовалась этим приемом. Теперь же он казался мне чем-то вроде детектора лжи.

Я увидела, как ее вновь затошнило. Увидела, как посветлела ее аура. Посветлела от вины. Чистой, концентрированной вины. Я все знала о чувстве вины. И я его в каждом узнаю.

Нова зажала рот рукой и бросилась к туалету.

Я встала, вышла в кухню, забросила в тостер два кусочка хлеба, включила чайник, взяла из шкафа чашку, чтобы заварить Нове чай с имбирем и лимоном.

Я стояла в кухне, ждала, пока приготовятся тосты и закипит чайник, и думала о том, сколько раз Нова уже целовала моего мужа. Сколько раз она обнималась с ним. Когда она собирается заняться с ним любовью. Как она говорила ему, что любит его. Сколько раз слышала, как он отвечает ей тем же.

Бросив пакетик чая в кипяток и положив тосты на тарелку, я подумала о том, как заставлю ее поплатиться за это.

Я ненавидела себя за это, но это было необходимо. Нужно было проверять его вещи.

Его карманы. Его машину. Его стол. Я стала приходить к Нове без предупреждения, когда знала, что он будет там. Когда знала, что его там быть не должно.

И ничего. За три недели — ничего.

Когда я приходила к ней после того, как Мэл говорил мне, что пойдет туда, они не выглядели напуганными. Не выглядели так, будто только что поспешно натянули одежду. Не выглядели так, словно собирались ее снимать. Нова всегда клала мою руку себе на живот, как и его.

Если я приходила туда, когда Мэл говорил, что задержится на работе, его там не было. Он действительно работал допоздна.

Но я знала, что что-то происходит. Мэл все еще думал о ней, о ее объятиях, когда занимался любовью со мной. На Нове все еще лежала печать вины, когда она оставалась со мной наедине.

У них был роман. Или — эта мысль крепла во мне день ото дня — они собирались оставить ребенка себе.

Они не хотели торопиться. Они ждали, когда родится ребенок, чтобы потом сбежать вместе. Или переехать в мой дом. Он, она, мой ребенок. В мой дом.

На двадцать шестой день после той ночи в кухне Мэл забыл дома мобильный. После той ночи, когда я поняла, что они что-то замышляют.

Мэл позвонил мне с работы и попросил поискать мобильный дома. Мол, если его там нет, то придется заблокировать карточку и купить новый. Его телефон лежал на прикроватном столике, такой черный, блестящий. Там содержались все его секреты. Я села на кровать, сжимая телефон в руке, и позвонила Мэлу, чтобы сказать, что все в порядке.

— Слава Богу! — выдохнул он.

— Нет, слава скорее мне, — усмехнулась я. — Это же я его нашла.

— Слава Богу и слава тебе, Стефани, свет моей жизни, королева моего сердца.

— Так-то лучше. — Я думала о том, как часто он говорил такое Нове. Как часто он называл ее так.

Я положила телефон на столик и отправилась чистить зубы. Я всегда так поступала в стрессовых ситуациях. И теперь, переминаясь с ноги на ногу, я чистила зубы, старательно не глядя на себя в зеркало.

Когда я проверяла другие его вещи, у меня всегда были, казалось, и добрые намерения. Нужно постирать белье, нужно привести в порядок его одежду и сдать ее в химчистку, нужно прибрать в его машине. Но если я проверю его телефон… Телефон, который Мэл всегда носит с собой? Сделав это, я перейду черту. Я признаю, что подозреваю его в измене. Я подозревала его, я была уверена, что он неверен мне… Но если я просмотрю его телефон и найду что-то… Это будет означать, что я искала. Мэл узнает, что я не доверяю ему.

«Может, оставить все как есть?» — подумала я.

«Ты останешься одна, если Мэл влюбится в нее снова», — подумала я.

«Доверься ему», — подумала я.

Я вспомнила его лицо в ту ночь, когда он занялся со мной любовью в кухне. Его пустые глаза. Его душа была в тот момент с другой женщиной. Мэл воспользовался мной. Воспользовался мной, чтобы заняться сексом с ней.

Телефон был в моей руке. Я нажала на кнопки.

У Мэла были пропущенные звонки — почти все от меня. То же самое с принятыми звонками. Я открыла папку, помеченную конвертиком. Что-то вроде электронного письма, только на мобильном.

Сама я никогда не пользовалась мобильными. У меня и телефона-то такого не было. Я не хотела, чтобы это связывало мне руки. А что, если никто не позвонит? А что, если кто-то позвонит, а я не захочу говорить с этим человеком? Слишком много стресса.

В папке «входящие» не было ничего необычного. Никаких сообщений от Новы, лишь парочка от ребят, с которыми он снимал дом до того, как познакомился со мной.

Ничего. Тут ничего не было. Я опустила телефон.

Сердце выскакивало у меня из груди, ладони вспотели, я тяжело дышала. Я будто готова была столкнуться с чудовищнейшим кошмаром своей жизни.

Но все было в порядке. Тут не было никаких доказательств того, что Мэл был с Новой. Что они любят друг друга и собираются жить без меня.

Не знаю, что натолкнуло меня на эту мысль. Если она ему ничего не писала…

Медленно, осторожно я снова взяла телефон, вернулась в папку сообщений и открыла исходящие. Там было семь сообщений. Одно было адресовано Нове. Мэл написал его в ту ночь.

Чувствуя, как колотится сердце, я открыла сообщение. И прочитала его.

«Доброй ночи, радость моя».

Глава 27

После ухода Мередит я сажусь на крыльцо и выкуриваю три сигареты подряд — тушу одну и поджигаю следующую.

Мэл сегодня работает допоздна, у него новый проект, а значит, дом в моем распоряжении.

Я так ошибалась в Мередит. Она вовсе не слабая, хрупкая женщина, которой я втайне сочувствовала. Она сильная, спокойная, справедливая. Думаю, я полагала (как и все остальные), что если тебя признали психически больным, то ты неполноценный человек. Человек, которого нужно жалеть. Я всегда боялась этого, потому-то и не хотела, чтобы кто-то знал. Не хотела, чтобы меня кем-то признали.

Я закуриваю четвертую сигарету и протираю глаза.

Я ожидала, что последует какая-то реакция Мередит на мои слова, но не такая. Я закрываю глаза, вспоминая…

Мередит помолчала немного, когда я закончила свой рассказ — вернее, свою исповедь. А потом она опустила руку мне на плечо и сказала: «Наверное, это было так трудно для тебя». Я рассказала Мередит все, даже то, о чем не знал Мэл. Я рассказала ей, что я сделала, что сказала. Как Мэл больше не мог видеться со своим сыном — из-за меня. Но Мередит подумала в первую очередь обо мне.

Я не верила, что мне может быть еще хуже, чем за все эти годы, но сейчас мне хуже. Если бы люди вокруг не были такими хорошими, такими милыми, такими простодушными — может, мне и не было бы так плохо. Может, я не испытывала бы этот постоянный груз вины.

Затягиваясь сигаретным дымом, я задерживала его в легких, задерживала дыхание, будто погружаясь с головой в теплую воду в ванной. Мне часто приходилось делать такое. В особенности, когда я была моложе.

Помню, мама отправила меня к своей сестре, чтобы сделать то, что должно быть сделано, да так, чтобы папа ничего не узнал. Мэри, конечно, посчитала, что это «ужасно несправедливо» — меня отправляли в гости «на каникулы», в то время как я ничем этого не заслужила. Я навлекла боль, и позор, и сплетни на нашу семью. Даже когда мама объяснила ей, что я больна, Мэри все равно злилась на меня.

Когда я вернулась от тети, единственным местом, где я могла оставаться в одиночестве, была ванная. Я напускала воды в ванну, запирала дверь и погружалась в воду. Я чувствовала себя словно в невесомости. Будто я плаваю в космосе, и там нет звуков, нет чувств, нет огромной дыры во мне, дыры, оставшейся после того, как из меня вырвали то, что было там. Вырвали против моей воли. Наверное, я приняла бы то же решение, если бы у меня был выбор, но никто — даже доктор, который был так мил со мной, — никто меня не спрашивал. Они просто делали то, что должно. Они заставили меня.

Я очень хорошо научилась задерживать дыхание. Чувствовать невесомость. Чувствовать небытие.

Так продолжалось до тех пор, пока мой отец не выбил дверь в ванную — я слишком тихо сидела там уже долгое время.

И меня вырвали из невесомости, из небытия, вокруг слышались крики, вода была алой… И я впервые очутилась в одном из таких мест.

После этого мне не разрешали запирать дверь в ванную. Я начала жизнь заключенного. Они словно держали меня в заложниках. И все двери были открыты.

Когда я поступила в университет, то не сразу поверила, что могу запирать дверь в свою комнату и дверь в душ.

Я тушу окурок в тяжелой пепельнице.

«Она позволит мне увидеть его? Увидеть его собственными глазами? Нова позволит мне повидаться с ним?»

Я вновь тянусь за сигаретой. Всякий раз, как я закрываю глаза, я вижу его улыбку, блеск его умных глазенок. Я чувствую радость, которую он дарит всем вокруг.

Я так хотела бы повидаться с ним! Может, она разрешит мне? Такой уж Нова человек. Справедливый. Теперь-то я это знаю. Я знаю, что она никогда бы…

Может, не мне? Может, Нова позволит Мэлу повидаться с ним? И если Мэл его увидит, он мне все расскажет. Я познакомлюсь с ним через Мэла.

Я останавливаюсь, уже достав очередную сигарету, прячу ее обратно в пачку, выбрасываю окурки в ведро для мусора, а потом осторожно прячу пепельницу под вечнозеленым кустом, за фигуркой садового гномика. Эту фигурку нам подарила на новоселье сестра Новы. Мэл расхохотался, увидев гномика. Он все смеялся и смеялся, а я никак не могла понять, в чем тут шутка.

«Это не шутка, — пояснил наконец Мэл. — Просто этот гном — самая уродливая вещица, которую мне когда-либо приходилось видеть. А Корди знает, что я никогда не выброшу эту фигурку, потому что это подарок».

Теперь этот гномик помогает скрывать мою тайну. Одну из моих тайн.

Иногда я думаю, похожа ли я на других людей. Есть ли у них столько тайн, что они не всегда уверены в том, кто они на самом деле?

— Я… э-э-э… Я не думаю, что смогу справиться с этим, — сказала я.

— С чем справиться? — Мэл перестал шнуровать кроссовки и поднял голову. По моему голосу он понял, что речь идет не о походе в горы.

— Я о ребенке. Мне кажется, я не справлюсь. Я не понимала, как трудно мне будет видеть, как кто-то делает для тебя то, на что я не способна. Мне кажется, я не справлюсь.

— Нова делает это не для меня, она делает это для нас.

— По-моему, нас больше не будет, Мэл. Не будет, если появится этот ребенок. Я думаю, тебе стоит бросить меня и жениться на Нове. И жить с ее ребенком.

Мэл, хмурясь, выпрямился, так и не завязав шнурки.

— Это наш ребенок. Нова вынашивает его для нас. И я хочу быть с тобой.

Я покачала головой. Удивительно, как мне удавалось оставаться такой спокойной, учитывая, что я делала.

— Не хочешь. Ты любишь ее. Ты хочешь провести жизнь с ней. А не со мной.

Мэл ошарашенно смотрел на меня. Мои слова будто сразили его, ударили, обездвижили. Я словно метнула в него что-то тяжелое, большое. Что-то страшное.

— Я люблю тебя. Тебя. И я хочу завести с тобой ребенка.

— В том-то и дело. Я не могу родить тебе ребенка. А она может.

— Прекрати говорить глупости, Стефани. Хорошо? Просто прекрати.

Он снова нагнулся к кроссовкам, но я видела, как дрожат его руки. Мои слова сработали. Я его задела.

— А что, если я причиню вред ребенку?

— Ты не причинишь ему вреда.

— Но что, если причиню? Это не мой ребенок. Родители постоянно причиняют детям боль. Откуда ты знаешь, что я не причиню боль созданию, с которым не связана генетически? Это будет твой ребенок. Твой ребенок, рожденный другой женщиной. Что, если… Что, если я зайду слишком далеко? Что, если я серьезно наврежу ему?

— Этого не произойдет. — Мэл уже завязал шнурок на левой кроссовке, но так и не выпрямился, чтобы не смотреть мне в глаза.

— Ты этого не знаешь. Ты не знаешь, на что я способна. Ты никогда не знал, на что я способна.

Мэл выпрямился, его взгляд жег меня, словно лазерные лучи.

— Что на самом деле происходит? — осведомился он.

— На самом деле?

Мэл кивнул.

— Я знаю, что дело не в том, что ты боишься навредить ребенку. Ты бы так никогда не поступила. Так в чем же дело?

— Я не хочу воспитывать ребенка посторонней женщины. Поправочка… Я не хочу воспитывать ее ребенка. — Ну вот я и сказала это.

— Это будет наш ребенок. Нова рожает его для нас. Она забеременела только потому, что мы попросили ее. Это будет наш малыш… Наш сыночек или доченька. Твой сыночек или доченька.

— Но я не могу притвориться, что он мой. Все будут знать, что он не мой. И они подумают, что ты оттрахал какую-то бабу, а я настолько бесхребетная, что спустила это тебе с рук. Или мне придется лгать. Сказать, что у меня в роду были негры. Но, глядя на меня, все поймут, что на самом деле это не мой ребенок.

— Какое тебе дело до того, что подумают другие люди? — раздраженно спросил Мэл.

— Не знаю, но мне есть дело. Не знаю почему, но для меня важно, что подумают люди. Как они будут смотреть на нас на улице, особенно когда мы будем идти втроем. И я представляю, что скажут мои родные. Я не хочу проходить через все это.

— Это глупая причина для того, чтобы отказываться от ребенка.

— Я так и знала, что ты подумаешь, будто я глупая. Потому и не хотела говорить тебе.

— Я не думаю, что ты глупая. И не говорил, что ты глупая. Я лишь сказал, что это глупая причина для того, чтобы отказываться от ребенка. Я не вижу с этим проблем.

— Не видишь. Конечно, не видишь. Это же твой ребенок. Ты можешь иметь детей. А я нет. — Я почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, и моргнула.

— Стеф, я не понимаю. Мы столько раз обсуждали это. Даже до того, как попросить Нову…

— И ты меня уговорил. Сказал, что все будет в порядке. Но теперь мне не кажется, что все будет в порядке, Мэл. Мне кажется, я не справлюсь. Я чувствую свою привязанность к этому ребенку, но в то же время я чувствую пустоту. Я чувствую, что ты в любой момент можешь уйти к ней. И я всегда буду жить на краю, думая о том, когда она захочет забрать своего ребенка.

— НО ЭТО НАШ РЕБЕНОК! — заорал Мэл.

Это слово эхом разнеслось по холмам: «Ребенок-бенок-нок…»

— НЕТ, НЕ НАШ! — заорала я в ответ.

«Наш-наш-наш…»

— Это твой ребенок. Ее ребенок. А не наш.

Мэл смотрел мне под ноги, его глаза остекленели — точно так же, как в ту ночь, когда я поняла, что Мэл мне изменил.

— У меня нет никаких законных прав на этого ребенка. Несмотря на контракт, который мы подписали, если Нова передумает, она сможет избавиться от меня вот так! — Я щелкнула пальцами. — У меня нет никакой связи с этим ребенком. А что до эмоций… Эмоционально я никогда не смогу смириться с тем, что это не мой ребенок. Это твой ребенок, но он никогда не будет моим.

— Ты принимаешь таблетки? — спросил Мэл.

Удар ниже пояса. Это было неожиданно. Мэл никогда так не поступал, никогда не использовал это против меня.

— Принимаю я их или нет, это не изменит того факта, что я никогда не смогу полюбить этого ребенка, как своего собственного.

— Я не могу в это поверить.

— Это правда, Мэл. Я так чувствую. Вот почему я думаю, что для всех будет лучше, если ты уйдешь к Нове и своему ребенку. Я знаю, что ты очень хочешь этого ребенка. И я не хочу, чтобы ты упустил свой шанс остаться с Новой.

— Я всегда говорил тебе, что для меня дети не имеют значения.

— Все в порядке. Я знаю, что ты говорил не всерьез.

— Я говорил это совершенно серьезно. И ты относилась к ребенку серьезно. Когда ходила к Нове, чтобы проведать малыша. Когда говорила ему, что любишь его. Ты покупала книги. И я знаю, что ты покупала детскую одежду и прятала ее. Я видел, как ты радовалась. Вот почему я тебе не верю. Я думаю, что сейчас ты просто сомневаешься. Такое бывает. Вскоре ты изменишь свое мнение. — Мэл кивнул, будто уговаривая сам себя. — Нам сейчас обоим нелегко, и я уверен, что все родители испытывают такое перед рождением ребенка. Они боятся того, что могут почувствовать. Боятся того, что не справятся. Нам еще сложнее, ведь через пару недель нам придется рассказать о ситуации нашим семьям. В этом все дело. А когда тревога уляжется, ты вспомнишь этот день и поймешь, как это было глупо. Мы оба поймем. Потому что сейчас я ни в чем не уверен. Тогда я пойму, как это было глупо. То, что я поверил тебе. И накричал на тебя.

Я выразительно посмотрела на него. Такой взгляд я использовала с клиентами в юридической фирме, которые осмеливались предположить, что моя работа менеджера делает меня человеком второго сорта, а значит, со мной не нужно оставаться вежливой.

— Ты меня не понял, — ровным голосом произнесла я. — Этого ребенка не будет в моей жизни. Не будет в моем доме. Если ты все еще стоишь на своем, то все в порядке. Это твой выбор. Он будет означать, что у меня не будет и тебя.

— Ты заставляешь меня выбирать между ребенком и тобой?

— Нет, Мэл, выбор уже сделан. Мне не нужен этот ребенок. И ты не нужен.

— Я тебе больше не нужен? — ужаснулся он.

Сейчас Мэл был похож на маленького мальчика, испуганного, одинокого. Этот мальчик страшился того, что только что услышал. И он боялся чудовища, стоявшего перед ним.

— Пока существует твой ребенок, ты мне не нужен, — кивнула я.

Мэл попытался взять себя в руки. Ему нужно было успокоиться.

— Я люблю тебя, — решила я утешить его. — Люблю больше жизни. Я не хочу, чтобы ты упустил свой шанс. Я смирилась с тем, что у меня не может быть детей. Но у тебя-то они могут быть! И у тебя будет ребенок. А я никогда не стану частью этого. Не полностью. Ты будешь разрываться между нами. Поэтому если сейчас мы расстанемся, то тебе не придется разрываться. Тебе не придется принимать это решение через пару лет.

«О господи, я сейчас расплачусь!» — поняла я. Это оказалось сложнее, чем я думала. Я репетировала эту речь миллион раз за последнюю неделю, но впервые мне захотелось расплакаться.

Нас с Мэлом сблизили не его слова «Я люблю тебя». Не прекрасный секс. Не праздники, проведенные вместе. Не долгие вечерние разговоры. Не ночи, когда я лежала рядом с ним, слушая, как он дышит, и зная, что утром он все еще будет здесь. Нас сблизил его рассказ о матери. О ее болезни. Это позволило мне полностью отдаться ему. Настолько сблизиться с ним, насколько это только возможно для меня. Настолько, насколько я вообще могла сблизиться с другим человеком.

— Я обещал, что никогда не брошу тебя, — сказал Мэл.

— Все в порядке. Я не пропаду без тебя. Со мной все будет хорошо.

Мэл закрыл глаза. Сейчас он был похож на игрушечного солдатика, который вдруг остановился, потому что у него села батарейка. В нем не осталось сил, все, что двигало им, исчезло, и теперь Мэл мог только стоять.

Молча. Беспомощно.

— Я скажу Нове, что мы больше не хотим этого ребенка, — сказал он, когда десять минут прошли в тишине.

Все это время Мэл стоял, не двигаясь, словно один из холмов, на которые он собирался забраться.

— Но…

— Когда мы вернемся домой, я скажу ей, — перебил меня Мэл. — Скажу, что мы передумали. Что мы не можем взять на себя такую ответственность. Я скажу ей.

— Тебе не нужно так поступать, Мэл. Я же говорю, что ты можешь сойтись с ней. Завести с ней ребенка. Получить ее.

— Я сказал, что никогда тебя не оставлю. Нова поймет.

Она не поймет. Конечно, не поймет. Как кто-то может понять такое? Даже Нова, самая мудрая женщина из всех, кого я встречала, не поймет этого.

— Но что ей делать? Что она будет делать? Ты знаешь ее лучше всех на свете. Как ты думаешь, что она будет делать?

Он пожал плечами.

— Я не знаю.

— Ты полагаешь, она сделает аборт?

Мне показалось, что нож провернулся у Мэла в сердце, когда он услышал это. Вот почему мне потребовалась целая неделя на то, чтобы отрепетировать эту речь. Мне нужно было время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Чтобы принять такую возможность. Чтобы взять на себя такую ответственность.

— Мэл, не делай этого. Не делай этого ради меня. Иди к ней. Воспитывай своего ребенка.

— Она может… — Мэл будто не слышал меня. — Или, возможно, она оставит его.

— Если она оставит ребенка, то… — Я вдруг испугалась. Мне было страшно произносить эти слова. — То тебе все же придется выбирать. Поэтому-то я и не хочу, чтобы ты делал это, Мэл.

— О чем ты? — устало спросил он.

— Если… Если она сохранит ребенка, то… Если мы с тобой останемся вместе, то тебе нельзя будет видеться с ней. И если она сохранит ребенка, то ты не должен будешь общаться ни с ней, ни с малышом.

Я смотрела на Мэла, но не глазами. Я считывала его ауру.

И не могла этого сделать. Я не видела Мэла иначе, чем глазами.

— Она часть моей семьи.

— Вот поэтому-то я и не хочу, чтобы ты оставался со мной. Потому что это ужасный выбор. Если Нова оставит ребенка и ты будешь знать, что этот мальчик или девочка где-то есть, но не сможешь общаться с ним или ней… Я не уверена, что ты выдержишь это, Мэл. Потому что ты не такой. Я не хочу, чтобы ты менялся. Не хочу, чтобы ты менялся ради меня.

— Можешь перестать говорить об этом, Стеф, — прошептал Мэл. — Мы оба знаем, что я соглашусь на это условие. Я сделал свой выбор. Хорошо? Я выбираю тебя. Выбираю тебя.

Мэл открыл заднюю дверцу машины, достал свой рюкзак и забросил его на плечо. Запер машину и пошел вниз по тропинке.

Я сказала ему, что он не знает, на что я способна. Может быть, я ошибалась. Может быть, он знал. Всегда знал это. Начав этот разговор, я в точности знала, какие слова сказать и когда. Как добиться поставленной цели.

Может, мой муж действительно знал, что, когда речь шла о том, чтобы удержать его… чтобы уничтожить всех соперниц… я готова была использовать любое оружие. Я была способна на все.

Глава 28

Я люблю четыре вещи на свете:

пляж;

небо на закате, расцвеченное алым, золотым и оранжевым;

музыку — я включаю ее и притворяюсь, что я танцор-импровизатор;

запах свежесваренного кофе.

К несчастью для меня, в последние четыре месяца запах кофе, сигарет, стирального порошка и бензина вызывал у меня рвотные порывы.

Я люблю кофе, и меня очень расстраивало то, что я не могу пить его сейчас. Кроме того, запрет на кофе вызывал особенное отторжение, когда я была на работе. Я с завистью смотрела на посетителей ресторана, прихлебывавших кофе, и представляла себе густой аромат, изящный вкус — иногда с молоком, иногда с сахаром. Я представляла себе, как они вдыхают этот запах, как делают глоток за глотком, как божественная жидкость стекает в их горло, как приятное тепло распространяется по их телу. В метро я не сводила взгляда с людей со стаканчиками кофе — удивительно, что на меня не подали жалобу за домогательство.

Я любила кофе, а ребенку он не нравился. А это ко всему прочему означало, что мне приходилось сидеть в кафе только на летних площадках. К счастью, погода сегодня к этому располагала.

Мэл пригласил меня на встречу в его любимом кафе в западной части Лондона. Они со Стефани ходили в поход — еще одно из преимуществ их брака, теперь Мэлу было с кем разделить активный отдых. Похоже, он позвонил мне в ту самую секунду, когда они вернулись.

Это было наше любимое место. Однажды мы с Мэлом попали под дождь и случайно забрели сюда, а потом еще не раз возвращались. Небольшое кафе, уютное, поразительно красивое в своей простоте: дубовый пол, чистые белые стены, хромированные поверхности, коричневый диванчик в углу и маленькие круглые столики по всему залу. Официанты всегда были приветливы, и приятно было поболтать с ними, ожидая, пока приготовят капучино. Мне всегда хотелось сбросить туфли и усесться на диванчик с ногами.

Это было наше место — тут мы болтали, смеялись, пили кофе. Так было до тех пор, пока Мэл не познакомился со Стефани. Вернее, пока мы не познакомились с ней. Но мы все равно провели здесь много часов, даже после того, как Мэл начал встречаться со Стефани. Она никогда не бывала здесь.

На летней площадке выставили небольшие круглые столики с деревянными столешницами и хромированные стулья. Тут-то я и сидела, дожидаясь Мэла. Я пила мятный чай и старалась не думать о том, как здорово было бы посидеть на диванчике и выпить капучино.

Я думала о голосе Мэла, когда он позвонил мне. У него был такой серьезный тон. Это немного пугало меня. Может, он хочет рассказать мне, что происходит со Стефани? В последнее время она вела себя очень странно: выглядела напряженной, настороженной. Загнанной в угол. Точно, загнанной в угол. Будто ее прижали к стене и она готова в любой момент наброситься на меня, чтобы освободиться.

Мне было трудно проводить с ней время. Я увлекалась эзотерикой, поэтому многое знала об энергетических вампирах, людях, которые — обычно неосознанно — вытягивают из вас энергию, как вурдалаки высасывают кровь, и вы чувствуете себя обессиленными и подавленными. Обычно я не позволяю людям поступать так со мной, но моя обычная техника защиты, позволявшая отстраниться от вампира, почему-то не срабатывала со Стефани. Стефани, словно граф Дракула, выпивала меня досуха, и когда она уходила, то казалось, что все силы покинули меня, и мне оставалось лишь лечь и отдыхать.

Если в предыдущие недели Стефани светилась от радости и счастья, называла меня своей лучшей подругой, то теперь все это прекратилось. Осталась лишь черная дыра в ее душе, куда затягивало все хорошее.

Надеюсь, Мэл мне это объяснит, и все вернется в привычную колею.

Я закрыла глаза, наслаждаясь теплом. Солнечные лучи гладили мое лицо, на улице машин было немного, мало кто проходил мимо. Я наслаждалась тишиной. Через год, когда я уеду в Австралию, там будет зима, и мне уже не доведется вот так греться на солнышке.

— Привет, — сказал Мэл.

Я улыбнулась и только потом открыла глаза.

— Привет!

Счастье, которое я ощущала, испарилось, как только я увидела его лицо.

Я хорошо знала это выражение. Обычно именно с таким видом Мэл говорил мне о том, что у тети Мер обострение. Агония, скрытая натянутой улыбкой. Покрасневшие глаза.

— Ты заказал что-нибудь? — спросила я.

Мэл покачал головой. Кашлянул.

— Я ненадолго.

— Что случилось? — Я выпрямилась.

Мэл пригладил волосы, облизнул губы.

— Ты же знаешь, как я люблю тебя, — начал он. — Ты мой лучший друг, и в мире нет никого, кто был бы мне ближе.

Если бы мы встречались, я бы сразу подумала, что Мэл меня бросает. Но нельзя бросить друга, верно? Если ты хотел разорвать отношения с другом, то просто позволял этим отношениям умереть. Ты прекращал звонить, переставал приходить на встречи, ты отдалялся… И в следующий раз, когда вы встречались, казалось, что вы не виделись пару десятков лет и теперь вам нечего сказать друг другу.

Но нельзя позвать друга в кафе, чтобы сказать, что вашей дружбе конец. «Или можно?»

— Ты… Ты была потрясающим другом все эти годы. Даже когда я этого не заслуживал. Мы провели вместе столько лет… Но теперь мне нужно строить новую жизнь со Стефани. Я дал клятву сделать это, когда женился на ней. И только недавно я понял, что не смогу выполнить эту клятву, если мы будем видеться.

«Судя по всему, все-таки можно позвать друга в кафе, чтобы сказать, что вашей дружбе конец».

— Мы много говорили в последнюю пару недель, и в особенности последнюю пару дней. И мы поняли, что не готовы завести ребенка. Мы не насладились временем вместе. Только я и Стефани. Я испытал влечение к тебе — это длилось всего мгновение, но этого было достаточно, чтобы я понял, что не полностью верен Стефани. А это нечестно по отношению к ней. Нечестно по отношению к нашему браку. Если мы заведем ребенка, это будет нечестно по отношению ко всем. Мы еще не готовы к такой ответственности. Мы больше не хотим этого ребенка.

— Дело в том, Мальволио, что если бы речь шла об остывшем ужине в моем ресторане, то я поняла бы, как можно сказать: «Я этого больше не хочу». Но это ребенок. Ты не можешь передумать. Это же ребенок!

— Прости. — Мэл опустил глаза.

— Прости? Я вынашиваю твоего ребенка, ты передумал, а теперь ты говоришь мне «прости»?!

— Мне больше нечего сказать.

— Тебе есть что сказать. Например, ты можешь сказать мне почему.

— Я уже сказал тебе.

— Ты нес какую-то чушь. Ты не сказал мне, почему ты изменил решение о том, с чем мне было так сложно согласиться. И я пошла на это только потому, что знала, насколько вы со Стефани хотите ребенка. До этого вашего похода в горы ты постоянно стремился коснуться моего живота. И поэтому я не верю, что ты говоришь серьезно.

Мэл посмотрел на меня, его лицо окаменело. Было понятно, что он больше ничего не скажет.

— А что мне делать с ребенком, Мэл? — тихо спросила я.

Может, они и говорили о том, что ребенок нарушит привычный для них распорядок жизни, но вряд ли они продумали все последствия своего решения. А ведь должны были бы.

Он снова опустил глаза.

— Ты… ты могла бы… сделать аборт. — Мэл говорил так тихо, что мне пришлось податься вперед, чтобы расслышать его. — Так было бы проще всего. — Он почесал в затылке. Мэл всегда так делал, когда волновался. — Так было бы лучше всего.

— Проще? Лучше? — повторила я. — Откуда тебе знать?

Мэл не поднимал глаз.

— Стефани делала аборт. Ей было тогда пятнадцать. Вроде бы с ней все в порядке.

«Все в порядке? Со Стефани? Ох, только не начинай…»

— Одно дело пойти на аборт, когда ты молода и залетела случайно. Но когда тебе под тридцать и ты тщательно планировала беременность — это совсем другое.

— Тогда оставь ребенка.

— Да, и что мне всем сказать? Что ты его отец? И что ты больше не хочешь со мной общаться? И да, родные мои, не беспокойтесь, я вовсе не трахалась с этим женатиком, я не залетела случайно. Нет, я воспользовалась шприцом, чтобы ввести себе во влагалище его сперму, потому что собиралась родить ребенка ему и его жене. Нет-нет, они не принудили меня к этому, я сделала это по собственной воле, потому что я ведь так волнуюсь о них.

— Вот что я имел в виду, когда говорил, что так было бы проще всего.

— Нет, Мэл. Проще всего было бы, если бы вы забрали у меня ребенка, как и планировали.

— Мы не можем. Прости меня.

— Хотя бы посмотри мне в глаза, когда говоришь это. Иначе я тебе не поверю.

Мэл посмотрел на меня, и я увидела, что он не со мной. Он полностью отстранился от ситуации. Я читала о таком, когда училась на психолога. Люди мысленно отгораживались от ситуации, чтобы сделать что-то, чего они не хотели делать. Чтобы пережить травму. Чтобы принять сложное решение.

Мэл отгородился от меня, чтобы суметь сказать мне это.

Я лишь раз раньше видела, чтобы он поступал так. Нам было одиннадцать. Хотя Мэл и был довольно высоким и мускулистым пареньком, он всегда таскался с девчонками — со мной или Корди, и поэтому мальчишки считали его слабаком. Билли Сноу, мордоворот и задира, сидел за мной и Мэлом на математике. И вот однажды он назвал тетю Мер психованной. Билли прошептал эти слова, зная, что учитель не услышит его, но Мэла это заденет. И потом он сможет и дальше дразнить Мэла.

Мэл вскочил из-за стола прежде, чем кто-либо (в первую очередь сам Билли) успел отреагировать. Он врезал Билли по челюсти, сбил его со стула на пол и молча принялся избивать. Все в классе, включая нашего учителя, мистера Бельфаста, были настолько огорошены, что не знали, что делать, и лишь с ужасом наблюдали, как лицо Билли Сноу превращается в кровавое месиво. В какой-то момент мистер Бельфаст очнулся и стащил Мэла с незадачливого хулигана.

И в тот момент в глазах Мэла не было ярости. Не было жажды убийства. Лишь пустота. Такая же, как сейчас.

Тогда я впервые в жизни испугалась Мэла. Он словно перестал быть мальчиком, которого я знала, и превратился в человека, способного сильно ранить кого-то и при этом оставаться невозмутимым.

Больше такого не случалось. Больше я не боялась Мэла.

Вплоть до этого момента.

То, что ему приходится вот так отстраняться от меня, чтобы сделать что-то настолько тяжелое, означало, что они действительно не хотят этого ребенка. И Мэл действительно не хочет больше со мной видеться.

— Прости меня. Нам не нужно было вообще все это затевать. Но лучше мы скажем тебе сейчас, чем через пару месяцев, когда что-то изменить будет уже трудно. — Мэл положил ладонь мне на руку.

Он так часто делал раньше. А теперь он говорил мне, что это в последний раз.

— Береги себя, ладно?

Мэл встал и ушел, оставив после себя лишь запах лосьона и память о тепле его ладони.

Глава 29

Через два часа Мэл вернулся домой. Дверь тихо закрылась за ним, ключи звякнули, когда он бросил их на столик в прихожей.

Мэл даже голову не повернул в сторону гостиной, не поздоровался со мной. Он отправился прямиком в кухню. Я услышала, как он хлопнул дверцей холодильника, как отодвинул стул от стола.

Я прождала пару минут, давая ему время решить, устроится ли он в кухне или все-таки придет ко мне.

Когда Мэл не пришел, я сама пошла к нему. Мэл сидел на стуле, глядя в окно, на сад. В руке у него была бутылка пива, еще четыре бутылки стояли перед ним. Он поднес горлышко ко рту и жадно припал губами к темной жидкости. Обычно я заставляю его пить пиво из стакана, но сейчас был неподходящий момент, чтобы заводить разговор об этом.

— Как все прошло? — спросила я, остановившись в дверях.

Я не могла подойти поближе — мне казалось, что Мэла окружает кокон печали, сквозь который мне не пробиться. Мэл не ответил, но замер на мгновение, показывая мне, что услышал вопрос, однако не намерен говорить со мной.

— Что она сказала? — спросила я.

Он поставил пустую бутылку, взял следующую, открыл ее и начал пить.

Я вошла в кухню. Мне хотелось обнять его. Показать, как я его люблю. Мэлу было нелегко, но это все во благо. Через какое-то время он это поймет. Ребенок встал бы между нами. Даже если Мэл и Нова не планировали оставить ребенка себе, я бы всегда думала о том, что они это делали. А это плохо сказалось бы на нашем браке. Да и как бы это повлияло на ребенка? Я ведь всегда винила бы малыша в том, что Мэл опять влюбился в Нову.

Я коснулась мужа, зная, что он встанет, обнимет меня и позволит мне поддержать его своей любовью. Позволит мне утешить его. Позволит мне помочь ему пережить это.

Он отшатнулся от меня с отвращением.

Я убрала руку, отступила. Я была поражена его реакцией.

— Я сделал то, чего ты хотела, — заявил Мэл.

Тогда я поняла, что больше мы не будем об этом говорить. Мэл не поделится со мной подробностями. Что сделано, то сделано. И говорить тут больше не о чем.

Когда Мэл встал, я увидела его лицо. Страдание, сочившееся из каждой поры. Этот образ навсегда запечатлелся в моем сознании, словно клеймо. Словно рана. Напоминание о том, что я заставила его сделать. Я никогда не забуду это его выражение лица.

Мэл взял еще одну бутылку со стола, открывалку и пошел в сад, захлопнув за собой дверь. Он хотел остаться один.

Понадобится время. Немного больше, чем я полагала вначале. Я немного недооценила то, какую боль это причинит Мэлу. Но время залечит его раны. С нами все будет в порядке. Мы вновь будем счастливы.

Глава 30

Увидев меня, Мэл остановился в двери высотного здания, в котором располагался его офис.

Что-то промелькнуло на его лице. Раздражение? Страх? Я никогда не видела такого выражения, когда он смотрел на меня. Обычно, когда Мэл смотрел на меня, он выглядел довольным.

Даже когда мы ссорились, даже когда орали друг на друга, скандалили, он никогда не выглядел настолько… смущенно. Вот оно, подходящее слово. Смущенно.

Вздохнув, Мэл вышел ко мне с подчеркнуто вежливым видом. Вежливым! Словно он собирался говорить с клиентом, с которым не хотел разговаривать. Обычно именно так я улыбалась, когда нужно было поговорить со взбешенным посетителем, недовольным едой, обслуживанием или интерьером кафе. Это было тягостно, но необходимо для того, чтобы выполнять свою работу.

— Привет. — Мэл смотрел куда-то мне за спину, старательно избегая моего взгляда.

— Привет, — дрожащим голосом ответила я, не в силах скрыть своего волнения.

Гордость нашептывала мне, что не следовало приходить сюда. Что нужно оставить все как есть. Что нужно принять решение и выполнить его. Но не гордость же была беременна, одинока и, главное, напугана.

Я ждала, что Мэл скажет что-то еще. Продолжит разговор. Я думала… Я думала, что когда он увидит меня, то поймет, что натворил. Поймет, что все это не может быть всерьез. Даже если Мэл и Стефани изменили свое решение по поводу ребенка, это не означает, что Мэл не может больше видеться со мной.

Мэл сжал портфель — черный кожаный портфель, который я подарила ему по поводу первого дня на новой работе, — и сунул вторую руку в карман. Ему нечего было сказать мне. Он уже все сказал десять дней назад. Вот почему он не звонил мне.

— Мы можем поговорить? — спросила я.

Сейчас я была уже не так уверена в том, что это хорошая идея. Возможно, мне следовало прислушаться к своей гордости?

Мэл вздрогнул, опуская глаза.

— О чем?

Я удивленно прищурилась. Разве хоть раз за эти двадцать девять лет нам нужна была причина, чтобы поговорить?

— Теперь мне нужна причина, чтобы поговорить с тобой?

Он пожал плечами.

— Ладно, Мальволио. — Я скрестила руки на груди. — Ты мой лучший друг во всем мире, и поэтому я расскажу тебе о своей проблеме. Я беременна. Не волнуйся, беременность была запланированная, и я очень люблю отца ребенка. Но теперь отец ребенка советует мне сделать аборт. Я не знаю, что делать, потому что он не говорит со мной, а я подозреваю, что он может передумать. Так, может, ты, мой лучший друг в целом мире, будешь не против как-то ускорить этот процесс? Например, сходишь к отцу моего ребенка и вставишь ему мозги на место?

Мне это показалось, или улыбка заиграла на его губах?

— Давай сходим в «Карлитто» и выпьем кофе, — сказал Мэл.

— Я сейчас не отказалась бы от бокала вина.

— Вина? Тебе сейчас нельзя пить!

— Почему это?

— Ну, ты… — Мэл, нахмурившись, осекся. Он был зол из-за того, что я поймала его на слове.

— Значит, кофе. — Я направилась к «Карлитто», итальянскому кафе, где мы часто сидели во время обеденного перерыва.

— Ну как ты? — спросил Мэл, когда мы прошли пару шагов в гнетущей тишине.

— А как ты думаешь?

На его лице промелькнула боль, глаза остекленели — он вновь отгораживался от меня эмоционально.

— А ты как? — спросила я, осознав, что Мэл не собирается отвечать на мой предыдущий вопрос, который задумывался вовсе не как риторический.

— Нормально. Мы собираемся в отпуск. Думаем поехать с палатками куда-нибудь на юг Франции. Переправимся на пароме, а дальше поедем на машине.

Как он мог так спокойно говорить о предстоящем отпуске, когда внутри меня рос его ребенок? Я смотрела на Мэла со стороны и думала, кто же это. Сейчас Мэл даже выглядел иначе: горбинка на носу стала больше, лицо угловатее. Глаза, казалось, стали ближе посаженными. Злыми. Мягкий полногубый рот стал тоньше.

— Стеф, может быть, удастся взять отпуск на три недели, но она еще не уверена в этом. Стеф подменяет начальницу, пока та в отпуске. И Стеф это нравится. Это полезно для нее. Дополнительная ответственность. Это показывает, что она способна на это. Надеюсь, начальница позволит ей пойти в отпуск, когда вернется. А у меня осталось время отпуска с прошлого года.

— По-моему, ты сказал, что вы не готовы к ответственности, — заметила я. — Именно поэтому вы и не хотите этого ребенка.

— Я не лгал, — отрезал Мэл. — И есть огромная разница между присмотром за магазином и воспитанием ребенка.

Подойдя к «Карлитто», мы обнаружили, что летняя площадка уже закрыта — столики и стулья занесены внутрь, жалюзи и металлические решетки на окнах кафе опущены. Да, кафе в такое время уже закрыты, их эстафету подхватывают рестораны и бары.

— Значит, давай пойдем в пивную, — предложила я. — Я там выпью апельсиновый сок или что-то в этом роде.

Выражение смущения и раздражения вновь промелькнуло на лице Мэла, когда он поднял руку и посмотрел на часы. На часы своего отца. Мэл никому об этом не говорил, даже Стефани, я уверена в этом.

— Мне пора, — сказал Мэл. — Сегодня вечером мы идем в гости к друзьям.

— Тебе не кажется, что это важнее?

Почему он так холоден? Если бы со мной говорил так какой-нибудь посторонний человек, это расстроило бы меня. Но когда так говорил Мэл… Это было чудовищно.

— Нова, я не знаю, чего ты от меня ждешь. Я сообщил тебе наше решение. Я не знаю, о чем тут еще говорить.

— Может, ты скажешь почему? — крикнула я.

Несколько прохожих посмотрели на меня.

Я подошла к Мэлу поближе.

— Я уже сказал тебе почему.

— Нет, не сказал. Я тебя знаю. Ты никогда не боялся ответственности. Ты берешь на себя ответственность за других каждый день. Я не верю, что ты не справишься с воспитанием ребенка.

— А тебе не кажется, что в этом-то все и дело? На мне постоянно лежала какая-то ответственность. Я должен был присматривать за кем-то всю свою жизнь. И теперь я не могу взвалить на себя еще и эту ношу. Об этом ты подумала?

— Нет, не подумала, потому что это чушь собачья, и ты это знаешь. Это Стефани тебя накрутила?

Мэл уставился на меня, играя желваками.

— Это все она, да? Стефани. Я так и знала. Она так странно вела себя в последние недели, высасывала из меня энергию, а ее аура…

— Ох, только не начинай нести ерунду! — перебил меня Мэл. — Неужели ты думаешь, что я позволил бы ей диктовать мне такое решение?

— Именно так я и думаю. Я тебя знаю. Ты на такое не способен. Значит, это ее рук дело.

— Может быть, ты не так уж хорошо меня знаешь, — просто ответил Мэл.

Старая боль не проходит до конца. Время может смягчить ее, загладить, и кажется, что рана, источающая боль, уже зажила. Но на самом деле старая боль не проходит до конца.

Она остается с тобой, живет в потаенных уголках твоей души, выжидая момента, чтобы расцвести вновь. Случалось, что люди причиняли мне боль. Я плакала, я грустила. И после того, что случилось, когда я пыталась сказать Мэлу, что люблю его, я всегда знала, что эта боль ни с чем не сравнима. Что, если человек важен тебе, боль оставит в твоей душе шрам. И если этот человек сумел проникнуть в самую глубину твоей души… На такое были способны немногие. И я никогда не думала, что человек, который причинит мне столько же боли, как Мэл десять лет назад, человек, который заставит старую боль вернуться, вновь будет Мэлом.

— Мэл, это не твои слова.

— Мои.

— И что мне с этим делать? — Я прижала ладонь к животу, заставляя Мэла смотреть на меня.

Смотреть на мой живот, от которого он с трудом мог оторвать руку последние несколько месяцев. Он смотрел на мой живот, и я знала, знала точно, что он этого не хочет. Я ухватилась за это чувство и взяла Мэла за руку, чтобы положить его ладонь мне на живот. Он не сопротивлялся, позволил мне приблизиться… а потом вдруг отдернул руку, так ко мне и не прикоснувшись.

— Нова, — тихо сказал Мэл, глядя куда-то поверх моей головы, — пожалуйста, не надо. Мы не передумаем. Это правда. Мы не должны были даже начинать все это, а теперь я могу только извиниться.

— Теперь ты можешь только извиниться?! Я беременна. Мы же не говорим о том, что ты случайно разбил мою любимую вазу. Я вынашиваю твоего ребенка! И я делаю это для тебя!

— Ты не должна этого делать. Уже не должна.

— Ладно. — Я едва стояла на ногах. — Если мне придется сделать аборт, ты должен поехать со мной. Если ты хочешь, чтобы я прошла через все это, ты должен поехать со мной.

— Я не могу. — Он все еще смотрел мне за плечо.

— Вот видишь! Ты не можешь смириться с мыслью о том, что я сделаю это. Ты все еще хочешь этого ребенка.

— Нет, Нова. Если я поеду с тобой, ты до последнего момента будешь думать, что я остановлю тебя. А это не так. И это лишь навредит тебе. Тебе нужно готовиться к тому, что произойдет, а не ожидать, что я заявлюсь к тебе в сияющих доспехах на белом коне и спасу тебя. Потому что я этого не сделаю. Я не могу это сделать.

Я чувствовала, что распадаюсь на части. Силы покинули меня.

— Пожалуйста, не надо, Мальволио. Прошу тебя. Пожалуйста! — разрыдалась я. Слезы градом катились по моим щекам. — Пожалуйста! — Я подалась вперед, обхватив живот руками и чувствуя, как во мне распускается невыносимая боль. — Пожалуйста, Мэл. Пожалуйста!

Я услышала, как его портфель упал на землю через миг после того, как Мэл обнял меня.

— Пожалуйста, не плачь, — сказал он. — Я не могу смотреть, как ты плачешь.

— Мне страшно. Мне так страшно. Я не могу справиться с этим сама. Пожалуйста, не заставляй меня. Пожалуйста!

— Прости меня, — прошептал Мэл.

Он поцеловал меня в макушку. И ушел. Поднял портфель и ушел, оставив меня рыдать посреди улицы. И даже не оглянулся.

После этого я видела его еще четыре раза. Я знала, что если Мэл поймет, какую боль он мне причиняет, какую боль мне причиняет мысль о том, что я его больше не увижу… Если я смогу поговорить с ним… Он передумает. Он признает, что не мог просить меня сделать аборт. Не мог просить меня убить его ребенка. Учитывая, как нелегко мне было согласиться на беременность, он не мог ожидать, что теперь я сделаю аборт.

Каждый раз — проходило по три-четыре дня — я встречала Мэла либо после работы, либо в обеденный перерыв. И каждый раз он казался отчужденнее. Злее. Равнодушнее к моей боли. А в последний раз Мэл вышел из здания и увидел, что я стою на тротуаре и жду его. И тогда он развернулся и пошел обратно в офис. Я прождала его час, но он так и не появился.

Когда я пришла домой, то увидела, что Мэл оставил мне сообщение на автоответчике: «Нова, пожалуйста, перестань преследовать меня. — У него был холодный, чужой голос. — Мне нечего тебе сказать. Я не скажу того, что ты хочешь услышать. Оставь меня в покое».

Глава 31

Я думала, мне будет легко, когда Нова исчезнет из нашей жизни. Легче. Но это было не так. Ведь речь шла не только о Нове, не правда ли?

Речь шла о нашем ребенке.

Я покупала не только одежду и книги. Я купила пару погремушек, трех плюшевых мишек, погремушку-подвеску для коляски. И сумку для пеленок — квадратную белую сумку с розовыми, голубыми, желтыми и зелеными цветочками. Сумка была такой классной, что я вытаскивала ее из шкафа, открывала, представляла себе, как кладу сюда пеленки, и подгузники, и крем от раздражения, и игрушечку, которая отвлечет малыша, пока я буду его пеленать.

Я держала все эти вещи во второй спальне, той, которая должна была превратиться в детскую. А теперь мне нужно было убрать все это. Я могла раздать эти вещи, но не хотела. Они предназначались для моего ребенка. Я держала каждую распашоночку в руках, представляя себе моего малыша, думая о том, как мерно поднимается и опускается его грудь, как слетает дыхание с его губ. Это был мальчик, я уверена в этом.

Погладив распашонки, я сложила их в сумку для пеленания и принялась укладывать туда другие вещи. Этой сумки не хватило, поэтому я достала свою сумку для пикников. Это была сумка от знаменитого модельера. Самая дорогая вещь, которую я когда-либо покупала. Она стоила дороже моей машины. Я копила деньги несколько лет, чтобы приобрести это произведение дизайнерского искусства.

Я сложила все остальное туда. Мне это казалось подходящим. Держать напоминание о самом драгоценном, чего у меня никогда не будет, в самой дорогой вещи, которая у меня есть.

После этого я осмелилась подняться на чердак — там было темно и страшно — и спрятала сумки там. С глаз долой… Но не из сердца.

Он всегда будет в моем сердце.

Глава 32

Я очутилась в Брайтоне.

Мне пришлось уехать, потому что я не могла сделать это в Лондоне, в городе, где я жила. Я не могла представить себе, что мне придется ходить по этим улицам, зная… Или даже смотреть на схему станций метро и видеть название места, где…

Поэтому мне следовало сделать это не в Лондоне, а где-то за городом.

Два раза в жизни я боялась, что забеременею (каждый раз из-за порвавшегося презерватива). И оба раза я не сомневалась в том, что сделаю, если забеременею. Мне было трудно думать об этом, но оба этих раза я знала, что не смогу стать матерью. Не смогу справиться. Оба раза все обошлось.

Теперь же все было иначе. И не только потому, что я и в самом деле оказалась беременна.

Я заказала номер в гостинице на пару недель после… после того, как я сделаю это. Мне понадобится время, чтобы побыть в одиночестве. Каждый год, даже когда я встречалась с Кейтом, я ехала к морю одна. Иногда это было спонтанное решение — я просыпалась утром и понимала, что мне нужно уехать. Оказаться подальше от Лондона. Тогда я одевалась, садилась в поезд до Брайтона и вскоре уже гуляла по пляжу, вдыхала соленый воздух, слушала рокот волн, ощущала гальку под ногами. Возвращаясь домой вечером, я обычно чувствовала себя намного спокойнее. Будто я контролировала свою жизнь. И на время могла отдалиться от нее.

Теперь же я воспользовалась этим шестидневным отпуском, чтобы…

Я договорилась о приеме у врача, едва приехав туда. Через два дня все будет сделано. Все будет сделано, и мне останется лишь сидеть на берегу и смотреть на море. Мне хотелось забыть обо всем, успокоиться. Я смогу собраться с мыслями, прийти в себя. И только тогда вернусь в Лондон. Вернусь к работе. Вернусь в свою квартиру. Вернусь к нормальной жизни.

Гостиница — четырехзведочная, как они сказали, — была ужасная. В туристической фирме мне показали фотографии старинного изысканного здания, овеянного аурой древности. Но я оказалась в комнате, где обои отходили от стен, оконные рамы прогнили, замки проржавели и ужасно сквозило. В душе не было горячей воды, по телевизору транслировались всего три канала — можно было доплатить и получить канал с порно. Красный ковер на полу протерся, в него въелась пыль. Но все эти проблемы забывались, когда я смотрела в окно на море. Я лежала на кровати, не обращая внимания на подозрительного вида пятна на покрывале, и смотрела, как бьются о берег волны. Мне вдруг вспомнилось, что Мэл всегда верил в то, что умрет в море. Штормовой ночью. У него не было никаких причин так думать, да он и сам не мог объяснить, почему это вдруг окажется ночью в открытом море, но Мэл непоколебимо верил в это. И ему не нужно было убеждать себя. Мэл знал, что так и будет. Несмотря на то что он смеялся над моими суевериями, от этой мысли он никогда не отрекался.

Я увидела, что на лавочке рядом с автобусной остановкой (стекло помутнело от морской соли) сидит какой-то старичок. Ветер, завывая, трепал его седые волосы и бежевую куртку, бил его в лицо. Но мужчина сидел неподвижно. Его руки, сжатые в кулаки, покоились на коленях. Старик смотрел на море, не обращая внимания на разбушевавшуюся стихию.

«Что с вами приключилось? — мысленно спросила я. — Почему вы сидите здесь один? Почему вам нет дела до того, что происходит вокруг?»

Конечно же, он мне не ответил.

Я посмотрела на горизонт, на серое море, покрытое белой пеной. Волны поднимались и падали в битве, в которой никто не мог победить.

Я опустила голову и вдруг поняла, что моя ладонь лежит на животе. Кожа была упругой и теплой, я чувствовала, как курсирует кровь под моими пальцами. Стефани и Мэл часто касались моего живота, а я этого не делала. Я знала, что важно не прикасаться к ребенку, не признавать его, не привязываться к нему, ведь он не принадлежит мне. Если я позволю себе полюбить малыша, то как отдам его после родов?

Теперь же я прикасалась к нему. А через два дня…

Моя ладонь еще лежала на теплой коже, как вдруг я почувствовала… движение. Едва заметное, едва уловимое, но движение.

Я отдернула руку, и эмоции, скрывавшиеся в самой глубине моей души, рванулись к поверхности, распутывая тугой клубок боли.

«Я беременна. Беременна от Мальволио. От мужчины, которого я так любила когда-то. От моей первой любви».

Это был не чей-то там ребенок. Не мужчины, с которым я встречалась всего пару недель. Не Кейта, с которым я рассталась. Это был ребенок Мальволио. Я знала этого человека всю жизнь. Если бы мы были честны друг с другом, это был бы наш ребенок. Ребенок, которому суждено родиться в нашем браке.

Но Мэлу не нужен этот ребенок. И я сейчас не собиралась рожать. Да, мне уже не шестнадцать, но я одна. Я двадцатидевятилетний подросток, вот кто я. И я даже не занималась сексом, чтобы забеременеть. Я не могла родить ребенка. Я не могла сама поставить ребенка на ноги.

Но в то же время я не могла потерять ту частичку Мальволио, что у меня осталась.

Я вновь положила ладонь на живот.

Почувствовала движение — легкое, едва заметное. Будто бабочка взмахнула крыльями.

У меня из глаз потекли слезы. Я ждала еще одного движения. Только один разик, и я перестану делать это. Я вновь почувствую отчуждение.

Мне нужно закончить аспирантуру. Дописать диссертацию. Отправиться в кругосветное путешествие.

Я не могла. Не могла завести ребенка.

Не могла. Вот и все. Не могла.

Глава 33

К тому моменту, как должен был родиться ребенок — эта дата, будто клеймо, отпечаталась в моем сознании, — Мэл полностью отстранился от меня.

И он все время плакал. Пусть я и не видела слез, я замечала, что в его глазах плещется печаль. Его слезы не были видны миру, но в глубине души он рыдал.

Я хотела помочь ему, но он не подпускал меня к себе. Он плакал, оставаясь наедине с собой, запершись в комнате, которая должна была стать детской. Он спал, повернувшись ко мне спиной, и мне казалось, что в такие мгновения он словно стена, отделяющая меня от мира. Он говорил со мной, но его слова были пусты, в его фразах больше не было особого смысла. Раньше, когда он говорил со мной, я чувствовала его любовь ко мне в каждом его слове. Теперь же мы разговаривали лишь потому, что были вынуждены делать это. Его слова стали тусклыми, в них не осталось смысла. Его горе было столь велико, столь невероятно огромно, что он тонул в нем. Он плавал в этом штормовом море горя и не знал, где берег. Волны накрывали его одна за другой, и он не мог выплыть на сушу. Каждый день его все больше затягивало в глубь, все дальше от поверхности. Все дальше от жизни. Все дальше от меня. Он цеплялся за чувство утраты, как за спасательный круг, а все остальное больше не имело значения. Я хотела взять его за руку, хотела, чтобы мы вместе добрались до берега. Чтобы он вновь стал собой. Хотела залечить его раны, помочь ему исцелиться.

Но он не хотел принимать мою помощь. Он отстранялся от меня, предпочитая справляться со своим горем в одиночку. Это меня он винил во всем. Он винил себя. И он винил меня.

Я тоже винила себя. А еще ее. Нову. Это ее вина. Это она натворила. Если бы не она… В первую очередь я винила себя. Больше всего мне хотелось, чтобы он перестал плакать, чтобы ему не было так больно, чтобы его душу не разрывало на части от горя.

Я не понимала его утраты. Его и Новы. И сомневалась, что когда-либо пойму. Но я понимала своего мужа. И знала, что вскоре я потеряю его. Случится то, что я пыталась предотвратить, делая то, что я сделала, говоря то, что я сказала. Но на этот раз я потеряю его не из-за другой женщины и ее нерожденного ребенка, не потому, что он уйдет к ней и ее ребенку. Я потеряю его, потому что он потеряет самого себя.

Я видела, чем все обернется. Он будет тонуть в своем горе, его затянет в самые глубины, и тогда он уже не сможет подняться на поверхность. Его затянет в серые мрачные глубины, и он никогда не сможет вновь вернуться к привычной жизни. Но все, что мне остается, — это стоять на берегу и смотреть.

Глава 34

Я приподнялась на кровати, усталая, измученная. Я испытывала одновременно и отчаяние, и эйфорию.

Каждую пару секунд я смотрела на детскую кроватку, стоявшую рядом со мной. Смотрела на него. На него. На моего малыша, завернутого в белое одеяльце. Он лежал всего в двух футах от меня.

Врачи сказали, что я потеряла много крови, поэтому мне придется задержаться в больнице еще на день.

Всякий раз, как я смотрела на него, на его личико, обращенное к потолку, на его сомкнутые реснички, на его приоткрытый ротик, на его щечки, розовато-коричневые щечки, я думала о том, что же я наделала.

«Может быть, это самая большая ошибка в моей жизни? — спрашивала я себя. — Может, стоило выполнить задуманное тогда, в Брайтоне?»

Я отвернулась от малыша и вдруг увидела, что она стоит у моей постели. Хотя часы посещений подошли к концу, и все мои родственники уже разошлись (медсестричкам пришлось нелегко, нужно было уговорить моих близких заходить ко мне по двое), она вернулась.

Она стояла в дверном проеме: черное пальто, голубой шарф на шее, черная сумка на плече.

«Она знает, — поняла я. — Тетя Мер знает».

Я вспомнила выражение ее лица, когда она впервые увидела его: шок, мгновенно сменившийся радостью. Восторгом.

— Когда родился Мальволио, у него тоже были розовые щечки. — Тетя Мер смотрела на моего сына, вспоминая своего. — И у него были густые локоны. Только светлые. — Она осторожно коснулась темных вьющихся волос моего сына. — Твой папа добирался до больницы пешком, чтобы проведать меня на следующий день после родов, потому что было воскресенье и автобусы не ходили. Твоя мама тоже хотела прийти, но ты скоро должна была родиться, и она едва могла передвигаться. — Тетя Мер посмотрела на меня. — Он такой красивый.

Я медленно кивнула.

— Можешь взять его на руки, если хочешь, — сказала я.

Из всех моих сегодняшних посетителей только тетя Мер не прикасалась к малышу.

— У меня руки дрожат. Так что не стоит, спасибо. Я не хочу потревожить его.

Я поняла, почему тетя Мер не брала его на руки. Она понимала, что может выдать себя. Может выдать меня.

Ее лицо расплылось в нежной улыбке, когда она посмотрела на внука.

— Когда Мальволио родился, достаточно было посмотреть на него, и он просыпался.

— А этому крохе нравится спать, — сказала я.

— Вот и хорошо. И ему, и тебе.

— И мне, да.

— Я сказала Мальволио, что ты родила и что я проведаю тебя сегодня. — Нежность на ее лице сменилась сожалением. — Если бы я знала…

— Все в порядке, тетя Мер. Можешь говорить ему все, что хочешь. Я не против. И если бы не ты, то ему сказала бы мама. Или папа. Или Корди.

— Ты уже знаешь, как назовешь его?

— Да, но я хотела бы еще подумать над этим, прежде чем говорить остальным, ладно? — Я не хотела, чтобы тетя Мер обиделась.

— Я помню, как решила назвать его Мальволио. Все меня отговаривали. Но я всегда знала, что назову так ребенка, если у меня родится сын.

— Из-за того, что это была первая пьеса, которую вы смотрели с дядей Виктором.

Эти слова сами сорвались с моего языка. Я двадцать лет никому об этом не говорила.

— Откуда ты знаешь? — опешила тетя Мер.

Она была немного расстроена. И напугана. Тетя Мер не любила неожиданностей. Если я скажу правду, кто знает, как это подействует на нее.

— Я догадалась. Это такое необычное имя.

— В такие моменты я больше всего тоскую по Виктору, — грустно улыбнулась она. — Я знаю, как он хотел бы оказаться здесь. Я знаю, это кажется неважным, но он огорчился, что не увидел, как родился Мальволио. Он был рядом, когда родилась Виктория, но это не помогло. Он пропустил рождение своего первенца. Это очень огорчало его. И он очень сожалел об этом, я знаю. — Тетя Мер улыбнулась. — А еще, если бы он присутствовал при рождении сына, он не дал бы мне назвать малыша Мальволио.

Я рассмеялась.

Многие люди — в том числе Мэл — считали, что дядя Виктор не любил тетю Мер. Но я верила в это. И тетя Мер верила. Может, это оттого, что и я, и тетя Мер — неисправимые романтики, мы верим в бесконечную, всепобеждающую силу любви.

Дядя Виктор отсидел за свою любовь. Мы с Мэлом еще даже не родились, когда он попал в тюрьму. Нам сказали, что его посадили за мошенничество, но много лет спустя мы узнали, что обвинение было намного серьезнее. Дядю Виктора посадили за нанесение тяжких телесных повреждений и попытку убийства.

Какой-то тип обозвал тетю Мер психованной и сказал, что ее следовало бы запереть в дурдоме. И дядя Виктор сорвался. Несколько свидетелей, дававших показания в суде, сказали, что этот тип пытался разозлить дядю Виктора уже пару месяцев (а учитывая, насколько спокойным человеком был дядя Виктор, сделать это было непросто). Его обидчик лишь случайно произнес правильные слова.

Дядю Виктора посадили за то, что он нисколько не раскаивался в содеянном. Адвокат просил его извиниться перед избитым, извиниться перед судьей, попросить суд о помиловании и убедить всех в том, что больше подобное не повторится, ведь тетя Мер была беременна.

«Пусть меня лучше приговорят к смертной казни, чем я извинюсь, когда мне ничуть не жаль», — сказал дядя Виктор. (Много лет спустя я услышала, как мама и папа обсуждали это.)

В результате он отсидел пять лет. Ему было нелегко, и тюрьма оставила глубокие шрамы в его душе, но дядя Виктор был готов к этому. Потому что никто не смел оскорблять тетю Мер. Никто не смел говорить, что она ненормальная.

Тем не менее дядя Виктор не мог с ней жить. И это было очень грустно. Он любил ее, но не мог смириться с ее болезнью, и поэтому ему приходилось покидать свой дом. До тюрьмы дядя Виктор работал строителем. (Вначале нам сказали, что он уехал на заработки, но потом, когда слухи о его заключении дошли до нас, родители убедили нас в том, что дядя Виктор попал в тюрьму за мошенничество. Они велели нам никого не слушать.) Когда он вышел на свободу, то решил уехать куда-нибудь. Все в нашем районе знали, что он сделал, и никто не хотел его нанимать. Поэтому дядя Виктор ездил по стране в поисках работы, присылал домой деньги и возвращался, когда мог. Обычно он приезжал зимой и проводил пару месяцев с Мэлом, тетей Мер и Викторией. Зимой было спокойнее — темное небо, холод и пустота успокаивали тетю Мер. Да, зимой у нее случались депрессии, но в такое время дяде Виктору было легче справляться с ней. Да, за ней нужно было присматривать, потому что тогда возникала опасность, что… Но он мог справиться с этим.

А вот с ее маниакальной стадией он справиться не мог. В такое время тетя Мер превращалась в совершенно другого человека. Конечно, это все еще была тетя Мер, но она говорила слишком быстро, вела себя странно, тратила все деньги, непрерывно убирала, ее посещали бредовые идеи (к примеру, она могла встать посреди ночи и отправиться раскапывать сад в поисках археологических находок), она не могла ни есть, ни спать.

Дядя Виктор любил тетю Мер, в этом я была уверена. Но он не мог жить с ней. У него просто не хватало сил. Не физических, а эмоциональных. Я думала, что дядя Виктор не может быть с тетей Мер, потому что ему невыносимо смотреть, как она страдает, и знать, что он ничего не может с этим поделать. Я думала, он ненавидит себя за то, что не может любить ее в полной мере. За то, что не может поддержать ее.

Но я была безудержным романтиком. И когда много лет спустя я узнала, что в любых отношениях есть свои тайны и свои изъяны, то поняла, что никто извне не может судить, что происходит с людьми.

— Мне пора, дорогая. Я сказала твоим родителям, что забыла вот это. — Она вытащила из сумки шерстяные голубые перчатки. — Я не люблю лгать, но мне так хотелось сказать тебе, что он прекрасен.

Я улыбнулась ей.

— Действительно… — Ее голос сорвался, она едва подавила всхлип. — Прекрасен.

— Как ты думаешь, я поступила правильно? — спросила я, прежде чем она ушла.

Теперь, когда тетя Мер знала часть правды и, наверное, полагала, что Мэл изменил со мной своей жене, я должна была спросить. Я до сих пор не была уверена в том, что сделала правильный выбор.

На лице тети Мер расплылась широкая улыбка. Я уже много лет не видела, чтобы она так улыбалась.

— Конечно. Я не могу представить себе мир без этого малыша. А ты?

Я посмотрела на сына. Моего сына. О Господи! Это мой сын…

— Нет, — ответила я, чувствуя, как во мне разрастается желание во что бы то ни стало защитить эту кроху. — Я тоже не могу.

Глава 35

Нам с Мэлом нужен отпуск.

Я мою чайный сервиз, который подарила нам Мередит. Теперь я уверена в этом. Нам нужен отдых. Нужно убраться отсюда, вырваться из рутины, в которой мы погрязли. Именно так и должны поступать бездетные пары — в последний момент решать, что стоит слетать куда-то заграницу, заниматься сексом где угодно и когда угодно, тратить деньги на всякие глупости. Нам нужно пользоваться возможностью, подаренной нам отсутствием детей. Это наш долг.

Испания? Португалия? Дублин? Милан? Париж? Тимбукту! Нам будет хорошо везде, куда бы мы ни отправились. Главное, что мы вместе.

И когда мы отдохнем и расслабимся, я заведу разговор о Лео. Предложу Мэлу поговорить с Мередит, чтобы та уговорила Нову разрешить ему встретиться с сыном. Нова все еще любит Мэла, раз уж она назвала сына в его честь. Конечно, только тот, кто любит Мэла так же сильно, как я, заметил бы это. Лео — Мальволио. Раз она так поступила, значит, у нее еще есть чувства к Мэлу. Возможно, она примет Мэла. Разрешит ему встретиться с сыном. Разрешит мне… Но все нужно делать постепенно. В первую очередь, нужно добиться этого для Мэла. Это сделает его счастливым. Именно этого я и хочу. Хочу больше всего в жизни. Чтобы он вновь был счастлив. Чтобы он перестал скучать по Нове и Лео.

Чашка выскальзывает из моих пальцев и падает в раковину. Падать ей невысоко, но у меня сердце переворачивается от омерзительного хруста — чашка ударилась обо что-то, скрытое мыльной водой.

Этот чайный сервиз — большая редкость. Антиквариат. Мередит дорого заплатила за него. Мне он не нравился, но я ценила ее подарок. Ведь Мередит считала, что этот сервиз прекрасен. Она хотела, чтобы он долго служил нам.

Я берусь за ручку. Половина чашки отбилась. Не думая, я сую руку в воду, чтобы достать вторую половинку, и мой палец пронзает острая боль. Я отдергиваю руку и подставляю палец под холодную воду.

«Это ничего не значит, — говорю я себе, поднося палец ко рту и даже не взглянув на ранку. — Я же не Нова. Я не вижу во всем предзнаменований. Это ничего не значит».

Часть 5

— У тебя есть лучший друг, Лео? — спросила мама.

— Да.

— Кто это?

Лео нажал на кнопку паузы на приставке, чтобы можно было повернуться к маме и при этом не проиграть. Мама улыбалась, делая вид, что не знает ответ на этот вопрос.

Лео нахмурился. Иногда она была глупой мамой.

Он повернулся к приставке и возобновил игру, стараясь сделать так, чтобы Дарт Сидиус убил магистра Винду.

— Ты, конечно, — сказал он.

Лео в возрасте шести с половиной лет

Глава 36

Корди ходит туда-сюда по комнате для гостей. На ней фланелевая рубашка до колен (такие рубашки носил, должно быть, еще наш прадедушка) и шерстяные носки. Корди говорит по телефону. Волосы подобраны и накрыты голубым сатиновым шарфом — это придает ей достаточно стильный вид для человека, который собирается лечь спать. Ее телефон включен на громкую связь. Один из ее четырехлетних двойняшек (по-моему, Риа) громко плачет, а второй (Рэндел, наверное) отчаянно стучит по какой-то железке.

Перекрикивая их, Джек, муж Корди, пытается узнать, куда могло подеваться одеяльце Риа.

— Ты уже везде смотрел? — недовольно надув губки, спрашивает Корди.

Я сижу на кровати, наблюдая за ней.

— Да! — разочарованно кричит Джек.

— Мне будет не хватать нашего дома, Джей, — грустно говорит она.

— Что? — Джек думает, что ослышался.

— Мне будет не хватать нашего дома, — уже громче повторяет Корди.

— Это ты к чему? Что?

— Ну, когда ты уйдешь из авиалиний, мы не сможем позволить себе такой большой дом. Придется приобрести что-нибудь поменьше.

— Почему это я должен уходить с работы?

— Мы с тобой всегда соглашались с тем, что дети должны проводить много времени и с матерью, и с отцом. Дети не виноваты в том, что их глупые родители взяли деньги в кредит, который теперь нужно отдавать. А раз ты не справляешься, проведя… четыре часа с ними наедине, значит, ты не знаешь наших детей, а они не знают тебя. Значит, продадим дом, отдадим кредит и будем проводить больше времени с детьми.

Если не принимать во внимание крики и стук, на другом конце провода царит тишина.

Затем слышится какое-то шуршание, грохот, топот.

— Я нашел его! — победоносно кричит Джек.

Риа тут же перестает реветь.

— Я так и думала, — говорит Корди. — Поцелуй за меня детей.

Она выключает телефон и забирается ко мне на кровать, укладываясь на покрывале. Мама с папой устроились в моей спальне на пару дней — они пока не решили, как надолго останутся. Тетя Мер на диване в гостиной на первом этаже. А мы с Корди улеглись здесь. Кейт сейчас в больнице, раз в полчаса он сообщает мне о состоянии Лео.

Я думала, что буду взбудоражена приездом родных, но на самом деле мне стало спокойнее. Мама и тетя Мер весь день занимались уборкой, но не трогали вещи Лео, будто знали, что я хочу, чтобы мой малыш увидел: за время его отсутствия в комнате ничего не изменилось. А вот в остальных помещениях все перевернуто вверх дном. В какой-то мере меня это расстраивало, но я понимала, что так маме и тете Мер легче справиться. Мама весь вечер готовила. Я понимаю, что они ничем не могут помочь в больнице, поэтому вымещают свое разочарование на пыли, мебели, полах. Папа беспрекословно выполнял приказы мамы — сходил в магазин, вымыл мою машину, вынес мусор, постриг лужайку перед домом. Теперь вокруг стало тихо.

А мне уже легче. Я уже не так одинока.

Нет, я не чувствую себя одинокой с Кейтом. Просто наша семья всегда приходила на помощь в чрезвычайных ситуациях. Она десантировалась в зону бедствия и боролась с горем с помощью уборки и готовки. В этот раз все было точно так же.

Я не задернула занавески, и теперь, когда Корди договорила, выключаю лампу, и комнату заливает лунный свет.

— Где Мальволио? — вдруг спрашивает она.

Это такая игра. Этот вопрос напоминает мне книжку «Где Уолли?», которую я читала Лео, когда ему было пять лет. И тогда ему пришлось — очень осторожно и тактично — объяснить мне, что ему нет дела до того, где Уолли, потому что человеку в такой шляпе вообще лучше не показываться никому на глаза. Никогда.

Итак, где Мальволио?

— Э-э-э… В Лондоне?

— Это не смешно.

— Слушай, не надо разговаривать со мной так, будто я младше тебя, — отвечаю я.

Голубой свет луны серебрит волосы Корди, освещает правую сторону лица, придавая ей волшебный вид. Кажется, что она — ангел, спустившийся на землю. Ангел, которого можно увидеть лишь при свете полной луны. Но Корди не понравилось бы, скажи я ей об этом.

Она забирается под одеяло, отодвигая меня на край кровати, и укладывается валетом, но в последний момент передумывает и садится, подложив под локоть подушки.

— Тебя больше никто об этом не спросит, хотя сейчас это всех интересует. Так что, выходит, спросить придется мне, — начинает Корди. — Где Мальволио? Почему он не здесь?

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю.

Я и правда не знаю. Я никогда не знала, не понимала, почему он решил сделать то, что сделал, и поэтому не знаю, почему он не здесь. Почему он больше не часть моей жизни. Я не знаю почему. Я лишь знаю, что это так.

— Но он член семьи. Ты всегда сообщала ему все новости, так почему же ты не позвонила ему теперь? Почему он не здесь, не с нами?

Все в нашей семье заметили, что мы с Мэлом больше не видимся, но только у Корди хватило мужества спросить меня об этом.

В последний раз мы говорили с ней об этом на Рождество, когда Лео было всего одиннадцать месяцев. Мы собрались в гостиной у мамы с папой после праздничного обеда, открыли подарки… И тогда Корди спросила:

— Почему ты не разговариваешь с Мальволио?

Все — и тетя Мер, и мама, и папа — перестали смотреть телевизор или возиться с подарками и уставились на меня. Когда вопрос уже озвучен, у моей семьи пропадало представление о такте. Такая модель поведения сформировалась из-за того, что нам часто приходилось переживать травматические ситуации, которые потом обсуждались нашими соседями.

— Кто говорит, что я не разговариваю с Мэлом? — спросила я, изо всех сил стараясь не смотреть на Лео, спящего в коляске у дивана.

— Ну, не Мэл так точно! Я задала ему тот же вопрос на прошлой неделе, и он сказал: «Кто говорит, что я не разговариваю с Новой?» И сменил тему. Но мы не видели вас вместе с тех самых пор, как родился Лео.

— Мы не то чтобы не разговариваем… — Я осторожно подбирала слова. — Мы просто выросли и стали разными. У каждого из нас своя жизнь. Он женат, а у меня ребенок и кафе. У нас нет времени друг для друга.

— С каких это пор?! — возмутилась Корди. — У вас всегда было время друг для друга! Даже тогда, когда у вас не было времени для нас! Все дело в его жене? Она слишком ревнивая? Это она вас рассорила? Или она вас застукала?

Не знаю почему, но моей сестренке хватило наглости опешить, когда мама отпустила ей подзатыльник. Может, ей и двадцать восемь лет, но никогда не поздно напомнить, что она говорит о сыне тети Мер и его жене. В ее присутствии.

— Ой! — Корди почесала в затылке.

«Ты чего?!» — хотела спросить она, но промолчала. Никто из нас никогда не огрызался на родителей или тетю Мер.

Мама сменила тему разговора, попросив Корди помочь с пирогами. На самом деле она собиралась отчитать ее в кухне.

То был последний раз, когда мы обсуждали это. Корди не давала остальным задавать этот вопрос. Шли годы, время разматывалось за нашей спиной, как нитки из клубка, а мы все шли и шли по длинной, открытой всем ветрам дороге в будущее. Корди защищала меня. И я была благодарна ей за это.

Мне не приходилось объясняться с ней, и я была уверена, что Корди, боготворившая Мэла, не осмелится его спросить.

Наверное, она решила, что настал момент вновь начать этот разговор.

Я смотрю на нее, она смотрит на меня. Началась игра в гляделки. Кто сдастся первой и заговорит. Корди кажется, что если она надавит на меня, то я отвечу. К несчастью для нее, я прожила с Лео семь лет, а он — само воплощение упрямства. Мне приходилось совершенствоваться в мастерстве ожидания. Только так можно было заставить Лео сделать то, что я хочу. Я могла несколько часов просидеть на ступеньках, ожидая, пока он согласится надеть курточку, чтобы мы отправились гулять в парк. А соревноваться в молчании с Корди… Ха, легкотня! Но я знаю, что лучший способ справиться с упрямым ребенком — это не ждать, а использовать сложившуюся ситуацию себе во благо. Я не проиграю Корди, заговорив первой, если буду осторожно выбирать слова.

— Min niem, — говорю я.

Корди тут же надувает губы. Лео так иногда делал. Делает. Лео так иногда делает.

Сестра хочет отругать меня за то, что я опять шучу, но молчит. Эти надутые губы и нахмуренный лоб превращают Корди в кроху, обижавшуюся на меня, когда я не позволяла ей брать мои игрушки. Обычно Мэл в такие моменты уговаривал меня поделиться с ней. Он сам всем делился с Корди — едой, игрушками, даже временем. Даже тогда, когда сам был еще малышом. Мэл считал, что Корди маленькая, а значит, за ней нужно присматривать.

— Что? Я сказала тебе, что не знаю. Раз ты не поняла, я попробовала сказать то же самое по-гански.

Корди качает головой.

— Что случилось с тобой и Мэлом? — грустно спрашивает она. — Мы так давно не видели вас вместе. Ты не пошла на свадьбу к Виктории…

— Потому что Лео заболел ветрянкой, — напомнила я.

— Но ты отказалась быть подружкой невесты и собиралась заниматься банкетом, чтобы иметь возможность спрятаться. Мэл не пришел на крещение Лео, потому что ему вдруг пришлось уехать в отпуск. А на моей свадьбе… Не знаю… Нет ни одной фотографии, на которой вы были бы вместе. И никто вас не видел вместе. Мэл не пришел на крещение близняшек, потому что уехал. То же самое с твоей свадьбой. Мы больше не празднуем Рождество вместе. Когда я говорю с Мэлом, становится понятно, что он уже давным-давно тебя не видел. Не знаю… Кажется, будто вы чужие друг другу.

Я смотрю на нее, не зная, что сказать.

Корди принимается теребить свой мобильный.

— Знаешь, что я недавно узнала? — спросила она.

Я качаю головой.

— Нет, Корделия, я не знаю, что ты узнала.

— После того как Джек попросил у папы разрешения жениться на мне и папа согласился, Мэл решил поговорить с ним. В смысле, с Джеком. Мэл отправился в аэропорт, дождался, пока Джек выйдет, и сказал, что я его младшая сестренка и если Джек когда-нибудь вздумает обидеть меня, то ему лучше сразу купить фальшивый паспорт и выехать из страны. Вообще-то он вел себя с Джеком очень приветливо, но только не в тот момент. Мой старший братик. — Корди откладывает мобильный, подтягивает колени к груди и обхватывает лодыжки руками. — Я всегда надеялась, что вы с ним сойдетесь. Тогда он действительно стал бы моим старшим братиком. Я всегда думала, что ты выйдешь за него замуж.

Моя проницательная семья — включая тетю Мер — всегда думала и потому намекала на то, что мы поженимся. Пока Мэл не обручился со Стефани.

— А я всегда думала, что выйду замуж за Кейта, — сказала я.

— Правда? — опешила Корди.

— С тех пор как я познакомилась с Кейтом, я думала, что выйду за него.

— Почему?

— Потому что никто не любил меня так, как он. Кейт всегда говорил мне о своих чувствах. А когда кто-то настолько искренен в выражении своих чувств, легко полюбить его в ответ.

— Но вы же расставались миллионы раз!

— А потом опять сходились. Как я уже сказала, никто другой не любил меня так, как он.

— Даже Мэл?

— Никто другой не любил меня так, как Кейт.

Корди кивает, раскачиваясь на кровати. Она собирается с духом.

— Мэл… Он… — Она замолкает. Корди хочет спросить меня, она уже решилась, но не уверена, сможет ли.

Я знаю, что она давно уже хотела спросить меня об этом. Как и мама, и папа. Всякий раз, как Лео запрокидывает голову, заходясь от смеха, всякий раз, как он чешет в затылке, всякий раз, как он поднимает на них свои огромные прекрасные глаза, слушая, что они говорят… Всякий раз, как он повторяет жесты и повадки Мэла, им хочется спросить меня об этом. Мэл — отец Лео?

Но они не спрашивают. Потому что если они спросят, то это изменит их отношение ко мне. Это будет означать, что мы с Мэлом сделали больно его жене. Им придется плохо думать о нас. А моя семья этого не хочет. Лучше придерживаться версии, которую рассказала им я. Что я на пятом месяце беременности. Что я рассталась с отцом ребенка. Что я счастлива. Что я могу позаботиться о себе.

— Он…

Если Корди спросит меня, я расскажу ей. Так я решила. Если меня спросят, я расскажу.

— Он счастлив? — спрашивает Корди, поправляя подушку. — Он доволен своей жизнью? Я все время общаюсь с ним, но не могу понять, счастлив ли он.

— Когда я в последний раз говорила с ним, мне показалось, что он доволен своей жизнью. — Я откинулась на подушку.

— Хорошо. Хорошо. Но он должен быть здесь. Он должен быть здесь.

«ПИИП-ПИИП. ПИИП-ПИИП», — пищит мой мобильный на прикроватном столике. Я читаю сообщение: «Все хорошо. Изменений нет. Люблю тебя. К.:)»

Я отвечаю, что тоже люблю его. Теперь можно поспать полчаса.

— Сейчас меня волнует только Лео, — говорю я.

— Да, конечно, — соглашается Корди. — Конечно.

Это была самая классная стойка на велосипеде во всем мире! Даже мама так сказала. Она рассмеялась, захлопала в ладоши, сказала, что он король велосипедов.

А потом у него закружилась голова, и переднее колесо слишком быстро опустилось на землю, и Лео слетел с велосипеда. Он отлетел недалеко, но теперь он знал, что такое летать. И ему это понравилось.

Но мама больше не позволит ему делать стойку на велосипеде. Никогда. Наверное, она начнет плакать, как только остановит кровь. Если она попробует избавиться от его велика, он ей не позволит, вот что!

— Я не знаю, что еще делать, — сказала мама.

Она дала ему еще один носовой платок и положила кусочек льда ему на переносицу.

— Я не могу остановить кровотечение.

Лео был не против. Было не очень больно. Зато он летал. И правда летал. По воздуху.

Мама смотрела на него, прижимая ему лед к носу. Она выглядела обеспокоенной. Но она всегда выглядела обеспокоенной.

— Подержи это. — Мама положила его ладонь на лед и ушла в прихожую.

Вскоре она вернулась, уже в пальто, с сумкой на плече и ключами от машины в руке.

— Мы едем в больницу.

Полет и больница! Какой сегодня отличный день! Может быть, они сделают ему операцию. Как Мартину, когда ему вырезали минг-далины. Тогда Мартину можно было есть только мороженое и желе.

— Наверное, это ненадолго, я просто хочу удостовериться, что все в порядке, — сказала мама. — Ты можешь идти?

Лео кивнул, слезая со стула, но когда его ноги коснулись пола, ему показалось, что они мягкие, как губка в ванной. Лео чуть не упал, и мама подхватила его.

— Все в порядке, дружок, я тебя держу.

Мама взяла его на руки. Она часто делала так раньше, когда он был совсем маленьким.

Лео был не против. Это было приятно. От мамы пахло кафе. Кофе, пирожными и тортами. Но когда мама не была в кафе целый день, а ты стоял так близко к ней, то можно было почувствовать, чем она пахнет на самом деле. Садом, тальком, дождем и солнышком одновременно. Мама пахла мамой.

Она осторожно усадила его в машину.

— Мы скоро приедем в больницу, ладно?

Лео кивнул. Он устал. Ему хотелось спать.

Мама забрала ставший алым носовой платок и дала ему полотенце. Лео закрыл глаза, когда она захлопнула дверцу и уселась на водительское сиденье.

— Мы скоро приедем.

Лео в возрасте семи лет и пяти месяцев

Глава 37

— В семье были случаи кровоизлияний? Особенно в мозг? — спрашивает доктор у моих близких.

Он пришел в палату к Лео, чтобы поговорить со мной наедине, не понимая, что «наедине» будет означать разговор с шестью людьми. Мы оставили Лео с медсестрой, а сами набились в комнату для отдыха. Мама и тетя Мер сидели справа от меня, Кейт — слева, а папа и Корди уселись сзади.

Зная, что сейчас произойдет, я помедлила, но потом все-таки сказала:

— Его дедушка со стороны отца умер от кровоизлияния в мозг около двадцати лет назад. Разрыв аневризмы.

Мама охает, папа кладет ладонь ей на плечо, чтобы успокоить или успокоиться самому, я не уверена. Корди глубоко вздыхает. Кейт цепенеет рядом со мной, видя реакцию моей семьи. Он не знал, что я так ничего им и не рассказала. Кейт предполагал, что мы не говорим об отце Лео, потому что я передумала, оставила ребенка себе и это ранило чувства Мэла. А вовсе не потому, что моя семья ничего не знает.

Я не люблю лгать, а умалчивание похоже на ложь, верно? Последние восемь лет я молчала, думая, что скажу правду, только если меня спросят. И теперь я чувствовала угрызения совести. Мне хотелось рассказать им, но я не могла. Как только я рассказала бы им, они начали бы задавать вопросы. И пришлось бы сказать о суррогатном материнстве.

Эти разговоры — укоры, упреки, мысли о том, как я сглупила, согласившись на это, — были бы невыносимы. И к тому же мне пришлось бы сказать, почему я сохранила ребенка. Прошло уже так много лет, а мне все еще было трудно думать о том, что сделал Мэл. Как он это сделал. Мне было трудно думать об этом, не то что говорить. Я видела, как холоден он стал. Его интересовало только выполнение принятого решения.

Я не хотела вновь переживать тот момент. Не хотела рассказывать обо всем семье. Зная маму… и зная Корди… становилось понятно, что они не оставили бы это просто так. Они бы решили, что знают, как лучше. Они попытались бы уговорить Мэла. Попытались бы все уладить, думая, что все можно исправить с помощью пары скандалов, пары правильных слов. Они попытались бы напомнить Мэлу, как много мы значим друг для друга.

Я же знала, что все это не сработает. Я встречалась с ним, говорила, я разрыдалась… Но все это не имело для Мэла никакого значения. Мэл больше не хотел видеться со мной. И я не хотела, чтобы мама и Корди видели этого нового, ожесточившегося Мэла. Я приняла это решение, и так было лучше для всех. Я смолчала. Солгала своим молчанием, зная, что чем дольше я буду молчать, тем больнее будет моим близким. Я причинила боль людям, которые любят меня. И все оттого, что я хотела их защитить.

— А отец ребенка? — спрашивает доктор. — Он страдал от кровоизлияний?

— Около десяти лет назад он проходил обследование. Врачи ничего не обнаружили.

Наверное, тетя Мер может точнее ответить на этот вопрос, но я не решаюсь посмотреть на нее. Не хочу втягивать ее в это. И не хочу, чтобы мои родители и Корди чувствовали себя преданными. А именно так они себя почувствуют, если поймут, что тетя Мер всегда все знала.

— С отцом все в порядке, — говорит тетя Мер. — Он прошел еще одно обследование год назад, когда у него начались головные боли и головокружения, но и на этот раз ничего выявлено не было.

Мама охает, папа и Корди столбенеют от ужаса. Мне больно оттого, какую боль это причиняет им.

Врач — я с ним раньше не виделась и, наверное, никогда больше его не увижу — что-то записывает в истории болезни. Я замечаю, что у него дорогая черная ручка. Он записывает новые данные и, скорее всего, прибавляет: «Придурошная семья. Половина из них даже не знали, кто отец ребенка. А мать явно лгунья».

Глядя на прядь золотистых волос, упавшую на лоб врача, я вдруг понимаю, насколько он молод.

Я никогда не думала, что некоторые факты, например возраст врача, в чьих руках находится жизнь твоего ребенка, будут настолько важны.

Ему, конечно, не семнадцать, но он ненамного старше меня. Разве он не должен быть опытнее, чтобы ставить диагноз? Разве он не должен быть опытнее, чтобы стоять тут передо мной и говорить, что не так с моим сыном?

Конечно же, именно это врач и делает.

Он начал разговор, выведя меня из палаты Лео. Если бы он собирался сказать, что Лео вот-вот проснется, то сказал бы это при Лео, зная, что его слова помогут мальчику. Лео услышал бы его и понял, что нужно делать.

Раз врач хотел поговорить со мной наедине, значит, его слова предназначались только для взрослых.

Все было точно так же, как когда я привезла сюда Лео с кровотечением из носа. Врачи остановили кровь, но потом отвели меня в комнату для отдыха и сказали, что Лео срочно нужно сделать томограмму мозга, потому что я указала в заявлении, что в семье были пострадавшие от кровоизлияния и что у Лео иногда болела или кружилась голова.

Потом они сказали мне, что обнаружили при сканировании. Сказали, что нужно срочно делать операцию, потому что аневризма вот-вот разорвется.

Всякий раз они разговаривали со мной так, чтобы Лео не слышал. И поэтому, когда врач, с которым я была незнакома, попросил меня — нас — выйти из палаты, я знала, что новости будут плохими. Не те новости, которых я ждала. Не те новости, которые были мне нужны.

Не поднимая головы, доктор смотрит на меня исподлобья. У него темно-синие глаза. Глаза старика. Он молод, но многое уже повидал. Наверное, когда видишь смерть каждый день, ты стареешь, стареешь душой, и только тот, кто приглядывается, может увидеть это.

— Миссис Кумалиси… — говорит он, выпрямляясь.

— Да? — хором отвечаем мы — я, мама и Корди.

— Доктор Кумалиси…

Врач выразительно смотрит на маму и Корди. Он будто молча спрашивает у них: «С чего бы мне обращаться к кому-то из вас?»

— Да, доктор?

В душе я согласна с ним. В конце концов, это же мой сын в больнице.

— Мы уже месяц наблюдаем за состоянием вашего сына.

— Да.

— И оно особо не улучшается.

— «Особо» означает, что оно не улучшается вовсе, верно? — говорю я.

Я чувствую, как мама, папа и тетя Мер цепенеют. Может, этот врач и молод, но все равно не стоит говорить с ним вот так.

В глазах врача мелькает что-то похожее на уважение. Наверное, большинство родителей цеплялись бы за каждое его слово, надеясь, что он скажет то, что они хотят. При этом такие родители все равно понимали, что не получат желаемого. Я тоже цепляюсь за надежду. Но я видела, как врачи все время пытались привести Лео в сознание, я видела их лица и знаю, что Лео не идет на поправку.

— Текущий курс лечения, судя по всему, оказался не столь эффективен, как мы надеялись. Мы не думали, что мальчик так долго пробудет в коме. Однако все наши попытки вывести его из комы оказались безрезультатными.

Я понимаю, что врач повторяет это для моей семьи. Он хочет, чтобы они поняли: врачи действительно пытались что-то изменить.

— Доктор Кумалиси…

— Да?

Он смотрит мне прямо в глаза, и между нами устанавливается странная близость. Близость понимания.

— На самом деле состояние Лео ухудшается.

Мама и Корди тихо плачут. Кейт сжимает мою ладонь. Папа отходит в угол комнаты. И только тетя Мер реагирует так же, как и я. Она не проявляет никаких эмоций.

— Не наблюдается ни улучшения, ни стабильности его состояния, — продолжает врач. — Мы не уверены, сколько времени это протянется, но на данный момент, судя по всему, исход неизбежен.

Я медленно поднимаюсь. Слезы близких, молчание, попытки мужа утешить меня… Все это невыносимо. Все это душит меня. Сдавливает мне горло, проникает в легкие, сжимает артерии, передавливает все кровеносные сосуды в теле.

Однажды Лео бросил на дождевого червя кирпич, чтобы посмотреть, что случится. Он позвал меня в сад, чтобы показать мне это раздавленное существо. Когда я сказала Лео, что червяк мертв и теперь уже никогда не проснется, Лео уставился на меня в ужасе. «Прости меня, мамочка! — Он чуть не разрыдался. — Мне так жаль. Пожалуйста, пусть он не будет мертв! Пусть он проснется!»

Чтобы хоть как-то успокоить Лео, я устроила для червяка похороны, уложив бедное создание в коробку для спичек. Мы закопали червяка в углу сада.

Прошло два года, а Лео все еще ходил на ту крошечную могилку, чтобы извиниться перед дождевым червем.

Я лишь хочу, чтобы с Лео все было в порядке. Это так просто. Хотеть, чтобы с тихим, добрым, красивым малышом все было в порядке, — это не так уж и много, верно? В мире миллионы не очень хороших людей. В мире тысячи плохих людей. В мире сотни отъявленных мерзавцев. И с ними все в порядке. Со всеми ими все в порядке. Но с этим мальчиком, моим сыночком, моим Лео, не все в порядке. И не будет в порядке. Вот что говорит мне врач. Мой сыночек, мой милый, добрый, красивый сыночек. Он не поправится.

Кейт встает, собираясь выйти из комнаты вместе со мной.

— Я хочу побыть с Лео наедине, — говорю я, чтобы остановить его.

Кейт кивает и снова усаживается.

Врач уже опустил глаза.

— Вы ошибаетесь, — говоря я ему. — Этого не случится. Не с моим мальчиком.

Глава 38

Когда дверь в палату Лео открывается, я поворачиваюсь, чтобы выгнать того, кто пришел сюда. Я хочу побыть наедине с сыном. Поговорить с ним. Посидеть рядом. Побыть с ним наедине. Так, как раньше. Раньше, когда были только я и он.

Запах свежих лилий и зеленого мыла «Палмолив» подсказывает мне, что это тетя Мер. Я немного расслабляюсь. Я не могу выгнать тетю Мер, не могу нагрубить ей. Никто не может. Кроме разве что Виктории — ее душевная рана так и не зажила, и она не хочет, чтобы тетя Мер забыла об этом. Она действительно хочет, чтобы тетя Мер помнила, какие страдания причиняла ей и Мэлу. И Виктория напоминает ей об этом как можно чаще. Возможно, она в чем-то права. Несмотря на все наши попытки помочь, Виктория цепляется за свою боль и думает, что ей станет легче, только если тетя Мер будет непрерывно чувствовать груз своей вины. И никто не может переубедить ее.

Все остальные, в том числе и Мэл, всегда делали скидку на ее состояние. Мы никогда не позволяли себе грубить ей, никогда не вели себя с ней невежливо или неприветливо. И вот, впервые в жизни, я думаю, что, возможно, тете Мер это неприятно. Мы постоянно, пусть и ненамеренно, обращаемся с ней так, словно она настолько хрупка, что одно неправильное слово — и она сломается. Может, мы тоже ведем себя как Виктория? Мы не хотим обидеть тетю Мер, но наше поведение напоминает ей о ее болезни. Заставляет ее чувствовать себя изгоем. Почему я раньше не думала об этом?

— Все очень расстроены, — говорит тетя Мер, останавливаясь за моей спиной.

— Из-за того, что сказал доктор, или из-за того, что они узнали?

— И то и другое, — отвечает тетя Мер. — Твоя мама и Корди все еще плачут. Твой отец пытается их успокоить. Кейт ушел. А я пошла сюда.

— Честно говоря, я сейчас предпочла бы побыть одна, тетя Мер, — говорю я, не сводя взгляда с Лео.

Я внимательно осматриваю его лицо, подмечаю все изменения за последний месяц. У него немного отрасли волосы, но на затылке только щетина — две недели назад была еще одна операция. Нос стал немного шире, теперь Лео больше похож на меня. Глаза остались такими же, но под ними пролегли глубокие темные круги.

Конечно, врач ошибается. Лео просто спит. Только посмотрите на него! Его глаза закрыты, потому что он спит. Как и каждую ночь с тех пор, как родился.

Он отдыхает. Выздоравливает. Он проснется.

— Я знаю, что ты сейчас предпочла бы побыть одна, — говорит тетя Мер. — Я просто хотела… Ты должна сказать ему.

Мне не нужно спрашивать, кого она имеет в виду. Мы никогда не говорили об этом напрямик, и хотя я знала, что тетя Мер рассказывает Мэлу о Лео, показывает ему фотографии, которые я ей давала, мы никогда, никогда не говорили о том, что Мэл — отец Лео.

Когда-то я попросила тетю Мер перестать приносить мне деньги и дарить Лео дорогие подарки. Я знала, что у тети Мер, как и у моих родителей, денег немного, а значит, те двести долларов, которые она пыталась дать мне, были от Мэла. А я не хотела ничего принимать от него. Мне пришлось поспорить с тетей Мер, потому что я уже говорила Мэлу, что если он хочет давать деньги Лео, то пусть кладет их на его счет, а мальчик получит их, когда ему исполнится восемнадцать. Я не хотела принимать деньги от Мэла, потому что тогда получилось бы, что я простила его за содеянное. Итак, я не хотела брать у него деньги. Даже если он передавал их через мать.

В том разговоре мы подошли к этой запретной теме. Достаточно было того, что она знает. Если бы мы говорили об этом, то это стало бы еще большим предательством по отношению к маме, папе и Корди. Если мы с тетей Мер не обсуждали это, то фактически не лгали моей семье.

— Никому ни о чем не надо говорить. С Лео все будет в порядке.

Лживость моих слов эхом разлетается по комнате, стучит у меня в ушах. Тетя Мер кладет руку мне на плечо — точно так же, как папа опустил руку на плечо мамы пару минут назад. Я чувствую, как от тети Мер исходит спокойствие. Мир. Покой.

Душа тети Мер всегда была неистовой. Сколько я себя помню, тетя Мер всегда сражалась с двумя своими ипостасями. И я никогда не понимала, что в глубине души она настолько… спокойна. Никогда не думала, что тетя Мер — как море. Море, которое приносит покой.

— Он хотел бы узнать это. Он должен знать.

— Мэлу от меня уже давно ничего не нужно, — отвечаю я.

— Это неправда. Вы были так близки! Я никогда не встречала настолько близких людей. Спроси своих родителей или Корделию, они скажут тебе то же самое.

— Были. Мы были так близки. Он не хотел иметь со мной ничего общего восемь лет, так почему же ему теперь беспокоиться обо мне?

— Конечно, хотел. Он просто не мог.

— Да, я знаю. Потому что я родила его ребенка. Так почему ему теперь беспокоиться обо мне?

Тетя Мер молчит. Я чувствую, как она колеблется, рассказать ли мне о чем-то или промолчать.

— На прошлой неделе я виделась со Стефани, — говорит она.

Все нервные окончания в моем теле вспыхивают зарницей боли. Ее имя… Словно кто-то провел длинным острым ногтем по доске. Словно кто-то пырнул меня в спину раскаленным добела кинжалом.

Всякий раз — всякий раз, — как я слышу это имя, я вскидываюсь, каменею, сжимаю зубы.

Эта женщина ограбила меня. Она лишила меня беременности. Радости беременности. Я не прикасалась к своему ребенку. Я не любовалась им. Я не знала, что токсикоз, опухшие лодыжки, усталость, страх выкидыша — все это стоит того, потому что в конце беременности я получу этого малыша. Я так старалась не привязываться к нему. Не думать о нем как о своем ребенке. Потому что в конце я должна была отдать его «настоящим» родителям. И я упустила все эти радости. Даже после часть меня все еще испытывала отчуждение, ведь в глубине души я надеялась, что Мэл и Стефани передумают.

Стефани лишила меня радости материнства. Я знаю, что это она передумала и убедила Мэла. Он не должен был идти у нее на поводу, но это она стояла за всем этим. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять такое.

И она поступила так, потому что не хотела, чтобы я была рядом. Несмотря на все мои попытки сблизиться с ней, она так и не изменила своего решения избавиться от меня. Решения, принятого в первый же день нашего знакомства. Я отчетливо помню то мгновение, когда сказала, что хотела бы подружиться с ней. А она, не ответив, посмотрела на Мэла. Это насторожило меня. Испугало. Настолько, что у меня мурашки побежали по коже. То же самое я почувствовала в день, когда Стефани попросила меня родить им ребенка. Но тогда я отмела свои подозрения. Подумала, что все это глупости. Мне нужно было защититься от нее. Стефани хотела стать главной в жизни Мэла, вытеснить всех остальных. И ей не нравилось, что я настолько важна для него. Я начала нравиться Стефани только тогда, когда согласилась сделать что-то для нее. И даже тогда — я поняла это много лет спустя — я нравилась ей только потому, что она в чем-то понимала меня лучше, чем Мэл. Она знала, что я не смогу быть рядом с Мэлом, когда родится ребенок. Она знала, что я надолго уеду, а потом уже не буду так близка к их семье из-за ребенка. Когда Стефани попросила меня выносить их ребенка, она пыталась получить свою идеальную жизнь. Жизнь, в которой были Мэл и ребенок. В которой не было меня. Не знаю, что заставило ее передумать, но в конце концов она получила то, чего хотела. Мэл разорвал со мной все отношения.

Ирония заключалась в том, что она меня терпеть не могла, но при этом нравилась мне. Да, она мне нравилась. И не только потому, что она делала Мэла счастливым, как Корди делал счастливой Джек. Но и потому, что я знала, что под всеми ее личинами и масками скрывается хороший человек. Человек с добрым сердцем и несчастной, но красивой душой.

Конечно, сейчас я уже не думала о ней так — после того как она лишила меня беременности, отобрала у меня лучшего друга, чуть не заставила меня сделать аборт и вынудила меня лгать собственной семье. Сейчас в моей душе сохранилась лишь неприязнь к ней. Мне кажется, я ненавижу ее.

И уж точно я не могу говорить о ней. Не могу ничего слышать о ней.

Рука тети Мер сжимает мое плечо, пытаясь снять вызванное этим именем напряжение.

— Она… она мне все рассказала. Что ты согласилась сделать для них. Как они поступили с тобой.

Она не все рассказала тете Мер. Да и как бы она могла?

Стефани не рассказала тете Мер, что я умоляла Мэла передумать. Что я утратила самоуважение. Что я была так напугана, что умоляла Мэла не делать того, что он делал.

Стефани не рассказала тете Мер, что я почти сделала аборт. Я почувствовала, как ребенок шевелится, но не сразу отменила операцию. Я пришла в клинику, переоделась в рубашку и уже почти легла под анестезию, когда попросила врача остановиться.

Стефани не рассказала тете Мер, что иногда — прошло уже несколько месяцев с рождения Лео — я чувствовала отчуждение, потому что настолько убедила себя в том, что это не мой сын, что почти поверила в это.

Стефани не рассказала тете Мер, что иногда среди ночи я брала Лео на руки и шла на пляж. Там Лео мирно спал в колясочке, а я сидела и плакала. Плакала из-за того, в какой хаос превратилась моя жизнь. Плакала из-за того, что я пыталась сделать что-то прекрасное для любимого человека, а в итоге осталась одна. Плакала, потому что настолько тосковала по Мэлу, что чувствовала физическую боль.

Стефани не рассказала тете Мер о дыре в моей душе, которая открылась, когда я поняла, что раз человек, которого я полюбила, способен поступить так, как поступил Мэл, то любовь не всемогуща. Любовь — это не альфа и омега. Я перестала верить в любовь. И даже когда я вновь сошлась с Кейтом, я все время ожидала, как он докажет, что на самом деле не любит меня.

Если Стефани не рассказала тете Мер обо всем этом, то она ничего ей не рассказала.

— Она ненавидит себя за то, что так поступила, — говорит тетя Мер. — Когда я показала ей фотографии Лео, она разрыдалась.

Мне не нравится, что тетя Мер показала фотографии моего сына ей.

Я дала те снимки тете Мер из-за того, кем она была. Это личное. Такое нельзя показывать кому попало. А Стефани — кто попало.

— Честно говоря, тетя Мер, мне об этих двоих и думать не хочется, — говорю я, стараясь оставаться вежливой.

Мне хочется сказать, насколько мне больно говорить о них. Насколько больно ощущать невозможность открыться тете Мер из-за ее связи с ними.

Я чувствую, как она вздыхает. Она расстроена. Я понимаю ее. Тетя Мер действует во благо своему сыну. Я сделала бы то же для Лео.

— Можешь рассказать Мэлу, если хочешь, — говорю я, чтобы утешить ее.

— Я не могу, дорогая. Он должен услышать это от тебя. И ты должна увидеть его лицо в этот момент.

— Почему?

— Потому что ты должна увидеть, насколько сильно он тебя любит. И насколько сильно он любит этого мальчика. Мальволио любит вас.

Ему действительно сделают операцию. Мама сказала, что операция не будет связана с его носом. Врачи будут оперировать его мозг! Это так круто! А ему придется уснуть.

Было уже очень поздно, а Лео никто не заставлял ложиться спать. Какой хороший день!

— А можно мне будет съесть мороженое и желе, когда я проснусь? — спросил он у мамы.

— Конечно.

Мозг! Это же круче, чем какие-то глупые минг-далины. Скоро придет медсестра, побреет ему голову и все такое. Папа раньше вернется с работы, чтобы повидаться с Лео перед тем, как тот уснет.

— Я буду рядом, буду смотреть на тебя все это время, — сказала мама.

Она так и не расплакалась, а значит, ничего плохого не случилось. Мама плакала, когда дело было плохо. Или когда она сердилась на него. Лео этого никогда не понимал. Почему мама плачет после того, как накричит на него? Но сейчас мама не плакала. И поэтому Лео не было страшно.

Лео в возрасте семи лет и пяти месяцев

Глава 39

Дверь дома номер одиннадцать на улице Пеббл не открывалась за последние два часа. Я знаю это наверняка, потому что смотрела на дом все это время. Мистер и миссис Вакен дома, но они не знают, что я сижу в своей машине и наблюдаю за ними. Жду момента, когда смогу выйти из машины и подойти к дому.

Последний раз я говорила с Мэлом лет пять назад. Да, точно, пять лет назад, через полгода после свадьбы Корди.

Я приехала в Лондон на поезде и обманом проникла в кабинет Мэла, сказав секретарше, что меня зовут Корделия. Я думала, что Мэл просияет, когда я войду в его кабинет, но что бы Мэл ни чувствовал, он скрыл это за маской настороженности. Наверное, он боялся, что я опять разрыдаюсь. Или опять начну его умолять.

— А я удивился, чего это Корди решила зайти ко мне на работу, — сказал он, вставая. — Присаживайся.

На длинном шкафчике для бумаг под закрытым жалюзи окном стоял ряд фотографий в рамочках: его жена в подвенечном платье; Виктория и ее муж на их свадьбе; Корди и Джек на их свадьбе; тетя Мер, мама, папа и Корди перед украшенной к Рождеству елкой в доме моих родителей. Там не было его фотографий, не было моих фотографий и, конечно, не было фотографий Лео.

— Пожалуйста, перестань давать мне деньги, — мягко сказала я, усаживаясь в кресло напротив его стола.

Я пришла поговорить с Мэлом, потому что после свадьбы Корди каждый месяц мне на счет начали приходить деньги. Я пересылала их обратно, но через месяц та же сумма — и новый платеж — оказывались на моем банковском счету. Я хотела увидеться с Мэлом, хотела, чтобы он посмотрел мне в глаза и понял, что я настроена серьезно.

— Это для… — Мэл осекся. Он не мог произнести имя ребенка.

Мэл уставился на плетеный горшок с ручками, стоявший на левом углу стола.

— Если ты хочешь внести свой вклад в воспитание Лео, создай для него банковский счет, чтобы мальчик мог снять оттуда деньги, когда ему исполнится восемнадцать. Купи ему ценные бумаги. Закопай деньги и пришли ему карту сокровищ. Мне все равно. Главное, перестань давать их мне.

— Ты могла бы откладывать деньги для него, — сказал Мэл, глядя на горшок.

Я посмотрела на ряд фотографий, думая о том, как легко ему было вычеркнуть меня из своей жизни. Я предполагала, что раньше и моя фотография стояла среди других. Но теперь уже нет. Я стерта из его жизни. Стерта и забыта.

Тишина заставила Мэла поднять голову и посмотреть на меня. Проверить, здесь ли я.

— Пожалуйста, перестань давать мне деньги, — все тем же спокойным голосом сказала я. — Я не хочу финансово зависеть от тебя. Я не хочу, чтобы Лео финансово зависел от тебя. По крайней мере, пока он маленький и не может принимать решения сам. Раз ты этого хотел, то теперь не вмешивайся.

— Хорошо.

— Спасибо.

Наши взгляды встретились, и воспоминания о проведенных вместе с Мэлом мгновениях вспыхнули в моем сознании. В основном эти воспоминания были связаны со смехом. Как мы смеялись вместе! Мы хохотали, мы заливались смехом, мы хватались друг за друга, чтобы не упасть от смеха.

Вот что мы потеряли. Не только друг друга. Но и смех. Я больше ни с кем так не смеялась, как с Мэлом. Иногда Лео смешил меня, а я смешила его, но мы еще не дошли до того, чтобы одного взгляда, одного напоминания о старой шутке хватило бы, чтобы мы расхохотались.

Я улыбнулась, вспомнив, как мама отчитывала нас за то, что мы слишком громко смеялись, особенно ночью, когда мешали родителям спать. Тогда папа приходил к нам в комнату — мы часто болтали ночь напролет, и очередной взрыв смеха будил родителей. Папа приходил и говорил, чтобы мы засыпали, «иначе…».

Уголки моего рта дернулись вверх. Я готова была рассмеяться и видела, как затряслись от едва сдерживаемого смеха плечи Мэла.

Но тут я вспомнила его лицо в тот момент, когда он сказал, что больше не хочет меня видеть. Это было как удар в живот. Удар, от которого перехватывает дыхание.

Я отвернулась и встала, не глядя на Мэла.

— Спасибо за понимание, — прошептала я.

— У тебя есть… его снимки? — спросил Мэл, когда я подошла к двери. — Не навсегда, ничего такого. Просто посмотреть.

Видит Бог, я постоянно показывала всем фотографии Лео. Они всегда были при мне, в моем бумажнике. Но я не хотела показывать их Мэлу.

Я покачала головой и ушла, так и не объяснив Мэлу, что я не злюсь, не наказываю его. Я защищала его.

Я не хотела, чтобы он мучился, глядя, как изменился Лео за эти полгода, что прошли со свадьбы Корди.

Мэл решил, что не будет видеться с Лео. И каким бы сложным ни было это решение, он должен был его придерживаться…

«Ладно, вылезай из машины, Нова», — сказала я себе.

«Нет, — ответил упрямый голосок в моей голове. — Не хочу. Хочу домой».

Я здесь, потому что тетя Мер права.

После разговора со мной она вернулась к маме, папе и Корди, сказав, что расскажет им обо всем. Тогда они поймут, почему я хранила все в тайне. Только благодаря этому мне удалось вырваться из безысходности.

Я считала, что ничего не должна Мэлу.

Когда он бросил меня, то сказал — и доказал! — что не хочет иметь со мной ничего общего. Что то, что происходит со мной и ребенком, которого я вынашиваю, его не касается. Ему не нужно знать, что происходит сейчас, потому что он и раньше ничего не хотел знать. Вот и все.

Но я постаралась посмотреть на ситуацию под другим углом. Мэл заботится о Лео. То, что он хотел обеспечить сына, уже о чем-то говорит. И потом, когда родился Лео и я собралась зарегистрировать его, то отправила Мэлу сообщение с адресом и указанием времени, когда буду на месте.

Мэл пришел. Мы не разговаривали друг с другом, даже не поздоровались. Мы сидели и ждали, пока нашему сыну выпишут документы, а потом разошлись, не попрощавшись. Все время, пока мы были там, я видела, как Мэл смотрит на Лео. Он не сводил с малыша взгляда. Я видела, как подрагивают его пальцы, словно Мэл хотел прикоснуться к своему сыну. Я поняла тогда, что он хочет взять ребенка на руки. Мэл думал, что я не заметила этого, но я видела, что как только он забрался в машину, то тут же поправил зеркало, чтобы видеть своего сына. Он внимательно рассматривал личико малыша, подмечая сходство и различие между ним и ребенком, которого только что назвали в его честь.

Я знала, что после этого Мэл впадет в ступор. Он будет сидеть в машине, глядя в никуда и думая о том, правильно ли поступил. Мэл о чем-то договорился с женой, дал ей слово, что ни меня, ни его сына в их жизни не будет, но это не означало, что он сам этого хотел.

Тетя Мер была права, нужно рассказать ему. Возможно, сейчас он захочет увидеть Лео. И неважно, что я чувствую. Важно поступить правильно.

Я оставила маму, Корди, тетю Мер и папу посидеть с Лео. Последние два дня они были очень замкнутыми, словно не знали, как вести себя теперь, когда правда открылась. Даже Корди, которая наверняка хотела задать мне миллион вопросов, и та держала язык за зубами.

Они хотят узнать, отдала бы я своего ребенка. Их ребенка. Потому что Лео не только мой. Он принадлежит и моей семье тоже. Конечно, он все равно был бы частью семьи, но не так.

Оставив дома все эти так и не заданные вопросы и обжигающие мою душу взгляды, я отправилась в Лондон. Полчаса я простояла на автозаправке, где мне пришлось убеждать себя ехать вперед, а не повернуть назад. К вечеру я добралась до города.

И с тех пор сижу здесь.

Первой пришла его жена — раньше, чем я рассчитывала. Впрочем, может быть, она уже и не работает в магазине одежды.

Она вбежала в дом, ее волосы развевались, она подпрыгивала от возбуждения.

Через десять минут приехал Мэл. У меня сердце остановилось, когда я увидела его. Я не видела его уже три года. С тех пор, как приехала к маме и папе с Лео и увидела, что Мэл, выйдя из машины, направляется к дому тети Мер. Мне пришлось ехать дальше. Я не хотела рисковать. Мама или папа могли позвонить тете Мер и пригласить ее к себе вместе с Мэлом.

Лео всю дорогу домой расспрашивал меня, что случилось, и мне пришлось сказать, что я оставила плиту включенной. Он позвонил дедушке с бабушкой, как только мы пришли домой, и рассказал им, что я сделала. В его тоне слышалось: «Мама сошла с ума».

Мэл уже вошел в дом, а мой пульс все еще зашкаливал. Я просидела здесь несколько часов, пытаясь собраться с духом. Я не могла сказать это Мэлу по телефону. Нельзя, чтобы Мэл узнал о том, что сказал доктор, по телефону.

Я наблюдала за домом. Я ждала.

Это хороший район. Возможно, кто-то уже заметил меня и позвонил в полицию. Возможно, копы уже прячутся в засаде, ожидая, что я совершу неосторожное движение или брошу мусор на их драгоценную мостовую. Тогда они арестуют меня и приговорят к пожизненному заключению.

Меня всегда удивляло то, что Мэлу и Стефани удалось поселиться в таком хорошем районе. Но это заслуга его жены. Она полгода бегала по разным конторам, исследовала вопросы недвижимости, иногда сидела под дверью агентства, ожидая часа открытия, чтобы первой получить информацию о выставленных на продажу домах. В те времена Интернет еще не использовался так широко, как сейчас, поэтому все это было необходимо.

Но Стефани настолько сильно хотела жить именно в этом районе, что пошла на это. Она делала все, что требовалось, чтобы получить то, чего хотела.

И теперь я сижу перед их домом в своей фиолетовой машине, вцепившись в обернутый кремового цвета кожей руль, и смотрю на их дверь.

Жду, пока я буду готова.

Дверь открывается, и на улицу выходит жена Мэла. Ее волосы собраны в хвост, на ней стильный черный спортивный костюм с белыми кантами и серебристые кроссовки. Под мышкой она несет мат для йоги.

Я смотрю, как она открывает свою изящную серебристую машину, и сползаю пониже в кресле, потому что Стефани может заметить меня. Если она посмотрит в эту сторону, то увидит меня. Увидит меня. Думаю, одна из нас окаменеет, если это произойдет. В последний раз мы виделись в метро, между станциями «Пимлико» и «Оксфорд-серкус». Я была на шестом месяце беременности, с огромным животом. Я ехала в город поговорить с своим консультантом по финансовым вопросам.

Мы с ней смотрели друг на друга пару секунд, две знакомые незнакомки, зажатые в консервной банке вагона. Я подумала, что такое чувство, должно быть, испытывает сардина, которую уложили в банку рядом с сардиной, которую она ненавидит, — ужас осознания того, что вы застряли вместе. Навсегда. И в этой жизни, и в загробной.

Стефани первой опустила глаза, а я собрала вещи, готовясь выйти из вагона. В тот момент я решила больше никогда не есть сардин. И уехать из Лондона. Я уже почти продала старую квартиру, поэтому отменила покупку новой и просто переехала в другой город. Мысль о том, что подобное повторится в будущем, была невыносима.

Стефани опередила меня. Она встала, подошла к двери и первой сошла с поезда…

Она садится в машину, и я наконец-то отпускаю руль и чуть ли не ложусь на сиденье, дожидаясь, пока она проедет мимо.

Мое тело действует независимо от сознания, не повинуясь моему желанию уехать отсюда. Контроль над моими движениями берут по очереди разные части тела: пальцы открывают дверцу машины, ноги выносят меня на улицу. Потом мои руки запирают машину, а ноги несут меня к входной двери. Я чувствую, как отодвигаются занавески и раздвигаются жалюзи в окнах соседних домов. Людям нечего делать, вот они и потакают своему любопытству, наблюдая, как я подхожу к двери.

Рука тянется к звонку, затем сжимается в кулак, чтобы постучать, потом касается дверного молотка. Моя рука не способна противостоять воле сознания. Я не могу допустить, чтобы Мэл узнал, что я здесь. Я не могу! Я не готова. Потому что, постучав, мне придется повторить то, что сказал доктор. Эти слова вылетят из моего рта, станут реальными. Если повторить ложь миллион раз — или даже всего лишь раз, — она станет правдой. Это неизбежно. Как только я произнесу эти слова, я покажу миру, что в глубине души верю в это. Что частичка моей души, та самая, что произнесла эти слова, допускает подобную возможность. И тогда эти слова распространятся в моем сознании, в моей душе, в моем сердце, словно болезнь. Если я не всей душой верю в то, что Лео поправится, то как же он сможет поправиться? Приехав сюда, я сдалась. Я повела себя так, будто не верю в его выздоровление. Я предала Лео. Предала себя.

«Мне не нужно было приезжать сюда».

Не нужно было поддаваться сомнению, не нужно было верить в то, что сказал доктор. Мне не следовало приезжать сюда. Я отворачиваюсь. Я вернусь домой. Вернусь к состоянию неопределенности, в котором мы пребывали доныне.

— Эй?

Его голос. Словно рябь на воде.

Я останавливаюсь на дорожке.

Я не могу повернуться, но не могу и уйти.

— Я могу вам помочь?

Мэл и Лео, их связь. Воспоминания проходят перед моими глазами, словно я вижу кадры старого фильма: Мэл касается губами моего живота; Мэл смотрит в машине на Лео; Мэл смотрит на Лео на свадьбе у Корди; Лео показывает мне фотографию Мэла в детстве, спрашивая, почему он похож на этого мальчика; дядя Виктор держит Лео за руку; дядя Виктор уводит его, потому что… «Я готов, мамочка».

Вот почему я приехала сюда. Для него. Для Лео.

— Нова?

Может, я и убедила себя, что приехала сюда ради Мэла, потому что поступить так было правильно. Но это не настоящая причина. Я приехала сюда ради Лео. Потому что у него «два папы. адин шпион и жывет в маем доме, другой ниумир».

Этот другой папа, тот, который «ниумир», стоит за моей спиной. И Лео заслуживает шанса познакомиться с ним.

Я поворачиваюсь.

Мэл собрался в путешествие. В одной руке у него розовый чемодан, на плече огромный черный рюкзак. Во второй руке — женская розовая сумочка, в тон чемодану.

Его лицо расплывается в улыбке — улыбке, исполненной изумления и счастья.

Проходит мгновение, и Мэл видит выражение моего лица. Сумочка с грохотом падает на вымощенную черными и белыми камнями дорожку. Чемодан тоже падает, но почему-то беззвучно.

— Мама? — В его глазах светится ужас.

Я качаю головой.

— Лео. — Я слышу себя словно со стороны.

Мэл отступает. Он словно хочет сбежать от этого.

Мэл смотрит на меня, а я говорю, не чувствуя губ и все еще слыша собственный голос будто со стороны.

— Лео в коме. Врачи… Я хочу, чтобы ты повидался с ним. Он должен узнать, кто ты, пока не стало слишком поздно.

Папа выглядел как обычно, когда пришел проведать Лео, прежде чем тот уснул. Он принес Лео новую игру «Звездные войны». Игра только появилась в магазинах, и папа говорил, что сможет купить ее, только если мама позволит. И теперь папа ее купил. Какой хороший день!

— Пока, пап, увидимся, — сказал Лео, когда его каталку повезли к двери.

Ему даже не пришлось идти в операционную.

Папа поцеловал Лео в лоб.

— Ты отважный мальчик, — сказал он. — Увидимся.

Папа служил в армии, и раз он думал, что Лео — отважный мальчик, значит, так оно и было.

Мама шла рядом с каталкой, держа Лео за руку и улыбаясь.

Это была улыбка, предназначенная лишь ему. Мама не улыбалась так ни папе, ни дедушке, ни бабушке, ни бабуле Мер, ни тете Корди, ни Эми, ни Рэнделу, ни Риа. Никогда. Это была его улыбка.

Мама и папа остановились у двери операционной.

— Я буду здесь. Буду ждать тебя, — сказала мама, склонившись к Лео. — Я позабочусь о том, чтобы к твоему пробуждению тут было мороженое и желе, ладно?

— Ладно.

Она поцеловала его в лоб, в правую щеку, потом в левую щеку, погладила его подбородок. Все еще улыбаясь.

— Доброй ночи, радость моя, — сказала она.

Лео в возрасте семи лет и пяти месяцев

Глава 40

Он еще может успеть.

Если он вбежит в аэропорт прямо сейчас, бросит багаж женщине на пропускнике и она зарегистрирует его в рекордное время, а потом мы побежим к пятнадцатому терминалу, то мы успеем.

Но он должен приехать сейчас. Прямо сейчас.

Я оглядываюсь, всматриваясь в толпу: отдыхающие, бизнесмены, уборщики, провожающие, встречающие. У всех есть цель. Они все знают, где должны находиться. Они все знают, куда нужно идти.

Они не похожи на меня, брошенную на произвол судьбы мужем, который так и не пришел.

Я нажимаю на кнопку вызова на мобильном, и включается автоответчик. Мэл всегда выключает телефон, когда едет в машине. Или, может быть, он в метро? Значит, он едет сюда. Он должен был приехать на метро. Я приехала на машине после йоги и оставила автомобиль на парковке, чтобы мы могли уехать домой, вернувшись из отпуска. Если вдуматься, то это я должна была взять с собой вещи, но почему-то казалось логичным, что их возьмет Мэл. И теперь нет ни Мэла, ни вещей.

Я вновь нажимаю на кнопку вызова на мобильном. Автоответчик.

— Мэл, я понятия не имею, где ты, но лучше бы у тебя была уважительная причина. Собственно, лучше бы твои оправдания заканчивались словами: «И теперь я в больнице, истекаю кровью». Иначе я найду, что сделать с твоими яйцами.

Зная Мэла… Наверное, ему позвонил кто-то с работы. Видит Бог, его не будет всего пять рабочих дней, да еще выходные, но это уже привело к панике в его офисе. Наверное, Мэл пытался решить какие-то проблемы на работе и поэтому опоздал в аэропорт.

Я еще раз нажимаю на кнопку вызова на мобильном.

Автоответчик.

Мы опоздали.

Терминал 15 закрыт.

Мы не поедем в отпуск.

Это стало бы для нас еще одной попыткой сблизиться. Начать новую жизнь. Это подарило бы мне возможность искупить свою вину.

А теперь самолет взлетает. Взлетает без нас.

— Подонок! — говорю я на автоответчик. — Ты чертов подонок!

Жутко.

Вот как у нас дома.

Жутко.

Мы собирались уезжать, поэтому тут очень чисто. Убрано. Все приборы, кроме холодильника, выключены.

В моей душе расцветает страх. Нашего багажа здесь нет.

И сообщений на автоответчике тоже.

Я набираю номер Мередит, но она вне зоны действия сети. Она никогда не включает мобильный, сколько Мэл ее ни уговаривал. Виктория наверняка ничего не знает.

Я опять звоню Мэлу. Автоответчик.

«Не надо было мне оставлять то сообщение», — думаю я, садясь на крыльцо с мобильным в руках.

Меня трясет. Меня трясет с того самого момента, как я вошла в холодный, пустой дом.

Мне кажется, что я больше никогда не увижу Мэла.

Глава 41

Мэл стоит у кухонного стола. Его рубашка заправлена в черные костюмные брюки, верхняя пуговица расстегнута. Пуговицы на рубашке прикрыты тканью, на запястьях — серебряные квадратные запонки. Это дорогая рубашка. Не знаю, почему я сейчас думаю об этом, но это так.

Тишина взрезает нас, словно нож — нежную плоть, поглощая даже наше дыхание.

Мэл в моем доме. У меня дома.

Я впитываю его присутствие. Мэл изменил ауру этого дома, как изменили ее мама, папа, Корди и тетя Мер, когда приехали сюда. Но иначе. Они приехали помочь. И их помощь влияла на ауру дома.

Корди вернулась домой, потому что Джека срочно вызвали на работу подменить кого-то. Остальные в гостинице.

А Мэл приехал сюда познакомиться с сыном.

Мэл все понял, когда я попросила его не заходить сюда. Но теперь он здесь. И аура дома поменялась. В ней чувствуется налет безумия. Беды. Спешки. Мы оба хотим, чтобы Мэл сделал то, что должен. Мы не уверены в том, что это сработает, но все равно чувствуем, что он должен пойти туда. Быть там.

Ну вот.

Его левая рука ложится мне на щеку, его привычное, но в то же время чуждое мне тепло разливается по моему телу. Мэл приближается, его вторая рука опускается мне на плечо и притягивает меня к нему. Эта рука словно отрицает все те годы, что мы пробыли врозь.

Не раздумывая, я прижимаюсь к нему, закрыв глаза. Так просто. Так просто. Я обнимаю Мэла, прижимаюсь к нему еще крепче, преодолеваю эту пропасть между нами.

Оно все еще существует, то уникальное место в целом мире, место, где мы вместе. Когда мы не думаем обо всем остальном, обо всех остальных, мы вместе, мы настолько близки, что могли бы быть единым существом.

Я отступаю первой. Легонько отталкиваю Мэла и отступаю. Мы так больше не делаем. Может, я и ненавижу его жену, но боль мне причинил Мэл. Потому что он поступил так. Смог поступить так. Я этого никогда не забуду.

— В комнате для гостей все готово. Я принесу тебе чистые полотенца, — говорю я, не глядя ему в глаза.

Правая рука Мэла тянется к затылку, к определенной точке за ухом. Лео так делал. Делает. Чешет в затылке, а потом медленно приглаживает вихры пальцем. Обычно Лео так делает, когда хочет чего-то добиться, — например, поиграть на приставке, когда ему запретили это делать, или забраться к нам с Кейтом в кровать в воскресенье утром, или пойти гулять в парк, хотя идет дождь.

— Мне, пожалуй, нужно позвонить Стефани, — говорит Мэл. — Она, наверное, все еще ждет меня в аэропорту.

Мне не нравится, что ее имя упоминается в моем доме. Конечно, странно расстраиваться по такому поводу, но я все равно расстраиваюсь. Это словно привносит частичку Стефани в мой дом. Привносит ее в мою жизнь.

— Да, конечно. — Слова застревают у меня в горле.

Я уже в дверном проеме, когда Мэл ровным голосом спрашивает:

— Что мне сказать ей? Как долго я здесь останусь?

Я не оборачиваюсь. Он спрашивает меня, сколько осталось Лео. Когда, по моему мнению, наш сын умрет.

— Столько, сколько захочешь, — говорю я.

На самом деле я должна была бы сказать: «Столько, сколько потребуется»

Глава 42

Вся моя хорошая косметика, мои эксклюзивные духи, моя лучшая одежда и самое дорогое белье (ты платишь тем больше, чем меньше ткани) — все это осталось у Мэла.

Он в пятидесяти милях отсюда, в Брайтоне. И он не знает, когда привезет вещи обратно. Мой план «соблазнить» мужа, «стать уникальной, не похожей на других» — я где-то вычитала эти слова, не помню где — с треском провалился.

— Но что же мне надеть? — спрашиваю я, чувствуя отвращение к слезливой нотке в собственном голосе.

— Да хоть занавески из гостиной, мне все равно, — отвечает он.

Я его не виню. Я веду себя как стерва, потому что так легче, чем сказать ему, что я хочу быть там. Что я в ужасе от того, что может случиться с Лео, и я хочу помочь. Ему пришлось бы отказать мне, а я этого не выдержала бы.

— Ты уверен, что не можешь забросить вещи домой, а потом вернуться?

Спросите любого храбреца, намного легче плохо себя вести, чем признать, что ты уязвим и боишься чего-то. Плохо себя вести или трахаться.

— Ты хочешь, чтобы я повесил трубку?

— Нет. — Я вздыхаю. — Значит, ты будешь жить у Новы все время, что пробудешь там?

На самом деле я хочу узнать, как там Нова. Как она справляется. Но это прозвучало бы лицемерно. Мэл не знает, что после того, как Нова исчезла из нашей жизни, я горько раскаивалась в содеянном. Когда Мэл так страдал оттого, что потерял своего лучшего друга, я поняла, кем они были. Да, они когда-то были влюблены друг в друга, но Нова была нужна Мэлу. И я не могла заменить ее.

Нова была фундаментом его личности, лесами, которые выставляют вокруг дома во время ремонта. Она поддерживала его.

Благодаря ей у него была сила оставаться собой со мной.

Я не настолько ревновала к этому, как думала, потому что дело тут было не в любви, как я опасалась. Дело было в привычке. Я поняла это через несколько месяцев после того, как заставила его сделать это. Сейчас, оглядываясь на наше прошлое, я понимаю, почему Нова была так важна для Мэла, когда мы с ним познакомились. Почему он постоянно говорил о ней. Мэлу было нужно, чтобы Нова его слушала. Я поняла, что никто не слушал его так, как она. Я не могла этого сделать. Меня не было рядом с ним, когда он был маленьким. Когда мать Мэла не могла слушать его, когда отец Мэла не мог слушать его, когда сестра Мэла была слишком маленькой, чтобы слушать его, Нова всегда была рядом. Она хвалила его, поздравляла с победами, грустила при поражениях, она спорила с ним, ругала его. Она слушала.

Многие люди не понимают, насколько важно, чтобы тебя слушали.

Я его слышала и слушала, но это не было для него привычным. Без Новы Мэл начал закрываться. Словно цветок, складывающий свои лепестки. Все части его души, которые я знала, начали ускользать от меня. Будто Мэл лишился уверенности в себе. Он не мог и дальше оставаться собой. И дело было не в том, что он сердился на меня, — конечно, сердился. Но главное, что он утратил основу своей индивидуальности, утратил память о том, кем он был. И теперь он затрачивал все усилия для того, чтобы его индивидуальность не развалилась на части.

Вот почему он все время плакал. Вот почему он не прикасался ко мне больше года после того, как Нова ушла из нашей жизни. Он потерял себя, когда потерял ее.

Сейчас он нужен ей, и я хочу, чтобы он был вместе с ней, не думая, что я буду злиться на него за это. Но я не могу сказать ему об этом. Не могу сказать…

— Завтра я найду гостиницу, — резко отвечает Мэл. — Тебя это устроит?

— Я просто спросила.

— Слушай, мне пора. Не знаю, почему ты себя так ведешь, но это сводит меня с ума. Я тебе завтра позвоню. Надеюсь, мы оба будем в лучшем настроении.

— Надеюсь, — эхом отвечаю я. — Я люблю тебя.

— Хм… — отвечает Мэл и отключается.

В доме так пусто. И уже поздно идти в спортзал. Уже поздно звонить кому-то и приглашать сюда гостей. Уже поздно звонить Мэлу и просить у него прощения. Уже поздно говорить ему, что я приеду поддержать его. Я сижу на крыльце, глядя на мой дом, и думаю, что уже поздно сказать ему правду и все исправить.

Глава 43

— Я знал, что найду тебя здесь, — говорит Мэл, перекрикивая шум волн.

Я думала, что он уснул несколько часов назад. После того как я отвела его в комнату, где мы с Корди ночевали пару дней назад, я не смогла уснуть. Не смогла расслабиться.

Мэл был у меня дома, и поэтому казалось, что все неуклонно движется к неизбежной развязке. К ужасному ответу на вопрос о том, проснется ли Лео.

Я лежала на кровати, глядя в потолок, ждала очередного сообщения от Кейта и думала о том, не сотворит ли приезд Мэла чудо. Может быть, Лео услышит его голос и проснется? Или же то, что происходит с Лео, было частью какого-то грандиозного замысла Вселенной? Замысла, по которому мы с Мэлом снова будем вместе.

И, подумав об этом, я, человек, который верит в судьбу и предназначение, поняла, что схожу с ума. Я откинула одеяло и выбралась из постели, решив, что лучше избавиться от подобных мыслей. Я пошла на пляж и уселась на зеленой металлической скамейке, вспоминая, как приходила сюда среди ночи с новорожденным сыном и плакала.

Тут очень красиво ночью. Вокруг царят темнота и тишина, в ночном небе сияют звезды. Это не похоже на ощущения, которые возникают, когда смотришь в окно или на фотографию. Когда стоишь здесь, то словно оказываешься на краю мира и чувствуешь, как мир обволакивает тебя, поддерживает, не дает тебе развалиться. Он разворачивается вокруг тебя, впереди, наверху, сзади, подхватывает тебя, делает тебя частью своего величия. Я пришла сюда, чтобы затеряться в бескрайних просторах Вселенной. Здесь нет места для безумных мыслей.

— Почему ты решил, что найдешь меня здесь? — спрашиваю я, когда Мэл садится на скамейку рядом со мной.

— Я услышал, как хлопнула дверь. Но твоя машина по-прежнему стояла перед домом. Поэтому я догадался, что ты пойдешь на пляж.

— Мне вдруг захотелось увидеть этот знак. — Я указываю на огромную надпись «ЗА БУЙКИ НЕ ЗАПЛЫВАТЬ», установленную над темно-зелеными поручнями. Цвет поручней показывает, на чьей территории вы находитесь, ведь здесь проходит граница между двумя городами. Сине-зеленые поручни в Брайтоне, темно-зеленые в Хоуве. — Он очень точно описывает мою личную жизнь. И мне нужно было напоминание об этом.

Я не смотрю на Мэла, но чувствую, как теплеет его аура. Мэл улыбается.

— Как ты? — мягко спрашивает он.

В ближайшие недели люди часто будут задавать мне этот вопрос. И что мне им отвечать? Полуправду: «Держусь»? От этого им станет легче. Что-то ближе к правде: «Разваливаюсь на части»? Тогда они попытаются подбодрить меня. Или вообще смолчать? Позволить им самим решить, как я, и оставить меня в покое?

— А ты как думаешь?

— Глупый вопрос.

— Да.

Волны с грохотом обрушиваются на гальку на берегу и отступают, их шум прогоняет тишину.

— Мне очень жаль, — говорит Мэл.

Мне очень жаль.

Мне очень жаль.

Мне очень жаль.

Его слова разносятся над волнами, взмывают к небу. «Мне очень жаль».

— Вот как? — Я поворачиваюсь к нему, когда слова растворяются в воздухе. — Правда? И это все? Никакого признания, никакой мольбы о прощении, никаких объяснений? — Я грустно смотрю на него. — Никакого самобичевания, никакого преклонения колен? Разве я не заслуживаю хоть пары слезинок, когда ты произносишь эти слова?

Конечно же, Мэл не отвечает, и я снова поворачиваюсь к морю. На море приятно смотреть. В нем нет ничего сложного.

— Знаешь, я не согласна на что-то меньшее. Честно говоря, это было бы оскорбительно для меня.

— О господи, Нова, если бы ты знала, как мне жаль…

— То что? Я простила бы тебя? Пожалела бы тебя? Просто чтобы ты знал, если еще не знаешь: ты не центр моей Вселенной. Не мои альфа и омега. Особенно сейчас.

И вдруг Мэл обмякает рядом со мной.

— Я только что подумал о том, что сказал. И теперь я понимаю, какой я был сволочью. Какая я сволочь! Я бросил тебя, бросил нашего сына, а теперь думаю, что три слова все изменят. Все исправят.

— Полагаю, это уже что-то, — отвечаю я.

— Нет. Я жалок.

Я закрываю глаза, массируя виски.

— Я говорила о самобичевании, а не о жалости к себе.

Господи, Мэл, неужели мы должны говорить об этом сейчас? Неужели нельзя подождать с этим разговором до какого-то другого момента, когда нам придется говорить о чем-то важном. И тогда выяснилось бы, как тебе жаль. И как я никогда так и не смогла возненавидеть тебя. Как нерушима наша дружба, рожденная в боли и радости, и поэтому я уже простила тебя в глубине своего сердца. Разве мы не могли дождаться подходящего момента в этом сценарии? Зачем говорить об этом сейчас?

Я вижу, что Мэл улыбается.

— Я забыл, что ты психолог и не ведешься на подобные вещи.

— Дело не в том, что я психолог. Я узнаю чушь, когда ее слышу. — Я вдыхаю соленый прохладный воздух, и эта прохлада и приятна, и болезненна.

— Я думаю о тебе каждый день, — говорит Мэл. — О тебе и о нем. О Лео.

Я впервые слышу, как Мэл произносит имя своего сына. Оно звучит странно и как-то неестественно в его устах. В конце концов, это видоизмененная часть его имени, Мальволио, а Мэл редко произносит свое имя.

— Иногда мне становится настолько плохо от этого, что хочется сесть в машину прямо посреди рабочего дня, приехать сюда и посмотреть на тебя. Посмотреть на тебя и попросить у тебя прощения.

Мэл говорит мне, что он не жил «долго и счастливо», вычеркнув меня из своей памяти. Мы жили в его мыслях, где-то в глубине его сознания. Такое может серьезно сказаться на чьем-то счастье. На чьей-то жизни.

— Нова, если бы кто-нибудь сказал мне восемь лет назад, что мы с тобой перестанем разговаривать и что у нас будет сын, которого я никогда не увижу, я ответил бы этому человеку, что он сумасшедший. Как мы могли бы…

— Ох, только не говори, что я могла как-то повлиять на ситуацию. Что это не ты принял решение, с которым мне пришлось смириться.

— Ладно, как я мог бы…

— Скажи мне почему! — перебиваю я, поворачиваясь к нему. — Скажи мне, почему ты поступил так! Потому что все эти разговоры о том, что ты думал обо мне каждый день, на самом деле не имеют никакого значения. Скажи мне почему.

— Я уже говорил тебе. Мы передумали.

— Это отговорка, которой ты воспользовался. Я хочу знать причину. Я никогда ее не знала, а мне нужно знать.

В то же мгновение Мэл напрягается, будто принимает защитную стойку: выпрямляется, готовый отразить атаку, в глазах появляется решимость, они сейчас будто карие бриллианты, лицо — маска.

Качая головой, я отворачиваюсь.

— Пока ты не скажешь мне, почему так случилось, не назовешь настоящую причину, Мальволио, нам больше не о чем говорить.

Лицо Мэла загадочно и невозмутимо, как у сфинкса.

Я пришла сюда не для этого. Я хотела избавиться от безумных мыслей, почувствовать себя ничтожной и неважной по сравнению с величием моря. По сравнению с величием Вселенной. Я пришла сюда не для того, чтобы понять Мэла.

— Здесь я впервые поцеловалась с мужем, — говорю я. — Когда мы в последний раз сошлись, мы поцеловались здесь, на этом пляже.

Поручни у лестницы, ведущей на усыпанный галькой пляж, холодят мне руку, когда я иду по неровным бетонным ступеням. Я слышу, что Мэл следует за мной, влажная галька хрустит у него под ногами.

— Эми присматривала за Лео, и так как Кейт сказал, что мы выберемся на ночь в центр, она должна была остаться. Мы перекусили в «Лейнс» — там лучшие гамбургеры в Брайтоне, тебе стоит туда сходить. А потом мы направились к пирсу. — Я улыбаюсь, вспоминая те мгновения. Передо мною яркой цветной кинолентой разворачивается память. Музыкой к этому фильму был смех. — Оказалось, что Кейт решил сводить меня на танцы, но не куда-нибудь, а к танцевальной машине. Он бросил в машину монетку и уговорил меня встать на танцпол. Я люблю танцевать, но мне было так трудно, что я едва поспевала. Нас с Кейтом окружила группка девчонок-подростков — руки скрещены на груди, вес тела перенесен на правую ногу, ну, знаешь, как они делают. Еще и с характерным выражением лица, мол, «как тебе не стыдно, старушка, как ты могла забраться сюда, ты же ста-а-арая»! Я простояла на танцполе, пока оплаченное время не истекло. Тогда я чуть не упала с этой платформы. Я запыхалась и вся взмокла. А девицы забрались на танцпол и показали мне мастер-класс! Как они прыгали, как извивались! Они явно долго тренировались перед этим, у них все движения были отработаны. Когда мы ушли оттуда, Кейт сказал, мол, «все в порядке, у тебя просто свой темп танца, не то чтобы ты танцевала хуже других». — Я щурюсь, как в тот момент. — Я стукнула его по трицепсу, наглеца этакого! Мы шли обратно домой по берегу моря, пока не попали сюда. На это место. Кейт пытался показать мне созвездия Ориона и Кассиопеи. На самом деле он понятия не имел, где они находятся, и почему-то не подумал, что раз меня зовут Нова, то я кое-что смыслю в звездах. Когда я начала исправлять его, он поцеловал меня. Чтобы я замолчала. — Я задумалась, вспоминая, как же хорошо нам тогда было. Как хорошо было поцеловать человека, которого я любила. — Тогда я поняла, что момент настал. Что я готова выйти замуж, как Кейт и хотел. Что мы вместе вырастим Лео. Через полгода мы устроили скромную свадьбу. Мы долго спорили, потому что Кейт хотел надеть на свадебную церемонию армейскую форму. Он продал свой дом в Шорхэме и переехал к нам. Так мы и жили. Наша жизнь была ничем не примечательна, но ничего другого я и не хотела. У нас была нормальная, счастливая жизнь. — Я поворачиваюсь к Мэлу. Он внимательно слушает меня, но я не знаю, о чем он сейчас думает. — А теперь этого нет. Моя жизнь разрушена, и я не понимаю, как такое могло произойти. Я оглядываюсь на свое прошлое, на время до рождения Лео, и не могу понять, когда же все пошло не так. Что я такого сделала, чтобы все это случилось.

— Ты ничего такого не сделала, — уверенно говорит Мэл.

— Тогда почему это происходит? Почему мне нужно все время надеяться на то, что Лео проснется? Почему я знаю, что если не буду тратить все усилия на поддержание в себе этого желания, то…

— То в тот момент, в то самое крошечное мгновение, когда ты не думаешь о том, что все должно быть в порядке, все становится еще хуже. Все, что и без того было ужасным, становится невыносимым. Происходит чудовищная катастрофа.

— Ты говоришь о маме?

Мэл кивает, и я вижу страдание на его лице. Раньше я думала, что Мэл воспринимает то, что происходит с тетей Мер, так же, как и я. Все эти годы, проведенные рядом с ней, все ее горести, ее маниакальные стадии, ее депрессивные стадии… Это заставило меня думать, что я чувствую то же, что и Мэл. Что его боль — это моя боль. Но я разделяла лишь частичку той боли. Я могла отвлечься. Могла уснуть ночью, не думая о тете Мер. А Мэл не мог. Он просто был не способен на это. Мать поглотила его жизнь.

Стефани. Белокурая, голубоглазая, высокая Стефани. Внезапно ее образ всплывает в моем сознании настолько четко и ясно, словно она стоит рядом с Мэлом. Я так сильно ощущаю ее присутствие, что кажется, будто я вдыхаю сладковатый аромат ее духов и слышу звон ее браслетов. Я чувствую шипы ее ауры. Она на пляже вместе с нами. Ветер треплет ее волосы. Ее одежду.

Когда Мэл с ней, Стефани поглощает его жизнь, как раньше его жизнь отнимала тетя Мер. Возможно, я не понимала, как сказалась на ней неспособность родить ребенка. Как это сформировало ее характер. Может быть, мне и не следовало ненавидеть ее. Потому что, может быть, она не просто беспокойная. Она раздавлена. Может быть, ей причинили страшную боль, и теперь за ней нужно присматривать, как за тетей Мер. И, может быть, мне не следует быть такой понимающей. Стефани сделала все, чтобы навредить мне. Я ей никогда не нравилась. Она никогда даже не пыталась полюбить меня. Может быть, времена сомнений прошли. Нет места сомнениям за той чертой, за которой человек намеренно причиняет боль.

— В последнее время она чувствует себя намного лучше, — говорит Мэл, и на мгновение мне кажется, что он имеет в виду свою жену. Но, конечно же, он говорит о тете Мер. — Обострений не было уже много лет, но какая-то часть меня не может освободиться от тревоги. Часть меня верит, что она здорова, потому что я… Как ты сказала? Потому что мне нужно все время надеяться на то, что все будет в порядке, и тратить все усилия на поддержание в себе этого желания. Дело не в лекарствах, не в отсутствии стрессов, не в еженедельных походах к психиатру, дело в том, что каждую секунду я думаю о том, что с ней все должно быть в порядке.

— Я знаю, — отвечаю я. — То есть теперь я знаю это. Вот только я не очень-то хорошо справляюсь, верно? Лео не… — Я не могу произнести это. Я сказала Мэлу все, что было нужно, но теперь не могу повторить это.

Не могу подтвердить это, повторив те слова еще раз. Потому что это значит, что однажды мне придется жить в мире без Лео. «Возможен ли мир без Лео?»

— Да, — отвечает Мэл.

Я не сразу поняла, что говорила вслух.

— Но я не знаю, сможет ли кто-то из нас жить в таком мире.

Уголки моих губ опускаются, ужас разрывает меня на части, режет меня на кусочки, как лазерный луч. Разрезает меня на две половины, и, когда я начинаю разваливаться, Мэл обнимает меня, удерживает от распада. Он кладет ладони на мои щеки, нежно, словно я хрупкая, как стекло, которое разобьется от малейшего сотрясения.

— Но в том-то и дело, — настойчиво говорит он. — Мы выживаем. После каждого удара, каждого потрясения мы вновь встаем. И хотя мы идем по преисподней, идем по преисподней, идем по преисподней, и кажется, что мы всегда будем идти по преисподней, когда-нибудь мы выбираемся из ада. Покрытые шрамами. Сломленные. Но живые. И тогда мы начинаем отстраивать себя заново. Мы не становимся прежними, мы никогда не смогли бы стать прежними, но мы начинаем отстраивать себя заново. Потому что это лишь один из путей изменения. А нам всем нужно меняться.

— Я не хочу меняться. Я не хочу идти по преисподней. Я просто хочу, чтобы все стало как раньше. Я хочу, чтобы Лео донимал меня вопросами. Хочу, чтобы он будил меня утром и уговаривал поиграть с ним на компьютере. Хочу, чтобы он называл меня «мамуль», как персонажи американских мультиков. Хочу, чтобы он говорил мне, что я могла бы быть мамой получше, но и так сойдет. Я просто хочу, чтобы все стало как раньше. Мне не нужны перемены. Мне не нужна преисподняя.

— Я знаю, знаю, — шепчет Мэл.

— Я хочу, чтобы Лео вернулся. Целым и невредимым. Я хочу, чтобы все стало как раньше.

Мэл заглядывает мне в глаза, словно пытается отыскать что-то, что вернет все на свои места. Что-то, что вернет прежнюю жизнь. Жизнь до того, как он приехал сюда.

— Давай займемся любовью, — говорит он.

— Что?! — взвизгиваю я, отталкивая его.

— Давай займемся любовью, — повторяет Мэл. — Позволь мне заняться с тобой сексом.

— Ты что, обкуренный?!

— Нет…

— Я уже бог знает сколько не позволяла мужу притрагиваться ко мне, так с чего бы я хотела заняться с тобой любовью? Именно с тобой? Ты для этого сюда приехал? Для секса? Потому что если так, то тебе лучше сразу уехать в Лондон.

— Это не просто секс, — серьезно говорит Мэл.

— Вот как? Что же это? Неизбежное единение родственных душ, которые были до того в жестокой разлуке? Что-то уникальное и прекрасное?

— Нет-нет. Это способ забыться. Способ справиться с происходящим. Я постоянно так делал, особенно когда был в Австралии. Когда я начинал волноваться о том, что происходит дома, я… Я собой не горжусь, но это хороший способ забыться. На какое-то время ты чувствуешь что-то другое, боль проходит, и, в отличие от пьянства, ты все еще в здравом уме и не одинок. Боль никуда не девается, она ждет тебя на другой стороне ночи, но на время ты забываешь о ней. Я до сих пор так делаю. Я этим не горжусь, но это правда. Иногда только так я могу унять боль. Позволь мне сделать это для тебя.

Я вглядываюсь в его лицо, его глаза, считываю его ауру. И я вижу лишь искренность. Мэл искренен. Он предлагает мне помощь. Он хочет избавить меня от боли, и ему известен только такой способ.

Я колеблюсь какое-то мгновение. Я хочу, чтобы это прекратилось. Эта агония, этот страх, это ожидание. Я хочу, чтобы все это прекратилось! Мне нужна передышка, свобода от того, что стало моей жизнью. Передышка от больницы, от медицинских журналов, от любопытных взглядов. Пара минут обычной жизни. Это заманчивое предложение. Если идешь босиком по битому стеклу, а кто-то предлагает тебе обувь на плотной подошве, ты примешь все, что угодно, чтобы унять боль.

«Ты что, с ума сошла?» — спрашиваю я себя, встряхивая свой рассудок.

— Нет, спасибо, — говорю я. — Нет. Все это ужасно, но такие уж карты достались мне в игре жизни, и я намерена играть ими. Если я пойду на такое, это будет означать, что все пропало. А это не так. Кроме того, мы с Кейтом могли бы сделать это друг для друга.

— Прости, глупо было предлагать, — говорит Мэл. — Но я не мог придумать ничего другого. Думаю, это было эгоистичное предложение, потому что именно это мне сейчас нужно. Это один из моих худших кошмаров. Я потеряю того, кого люблю, хотя и знаю его только со слов мамы. Как я превратился в своего отца, даже не заметив этого? — Он проводит рукой по волосам, и я вижу, что его бьет мелкая дрожь. — Я предложил такое, ведь это нужно нам обоим. Я словно мой отец. Эгоистичный ублюдок.

— Ох, Бакен! — Я легонько толкаю его плечом. — Я с тобой не пересплю, так что и не старайся, ясно? Кроме того, мольбы о сексе не очень-то приятны.

Мэл тихо смеется, но его смех громче шума волн.

Я беру его за руку, и Мэл вздрагивает, но уже через мгновение его пальцы переплетаются с моими. Мне так спокойно, когда я держу его за руку. Тревога отступает, я снова могу дышать.

— Хочешь узнать побольше о Лео? — спрашиваю я.

— Конечно.

Мы стоим, держась за руки, смотрим на звезды и белую пену волн. Я рассказываю ему все, что знаю о своем самом любимом в мире человечке.

Глава 44

— Ты меня прикроешь, ладно, Нова? Я позвоню в полицию и скажу, что ударила грабителя кастрюлей и теперь его труп валяется на полу в кухне.

Мэла зажали у стола за плитой. Сковороду сняли с жара, но в ней еще не до конца приготовленные овсяные оладьи. В тостере видны два ломтика хлеба.

Корди стоит перед Мэлом, размахивая моей самой тяжелой кастрюлей. Она целится Мэлу в голову. А Рэндел, четырехлетний малыш Рэндел, сжимает в ручках маленький серебряный молочник, будто лапту.

Мэл кажется на удивление спокойным. Впрочем, наверное, он знал, что ничего другого от Корди ждать не приходится. Скорее всего, Мэл подозревал, что рано или поздно этот день настанет. И Корди больше всех будет злиться на него за то, что он разрушил нашу семью.

Мэл отстраняется. Может, он и спокоен, но кому хочется получить кастрюлей по голове, я уже не говорю о молочнике?

Я проснулась от их криков, выбралась из кровати и спустилась на первый этаж, где и застала эту сцену.

Четырехлетняя Риа стоит рядом со мной в дверном проеме, подпрыгивая от восторга. Ленточки на ее хвостиках трясутся. Девочка заходится от смеха. И я ее понимаю. Я сама готова расхохотаться, ведь именно так Корди и мечтала поступить со всеми своими бывшими, со всеми моими бывшими и всеми бывшими Мэла. Наверное, иногда ей хочется и Джека пристукнуть кастрюлей.

Корди всегда считала, что не следует скрывать свои эмоции. Я очень уважаю ее за это. В этом отношении Корди похожа на Эми: если они испытывают какие-то чувства, то тут же выставляют их на всеобщее обозрение. Наверное, приятно так обходиться со своими чувствами. Если я слишком болтлива, то Корди слишком темпераментна.

— Почему ты пытаешься избить Мальволио? — невозмутимо спрашиваю я.

— Почему? — недоверчиво переспрашивает она. — Почему?! Ты серьезно? — Корди не сводит глаз со своей жертвы.

— Да, я серьезно. Почему?

Мэл переводит взгляд с оружия, выбранного Корди, на меня, видимо, раздумывая над тем, позволю я сестре ударить его или нет.

— Я пришла сюда, чтобы приготовить тебе завтрак, прежде чем мы отправимся в больницу, а он тут как тут! Готовит пожрать, как у себя дома!

— Я готовил завтрак Нове… — начинает Мэл.

— Кто сказал, что тебе можно говорить?! — вопит Корди, поднимая кастрюлю еще выше.

Мэл отстраняется еще больше, насколько это вообще возможно, и поднимает руки в примирительном жесте.

— Я вообще не понимаю, как он смел явиться сюда! — кричит Корди, будто Мэл в другой комнате.

Ей кажется, что Мэл предал ее. Она всегда идеализировала его, потому что Мэл заботился о ней, обращался с ней как с младшей сестричкой. Своей маленькой принцессой. Корди всегда могла на него положиться. А теперь она уже не уверена в том, что может доверять ему. Ей кажется, что Мэл вовсе не тот человек, которого она знала.

— Это я его пригласила. — Я прислоняюсь к дверному косяку и скрещиваю руки на груди.

— Зачем ты это сделала?!

— Это мой дом. Я могу приглашать сюда кого угодно.

— После того как он заставил тебя забеременеть от него, а потом бросил?

Я вижу, как Мэл играет желваками. Его лицо каменеет, тело напрягается. Я забыла, что, насколько ему известно, все узнали только о его отцовстве. Он не знает, что его жена все рассказала его матери. А тетя Мер рассказала всем остальным. Теперь все знают о Мэле то, что он предпочел бы сохранить в тайне. И, скорее всего, они тоже потребуют ответа на вопрос «почему?». И, как и я, не удовлетворятся его отговорками.

— Это неважно, — говорю я Корди.

Это важно. Очень важно. Хотела бы я, чтобы это было неважно, что есть то, что затмевает поступок Мэла… Есть, но это не стирает его предательство из моей памяти. Это не снимает боль от так и незажившей раны.

Когда-то я показала родным, как им следует общаться со мной, когда я забеременела в двадцать девять лет без мужа.

Теперь нужно было показать, как им следует общаться с Мэлом.

Тогда я сказала им, что счастлива. Что я хочу этого ребенка. Что я предпочла воспитывать малыша без отца, потому что мы с ним не сошлись характерами. И разве малыш — это не прекрасные новости?

Они поняли, как нужно реагировать. Радостно. Восторженно. Я счастлива, а значит, и они должны быть счастливы.

Учитывая это, мне нужно вести себя так, словно я позабыла о своей боли. Иначе все будут думать только о том, как они злы на Мэла. А сейчас это не главное.

— Как это может быть неважно? — неуверенно спрашивает Корди. По-моему, она раздумывает над тем, не шмякнуть ли и меня этой кастрюлей, чтобы вбить в меня здравый смысл.

— Мэл — отец Лео. Я хочу, чтобы Лео знал, что сейчас все, кто его любит, включая отца, пришли проведать его. Никто не заставлял Мэла приезжать сюда, он хотел приехать. Поэтому, если смотреть на мир во всей его целости, поступок Мэла не важен. Главное, что он здесь сейчас, когда Лео нуждается в нем. Если я могу оставить случившееся в прошлом, то и ты должна поступить так же.

— Я не такая размазня, как ты, — говорит Корди.

Но она уже поняла, что я пытаюсь сказать. Ее тело немного расслабляется, кастрюля уже чуть дальше от головы Мэла.

— Нет, не размазня. Но ты прекрасный, разумный человек, и я знаю, что ты лучше всех подходишь для того, чтобы выполнить мою просьбу. Так вот, я прошу тебя поехать в больницу и рассказать маме, папе и тете Мер, что Мэл здесь. И объяснить, почему им не следует бить его кастрюлей.

— А ты что будешь делать?

— Уведу отсюда Мэла, пока Кейт не приехал домой, и найду место, где он сможет остановиться.

Корди так и не опустила кастрюлю.

— Все в порядке, Корди, правда. Я простила его. А значит, и ты можешь его простить.

— Наверное. А ты… — Она разворачивается к Мэлу, тыча в него кастрюлей.

Рэндел думает, что побоище началось, и изо всех сил бьет Мэла по колену молочником.

Риа подпрыгивает, Рэндел роняет молочник и начинает рыдать. Корди замирает на мгновение, а потом бросается утешать сына, роняя при этом кастрюлю. Мэл хватается за колено, падает и, стиснув зубы, стонет от боли. Риа бежит к маме, не желая упускать возможности пообниматься.

Они не обращают никакого внимания на Мэла.

«Все в моей семье сумасшедшие», — думаю я. Ну надо же! Я спала всего пару часов в день в течение последнего месяца, я на грани физического и эмоционального срыва, и я самый вменяемый человек в этой комнате.

— Ты ведь на самом деле не простила меня, верно? — спрашивает Мэл, когда мы идем в кафе.

— Ни на секунду, — не задумываясь, отвечаю я.

Глава 45

— Эми, это Мэл, — говорю я. — Один из моих старых друзей. Мэл, это Эми, мой партнер по бизнесу.

Я не говорю, что это моя сотрудница. Благодаря приветливости и трудолюбию Эми «Под сенью звезд» процветает. Она не просто сотрудница. Она потрясающий друг. Ее помощь в последние недели неоценима для меня. Она открывала кафе, обслуживала посетителей, убирала со столиков, потворствовала смехотворным требованиям наших экстрасенсов, иногда сама читала ауры, собирала дневную выручку, покупала продукты. И ни разу не пожаловалась. Еще она навещает Лео в больнице при каждой удобной возможности.

— Шекспир! — кричит Эми, всматриваясь в лицо Мэла так, словно хочет дотронуться до него кончиками пальцев. — Ты Шекспир! — Она восторженно хлопает в ладоши, поправляет заколку над ухом и поворачивается ко мне. — Он Шекспир! Я была права тогда! И все поняла правильно! — Она тычет в Мэла пальцем (если бы такое сделал Лео, я бы уже отругала его). — Он — твоя связь с Шекспиром.

Мэл подозрительно смотрит на нее. Волосы по талию, сережка в языке, татуировка на животе. Может, эта женщина слегка чокнутая?

— Когда мы с Эми познакомились, она подумала, что я актриса, — объясняю я.

— Ага, — кивает Эми.

— Она экстрасенс, — продолжаю я.

— Точно, — глубокомысленно изрекает Мэл, будто я только что сказала: «Она немного не в себе».

— Нет, правда, — заверяю его я. — Она одна из лучших экстрасенсов, которых я когда-либо встречала.

Глаза Эми блестят, улыбка становится еще шире, она краснеет. Я ей подобного еще не говорила. У Мэла точно такой же вид, как и у Кейта, когда я говорю на эту тему. Он словно раздумывает над тем, не поможет ли мне психиатр.

— Когда мы встретились, Эми подумала, что я актриса, потому что она увидела меня в окружении звезд. Тогда она еще не знала моего имени, — вспоминаю я тот день. — Она сказала, что чувствует мою связь с Шекспиром. И когда я ответила, что у большинства из нас есть какая-то связь с Шекспиром, потому что все учили его произведения в школе, Эми заявила, что это как-то связано со словом «двенадцать». Или «двенадцатая». И что у меня связь с театром «Вик». Или с человеком по имени Вик.

Я знаю, что Мэла это проймет. Большинство старых сотрудников отца Мэла звали его не Виктор, а Вик.

Мэл бледнеет и растерянно смотрит на Эми.

— Эми читает ауры только в том случае, если чувствует связь с человеком. Если она не может ничего прочитать, она не берет с клиентов денег. И не занимается пустыми предсказаниями, — говорю я. — Вот за что я ее уважаю. Только таким людям я позволяю работать здесь.

— Ты Шекспир! — Эми вновь хлопает в ладоши. — Как я рада, что познакомилась с тобой!

Я уверена, что когда Эми будет шестьдесят, она все так же будет приходить в восторг по любому поводу.

— Иногда я думала, что же это за связь Новы с Шекспиром? И Лео. Послушай, Вик — твой отец?

Мэл хмурится, от него веет холодом, лицо — маска безразличия. Очевидно, он все еще предпочитает не говорить о своем отце. Он испепеляет Эми взглядом.

— Эми, я хотела попросить тебя об услуге, — говорю я, чтобы сменить тему разговора и не позволить им поссориться еще до того, как у них появятся причины невзлюбить друг друга.

Эми поворачивает голову, не отрывая глаз от Мэла. Наконец она переводит взгляд на меня, но я вижу, что ей не терпится продолжить разговор с ним.

— Да?

— Мэл только что приехал, и у нас не было времени забронировать ему номер в гостинице или отеле. Может, он мог бы пожить у тебя пару дней? Пока мы не найдем гостиницу?

Я думала, что Эми сразу согласится, такой уж она радушный человек. Потому-то я ее и попросила. Но вместо этого она поворачивается к Мэлу и долго рассматривает его.

— Мы можем перекинуться парой слов? — Ее пальцы впиваются мне в руку, и, прежде чем я успеваю что-то ответить, Эми тянет меня в кабинет.

Мэл с невозмутимым видом отодвигает стул и усаживается за столик.

— Он отец Лео, верно? — спрашивает Эми.

Я киваю.

— И он разбил тебе сердце, верно?

Я опять киваю.

— Так что он тут делает? Почему он собирается остаться здесь?

Я ей не сказала. В хаосе происходящего я не рассказала Эми о словах доктора. Все остальные были там, а Эми в это время находилась в кафе, стараясь спасти меня от банкротства. И она еще не знает.

Эми видела Лео каждый день практически всю его жизнь. Единственным человеком, которого Лео видел чаще, была я.

Эми и Лео очень любят друг друга. Лео нравится, когда Эми говорит по-японски и пытается играть с ним на приставке.

Она не должна была узнать об этом от меня. Ей должен был сказать кто-то отстраненный, кто-то объективный, кто-то спокойный.

Я ненавидела врача за его слова, но он рассказал о состоянии Лео всей моей семье, поэтому мне не пришлось сообщать им об этом. Не пришлось сообщать о том, что может случиться с Лео.

— Тебе лучше присесть, — говорю я.

— Рассказывай. — Эми понимает, что раз Мэл здесь, то дело плохо.

Заикаясь и запинаясь, я повторяю слова доктора. Я стараюсь в точности припомнить их, чтобы не говорить ничего от себя.

Я смотрю на Эми, ожидая, что она разрыдается, как мама или Корди. Что она отвернется, как папа. Что обнимет меня, как Кейт. Или оцепенеет, как я или тетя Мер.

Но Эми удивляет меня. Она медленно кивает и оседает на пол.

Я запираю кафе, так и не забрав выручки — просто кладу деньги в сейф. Сейчас у меня есть дела поважнее. Мэл присмотрит за Эми, чтобы я могла отправиться в больницу. Я не видела Лео со вчерашнего вечера. Это долго.

Мэл сказал, что отвезет Эми домой, хотя она живет близко, тоже в «Уголке поэтов», и убедится, что с ней все в порядке. Скоро подойдет Труди и посидит с ней.

Эми впала в кататонический ступор, и я в чем-то завидую ей. Мне тоже хотелось впасть в такое состояние в течение последних недель. Просто отстраниться от реальности и сидеть себе тихонько, прячась за стеной, воздвигнутой моим сознанием. К сожалению, я не могла и не могу позволить себе такую роскошь.

Моя жизнь сейчас напоминает сложный механизм со множеством деталей, за которыми нужно присматривать, иначе вся конструкция сломается. Сейчас больше всего внимания требует мой брак. Кейт со мной не разговаривает. После того как тетя Мер рассказала всем о моем суррогатном материнстве, Кейт не сказал мне ни слова. Но сейчас я не могу сосредоточиться на нем. Нужно позаботиться об Эми. Нужно привести Мэла в больницу. Нужно самой добраться туда. Это те части механизма, которыми необходимо заняться в первую очередь.

Я останавливаюсь на больничной парковке, отведенной для машин тех, чьи дети проходят здесь длительное лечение. Почему-то я испытываю облегчение, сладостное и вязкое, как сироп. Восхитительное облегчение. Сейчас мне не придется думать об Эми и кафе. Направляясь к огромному зданию из серого кирпича, я решаю, что закрою «Под сенью звезд» на пару дней. Вот оно, облегчение. Мне хочется окунуться в это чувство с головой, испить его сполна, остаться в нем навсегда. Я хочу утонуть в мыслях о том, что мне не нужно беспокоиться.

В палате Лео я вижу странную картину. Мама вяжет, сидя на моем месте. Рэндел спит у нее на коленях, его голова — у нее на груди. Тетя Мер — на стуле Кейта, она читает Лео. Папа принес себе новый стул, а Корди разложила на полу клетчатый плед, и дети уже разбросали на нем игрушки. Впрочем, сейчас Риа внимательно слушает тетю Мер. А Корди сидит на пледе, читая журнал.

Вот почему по больничным правилам в палате могут находиться только два гостя. Если бы сейчас сложилась какая-нибудь критическая ситуация, врачам пришлось бы пробираться через всю эту толпу. Но я рада, что моя семья здесь. Что мои родные рядом с Лео, точно так же, как во время его игры в школьной постановке или на футбольном матче. Или во время его дня рождения. Все съезжаются в Хоув, чтобы побыть с Лео. Поддержать его.

— Привет, Лео! Это я. — Я поворачиваюсь ко всем остальным. — Привет всем.

Они улыбаются, но все по-разному: улыбка мамы — широкая, папы — едва заметная, Корди — лучезарная, тети Мер — загадочная, Риа — любопытная.

Корди своего добилась. Не знаю, что она сказала моим близким, но они уже не смотрят на меня так, словно не уверены, как теперь со мной говорить. Так, будто со мной поступили подло и я должна была пожаловаться им много лет назад, чтобы они могли вычеркнуть моего обидчика из своей жизни.

Корди успокоила их. Может, она сказала, что Мэл здесь, я его простила, а он хочет искупить вину. Может, она даже рассказала им о том, как Рэндел стукнул Мэла молочником, и это на первое время утолило их жажду крови. Корди работает в области связей с общественностью и невероятно талантлива — неудивительно, что ей удалось успокоить мою семью. Теперь Мэлу предстоит неприятный разговор с моими близкими, но его хотя бы не освежуют заживо. И сейчас моей семье будет не до него. Я благодарна сестре за это.

— Изменений нет. — Мама передает вязанье папе.

Тот откладывает кроссворд, берет мамину тряпичную сумку, укладывает туда вязанье и крючок. Корди убирает игрушки в одну из своих сумок, Риа помогает ей складывать плед.

Мама смотрит на Рэндела, пытаясь понять, как же ей встать, не разбудив малыша.

— Где Мальволио? — спрашивает тетя Мер, закрывая книгу.

— Он присматривает за Эми, — объясняю я. — Она потеряла сознание, когда… Ну, она потеряла сознание. Мэл отвез ее домой и посидит с ней, пока Труди не вернется.

— Бедная Эми, — вздыхает Корди.

Мэл только что улучшил свое реноме в глазах моей семьи, ведь он помог женщине, с которой даже не был знаком.

— Но ты можешь позвонить ему, — говорю я тете Мер. — Он ищет гостиницу.

— Ладно, тогда мы пойдем, — говорит мама.

— Завтра увидимся, — отвечаю я.

— Ты не зайдешь к нам сегодня вечером? Ночевать будешь дома?

— Нет, я останусь здесь. Хочу составить Кейту компанию.

Обняв меня по очереди, они уходят. Корди и двойняшки вернутся в Кроули, мама, папа и тетя Мер собираются прогуляться по Брайтону.

И я остаюсь одна. С Лео.

Как я люблю.

Когда меня здесь нет, мне нравится, что мой сын окружен близкими, но в такие моменты мне хочется побыть с ним наедине.

Как раньше.

Глава 46

Прошлой ночью после первого бокала вина мне стало немного полегче. Дом уже не казался таким пустым, ведь я включила радио в кухне, проигрыватель в столовой и телевизор в гостиной.

После первой бутылки вина я решила лечь спать на диване, потому что идти до кровати было слишком далеко, да и сама кровать показалась бы мне слишком пустой без мужа.

После второй бутылки вина я подумала, что стоит сходить на чердак.

Поэтому, когда я проснулась, вокруг была разложена детская одежда, которую я покупала все те годы назад. Словно вырезки из трехмерного каталога детской одежды.

Я не помню, как доставала ее, но, наверное, я это сделала. Судя по моим распухшим глазам, я еще и плакала.

Похмелье, стыд и душ (горячий душ, много мыла) привели меня сюда. На задний двор. Я стою с сигаретой во рту и швыряю чашки и блюдца из сервиза, который подарила мне Мередит, на бетонную дорожку, ведущую от дома к сараю.

Все это началось, когда я разбила ту чашку, верно? Нужно закончить начатое. Теперь я понимаю. Этот чайный сервиз, откуда бы он ни появился, был проклят. Нужно избавиться от этого проклятия. Снять его с моего дома. С моей жизни.

Глава 47

Я вскидываюсь от стука в дверь.

Я дремала. Как хороша дрема без сновидений…

Я смотрю на Лео (он без изменений) и иду к двери. Мое сердце замирает на мгновение, я не могу дышать.

Мэл.

Ах да, я же сама пригласила его сюда.

Мэл выпадает из привычного хода вещей. В последние годы я привыкла к тому, что он перестал быть мне близким человеком. От него нужно было держаться подальше.

— Привет. — Мэл явно заметил выражение шока на моем лице.

— Привет.

Мэл принял душ и причесался, поэтому сейчас его вихры не торчат во все стороны. Я и забыла, какие у него рубленые, но при этом странным образом нежные черты лица. Я так много лет хотела поцеловать эти полные губы, хотела, чтобы эти карие глаза — на тон темнее меха бурой лисички — смотрели на меня так, как сейчас. Нежно, бережно. Мэл словно смотрит вглубь моей души, пытаясь убрать все наносное.

Он всегда поступал так после того, как мы расставались надолго. После моего возвращения в Лондон из Оксфорда, после его возвращения домой из Австралии, после моих отпусков с Кейтом. Мэл всматривался в меня, будто стараясь познакомиться со мной заново, на физическом, ментальном и эмоциональном уровнях. Он, бывало, смотрел так на меня, а потом прикасался ко мне, словно чтобы убедиться в том, что я настоящая. Теперь, по прошествии всех этих лет, это необходимо ему.

Мне хочется влепить ему пощечину. Ударить его. Напомнить ему, почему он здесь.

Но кто-то постарался до меня: я вижу красные отметины на его правой щеке.

— Что случилось? — Я указываю на след от ударов.

— Что? — Он касается щеки. — Ах, это… Это мама.

«Это сделала тетя Мер?»

— Она влепила мне первую пощечину за то, что я сделал. Вторую — за то, что все эти годы я скрывал от нее правду и позволял ей думать всякое. Третью — потому, что, как бы всем остальным ни хотелось побить меня, они никогда этого не сделают. Четвертую — потому, что если бы я видел выражение их лиц, когда она рассказала им, то сам бы себя ударил. После этого я перестал считать.

«Тетя Мер?»

— А потом она начала плакать. Сказала, мол, никогда не думала, что ей впервые придется бить своего ребенка, когда тому будет уже за тридцать. Сказала, что никогда в жизни ей не было стыдно за поступки близких, это впервые. И что я не представляю себе, насколько это больно. Честно говоря, было лучше, когда она меня била.

— Я им ничего не рассказывала, знаешь? — говорю я. — Я им ничего не рассказывала.

Наверное, Мэлу было очень больно оттого, что тете Мер стыдно за него.

— Стеф рассказала маме. Не знаю почему, но рассказала… С Эми все в порядке. Труди приехала и уложила ее в постель. Эми до сих пор молчит. Я нашел гостиницу неподалеку от той, где остановилась мама и твои родители.

Я киваю.

— Я надеялся, что теперь смогу увидеть Лео.

— Да, конечно.

— Правда? — Мэл удивлен.

— Ты думаешь, что я притащила бы тебя сюда для того, чтобы запретить видеться с сыном?

— Я бы не винил тебя за это.

— Мэл, дело не в тебе. Дело в Лео.

Он переступает порог и каменеет. Все так делают, входя сюда впервые.

Вокруг кровати стоит жутковатого вида аппаратура, она пищит и мигает, на мониторе отражается ритм сердца. Белый шланг тянется от одной из машин к кровати, ко рту Лео. Иногда они вынимают этот шланг, потому что Лео в основном может дышать сам. К руке присоединена капельница.

Когда входишь в комнату в первый раз, кажется, что Лео такой маленький на фоне всех этих машин. Маленький, хрупкий, ранимый.

Это напоминает о том, насколько удивительно все-таки человеческое тело. Оно может выполнять работу всех этих машин самостоятельно.

И это напоминает о том, насколько человек слаб, потому что при мельчайшем сбое в сложной системе тела он попадает сюда.

Мэл в ужасе смотрит на меня. Его глаза широко распахнуты.

Я нежно беру его под руку и веду к моему стулу.

— Все в порядке, садись. Скажи ему, кто ты. Поговори с ним. — Я усаживаю его на стул. — Посмотри, кто пришел, — говорю я Лео. — Это мой старый друг, Мэл. Он сын бабули Мер. Как ты мой сын, он сын бабули Мер. И он твой второй папа. Помнишь, ты как-то написал, что у тебя два папы. Так вот, он тот самый другой папа.

Я глажу Мэла по руке, а потом отхожу в угол комнаты, к двери.

— Э-э-э… Привет, Лео. Я Мэл. Я видел тебя, когда тебе было всего несколько дней от роду. Ты был такой крохотный, что мне хотелось взять тебя на руки. Мне казалось, что ты поместишься у меня на ладони. А еще я видел тебя на свадьбе твоей тети Корди. Твоя бабуля Мер все время показывает мне твои фотографии. А вообще-то знаешь, кто я? Я тот мальчик с фотографии, которую ты показывал бабуле Мер и спрашивал, почему я похож на тебя. Это я. Твоя мама сказала, что ты любишь играть на приставке. И любишь футбол. Я тоже это люблю. Так что нам стоит сыграть как-нибудь, чтобы узнать, кто выиграет. Я очень хорош в этом, знаешь. Меня мало кто может обыграть на приставке. Но я уверен, что ты можешь попробовать.

Мне нравится голос Мэла. То, как он говорит. Мне нравится это. Ведь сейчас Мэл наконец-то говорит с Лео.

Глава 48

— Нужно быть осторожными, когда мы лжем, — говорю я Кэрол. — Потому что ложь — живая. Она живая. Когда ты солгал кому-то, породил ложь, то нужно присматривать за ней, подкармливать ее, уделять ей внимание. Ей нужна любовь и забота, как и любому живому существу, за которое мы в ответе.

Кэрол смотрит на меня. Она сидит напротив за деревянным столом у меня в кухне, в одной руке у нее сигарета, во второй — чашка чая. И она смотрит на меня. Она понятия не имеет, о чем я говорю.

Но Кэрол нужна мне. В момент просветления, после того как я разбила чайный сервиз и повторила ритуал распития вина и раскладывания детской одежды, я поняла, что это предвестник обострения. И что мне нужно поговорить с кем-то, пока все не вышло из-под контроля.

Кэрол — как раз такой человек. Из нашей компании она, полагаю, моя ближайшая подруга. Мы жили в одной комнате в университетском общежитии пару недель, пока многие наши соученики не поняли, что университет — не для них, и не отчислились, освободив комнаты. Кэрол спала на втором ярусе кровати и переехала в соседнюю комнату, когда девчонка, жившая там, решила вернуться домой и выйти замуж за своего парня, вместо того чтобы проводить три года в разлуке с ним. Вообще-то у нас с Кэрол должны быть немного натянутые отношения, ведь я встречалась с Винсом два года, а Кэрол впоследствии вышла за него замуж. Но это не так. Нам с Винсом с самого начала не суждено было остаться вместе, но понадобилось два года слез, истерик, рукоприкладства и угроз отчисления, чтобы это понять. Кэрол — надежная, милая, спокойная. Она не такая, как я.

Кэрол подносит чашку к губам, и я осознаю свою ошибку. Я подала чай в кофейных чашках. Я плохо соображала, и, надеюсь, через пару минут Кэрол это поймет и не станет рассказывать о моей ошибке остальным. Мы настоящие стервы, что правда, то правда, и, бывает, обсуждаем ошибки друг друга за глаза.

Я смотрю на белую фаянсовую чашку с розовой полоской внизу. «Как же я не заметила, что этот оттенок розового отличается от полоски на чайнике, блюдцах, молочнике и сахарнице? Как?»

Я заманила к себе Кэрол, предложив ей побегать вместе. Но вместо пробежки я усадила ее за стол, накрытый к чаю. Тут Кэрол уже ждал тортик и пачка сигарет.

Я была слишком осторожна и слишком смущена, чтобы пригласить Кэрол в гости. Она могла бы рассказать об этом кому-то до того, как я сумею убедить ее в том, что это никому нельзя рассказывать. Этим ни с кем нельзя делиться.

Кэрол милая. Ей нравится Мэл и нравится то, что мы вместе.

Сигаретный дым на мгновение скрывает лицо Кэрол. При нормальных обстоятельствах мы бы не курили здесь. Но сейчас…

— Кэрол, я хочу рассказать тебе один секрет. Об одной моей лжи. Лжи, которой требуется любовь и внимание, — продолжаю я, отводя взгляд от чашки. Может, она не заметила. Может, она не расскажет всем, как я напортачила. — Я… Пожалуйста, только не говори никому. Я… Пожалуйста!

Кэрол делает затяжку, хмурится и кивает. Потом складывает руки на животе, словно готовясь к тому, что я сейчас скажу.

— Конечно.

— Однажды я солгала своему мужу. Мэлу. Я солгала ему. Давным-давно. Это произошло всего лишь раз, но той лжи нужны были сообщники, чтобы она могла выжить. Много сообщников. И в результате той лжи и ее сообщников сын Мэла умирает.

Кэрол хмурится еще сильнее. Я вижу, что сейчас она думает о своем сыне и дочери. Она надеется, что с ними все в порядке. Полагаю, так поступают любые родители. Услышав о том, что с чьим-то ребенком что-то случилось, они думают о своих детях. И надеются, что с их малышами все в порядке. С малышами все в порядке, и они там, где и должны быть.

— Это по моей вине мальчик умрет, — говорю я.

И на мгновение груз вины становится немного легче. Это признание сняло с меня часть вины. Надеюсь, когда я расскажу все остальное, станет еще легче.

Кэрол отстраняется немного, совсем немного. Она думает: что же я натворила? Как я навредила ребенку? Как ей реагировать, когда она узнает, что я способна навредить ребенку?

— Что случилось? — Ее голос дрожит.

Я выбрала правильного человека. Она спросила, что случилось. А не «что ты сделала?». А значит, она полагает, что произошел несчастный случай. Я не нарочно привела малыша в такое состояние. Кэрол не верит, что я могу быть злой. Значит, она сможет понять, когда я расскажу ей остальное.

— Много лет назад, вскоре после того, как мы начали встречаться с Мэлом и эти отношения стали серьезными, я почувствовала, что он готов сделать мне предложение. Тогда я сказала ему, что не могу иметь детей.

Кэрол смягчается, она уже не так напряжена и напугана. Затем она вспоминает тот ужин, и на ее лице отражается стыд.

— Не можешь? — Она говорит это с таким сочувствием, что я едва могу рассказать ей все остальное.

— Не могу. Но тогда Мэл не понял, что я имею в виду. Я имела в виду, что у меня не будет детей.

Сигарета замирает на пути к губам Кэрол. Она накрасила губы розовой помадой, хотя мы собирались отправиться на пробежку.

— Что значит «не будет»? — осторожно спрашивает она, опуская сигарету в хрустальную пепельницу.

Я смотрю, как горит табак, и не смею поднять на нее глаза.

— Это значит, что много лет назад я приняла решение не рожать, потому что это огромная жертва. Жертва, на которую я просто не способна.

Глава 49

Кейт явно со мной не разговаривает. У меня болит в груди, как после удара, всякий раз, когда я думаю об этом. Мы с Кейтом всегда все обсуждали, и без этих разговоров мне очень плохо. За последние шесть дней мы не перебросились и сотней слов.

Кейт приходит в больницу посидеть с Лео ночью, хотя мои родные предлагали подменить его, чтобы он побыл дома со мной. Кейт отказывается, чтобы не пришлось спать рядом со мной. Теперь он подписывает сообщения просто «Кейт». Ни «люблю тебя», ни смайлика. Я думаю, ему хочется написать мне «я тебя не знаю». Прошлой ночью я настаивала на том, чтобы остаться с ним. Но Кейт сказал: «Нет, иди домой. Лео нужно, чтобы ты завтра оставалась бодрой». Он все еще в ужасе от того, что узнал обо мне. Что я человек, который мог бы отдать своего ребенка. Человек, который мог бы отдать своего ребенка, если бы родители, к которым малыш должен был попасть, не передумали. Кейт не верит, что кто-то может поступить так и после этого примириться с собой. Он полагает, что любая суррогатная мать, независимо от того, платят ей или нет, станет кошмаром для будущих родителей ребенка, потому что не сможет отдать им свое дитя. Мысль о том, что я была готова отдать Лео его «настоящим» родителям потрясла Кейта. А Кейт не любит потрясения. Ему и так нелегко, оттого что Лео в больнице. А тут еще такое.

И поэтому он предпочел игнорировать меня. Говорить со мной, только если в этом будет необходимость.

— Ты думаешь, я просто смирюсь с тем, что в тебе растет ребенок другого мужчины?! — кричал на меня тогда Кейт.

Мы уже поговорили, не вопя друг на друга, теперь же Кейт предпринимал очередную попытку меня образумить, на этот раз с помощью скандала.

— Я не могу притворяться, что все в порядке, если у тебя живот с каждым днем будет расти. Мы будем идти по улице, и все будут смотреть на нас, думая, что это наш ребенок. Они будут задавать нам вопросы, и что нам тогда делать? Лгать?

— Я тебе уже говорила, мне все равно, что подумают другие люди. Важно, что думаешь ты, а не какие-то прохожие.

— Я думаю, что ты принимаешь неправильное решение.

— Как может быть неправильным решение сделать кого-то счастливым?

— Это неправильно для тебя. Это решение тебя раздавит.

— Ты хочешь сказать, что плохо будет тебе, потому что я буду раздавлена, а тебе не хочется поддерживать меня?

— Почему ты говоришь так, словно у меня нет права волноваться о том, как это изменит наши отношения? Ты не сможешь пить, у тебя начнется токсикоз, еще и они постоянно будут заявляться сюда, чтобы повидаться с тобой. Твое тело изменится, ты не сможешь вести привычный образ жизни. Я буду чувствовать, как шевелится ребенок в твоем теле. Мы сможем заниматься сексом только в одной позе. И после всего этого мы даже не получим ребенка!

— Так вот в чем дело? В сексе?

— Звездочка, если ты думаешь, что я смогу трахаться с тобой, когда в тебе растет ребенок другого мужчины, то ты меня плохо знаешь.

— Этот разговор зашел в тупик, — сказала я.

Кейт был прав, я не могла отрицать этого. Я не принимала во внимание его мнение, соглашаясь на роды. Мне казалось, что в этом нет необходимости. Я думала, что Кейт поймет меня. А ведь на самом деле я поставила потребности двух других людей превыше потребностей Кейта. Нужно было посоветоваться с ним. Или быть готовой к тому, что я его потеряю.

— Я тебе вот что скажу. Если ты согласишься, то… — Кейт осекся. Он не хотел произносить этих слов.

В нашем разрыве не было его вины. Мэл и Стефани не были его друзьями, он не знал Мэла с детства, так почему теперь он должен настолько кардинально изменять свою жизнь, хотя у него нет никаких чувств к этим двум людям? И почему он теперь должен разрывать отношения со мной?

— Я сделаю это. Я люблю тебя, но я сделаю это. Я им обещала. Так что, полагаю, на этом все.

Мне хотелось расплакаться. Когда он уйдет, я разрыдаюсь.

Кейт медленно смерил меня взглядом, словно пытаясь запомнить такой, какой я была тогда.

— Пойду соберу свои вещи.

Вскоре он вернулся с двумя сумками одежды, книг, дисков и прочей дребедени, которую держал у меня.

— Всякий раз я напоминаю себе о том, что не следует сходиться с тобой. — Он вновь смерил меня взглядом. — Потому что всякий раз мне все сложнее пережить разрыв.

— Мне тоже. — Я чувствовала, как слезы подступают к глазам.

И мне хотелось, чтобы Кейт убрался из моего дома до того, как я разрыдаюсь. Потому что каждый раз, когда мы расставались, я плакала, он утешал меня, мы оказывались в постели, а потом я плакала опять.

Когда я встретила Кейта в следующий раз, он приехал навестить меня, потому что узнал, что я живу в Восточном Сассексе, а он жил в Западном.

Я сразу сказала ему, что у меня сын, и когда Кейт узнал его возраст, то предположил, что я решила оставить ребенка…

— Пожалуйста, поговори со мной, — говорю я.

Все ушли пару часов назад, а я читала Лео и пыталась придумать, как помириться с Кейтом. На этой неделе он снова ходит на работу в костюме, а не в униформе, и впервые в жизни мне хочется спросить Кейта, что сейчас происходит в полиции. Тогда он пустился бы в подробные объяснения, почему не может рассказывать мне о своей работе. Я хочу услышать его голос, хочу, чтобы он поговорил со мной.

Кейт перестает стягивать пиджак и вновь застегивает на нем пуговицы. Мне становится страшно. Неужели он уйдет?

— О чем? — Кейт смотрит на Лео.

— О чем угодно. Поговори со мной. Пожалуйста, перестань игнорировать меня.

Кейт поворачивает ко мне голову, и я вижу, что он не сердится на меня. Он сбит с толку. Он не знает, как говорить со мной. Кейт вздыхает, и я вспоминаю, какой он сильный. Мускулистый, высокий, уверенный в себе. Сильный. Он отличается от большинства мужчин, с которыми я встречалась. Кейт честен, и это придает ему силы. Он никогда не солжет, никогда не извратит правду. И это придает ему мужества.

Вот почему Кейт так огорчен. Я не солгала ему, но утаила от него правду. И теперь Кейт не уверен в том, кто я на самом деле.

Вот почему он перестал говорить со мной. Он пытается понять, о чем еще я умолчала.

— Давай выйдем. — Он указывает на дверь.

Кейт не хочет говорить в присутствии Лео. Он не хочет… чего? Говорить, что все кончено?

В широком, ярко освещенном коридоре я прислоняюсь к противоположной стене, чтобы видеть сына через дверной проем.

Но Кейт становится передо мной, опершись рукой о стену над моей головой. Он словно отгораживает меня от всех, кто мог бы подойти. Иногда мужчины становятся так в барах или ночных клубах — чтобы пометить свою территорию. Так мужчина пытается показать всем, что женщина принадлежит ему.

— Я пытаюсь понять, плохой ли я человек. Я не могу смириться с тем, что ты собиралась сделать. Становлюсь ли я плохим из-за того?

— Конечно, нет. Я должна была пойти на это, но не все способны на такое.

— Но это же Лео! Как бы ты могла смотреть, как он растет с чужими людьми, и при этом знать, что это твой ребенок?

— Не знаю. — Я пожимаю плечами. — Мне пришлось бы.

— Ты готова была пойти на это, чтобы осчастливить двух посторонних людей. Но ты не хочешь рожать ребенка от меня. И что я должен думать? Что я должен говорить тебе?

— Я хочу от тебя ребенка, — возражаю я.

— Если бы мы могли заняться любовью прямо сейчас, ты бы запаниковала. Ты пошла бы на все, чтобы избежать этого.

У меня так быстро и гулко бьется сердце, что, кажется, Кейт его услышит. Услышит и поймет, что я боюсь рожать еще одного ребенка.

— Я ошибаюсь? Мы ведь оба знаем, что все это началось еще до того, как Лео заболел.

Теперь, когда Кейт знает, что случилось на самом деле, когда он знает, что из-за первой беременности я потеряла своего лучшего друга, я смогу объяснить ему, почему я боюсь. Я знаю, что это иррациональный страх, я знаю, что со временем смогу преодолеть его, но пока что я не могу этого сделать. И я не могу объяснить Кейту это прямо сейчас, потому что он не поймет. Он подумает, что это глупо. А для меня нестерпима мысль о том, что я открою кому-то свои страхи, а меня высмеют.

— Я хочу от тебя детей, но я не готова.

— А когда ты будешь готова, Звездочка? Тебе тридцать семь, мне сорок шесть, время не на нашей стороне.

Я заглядываю в его глаза, темно-карие, почти черные. Когда мы впервые познакомились и я влюбилась в него, я забывала, о чем говорю, когда смотрела в эти глаза. Приходилось отводить взгляд, потому что я начинала мямлить, а это было весьма унизительно.

— Я не знаю, когда буду готова. Но я правда хочу от тебя ребенка. Честное слово.

— Мы еще поговорим об этом. Когда Лео поправится, мы поговорим об этом, и ты расскажешь мне, чего ты так боишься. Мы поговорим о твоих страхах и подумаем, что с ними делать. Идет?

Я киваю. Иногда я забываю, что, хотя Кейт и служил в армии, а теперь работает в полиции и кажется ничем не примечательным парнем, он любит меня. А значит, пытается понять. Мой страх не дает мне открыться ему. Пусть это иррациональный страх и Кейту не понравится то, что он услышит, он любит меня и найдет способ выйти из этой ситуации. Я поступила бы точно так же для него. В этом основание нашей любви.

Кейт целует меня в лоб, словно дарит мне свое благословение. Целует меня в лоб. Потом в губы. Больше ему ничего не нужно. Ему не нужен секс, не нужно, чтобы я испытывала влечение к нему. И я благодарна ему за это. Я хочу, чтобы он любил меня, ничего от меня не ожидая. Не желая, чтобы я справлялась с болезнью Лео так, как это делает он. Не желая, чтобы я планировала будущее. Не желая, чтобы я не была способна отдать своего ребенка.

Это прекрасно. Быть с ним вот так — прекрасно. Миг счастья.

Мы испытываем счастье, так что именно тогда-то и случается наихудшее.

Наверное, ты думаешь, что я эгоистка. Что я не заслуживаю любящего мужа и хороший дом, раз я смогла солгать Мэлу. Сказать ему, что я не могу иметь детей. Ты, наверное, подумаешь, что тайные инъекции контрацептивов каждые три месяца и тесты на беременность, которые я делаю на работе время от времени, — не для женщины, которая любит своего мужа.

Аппаратура в палате Лео начинает отчаянно пищать, линии и цифры на мониторах мигают. Прибегает медсестра с двумя врачами, за ней бежит еще одна медсестра. Я дергаюсь в их сторону, хочу помочь Лео, но Кейт удерживает меня. Он хочет, чтобы медики выполнили свою работу.

«Еще рано, — пытаюсь крикнуть я, но ни звука не срывается с моих губ. — Еще рано, еще рано, я еще не готова».

Глава 50

Но ты не понимаешь. Я солгала ему и теперь не могу вернуть ту ложь. Я… я больна. У меня… расстройство, так они говорят. У этого расстройства сложное название, и наши знаменитости, бывает, говорят, что, мол, страдают от этой болезни. Но когда я узнала, что со мной, это не показалось мне таким уж гламурным. Заболевание не может быть гламурным, и я не понимаю, как люди, которые якобы страдают от моей болезни, вовсе не мучаются так, как я. Когда я узнала, что у меня расстройство, это стало началом конца.

Я всегда знала, что я не такая, как все. Что я не вписываюсь. Я воспринимала мир не так, как мои одноклассницы. Но мне так этого хотелось. Когда мне было тринадцать, Герцог, наш пес, умер. А еще мы переехали в другой город. И различия между мной и другими детьми стали очевидны. Жизнь казалась мне такой сложной. Всякие мелочи — четверка с минусом в школе, окрик матери, проблемы в Польше — приводили меня в чудовищное состояние. Я ложилась на пол и не могла пошевельнуться, потому что мне было так больно. Физически больно. Я плакала. Я могла проплакать в своей комнате несколько часов просто потому, что мама велела мне не бросать сумку у двери. Я не знала, что со мной не так.

Мама водила меня к врачу, чтобы понять, что происходит. Почему я не такая, как другие дети. Не такая, как мои брат и сестра. Врач сказал, что это просто переходный период. Гормональный подростковый разлад. Или разбалованность. Я это перерасту. Они говорили обо мне так, будто меня нет в комнате. Вскоре я поняла, что я — это не я. Это набор поступков, которые никому не нравились.

Если бы я все время пребывала в таком подавленном состоянии, может, все было бы не так уж и плохо. Не так уж плохо для них — для моих родителей, для брата и сестры, для одноклассников. Если бы я все время пребывала в таком подавленном состоянии, они могли бы объяснить это тем, что я просто угрюмая, вот и все. Но никто не понимал другое мое состояние. Не понимал, что это может быть что-то, кроме умышленного хулиганства. В этом другом состоянии, состоянии, ради которого я жила, к которому я стремилась, мир был поразительным местом. Все вокруг казалось живым, цвета были насыщенными настолько, что, казалось, к ним можно было притронуться. Я танцевала на заднем дворике, я воздевала руки к небу и танцевала под музыку, звучавшую у меня в голове. Мне хотелось записать эту музыку, пропеть ее громко-громко, чтобы она сохранилась в вибрациях воздуха. Мне хотелось, чтобы и другие люди слышали эту музыку, танцевали под нее, чувствовали себя такими же счастливыми, как и я. Во мне было столько энергии! Я могла бегать весь день напролет. Я рисовала.

Я любила жизнь. Любила всех и все.

Счастье бурлило в моих венах. Представьте, что вы выпили пару бутылок пива и курнули травки. Такую эйфорию я ощущала, когда мне было пятнадцать.

Когда мне было пятнадцать… когда мне было пятнадцать, я забеременела. Не знаю, когда именно. В том-то и проблема с этим «другим» состоянием: я помню яркие ощущения, но не помню, что происходило. Все путается у меня в голове, растворяется, превращается в Ничто. Провалы в памяти, лоскутки воспоминаний.

Но я знаю, что отцом ребенка мог быть один из трех мужчин, потому что в течение месяца ко мне приставали трое незнакомцев. Я опять была в подавленном состоянии, чувствовала себя ужасно, едва могла одеться и дойти до школы. Один из этих мужчин, должно быть, увидел меня в школе, потому что он ждал меня у школьных ворот. Он звал меня по имени, посылал мне воздушные поцелуи. Мастурбировал. Он ушел, когда учитель физкультуры пригрозил вызвать полицию. Второй подкрался ко мне в кондитерской, прижался ко мне сзади и принялся нашептывать мне на ухо всякие скабрезности. Третьего я увидела на автобусной остановке. Ухмылка на его лице подсказала мне, что он узнал меня. Что он третий. Я знала, что я сделала. То, что нашептывал мне второй. Я развернулась и убежала.

После этого обрывки воспоминаний возвращались ко мне.

Я сижу в машине, а мужские руки срывают с меня одежду.

Я в незнакомом доме, мое лицо вдавливают в подушку, кто-то за моей спиной… Он делает мне больно, так больно, что я даже не думала, что такое возможно.

Кто-то на мне, он душит меня, душит и двигается взад-вперед, взад-вперед.

В один из этих моментов я потеряла девственность. Не помню, в какой именно.

Мама догадалась, что я беременна, после того, как у меня два месяца не было менструации. Она была слишком напугана тем, что отец все узнает, и у нее даже не хватало сил сердиться на меня. Мама отвела меня к врачу, чтобы узнать все наверняка. Наш врач был в отпуске, его подменяла женщина. Женщина-врач — редкое явление в те дни.

Когда мама — я никогда не забуду ее лица в тот момент, оно было белым, как лист бумаги, — сказала, что я могу быть беременна, врач попросила ее выйти.

Конечно, моей маме — в ее лучшем плаще, с ее лучшей сумочкой — не хотелось уходить, но она была из того поколения женщин, которые готовы выполнить все, что им скажет человек, наделенный авторитетом.

— Ты можешь быть беременна? — мягко спросила у меня врач.

Я кивнула.

— Ты сказала своему парню?

— У меня нет парня, — ответила я.

— Ты знаешь, кто может быть отцом ребенка?

Я покачала головой.

Врач переменилась в лице.

— Кто-то надругался над тобой? — встревоженно спросила она. — Тебя изнасиловали?

— Я не помню. Ничего. Я… забываю иногда. Не помню, что произошло.

— Ты многое забываешь?

И я все ей рассказала. Когда я начала говорить, то уже не могла остановиться. Я сбивчиво говорила о слезах, о счастье, о том, что когда я пью, то мне кажется, что я вливаю в себя чистую, неразбавленную радость. О провалах в памяти. О воспоминаниях о тех мужчинах.

Когда я замолчала, врач начала задавать мне вопросы. Так много вопросов…

И я думала… Не знаю, наверное, я надеялась, что мне просто выпишут антибиотики или врач скажет, что я это перерасту. Как говорили другие врачи.

Но та женщина лишила меня жизни. Она сказала мне… и сказала моей маме… сказала так, чтобы мы обе поняли это… Что я ненормальная. Что я сумасшедшая. Что я психически больна. Нет, конечно, она не произносила таких слов. Она говорила, что это не моя вина, что многие люди страдают от этого заболевания, что это не помешает мне вести нормальную жизнь.

Мне было пятнадцать. Я хотела вписываться. Я хотела быть такой, как все.

Но врач сказала, что такого не будет никогда. Что я иная. Что на мне клеймо безумия.

Она не была полностью уверена в этом, потому что психиатрия — не ее специальность. Врач дала мне направление к психиатру. Мол, он проведет обследование, и тогда можно будет точно поставить диагноз и подобрать правильное лечение.

Я была готова пройти через все это. Я услышала слово «лечение» и поняла, что поправлюсь. И все это станет лишь дурным воспоминанием, ужасным воспоминанием, воспоминанием, которое я смогу похоронить в глубинах своей памяти. Мне лишь нужно было вести себя как хорошая девочка, помогать врачам, пить таблеточки. Поправляться. Отец готов был заплатить за визит к психиатру, ведь так все закончится быстрее. Я буду принимать таблетки и перестану его раздражать.

Родители терпеливо ждали под кабинетом психиатра, зная, что это того стоит. Я терпеливо ждала в кабинете психиатра, зная, что это того стоит. Я отвечала на вопрос за вопросом, делала все, как он говорил, потому что это означало, что я вновь стану нормальной.

Не знаю, кто больше расстроился, я или родители, когда мы узнали, что это «лечение» — пожизненное. Оно предполагало постоянные анализы крови, постоянные визиты к доктору, увеличение дозы лекарств со временем. Лечение не привело к быстрому выздоровлению. Оно вообще не привело к выздоровлению. Оно могло лишь поддерживать меня в более-менее нормальном состоянии. Не давало мне срываться в одну или в другую сторону.

Кроме того, меня заставили говорить о своих чувствах с этим мужчиной, психиатром. А какие могут быть чувства, если тебе сказали, что у тебя психическое расстройство и теперь тебе всю жизнь придется пить таблетки? Пить таблетки и бегать по врачам.

Мама отправила меня к тете, чтобы — так она сказала папе — я могла свыкнуться с этим. Но на самом деле нам предстояло решить другую проблему. Опустошить меня еще больше. И так как папе не хотелось платить психиатру («этому шарлатану!»), а мне не хотелось с ним говорить, он согласился. Когда я вернулась, то узнала, что такое «наблюдение за самоубийцей». После этого я начала жить в тюрьме, где двери не закрывались. Окружающие следили за каждым моим шагом. Мне приходилось принимать таблетки под наблюдением. Все знали, что лучше для меня, но никто не спрашивал, что я думаю об этом. Чего я хочу. Я знаю, они заботились обо мне, но, казалось, никого не волнует, что я, возможно, и не возражаю. Мне, возможно, нужна их забота. Но они могли бы и спросить!

Я была поражена, когда меня отпустили учиться в Лондон. За все эти годы я научилась послушанию, и они, должно быть, поверили, что меня можно выпустить в мир. Я справилась. Пару раз я была на грани, лишь пару раз. Я пыталась остановить серость. Но со мной все было в порядке.

Строгий распорядок жизни, физические упражнения, таблетки, уход за собой — все это дало свои плоды. Я ни на что не надеялась. Я не перетруждалась. Я была очень осторожна с сексом. У меня были парни, и мы всегда пользовались презервативами, потому что я не говорила им, что принимаю противозачаточные. Я не хотела забеременеть опять. Если бы я забеременела, пришлось бы отказаться от лекарств и привычного ритма жизни на девять месяцев, чтобы ребенок родился здоровым. Но самое страшное то, что он мог бы родиться таким, как я.

Я сказала Мэлу, что не могу иметь детей, потому что так проще, чем объяснять, почему я не хочу рисковать. Мэл все знает о моем состоянии, о том, что я делала на маниакальных стадиях, но я не хотела, чтобы он надеялся, будто я могу передумать. Я могла бы передумать, это точно. Я могла бы, но у меня была ложь, укреплявшая меня в моем решении. Она лишала меня искушения завести ребенка. У меня наследственное заболевание, так думают врачи. Оно передается генетически. Не детям, так детям детей. Чем бы оно ни было, я не хочу передать это кому-то. Это риск, на который я не хочу идти. Даже если этот риск невелик. Я не хочу идти на этот риск, потому что это же заболевание было и в семье Мэла. Шансы не в мою пользу.

Я видела, что моя болезнь сотворила с моими родителями. Видела, как она лишила покоя, счастья и уверенности мою мать. Видела, как она вселила презрение, горечь и страх в сердце моего отца. Каждое обострение отдаляло моих родителей друг от друга.

Я не хотела, чтобы что-то подобное произошло со мной и Мэлом.

А потом я увидела женщину с сыном в супермаркете и поняла, что хочу ребенка.

Но я не могла его родить. И вновь оказалась в палате для самоубийц.

Когда я рассказала Мэлу, он попытался исправить все. Он всегда так делает. Пытается все исправить. Даже если речь идет о том, что поправить невозможно.

— Это я отчаянно хотела ребенка, — говорю я Кэрол.

— Что? — переспрашивает она.

Кэрол сидела молча, слушая мою историю. Я не видела осуждения на ее лице. Я внимательно следила за ней, ждала, когда же моя история вызовет в ней хоть намек на осуждение, но этого не произошло.

— На том ужине, помнишь, я говорила, что кое-кто очень хотел ребенка. Это была я. Я. А подруга Мэла, его лучший друг, друг детства…

— Та негритянка, с которой ты познакомила меня на свадьбе?

— Да. Она согласилась родить нам ребенка. А потом я испугалась, приревновала Мэла и передумала. Я заставила Мэла отказаться от этого решения. Заставила его выбирать между мной и ею. Но она все равно оставила ребенка. Уехала. И ребенок остался у нее.

Кэрол озадаченно хмурится.

— И теперь этот ребенок умирает?

— Да, так считают врачи. Судя по всему, он скоро умрет. Мэл сейчас там, он хочет увидеться с сыном, прежде чем… прежде чем это случится.

— И ты никогда не видела этого мальчика?

Я качаю головой.

Кэрол хмурится еще сильнее.

— Я все же не понимаю, почему ты повинна в этом? — Она тушит сигарету в пепельнице.

Почему она не понимает того, что очевидно для меня?

— Если бы я не солгала, Нова не забеременела бы от Мэла, ребенок бы не родился и теперь не умирал. Если бы я не солгала, всего бы этого не случилось. Потому что Лео не родился бы.

— Ох, Стефи… — Кэрол встает со стула, подходит и обнимает меня. Я чувствую слегка мускусный аромат ее духов. — Если бы да кабы…

— Но…

— Ты чувствуешь свою вину, вот и все. Но ты ни в чем не виновата. Не хочу обидеть тебя, но ты не всемогуща. Ты не можешь контролировать все, что происходит во Вселенной. Мы все можем рассуждать о том, что сделали бы, будь у нас возможность изменить прошлое. Если бы я не была столь не уверена в себе, не была неприметной домохозяйкой, я не позволила бы лучшему другу Винса соблазнить меня. И не смотрела бы теперь на Софи, раздумывая, кто же на самом деле ее отец.

Я открываю рот от изумления.

— Ты и Дэн…

— Да, но давай не будем говорить об этом. Никогда. Стефи, родная, тебе так больно оттого, что ты чувствуешь свое бессилие. Сидя здесь в одиночестве, ты ничем не поможешь. Это не твоя вина.

— Я не хочу, чтобы он умер.

— Конечно, не хочешь.

— Я все еще скучаю по нему. Хотя я никогда его не видела и это по моей вине он не мой, я все еще скучаю по нему. Каждый день. Я делаю вид, что это не так, но я скучаю. Так сильно…

— Ох, милая…

— Он словно пропасть в нашей жизни. И если он умрет… Я этого не вынесу. Это уничтожит Мэла. И уничтожит меня.

— Я знаю, родная, знаю.

— Я хочу, чтобы с ним все было в порядке.

— Так, вот что мы сделаем, — вдруг деловито говорит Кэрол. — Ты позвонишь Мэлу и спросишь, как там Лео. Так его зовут, верно, Лео? Точно. Ты позвонишь Мэлу, спросишь, как там Лео, скажешь, что волнуешься. И попросишь Мэла позвонить тебе, если что-то изменится.

— Он не позвонит. Я такое наговорила ему по телефону, что с тех пор он не звонил, настолько рассердился.

— Нет, Мэл не такой. Он, наверное, просто испуган. И сбит с толку. Скажи ему, как тебе страшно. А потом собирай вещи и приезжай ко мне. Поживешь у нас, пока Мэл не вернется.

— Но я не знаю, когда это случится.

— Неважно. Сейчас тебе нельзя оставаться одной.

Я всхлипываю, позволяя Кэрол убрать прядь волос, приставшую к моей мокрой щеке.

— Это похоже на план?

Я киваю.

— Хорошо.

— Спасибо, Кэрол. Спасибо, что выслушала меня. Спасибо, что ты так добра ко мне.

— Прекрати меня благодарить, — качает она головой. — В этом и суть дружбы. Тебе не нужно меня благодарить.

В этом и суть дружбы?

Дружба — нечто большее, чем совместные ужины, пробежки и болтовня по телефону. Единственный человек, который в какой-то мере был моим другом, — это Нова. Нова хотела стать моим другом. Она делилась со мной своими чувствами, мыслями, секретами. Но я никогда не мечтала делиться с ней своими секретами. Я держала ее на расстоянии — по вполне понятным причинам.

— Может, все в нашей компании и выглядят легкомысленными, но мы всегда поможем друг другу в беде, — говорит Кэрол. — Ты же это знаешь, верно?

Я смотрю на нее. Я никогда не думала об этом. Я никогда и представить себе не могла, что расскажу им хоть что-то неприятное, не говоря уже о серьезных проблемах. При нормальных обстоятельствах, если бы Мэл был здесь, я ничего не рассказала бы Кэрол. Я сделала это, потому что видела, что происходит со мной. Но при нормальных обстоятельствах я никому ничего не рассказала бы.

— Верно? — повторяет она. И вдруг на ее лице отражается ужас. — О господи, Стефи! Я всегда думала, что ты самая спокойная из нас. Но ты такая же!

— Совсем необязательно приходить от этого в такой восторг.

— Нет, обязательно. Теперь я уже могу не думать, что все вокруг лучше меня. Все, то есть вообще все, чокнутые по-своему. И мне это нравится. А теперь давай-давай-давай, скорей-скорей-скорей! Собирайся! Нам пора ехать.

Вообще-то я ненавижу, когда люди говорят мне, что делать, но прямо сейчас, когда все вокруг разваливается, нет ничего прекраснее. Ничего лучше. Ничего слаще. А главное, Кэрол, похоже, не смущает то, что я рассказала о себе. Я ей рассказала, и ее отношение ко мне не изменилось. Она даже не боится оставлять меня со своими детьми. Она думает, что я такая же чокнутая, как и она. Она думает, я такая, какой я всегда мечтала быть. Такая же, как все.

— По дороге ко мне, — говорит Кэрол, складывая посуду в мойку, — я заеду в церковь, поставлю свечку и помолюсь за того мальчика. Уверена, его мать будет рада этому.

Глава 51

Я не молилась. Мама все время молится, я знаю. По-моему, она только этим и занимается, когда не разговаривает и не вяжет. Все остальные, наверное, тоже заглянули в церковь, только не я. Я не молилась, потому что еще рано. Если я буду молиться, то попрошу Господа не исцелить Лео, а сделать так, как будет лучше для моего мальчика. Не лучше для меня, а лучше для Лео. И я попрошу Господа приглядывать за моим сыночком, когда он оставит меня.

Большинство людей удивляются, узнав, что я психолог по образованию, интересуюсь эзотерикой и при этом еще и верю в Бога.

— А как же все те ужасы, причиной которых была религия? — спрашивают они, словно у меня есть ответы на все вопросы.

Для меня вера в Бога никак не связана с церковью и религией. Не связана с тезисом «мой бог лучше твоего бога». Не связана с тем, что происходит в мире из-за этого тезиса.

Моя вера в Бога — личностная. Мне не нужно обращать других в свою веру, потому что я верю в то, во что верю, и пытаюсь жить по этой вере. Моя вера в Бога — вера в то, что следует быть в этой жизни хорошим человеком. Вера в то, что в следующей жизни (пройду ли я реинкарнацию в этом мире или попаду на небеса) я вновь встречу тех, кого люблю. Вот что для меня эта жизнь и жизнь после смерти — шанс быть с теми, кого я люблю.

«Мне нужно начать молиться».

Я стою в углу комнаты, глядя, как врачи суетятся у кровати моего сына, пытаются вернуть его, стабилизировать его состояние. И знаю, в глубине души я уже знаю, что пора начинать молиться. Пора просить Бога сделать так, как будет лучше для моего мальчика в этот критический момент. Пора просить Бога приглядывать за Лео, если для него сейчас будет лучше уйти.

Пора молиться за мальчика, который не должен был стать моим. Который был моим благословением на протяжении почти восьми лет. Он не должен был стать моим, но он был рядом больше семи лет.

Этого недостаточно. Совсем недостаточно.

Не лишайте меня моего сына!

Пора молиться.

Но я не могу.

Я не готова.

Наверное, я никогда не буду готова.

Не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас!

Я закрываю глаза, чувствую хаос вокруг: шум аппаратуры, крики врачей (я слышу медицинские термины, которые попадались мне в журналах, но не помню их значения). Профессиональная, контролируемая паника.

Мне кажется, это длится часами. Наверное, прошло всего десять минут, но каждая из этих минут — словно час.

Они не могут вернуть его.

Он ушел навсегда, и они не могут вернуть его.

Не могут удержать его здесь.

И в центре этого хаоса, этой бури, этого урагана — Лео.

«Я готов уйти, мамочка», — говорит он мне.

Вот что пытались сказать мне мои сны. Вот что пыталось сказать мне мое сознание с помощью снов. То, что лучше для Лео, не будет тем, что лучше для меня.

Я удерживаю его здесь, я вцепилась в него крепко-накрепко и не отпускаю, потому что я этого хочу. Но это не то, что нужно ему. Наверное, мне следует отпустить его и посмотреть, останется ли он. Но отпустить — это слишком большой риск. Мне нужно время.

«Пожалуйста, — вот как звучит моя молитва. — Мне нужно время. Не вечность. Только немного времени».

Я открываю глаза, потому что все затихло. Врачи и медсестры остановились, они ждут. Они смотрят.

«Пи… пи… пи…» Машины отсчитывают удары его сердца. «Пи… пи… пи…» Отсчитывают время.

Когда мне было около двенадцати лет, я сказала Мэлу и Корди, мол, странно, что твое сердце пробьется определенное количество раз и тогда ты умрешь. И никто не знает, сколько ударов сердца тебе еще осталось. Мэл кивнул, соглашаясь со мной, а Корди разрыдалась и побежала жаловаться родителям, что я сказала, будто ее сердце пробьется определенное количество раз и тогда она умрет.

Я смотрю на линии на мониторе, линии, говорящие миру, что сердце моего сына еще бьется. Что он еще не дошел до того, последнего удара.

Когда я отворачиваюсь от монитора, от этих прекрасных линий, говорящих миру, что мой сын все еще здесь, в комнате остается всего четыре человека — Лео, Кейт, я и врач с молодым лицом и старыми глазами.

Врач смотрит на меня, я смотрю на него. Мы вновь словно сошлись в битве взглядов.

Я знаю, что врач опять собирается сделать это. Собирается сказать то, что я не хочу слышать.

А он знает, что я опять скажу ему, что он ошибается.

Только на этот раз врач будет говорить увереннее. А мои слова будут менее убедительны.

И только Лео решать, кто из нас двоих прав.

— Доктор Кумалиси… — начинает он.

«Я тебя ненавижу, — думаю я. — Я редко испытываю ненависть к людям, но тебя я ненавижу».

Глава 52

Кейт считает, что мне нужно позвонить родным, хотя уже поздно. Нужно передать им слова доктора.

Мы стоим в углу больничной палаты и шепчемся об этом.

Кейт думает, что если я не позвоню им, то опять солгу. Мой муж думает, что я лгунья, потому что я предпочитаю замалчивать правду. Наверное, в чем-то он прав, но я никогда не замалчивала правду, исходя из собственной выгоды. Если я чего-то не говорю, то поступаю так, чтобы защитить кого-то. Но для Кейта ложь — это ложь, и неважно, каковы твои причины для лжи. В этом его взгляд на мир (зло — это зло, а добро — это добро, промежуточного варианта нет) отличается от моего. В этом его взгляд на мир, взгляд, придающий ему силы и веры в то, что он делает. И это его убеждение раздражает меня. Напоминает, почему Кейт иногда настолько выводит меня из себя.

— Ты должна сказать им.

— Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас позвонила полусонным и без того расстроенным людям и передала им слова доктора? Сказала им, что кома настолько глубокая, что теперь Лео никогда не проснется? Что не приходится рассчитывать более чем на двое суток? Я должна поступить так с людьми, которых люблю?

— Такова правда.

— Да? В жопу такую правду!

— Прелестно. — В его голосе звучит отвращение. Презрение.

— Двое суток, Кейт.

Он кивает, глядя на меня свысока. Глядя на меня со своего белого коня, глядя из-под забрала своих сверкающих доспехов. Давая понять, что он оказывает мне честь, вообще разговаривая со мной после того, как я выругалась при сыне. После того, как я сказала такое о столь чистом и фундаментальном понятии, как правда.

— И как они должны будут пережить эти двое суток? Плача, горюя, испытывая бессилие? Или, по-твоему, они преисполнятся надежды? Подумают, что, может, все и обойдется? И как им провести завтрашний день, их последний день вместе с Лео? Сидя вокруг его кровати, плача, перешептываясь? Привнося сюда отчаяние и скорбь? Или играя, читая ему книжку, занимаясь вязанием, как и в любой другой день? По-твоему, я должна допустить, чтобы Лео в последний день его жизни окружало страдание?

Господин Правда ничего не говорит. Он знает, что я права, но скорее оторвет себе соски, чем признает это.

— Никто не попрощается с ним, пока не наступит время. Я хочу, чтобы потом они вспоминали этот последний день, и он был для них исполнен покоя, а не скорби. Я расскажу всем в понедельник. Тогда они попрощаются с Лео.

— И тебе опять придется лгать. Лгать о том, когда ты об этом узнала, — говорит Кейт.

Значит, он понимает, что я права.

Я сверлю его взглядом.

— Знаешь, очень хорошо, что я люблю тебя, потому что иногда я тебя просто ненавижу.

— Иногда я думаю, знаю ли я тебя по-настоящему? Ведь ты многое скрываешь, — говорит Кейт, чтобы последнее слово осталось за ним.

— Что ж, тогда мы квиты, — отвечаю я, чтобы поддеть его, возвращаюсь к кровати Лео и сажусь на его место.

— Знаешь, Лео, — говорит Кейт, опускаясь на мой стул, — у тебя очень глупая мамочка.

Я беру Лео за руку, представляя, как он закатил бы глаза, глядя на наше поведение.

— Ты всегда знал, какой у тебя капризный папа, верно, милый? Сегодня он совсем раскапризничался. Думаю, я запрещу ему играть на приставке.

Кейт поворачивается ко мне с таким ужасом на лице, что я едва могу удержаться от смеха. Сейчас он так похож на Лео в подобные моменты. Кейт тоже начинает смеяться. Мы смеемся, смеемся, не можем остановиться, и я вижу слезы на его лице. Кейт часто дышит, икает, и с его губ слетает то ли смех, то ли рыдания. Потом он встает и выходит из комнаты.

А я все смеюсь. Кейт ушел, ему нужно найти тихий уголок, где он сможет горевать в одиночестве, где он перестанет быть сильным принципиальным мужчиной и сможет поплакать над тем, что его брак разваливается, а сын умирает.

Я все смеюсь. Я не могу остановиться — если я перестану смеяться, то услышу пиканье аппаратуры, отсчитывающей, сколько ударов сердца у Лео еще осталось.

Глава 53

Я могу только ждать.

Курить и ждать.

Мэл принял мои извинения, он не обиделся на то, как я говорила с ним до этого. Сказал, что ему жаль. Сказал, что скучает по мне. Сказал, что позвонит, если появятся какие-то новости.

Теперь мне остается только ждать. И курить. И надеяться, что все будет в порядке.

Глава 54

Сегодня с утра в моей голове звучит песня «Perfect Day»[6]. Я знаю, она немного банальная, но я не могу отделаться от этой мелодии, глядя, как все важные для Лео люди собираются в его палате.

Мама вяжет, стараясь не приставать к Корди с советами по воспитанию Рэндела и Риа. Мама полагает, что дети немного избалованы. Еще бы, ведь это она сама их балует…

Папа разгадывает кроссворд в «Таймс», устав выигрывать у Мэла в карты. Всякий раз, проигрывая, Мэл делает вид, будто поддался папе, но мы все знаем, что это не так.

Тетя Мер, Кейт и я по очереди читаем Лео книжку. Осталась всего пара глав, и мы с мужем знаем, что дочитать их нужно сегодня.

Рэндел и Риа ведут себя удивительно хорошо — слушают книжку и возятся с игрушками, разбросанными на полу. Еще их развлекают Эми и Труди — они приглядывают за детьми целый день.

Корди издевается над Джеком. Она непрерывно посылает его за какими-то, в сущности, ненужными покупками — например, за полосатыми карамельками (ей непременно нужно, чтобы конфеты были именно полосатыми и без надписей). Когда Джек пытается возразить, Корди выразительно смотрит на Мэла, своего старшего брата. И Джек тут же выполняет ее просьбы. Вечером он приносит нам пиццу.

В каком-то смысле это действительно идеальный день. Да, мы все набились в небольшую больничную палату. Да, врачи и медсестры смотрят на нас неодобрительно. Да, Лео, ради которого мы все собрались здесь, крепко спит. Но этот день близок к идеальному.

Когда мои родные будут вспоминать этот день, я надеюсь, они сочтут его счастливым. И я хочу, чтобы Лео слышал, что все вокруг такие же, как и всегда.

Песня все еще звучит в моей голове, когда они расходятся, собираясь вернуться сюда завтра.

Песня все еще звучит в моей голове, когда я поворачиваюсь к Кейту, оставшись с ним наедине.

— Ты не против посидеть здесь? Я уйду на пару часов.

Он откладывает книгу.

— Сегодня был хороший день. — Кейт улыбается точно так же, как и в тот день, когда я пришла наниматься на работу в бар в Оксфорде.

«Я понял, что ты станешь моей, в тот самый момент, когда ты заговорила со мной, — сказал он в своей свадебной речи. — И я улыбнулся, думая о том, что это неизбежно».

— Да, — улыбаюсь я в ответ.

«Хороший день. Идеальный день».

— Ты была права. Мы все заслужили это. Это то, что нам было нужно.

— Ты только что сказал, что я была права? Дай-ка мне телефон, я позвоню в ад и предупрежу, что их ожидают заморозки.

— Не волнуйся, ад не замерзнет, пока ты сама не скажешь, что прав был я. Хоть в чем-нибудь, — смеется он. — Ты спать?

— Что?

— Ты идешь спать?

— Нет. Хочу принести из дома кое-что для Лео. Погулять. Развеяться. Я вернусь чуть позже, и ты сможешь пойти домой, чтобы выспаться. Я сегодня останусь тут на ночь.

— Хорошо, как скажешь.

Я надеваю ветровку, беру сумку и подхожу к Кейту. Сажусь ему на колени и обнимаю руками его за шею.

Кейт немного удивленно смотрит на меня. Я любуюсь им — его огромными темно-карими глазами, широким носом, полными губами, гладкой красновато-коричневой кожей, идеальным овалом лица.

В промежутках между короткими мгновениями, когда я злюсь на Кейта, тянутся дни, когда я испытываю глубокое чувство любви к нему. Вот почему я могу сердиться на него — я знаю, что всегда буду любить его.

Я закрываю глаза и жду его поцелуя. Его губы касаются моих уст, и я словно проваливаюсь в пучины времени. Я всегда чувствовала это, когда целовала его. Будто я вне времени. И вне пространства. Его язык ласкает мои губы, и я знаю, что сейчас он тоже закрыл глаза, наслаждаясь поцелуем.

Раньше мы могли целоваться по нескольку часов кряду. Просто целоваться. Лежать на диванчике в моей квартире в Лондоне, целоваться и наслаждаться этим.

Хотелось бы мне поступить так и сейчас. Провести следующие несколько часов, целуя его. Но мы не можем этого сделать. Тогда мы могли. Это сближало нас. Теперь же чем дольше мы целуемся, тем больше отдаляемся друг от друга, когда поцелуй прекращается.

Глава 55

Открыв мне дверь, он понимает. Мэл понимает, зачем я пришла к нему. Понимает, что это значит.

Он знал об этом еще с утра. Мэл перехватил мой взгляд на Лео, а потом отвернулся и старался не смотреть на меня целый день.

Никто не догадался, только он.

Мне нужно забыть.

Мэл предложил мне способ забыться, и теперь мне это нужно.

Он пропускает меня внутрь, на мгновение хватаясь за дверной косяк и закрывая глаза, словно вот-вот потеряет сознание.

Комната очень большая, больше, чем я ожидала.

Двуспальная кровать аккуратно застелена. Мэл, очевидно, сидел в кресле и смотрел телевизор (только звук был выключен и внизу экрана ползли субтитры). Его мобильный и смартфон лежат на столе, экраны мигают, сообщая о непрочитанных сообщениях.

Когда дверь закрывается, я поворачиваюсь к Мэлу, обхватив себя руками за плечи. Сумка сбилась на спину, волосы, наверное, взъерошены от ветра.

Мне не нужно быть сильной, как с Лео. Как с Кейтом. Как с моей семьей. Как с врачами и медсестрами. Поэтому сейчас я не притворяюсь сильной.

Мэл раздет до пояса. Он не потрудился набросить свитер, прежде чем открыть дверь. Думаю, он ждал меня. Подозревал, что я приду, и надеялся, что этого не случится. Но я пришла, и Мэл стоит передо мной. Стоит в серых спортивных штанах и с голым торсом.

Я вижу страх в его глазах, на его лице. Страх и боль. И понимание.

Но он отбрасывает эти чувства, чтобы сделать то, что должно. Его грудь вздымается.

Мэл подходит, и хотя ему всегда удавалось хорошо скрывать свои чувства, его руки дрожат, когда он расстегивает на мне блузку с белыми и красными цветами. Эту блузку выбрал для меня Лео, когда мы с ним в последний раз ходили в магазин.

Мэл расстегивает маленькие перламутровые пуговицы и бросает мою блузку и ветровку на пол. Его руки все еще дрожат, когда он снимает с меня белую майку с блестящим розовым черепом и костями — еще одна покупка Лео.

Он притягивает меня к себе, позволяя мне ощутить надежность его близости.

Я чувствую биение его сердца, ощущаю жар его тела. Он расстегивает мой черный лифчик, снимает его.

Но…

Ничего не исчезает.

Я все еще помню.

Это мучило меня всю дорогу от больницы сюда.

И хотя я делаю то, что должна, ничего не исчезает.

Лео…

Пальцы Мэла ложатся на верхнюю пуговицу моих джинсов.

Я стараюсь сосредоточиться на этом. На том, как он раздевает меня. Расстегивает мои джинсы. Снимает мои кроссовки, стягивает их вместе с джинсами, и умудряется как-то снять и левый носок.

Потом правый. Мэл выпрямляется.

Лео, мой сын…

Руки Мэла на моих белых трусиках.

Лео, мой сын, мой малыш…

Мэл останавливается. Нежно смотрит на меня, будто спрашивая, уверена ли я. Действительно ли время настало. Действительно ли у нас не осталось надежды.

Лео, мой сын, мой малыш, радость моя…

Я вздрагиваю. Следующее слово раскаленной молнией поражает мое тело. Выжигает след в моем разуме. Воплощается в реальность. Подтверждает слова доктора. Я не хочу, чтобы это слово воплотилось в реальность. Я хочу забыть.

Считывая мои мысли, считывая движения моего тела, Мэл целует меня, отгоняя это слово. Его ладонь ложится мне на затылок, вторая — на поясницу. Мэл притягивает меня к себе, целует.

Я со страстью отдаюсь поцелую. Со страстью, рожденной горем, и ужасом, и болью. Мы сливаемся в поцелуе, прирастаем друг к другу, становимся единым целым. Я чувствую, как его член прижимается к моему животу. Мэл готов, и я протягиваю руку, чтобы коснуться его. Но Мэл не прерывает поцелуй, он толкает меня к кровати.

Лео, мой сын, мой малыш, радость моя… Он у…

Это словно пенистой волной поднимается в моем сознании, и я впиваюсь поцелуем в губы Мэла, отгоняя эту мысль.

Его губы касаются моих губ, его язык касается моего языка.

Мэл толкает меня на кровать, ложится на меня.

Он останавливается на мгновение, чтобы сбросить штаны, и мы вновь сливаемся в поцелуе — на этот раз нежном, медленном, настойчивом.

Но это слово…

Неизменное…

Верное…

Ум…

Мэл останавливается, он все еще на мне.

И все останавливается вместе с ним. Наши взгляды встречаются, и я… я забываю. Я утрачиваю себя.

Теперь я понимаю, почему Мэл предложил мне это.

Сейчас я — это не я. Я не мать. Я не жена. Я — это не я. Я — это скопление атомов. Атомов, случайно оказавшихся тут в это мгновение.

Мгновение. Между прошлым и будущим. Мгновение до того, как я очнусь.

Мэл входит в меня, и я вскрикиваю. Его губы запечатывают мои уста, впитывают этот крик, крик боли и наслаждения. Я впиваюсь ногтями в его спину, хватаюсь за его лопатки, царапаю его кожу. Его губы на моем правом соске, он кусает меня, и волны сладкой боли проходят по моему телу. Я сжимаю зубы на его коже под ключицей. Мэл стонет, запуская руку в мои волосы и накручивая их на запястье.

Он груб со мной, грубее, чем нужно.

Но дело не в удовольствии, не в желании, не в страсти. Каждое его движение, приносящее физическую боль, срывает покровы реальности. Устраняет агонию. Толкает меня в сторону черного, жаркого, благословенного забвения. Нам больно, и поэтому мы причиняем боль друг другу. Мы превращаем друг друга в бездумное, случайное скопление атомов.

Он целует меня, ловя губами мои стоны, возвращая свои стоны мне.

Я чувствую его приближение. Приближение оргазма. Конца. Точки невозвращения. Он нарастает у меня между ног, расходится по моей крови. Я уже на грани, он распускается во мне, словно цветок… Я на грани… Я над обрывом… Над пропастью… И я падаю. Он взрывается во мне, и я падаю. Я лечу в пустоту. Я ничто. Я не скована больше. Я свободна.

Свободна.

Но вскоре мы разделены вновь. Я понимаю, что мы уже не единое целое. Мэл перекатывается на спину и смотрит в лепной потолок. Мне казалось, что мы пребывали в этом сладостном единении вечно, но теперь мы снова разделены. Разрознены. Не цельные. Даже наше дыхание звучит не в такт.

— Мне так жаль… — говорит Мэл.

«Я знаю», — мысленно отвечаю я. Я не могу произнести этого вслух. Я вообще ничего не могу сказать. Мне нужно лежать тихо-тихо, молча, не шевелясь, потому что только так, проявляя осторожность, можно сохранить… сохранить забвение. У меня болит кожа на голове — Мэл слишком сильно дергал меня за волосы. Болят губы от его грубых поцелуев. Болит сосок от его укуса. Болит промежность от его резких движений.

Если цепляться за эту боль, то все еще можно не вспоминать…

— Я не мог оставить ее. Вот почему. Когда она сказала, что я должен сделать выбор, я понял, что не могу оставить ее. Я дал ей слово, что не оставлю ее. И я не смог. Она… как мама. — Мэл запинается. — У нее биполярное расстройство.

«Ну конечно, — мысленно говорю я. — Ну конечно».

И Мэл все объясняет мне. Как Стефани рассказала ему о своей болезни. Как она пытается сдерживаться. Как у нее случались обострения. Во время самого сильного из них Мэл нашел ее в ванной — у Стефани были вскрыты вены, а на краю ванны стояла упаковка из-под парацетамола и пустые упаковки ее лекарств на основе лития. После этого Стефани две недели пробыла в больнице. Как она сделала аборт, когда ей было пятнадцать. Как она никому не рассказывает о своей болезни, потому что боится, что ее осудят. Сочтут психованной.

Я слушаю его рассказ, и с каждым его словом все больше понимаю Стефани.

— Она испугалась, что во время обострения может причинить вред ребенку, вот почему она передумала, — говорит наконец Мэл.

«Нет, это не так, — мысленно отвечаю ему я. — Стефани знает, что единственный человек, которому она может навредить, — это она сама. Она испугалась, что ты влюбишься в меня. Я рожу тебе ребенка, ты влюбишься в меня и бросишь ее ради меня. Ты отберешь у нее ребенка и бросишь ее».

— Я знал, что с тобой все будет в порядке. Ты сильная, намного сильнее Стеф. Вокруг тебя столько близких людей, они позаботятся о тебе, и с тобой все будет в порядке. Но у Стеф никого нет, кроме меня. Когда она сказала, что я должен сделать выбор между ней и тобой с ребенком, я должен был сдержать слово. У нее, кроме меня, никого не было.

«Стефани бы тебя не отпустила. Никакого выбора у тебя не было, потому что она знала, что ты никогда ее не оставишь. Но Стефани должна была удостовериться в этом. Испугавшись, что ты влюбишься в меня, она решила действовать быстро. Стефани позаботилась о том, чтобы ты сделал выбор до рождения ребенка. Потому что потом ты мог бы дрогнуть. Мог бы понять, что есть кто-то, кому ты нужен больше, чем ей. И ты мог бы уйти. Вот почему она должна была избавиться от меня. Если бы ты увидел сына, то захотел бы остаться с ним. Стефани была напугана. Она не верила, что ты любишь ее достаточно сильно, и поэтому сделала то, что сделала. Я не испытываю к ней ненависти. Только жалость. И не из-за ее болезни. Из-за того, что она не доверяет единственному человеку, который всегда будет ее любить. Даже если бы ты захотел быть со мной, ты бы ее не бросил».

— Каждый день в течение последних восьми лет я вспоминал твое лицо, твой голос, когда ты умоляла меня не делать того, что я сделал. И это разъедало меня изнутри. Я хочу, чтобы ты это знала. Я не мог забыть об этом. И всякий раз, когда я слышал о тебе, виделся с твоими родителями или Корди, на меня обрушивался груз вины за то, что я сделал. Я знал, что ты сильная, и все равно ненавидел себя за содеянное.

— Все в порядке, — говорю я, разрушая чары забвения, позволяя остаткам боли развеяться, когда я возвращаюсь в мир реального. — Я понимаю. Тебе следовало бы сказать мне это тогда, но теперь я знаю. Я понимаю. И все в порядке.

— Правда? — Мэл поворачивается ко мне.

— Да, — отвечаю я. — Я все понимаю, и поэтому теперь могу смириться. — Я закрываю глаза. — И сейчас это неважно. Уже ничто не важно.

Мэл обнимает меня, и я вижу отметину у него на груди — красный след от моего укуса. На спине у него, должно быть, глубокие царапины. Я оцарапала его до крови. Стефани их увидит. Она увидит их и узнает, что случилось. Я не хочу, чтобы она знала. И я не хочу, чтобы Кейт коснулся моего тела и узнал. Я не хочу, чтобы кто-то знал. Чтобы кто-то стал частью того, что мы сделали. Это наше деяние. Наше и только наше.

«Я не хочу всего этого, — думаю я. — Я хочу, чтобы все было нормально».

Мэл прижимает меня к себе, баюкает, успокаивает.

Вот почему сейчас Мэл нужен мне.

— Мне так жаль, — шепчет он. — Так жаль…

Он не просит прощения за то, что случилось восемь лет назад. Он говорит о том, что случится теперь.

Умрет.

Мое сознание трещит по швам, боль разрывает меня на части, слезы градом катятся по щекам, я громко кричу, кричу и не могу остановиться:

— Лео, мой сын, мой малыш, радость моя… Он умрет…

Я цепляюсь за Мэла, горе накрывает меня с головой, словно цунами, боль раскалывает мое сердце, четвертует мой разум.

— Лео умрет…

— Я знаю, — шепчет Мэл, баюкая меня, точно ребенка. — Я знаю, знаю, знаю, знаю, знаю…

Глава 56

Мама и папа заходят первыми. Держась за руки, они открывают дверь и входят в палату. Я впервые в жизни вижу, как они держатся за руки. Я знаю, что мои родители любят друг друга, но сейчас они первый раз открыто демонстрируют эту любовь. Они все время бранятся. Злятся друг на друга, ругаются на людях. Так у них заведено. Собственно, удивительно, что они ни разу не поскандалили за последние десять дней. Самый долгий срок без скандалов на моей памяти. Они редко проявляют любовь.

Через какое-то время они выходят. За руки уже не держатся: голова мамы на плече у папы, папа обнимает ее. Они поддерживают друг друга. Не глядя ни на кого, они выходят в коридор и сворачивают за угол, словно исчезая, переходя в иной пласт реальности прямо у нас на глазах.

Корди следующая.

Она берет с собой «свою свиту», как она их частенько называет, — Джека, Риа и Рэндела. Протянув руку к дверной ручке, Корди оглядывается на меня. У нее красные от слез глаза, лицо искажено горем. Я знаю, о чем она сейчас думает. На ее месте, будь я матерью здоровых детей, я думала бы то же самое: «Мне жаль, что такое происходит с тобой, но я счастлива, что мои дети здоровы, и я ненавижу себя за то, что радуюсь этому». Я не хочу, чтобы моя сестра винила себя за такие мысли, для нее это все и так ужасно. Я улыбаюсь ей, показывая, что знаю: это не ее вина. Я никогда не буду сердиться на нее за то, что у нее есть все, что было когда-то у меня. В ответ Корди прижимает пальцы к губам и посылает мне воздушный поцелуй. Она ведет себя так, потому что моя сестренка никогда не сдерживает эмоции. Она всегда выражает свои чувства.

Я улыбаюсь ей еще шире. Корди открывает дверь и входит в палату.

Потом они выходят, у Корди и Джека на руках по ребенку. Двойняшки прячут лица, уткнувшись носами в ямку между плечом и шеей того, кто несет их, и плачут. У их родителей красные от слез глаза. Они ни на кого не смотрят, выходя в коридор. Джек и Корди сворачивают за угол и исчезают, как мама и папа.

Эми следующая.

Труди, оцепенев от ужаса, стоит на месте. Она вжалась в стену, страх написан на ее немного мальчишеском лице. Труди знала Лео с тех пор, как ему было пять лет. Ей никогда не нравились дети, Лео почувствовал это и приложил немало усилий, чтобы подружиться с ней. Они хорошо поладили, ведь их объединял серьезный подход к жизни.

Эми, глядя куда-то в сторону, протягивает Труди руку, но тут понимает, что идет к палате одна. Она оглядывается. Труди отчаянно трясет головой. Эми улыбается ей, нежно и чутко, как всегда, и поднимает руку, так что звенят ее многочисленные браслеты. Успокоившись, Труди выходит вперед, словно строптивая лошадка, которой шепнули волшебное словечко на ухо. Она берет Эми за руку, и они входят в палату.

Они все еще держатся за руки, выходя оттуда. В глазах Эми — ни слезинки, но я достаточно хорошо знаю ее и понимаю, что сейчас она держится так лишь потому, что не хочет устраивать при мне истерику.

Они с Труди уходят в то пространство уже-попрощавшихся, где теперь все остальные.

Мэл и тетя Мер направляются к двери, в то же мгновение Кейт встает со стула. Я удерживаю его. Кейту хочется, чтобы тягостное ожидание завершилось, чтобы можно было войти в палату и сказать то, что должно быть сказано, но ему придется еще немного подождать. Он отец Лео, и правильно, что голос Кейта будет предпоследним из тех, что услышит в своей жизни мой малыш.

Мэл собирается с духом. Он сейчас чем-то похож на человека, который должен спрыгнуть с самолета без парашюта. Мэл глубоко вздыхает, смотрит на дверь и приобнимает тетю Мер за плечи, входя в палату. Я почему-то вспоминаю, что в детстве иногда называла тетю Мер «моя веселая тетушка», а она улыбалась мне, будто я знала секрет, известный лишь нам двоим. Я перестала так называть ее только потому, что мама сказала, что это звучит как-то двусмысленно, будто тетя Мер — алкоголичка.

Кейт берет меня за руку, целует мою ладонь. Я смущенно поворачиваюсь к нему и впервые вижу его горе. Глубокое горе, бездонное горе. Кейт все время скрывал от меня свою боль, он хотел защитить меня. И защитить себя. Он сознательно отрицал эту боль, прятал ее, потому что ему было страшно. Еще никогда в жизни ему не было так страшно.

Кейт служил в армии, сейчас он работает в полиции. Он видел, как умирают люди, он сталкивался с проявлениями невероятного, чудовищного зла, и все же ничто из этого не ранило его так сильно, как то, что происходит сейчас. Ничто не пугало его так сильно, как утрата любимого ребенка, ничто не могло настолько разрушить его надежды на будущее. Разрушить его будущее, оставив ему лишь пустоту.

Вот почему мы с ним не могли помочь друг другу. Мы могли оставаться сильными лишь порознь.

Я подаюсь вперед и целую его, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь. Я хочу, чтобы он знал: я люблю его. Я хочу, чтобы он понимал: мы оба старались, но этот путь преисполнен тягот, и мы не выживем, если пойдем по нему вдвоем. Даже если бы я не сделала того, что сделала с Мэлом, почти все нити, скреплявшие наш брак, уже порвались. Остается последняя нить, и как только она порвется, у нас будет лишь наша любовь. А любви, какой бы страстной и нежной она ни была, недостаточно, чтобы двое могли жить вместе.

Дверь в палату Лео открывается, и выходит тетя Мер. Ее глаза блестят, но она спокойна. Спокойнее, чем в тот момент, когда заходила туда. Словно страх покинул ее. Тетя Мер берет свою сумку и проходит по коридору к повороту. Вдруг она останавливается и прислоняется к стене.

Когда нам разрешали навещать ее в больнице, иногда она вела себя так же. Ее взгляд стекленел, и она, застыв, смотрела в никуда. Мама с папой говорили, что это от лекарств. Мэл и Корди боялись тетю Мер, когда она была в таком состоянии. А я не боялась. Я знала, что тетя Мер никуда не исчезает, что она вернется, мы увидимся, а это оцепенение — лишь отдых для нее.

Через какое-то время из комнаты выходит Мэл.

Он сломлен.

Вчера Мэл был сильным ради меня, он баюкал меня, пока я плакала, отвез меня домой, чтобы я могла принять душ, переодеться и собрать кое-что для Лео, потом отвез меня в больницу.

Но теперь он раздавлен. Сломлен. Уничтожен.

Шаркая ногами, Мэл проходит пару шагов, останавливается и прижимается к стене, запрокинув голову. Колени у него подгибаются, и Мэл тяжело оседает на пол. Он подтягивает колени к груди, запускает пальцы в волосы и начинает рыдать, громко всхлипывая и раскачиваясь. Он больше не может справляться со своим страданием и полностью теряет над собой контроль. Из всех нас он один опоздал. И теперь уже слишком поздно. Мэл никогда не поговорит с Лео, никогда не обнимет его, у него не будет воспоминаний о том, как они с Лео проводили время вместе.

К Мэлу подходит тетя Мер, и я вдруг понимаю, почему она так спокойна. Мэл — ее дитя, ее малыш, и он нуждается в ее помощи. Впервые с тех пор, как Мэл был еще ребенком, тетя Мер может поддержать его.

Она нежно поднимает сына, обнимает его, и Мэл бросается ей на шею. Он рыдает, повторяя: «Мне так жаль… Так жаль…»

Ему действительно жаль.

Тетя Мер гладит его по спине, успокаивает, говорит, что все понимает. Постепенно ее спокойствие переходит к Мэлу. В какой-то момент он уже может стоять без ее поддержки, и тогда тетя Мер берет его за руку, словно маленького мальчика, и уводит прочь. Я смотрю, как они исчезают за углом, как и все остальные.

Кейт прощается быстрее всех. Ему столько всего нужно сказать Лео, но времени на это нет. Поэтому он просто прощается и уходит.

Передо мной в палату входит доктор с молодым лицом и старой душой и медсестра Мелисса. Они хотят убедиться в том, что все идет так, как они и предполагали. Выйдя оттуда, врач говорит, что у Лео осталось несколько часов. Но я знаю, что он ошибается. Я знаю Лео. Осталось совсем мало времени.

Я вхожу в палату и закрываю за собой дверь. На моем лице расплывается улыбка. Это же Лео, в конце концов. Как я могу не улыбнуться, увидев его?

— Привет, Лео, солнышко, это я.

Глава 57

Я беру его правую руку, пухленькую детскую ручку с пятью идеальными пальчиками. Я создала эти пальчика сама, они зародились в моем теле. Я создала их. Я целую каждый пальчик, а потом переворачиваю его руку ладонью вверх и ногтем вывожу на ладони звездочку. Я часто делала так, когда Лео был маленьким, — рисовала волшебную звездочку на его ладошке, звездочку, благодаря которой твое желание исполнится.

Лео тогда жмурился и загадывал желание. Он никогда не рассказывал, что за желания он загадывал и исполнялись ли они, но всегда радовался, когда я выводила на его ладони такую звездочку, так что, наверное, желания все-таки сбывались. Или он надеялся, что на этот раз все сработает.

Я беру его левую руку — зеркальное отражение правой — и целую его пальцы и ладонь.

Я делаю это в последний раз. В последний раз.

Мы часто говорим «в последний раз», но не задумываемся о том, как ужасно это звучит. Неизбежно. Неизменно.

«Когда я забуду о нем?» — думаю я.

У меня почти нет видеозаписей с Лео. После рождения я много его фотографировала, но со временем перестала, ведь нас было всего двое, а я предпочитала проводить время по другую сторону объектива. Вместе с Лео.

Я слышу его голос, я помню слова, но уже забываю его интонации. Когда я полностью забуду его голос? У меня нет того, что напоминало бы мне его голос. Так как же я запомню его? Конечно, Лео есть на видеозаписи моей свадьбы, но это было более двух лет назад. С тех пор его голос изменился, его речь изменилась. Когда я забуду все переливы его речи? Когда я забуду всю палитру выражений его лица? Некоторые запечатлены на фотографиях или на видео, но это ведь не то же самое.

Я закрываю глаза, вспоминая, как Лео отворачивался от брокколи («Мам, это ведь яд, понимаешь?»), но с аппетитом уплетал шпинат.

Я помню, как он смотрел в потолок, пытаясь придумать ответ на вопрос. Как он широко распахивал глаза и высовывал кончик языка, пытаясь дойти до следующего уровня в игре на приставке. Как хмурился, если с ним, как он полагал, поступали несправедливо (например, не разрешали ему завести дельфина).

Я наслаждаюсь этими воспоминаниями. Я блаженствую, вспоминая его улыбки.

Но как долго эти воспоминания останутся со мной?

Я думала, что они запечатлелись в моем разуме, в моей душе навечно, но так ли это? Не сотрет ли их время, как оно стирает все наши воспоминания?

На Лео костюм супергероя, его любимый. Если бы он мог выбирать, в какой одежде ходить каждый день, то выбрал бы этот костюм. Ведь так он получил бы право бороться со Злом.

Я надела на него этот костюм, все, кроме маски.

Я наклоняюсь и целую его веки. Глаза Лео закрыты, длинные ресницы смежены. Я приникаю поцелуем к его лбу, глажу сына по щеке, как всегда удивляясь тому, насколько нежная у него кожа. Глажу его по второй щеке. Мой малыш. Мой чудесный малыш. Радость моя…

Я вновь опускаюсь на стул и сжимаю правую руку Лео. Он держал меня за руку почти каждый день — когда мы переходили дорогу, когда гуляли по улице или в парке. Иногда, когда мы смотрели телевизор и Лео пугался чего-то, он брал меня за руку и говорил, что делает это для того, чтобы я не боялась.

Я прижимаю его ручку к щеке.

— Знаешь, Лео, я кое-что поняла. Ты всегда заботился обо мне, верно? И я поняла, что, возможно, ты все еще здесь, потому что волнуешься за меня. Но со мной все будет в порядке. Я хочу, чтобы ты это знал. И всегда помнил об этом. Есть люди, которые позаботятся обо мне. Бабушка, дедушка, тетя Корди, бабуля Мер, папа, Эми, Труди, даже твой второй папа. Я буду скучать по тебе, конечно же, буду, но я хочу, чтобы ты перестал сопротивляться, если тебе больно оставаться здесь. Я очень-очень тебя люблю и ни за что не захотела бы, чтобы тебе было больно. — По-прежнему держа Лео за руку, я опускаю голову ему на грудь, чувствуя его тепло, тепло его ладони у своей щеки. — Я люблю тебя. Все будет в порядке, если ты сейчас уйдешь. Мы еще увидимся, поэтому я не буду прощаться, ладно? Мы еще увидимся. Я пожелаю тебе приятных снов. Спи спокойно, Лео, родной мой. Спокойной ночи, мой прекрасный мальчик. Доброй ночи, радость моя.

Ритм звуков, которые издает аппаратура у кровати, меняется. Сигналы становятся медленнее, промежутки между ними дольше.

Я закрываю глаза. Жаль, что я не могу уснуть вместе с ним. Жаль, что я не могу уснуть, не могу оказаться вместе с Лео, не могу в последний раз услышать его голос. Не могу увидеть, как он обнимает меня, закатывает глаза и спрашивает, не собираюсь ли я плакать.

Я жмурюсь изо всех сил, позволяю себе отмежеваться от всего происходящего.

— Я люблю тебя, — говорю я Лео.

Сигналы все медленнее. Медленнее. Медленнее. Медленнее. А затем…

Пииииииииииииииииииииииииииии.

Мерный, непрерывный сигнал.

Все кончено.

Когда я поднимаю голову, рука Лео уже похолодела. Меня знобит.

— Доброй ночи, мой прекрасный мальчик, — шепчу я. — Доброй ночи, радость моя.

Глава 58

Мне звонит Мередит.

Она рассказывает мне все, ее голос… такой мягкий, такой нежный.

Мередит спрашивает, справлюсь ли я, не нужно ли ей приехать и побыть со мной.

Говорит, что врач дал Мэлу успокоительное, и теперь он спит в гостинице в ее номере.

Она не знает, когда они вернутся домой.

Она не говорит о похоронах.

Желает мне доброй ночи, одаривает меня своей любовью.

И вешает трубку.

Тогда я понимаю, как мир может тихо, неприметно исчезнуть.

Глава 59

Я сижу на пляже.

В ночном небе сияют звезды.

Я слушаю шум моря.

Я жду восхода солнца.

Я слушаю, как просыпается мир.

Начинают шуметь чайки, они расправляют крылья и парят над волнами в поисках пищи.

Любители бега трусцой дисциплинированно выходят на утреннюю пробежку.

Еще не вполне проснувшиеся владельцы собак выгуливают своих питомцев.

Бражники, кутившие всю ночь, возвращаются домой.

Дом.

Теперь у меня нет дома.

Теперь, когда нет моего Лео.

Часть 6

Глава 60

Мы держались за руки, скользя на мокрой гальке на крутом берегу. Перед нами раскинулось море, пенистые волны набегали на берег и вновь отступали. Мы сбросили обувь и носки и встали у кромки воды. Мокрая галька холодила нам ноги, и мы ждали, когда подойдет очередная волна. Мы соревновались, кто выстоит дольше.

Поднялась новая волна, но мы стояли, не собираясь отступать. Мы дрожали от холода, прижавшись друг к другу, и хихикали от радостного предчувствия игры. И вот — волна несется на нас, мы вскидываемся от восторга, а вода заливает наши ноги, и я с визгом бегу к берегу. Кто проиграл — цыпленок! Лео стоял в воде, а она все прибывала, пока его ноги до колен не оказались в сероватой пене. Малыш гримасничал — ему было холодно. Он кричал от восторга и не двигался с места.

Лео оглянулся, чтобы посмотреть, куда я подевалась, ведь я должна была оставаться рядом с ним.

Я смеялась над ним, а он смеялся надо мной, и его детский смех пенился, точно вода в море.

Нам нравилось играть в «цыпленка». Это была наша любимая игра. И я всегда проигрывала. Лео оставался на месте. Самый храбрый мальчуган в мире.

Кто-то смотрит на меня. Я знаю, что все они смотрят, думают, как я, как я справляюсь, не впаду ли в истерику, позволю ли им утешить меня. Но этот взгляд — иной. В нем нет тревоги, только любопытство. Тот, кто смотрит на меня, пытается понять, о чем я думаю. Что я чувствую. Пытается проникнуть в скрытые закоулки моего сознания.

Я медленно открываю глаза и вижу, что это она смотрит на меня. Стефани. Наши взгляды встречаются, как тогда в метро, когда я решила уехать из Лондона.

Она выглядит подобающе ситуации: простое прямое платье, медвяного цвета волосы собраны в хвост, черные туфли без каблуков, жемчуг на шее.

Я не говорила Мэлу, чтобы он не приводил ее сюда, потому что мне и в голову не могло прийти, что она захочет показаться здесь. Что ей хватит мужества сделать это.

Стефани вздрагивает, сейчас она похожа на лань, застывшую в свете фар. Она испугана тем, что я застукала, как она смотрит на меня.

Краска заливает ее щеки, но она не отворачивается. Стефани знает, что я знаю. Она пыталась определить, сможет ли понять меня. Сможет ли подойти и поговорить со мной. Она пыталась определить, отвернусь ли я от нее. Накричу ли на нее. Скажу ли ей, чтобы она оставила меня в покое. Или вежливо выслушаю ее пустые слова.

Она не понимает, что совершенно неважно, заговорит она со мной или нет. Это не имеет никакого значения.

Каждый день я просыпаюсь в его кровати. Я засыпаю в его комнате, прижавшись к его любимому одеялу. Когда-то это одеяло лежало на моей кровати, но потом Лео забрал его себе. Но я не укрываюсь одеялом, мне слишком жарко.

Я должна оставаться в этой комнате, пока тут еще чувствуется его запах. Я хочу уловить каждую молекулу его запаха, пока он не развеялся.

Мы с Кейтом почти не разговариваем. Когда мы дома вместе, мы ходим вокруг друг друга на цыпочках, готовим друг другу кофе, не спрашивая, нужно ли это, потому что тогда пришлось бы заговорить. Кейт вышел на работу через два дня и приходит домой поздно. Он намеренно сидит там допоздна, чтобы, когда он вернется, я уже лежала в комнате Лео, свернувшись калачиком и притворяясь, что могу спать.

Хотя я знаю, что вновь увижу своего малыша, когда умру, что я вновь увижу сына в своих снах, я не могу спать. Не могу уснуть, не могу отправиться на поиски Лео в пространстве сновидений. Я проваливаюсь в дремоту на полчаса, не больше, а потом просыпаюсь и лежу без сна до зари.

Закрывая глаза, я вспоминаю, как Лео спрашивал меня, почему у него не настолько большая кровать, как у нас с папой.

«Мне тоже нужен простор, — говорил он. — То, что я меньше вас, еще не значит, что мне не нужен простор».

Когда я просыпаюсь, то слышу, что Кейт в гостиной. Он играет на приставке, проходит одну игру за другой. Не знаю, получает ли он от этого удовольствие, но он играет до поздней ночи и только потом поднимается на второй этаж. Каждую ночь он останавливается у белой двери с изображением огромного льва («Всех львов зовут Лео»), Я все время надеюсь, что Кейт войдет сюда, разделит со мной свое горе, преодолеет пропасть между нами, но этого не случается.

Через пару секунд он идет дальше, в нашу спальню.

Утром я тихонько пробираюсь мимо нашей спальни, одеваюсь и ухожу в кафе, пока Кейт не проснулся. Я готовлю пирожки, пирожные, пироги и блинчики, как обычно. Когда я выпекаю сладости, мое сознание будто отключается. И я могу не думать. Я варю кофе, завариваю чай и смешиваю коктейли, а Эми относит все это клиентам.

Я больше не работаю с клиентами напрямую. Они разговаривали со мной. Спрашивали, как я. Спрашивали, где мой сын (те, кто давно уже не появлялся здесь). Пытались утешить меня. А ведь они ничего не могут поделать.

Обычно я сижу в глубине кафе, за тем самым столиком, где мы раньше сидели с Лео, когда он был совсем еще крохой, — в те времена, когда я еще не купила это кафе.

Я сижу и смотрю в окно.

Я сижу и пытаюсь привести мысли в порядок.

Я сижу и пытаюсь заглушить свою боль.

Я сижу.

Я возвращаюсь к себе домой, в дом, наполненный чувством утраты, и готовлю ужин, к которому ни я, ни Кейт не прикоснемся.

Я сижу в кухне одна, ковыряю в тарелке.

Я сижу в кухне часами, но они кажутся мне секундами. Потом я выбрасываю еду в мусорное ведро и мою тарелку.

Я сижу в гостиной и смотрю телевизор. Вернее, смотрю на телевизор, сквозь телевизор. Я бездумно переключаю каналы, нажимая кнопку на пульте, пока не нахожу передачу, которая не отдается болью в моем сознании.

Каждый день, каждый день я думаю, как мир мог не измениться. В мире что-то происходит, по телевизору идут программы новостей, выходят газеты. Люди в мире ходят, общаются, допускают ошибки, создают новые воспоминания. И каждый день это удивляет меня.

Каждый день я думаю о том, понимают ли люди, что мир на самом деле остановился. И они лишь обманывают себя, делая вид, будто время идет вперед.

Такова моя жизнь.

И это не имеет никакого отношения к Стефани.

Сильные руки Кейта на моих плечах, его губы прижимаются к моему правому виску.

Он не прикасался ко мне уже две недели. С тех пор, как я вернулась домой, — после. Я вернулась домой, Кейт попытался обнять меня, позволить мне обмякнуть в его руках… А я не выдержала его прикосновения. Не позволила ему прикоснуться ко мне. Тогда, когда я еще чувствовала тепло сына на своей коже, его энергию, впечатавшуюся в мою ауру.

— Люблю тебя, родная, — шепчет Кейт.

— И я тебя люблю, — отвечаю я.

Мы оба искренни.

И мы оба боимся этого.

Когда любишь кого-то, ты можешь его потерять. Как мы потеряли нашего сына. Как мы потеряли друг друга.

Кейт отходит в другой угол комнаты, он не может находиться рядом со мной, потому что это напоминает ему, что мы больше не разговариваем.

Вот почему мысли Стефани о том, заговорить со мной или нет, не имеют никакого значения. Сейчас она для меня не существует. Никто для меня не существует.

Время остановилось.

Но оно пойдет. Случится то, что вновь пустит время моей жизни вперед. Я знаю, что когда-нибудь усну и отыщу Лео в пространстве своих сновидений. И тогда мне снова захочется воссоединиться с миром.

Но пока что ничто не может задеть меня.

«В особенности ты, Стефани».

Я закрываю глаза, вычеркивая ее из своего мира. Я хочу вернуться к своим воспоминаниям о той ночи на пляже. О том мгновении, когда я была вместе с ним, пока не появилась она.

Часть 7

Глава 61

Как и всегда, она пришла сюда в своей красной курточке. Я смотрю, как она становится на колени перед ним, не замечая того, какая холодная земля. Она проводит кончиками пальцев по золоченой надписи на надгробии. Холодном светлом мраморном надгробии.

Я делала то же самое несколько минут назад.

Затем она касается желтых лепестков роз, которые я положила на могилу.

Она не догадывается, что это я оставила тут цветы.

Она всегда оглядывается, думая, кто же каждую пару дней оставляет на могиле желтые цветы, и так уже на протяжении трех месяцев. Но она не догадывается. Да и как ей догадаться?

Она ни за что не подумает, что это я. Никто не подумает. Никто не догадается, что я работаю сверхурочно, чтобы выкраивать время днем и приходить сюда.

Я всегда осторожна. Когда я говорю с ним, счищаю листья и веточки, упавшие на могилу, я всегда поглядываю по сторонам: не замаячит ли вдалеке красная курточка. Когда это происходит, это означает, что мне нужно убегать отсюда, убегать, пригибая голову. Или, как сегодня, прятаться за деревом, прижимаясь к стволу и ожидая, пока она уйдет.

Она очень изменилась.

Все еще невероятно красива, но выглядит иначе. Может быть, дело в том, что ее волосы заплетены в косы, как в тот день, когда я впервые познакомилась с ней. Как в те месяцы, когда она вынашивала Лео.

А может быть, в том, что она выглядит повзрослевшей. Горе состарило ее, и она кажется такой отстраненной, равнодушной, отчужденной. Когда я была маленькой, все взрослые казались мне такими. Мысли об этом преследуют меня. Мысли о том, что всякий раз, когда я вижу ее, мне хочется обнять ее и сказать, что мне жаль. Что я сочувствую ее утрате, ее боли, крушению ее мира. Что мне жаль, что я так и не стала ее другом, как она ни старалась. Моя дружба с Кэрол стала такой… настоящей. Открытой. Теперь я понимаю, к чему привели все мои тогдашние страхи. Я не подпускала ее к себе. И я лишила ее лучшего друга. Я ограбила ее. Наконец-то у меня появился друг кроме Мэла, друг, на которого я могу положиться. Теперь я понимаю, насколько ей было больно. И насколько это было несправедливо.

Я знаю, что это я должна была сейчас сидеть там, где сидит она. Это я должна была проводить день за днем в больнице, сидя у его кровати, держа его за руку и надеясь, что он поправится. Это я должна была приходить сюда каждый день, говорить с ним, делиться с ним своими мыслями, скучать по нему. Это я должна была лишиться сердца и остаться с бездонной дырой в душе.

«Мне так жаль». Вот что я хотела сказать на похоронах. Вот что я хочу сказать сейчас. Мне жаль. Мне жаль. Мне жаль.

Глава 62

— Я не задержу тебя надолго, — говорю я Мэлу.

Мы сидим в небольшом кафе с видом на Брайтонский пляж — довольно далеко от Хоува, от моего кафе «Под сенью звезд», от больницы. Тут никто нас не знает. Нейтральное место для встречи.

Мы сидим за столиком у окна. Отсюда видно море, но мы не слышим шума волн.

Мы сидим напротив друг друга.

Судя по Мэлу, он не хочет находиться здесь, но когда я позвонила ему и спросила, можем ли мы встретиться, он сказал: «Уже еду». Он был на месте через два часа. Теперь же Мэл, напряженно глядя на меня, сидит напротив.

Последние три месяца он постоянно пытался связаться со мной, как и все остальные, но я не могла поговорить с ним. Как и с кем-то еще. Разговаривая, я чувствовала, как открывается моя рана. Чувствовала, что мне хочется утешить остальных. Чувствовала вину оттого, что иногда мне хотелось закричать во весь голос, чтобы показать им, что со мной происходит. Что со мной творится. Поделиться с ними этим криком, непрерывным, неослабным криком, звучащим в моей голове.

Теперь я могу поговорить с Мэлом, но, кажется, я опоздала. Он больше не хочет находиться здесь.

Я не могу сдержать улыбку, глядя, как топорщится над правым ухом его непокорный вихор, как поблескивают, не мигая, словно у сплюшки, его глаза, как торчат в разные стороны волоски его левой брови. Не раздумывая, я облизываю палец и тянусь через стол, собираясь пригладить его бровь.

Мэл изумленно отшатывается от меня.

— Прости. — Я впиваюсь ногтями в ладонь и опускаю руку на стол рядом с чашкой. — Я все забываю, что, как говорил Лео, «нельзя, чтобы тебе плевали на лицо».

Я могу произнести его имя. Я могу немного поговорить о нем, прежде чем вновь раздастся этот оглушительный вопль в моей голове.

Мэл накрывает мою руку ладонью, тепло, нежно. Я смотрю ему в глаза, а он берет мой палец, осторожно сжимая руку, и проводит кончиком моего пальца по своей брови. Как только моя рука касается стола, я отвожу взгляд. Мэл смотрит мне за спину.

— Я… я не задержу тебя надолго, — повторяю я. — Я знаю, что тебе не хотелось бы находиться здесь.

Взгляд Мэла останавливается на мне, нежный взгляд его карих глаз.

— Я хочу быть рядом с тобой, — ровным голосом произносит он. — С тобой. Мне хочется положить голову тебе на колени и слушать, как ты часами говоришь мне о чем-то совершенно неважном, потому что именно так ты раньше показывала мне, что все будет в порядке. Я хочу обнять тебя, прижать к себе, коснуться пальцами твоего лица и сказать, что все будет в порядке.

Я уже и забыла, каково это, когда тебя обнимают. Каково это, когда другой человек так близко к тебе, что ты уже не понимаешь, где ты, а где он. Каково это, когда кто-то рядом и ты обретаешь его силу.

По ночам, когда мы с Кейтом спим в нашей кровати, мы не прикасаемся друг к другу. Нам хочется этого, но мы словно позабыли, как это делается. Мы не можем вспомнить, как можно прикоснуться к другому человеку. Как можно обнять его. Стать ближе.

Если наши тела случайно соприкасаются, мы замираем, надеясь, что к нам вернется память. Надеясь, что мы вспомним, каково это — быть вместе. Но это прикосновение становится болезненным напоминанием о том, что мы потеряли. И тогда мы отстраняемся.

Мэл был последним человеком, который обнимал меня. В той кровати, в том номере гостиницы. Той ночью. За ночь до того, как Лео ушел.

— Это самый страшный кризис, с которым нам когда-либо доводилось сталкиваться, и мы не переживаем его вместе, — говорит Мэл. — Вот чего я хочу. Вот чего я хотел все эти три месяца. Пережить эту боль вместе с тобой. Поэтому ты ошибаешься. Я хотел бы остаться здесь. Именно здесь я и хотел бы находиться.

Я делаю глубокий вдох, выдыхаю воздух через рот, пытаясь унять свой ужас от того, что Мэл только что сказал. Я никого не подпускаю к себе настолько близко, чтобы мне можно было такое сказать. Я знаю, что мама, папа, Корди, тетя Мер, Эми, Кейт и Мэл — все они думают, что потеряли меня, когда потеряли нашего малыша. Но я ничего не могу с этим поделать. Я не могу помочь им пережить это горе. Мне нужно справиться со своим горем. В одиночку.

— Я рада видеть тебя, — говорю я Мэлу.

— Да? — Он улыбается, и улыбка освещает его глаза, освещает его лицо.

Мне приходится отвернуться. Я ничего не могу поделать с комом в горле. Мне так и не удалось отыскать Лео в пространстве своих снов, но вот же он. Сидит напротив меня и улыбается.

— Да. — Я не смотрю на него. — Я рада.

Между нами воцаряется молчание. Оно будет длиться вечно, если мы позволим.

— Я не просто так позвала тебя сюда. — Я заставляю себя посмотреть на Мэла. — Собственно, у меня было две причины для встречи с тобой.

Он терпеливо ждет продолжения.

— Я беременна.

Его глаза распахиваются еще шире. Он изумлен, но ничего не говорит.

— Оказывается, мы все-таки занимались сексом тогда. Это был секс, а не что-то другое. И теперь я беременна.

Мэл все еще молчит.

— В общем, извини, но мне придется покинуть тебя ненадолго. Меня тошнит.

К тому времени, как я вернулась, официантка уже принесла травяной чай с имбирем и лимоном и белые сухарики. Мэл помнил, что помогало мне при токсикозе. Утренней тошноте, которая была вовсе не утренней, а когда-бы-ей-ни-заблагорассудилось-тошнотой. Еще Мэл убрал свой кофе. На этот раз меня не так сильно тошнит от аромата кофе, но после рвоты вдыхать этот запах неприятно.

Я отхлебываю чаю, отгрызаю кусочек сухарика.

— Спасибо. — Я указываю на еду и чай.

— Знаешь, я тут подумал… У меня, должно быть, суперсперма.

Я смеюсь. Впервые за три месяца я по-настоящему смеюсь.

— Не смейся! — В его глазах пляшут веселые искорки. — Ты только выслушай мою теорию. У меня, Мальволио Бакена, суперсперма. Я дважды накачал тебя ею. Причем в первый раз я старался, чтобы ты забеременела, а во второй в общем-то нет, но это все равно произошло. И поэтому я полагаю, что у меня суперсперма. Возможно, мне следует консервировать ее и продавать.

— Неплохая идея, — смеюсь я. — Единственный недостаток твоего плана состоит в том, что беременею от этой спермы только я. И поверь мне, я ее покупать не стану. Очевидно, я могу заполучить ее бесплатно. Так что твой план стать великим поставщиком спермы провалится.

Теперь его очередь смеяться. Мэл запрокидывает голову и хохочет так громко, что другие посетители кафе оглядываются на нас.

И я вдруг вспоминаю, за что любила его все эти годы. За что я все еще люблю его. За такие мгновения жизни.

— Что же мы будем делать? — спрашивает Мэл, на этот раз серьезно. Он смотрит на мой живот. — Ты оставишь ребенка?

Я киваю. На прошлой неделе я сделала тест на беременность и сразу поняла, что буду рожать.

Мэл тоже кивает. Кивает с облегчением. Он счастлив.

— Хорошо. Значит, нужно сказать Стеф. Это будет нелегко, учитывая обстоятельства, но я это сделаю.

— Стефани настолько травмирована, настолько напугана тем, что может потерять тебя, что будет несправедливо рассказывать ей о том, что мы сделали. И об этом. — Я кладу ладонь на живот. — Ты так не думаешь? Она всегда нервничала из-за наших отношений. Если ты подтвердишь ее опасения, да еще и после всего случившегося… Ты понимаешь, что с ней будет после этого?

— Ты считаешь, я должен солгать ей?

— Нет, Мэл, я считаю, что ты должен вначале выслушать меня, а потом уже решать, рассказывать ли об этом Стефани, и если да, то когда.

— Ты не скажешь Кейту?

Я качаю головой.

— Нет. Это причинит ему чудовищную боль. Я не хочу так поступать с ним. Прежде чем он что-то поймет, я уже уеду.

— Уедешь?

— Я сказала, что у меня две причины для встречи с тобой. Во-первых, я хотела сказать тебе, что беременна. Во-вторых… я уезжаю. Я решила посмотреть мир. Отправиться в путешествие. Я уеду через пару недель. Кейт еще не знает. Если бы я сказала ему, он бы подумал, что мы с ним поедем вместе. Кейт настаивал бы на поездке. Но на самом деле ему этого не хочется. Наш брак уже развалился, и я не хочу, чтобы Кейт цеплялся за наши отношения.

— Развалился?

— Я люблю его. И всегда буду любить. Но он, как и мой дом, как Хоув, как Англия, напоминает о том, что я потеряла. Я вхожу в дом, вхожу в комнату, и мне кажется, будто я увижу какое-то свидетельство того, что Лео был здесь. Но его игрушки все еще лежат на полу в его комнате. Синий джойстик приставки все еще лежит на консоли. Книга, которую он читал до того, как начал показывать мне трюки на велосипеде, все еще валяется в его спальне. Все точно так же, как и раньше. И я не могу ничего изменить, потому что боюсь потерять какую-то частичку памяти о Лео. Мне больно ходить по моему дому. Больно оставаться с Кейтом. Я не могу выйти на пляж, не разрыдавшись. Я больше так не могу. Мне нужно уехать отсюда. Создать новые воспоминания там, где нет старых.

— Ты беременна.

— Да. — Я пожимаю плечами. — И я собираюсь выносить и родить ребенка где-нибудь подальше отсюда. Вот поэтому я и хочу, чтобы ты подумал, рассказывать ли обо всем Стефани. Потому что я не хочу, чтобы ты сказал ей об этом, думая, что станешь настоящим отцом этому ребенку.

— Я мог бы поехать с тобой.

— Даже если бы я верила в то, что ты можешь уйти от Стефани, то неужели ты думаешь, что я хотела бы этого? Хотела бы, чтобы ты так поступил с ней? В кого бы я тогда превратилась? Если вы с ней разойдетесь, то пусть это будет из-за проблем в ваших отношениях, а вовсе не из-за меня или ребенка.

Мэл смотрит на меня. Я чувствую его горе.

Я не хочу лишать его еще одного ребенка, но я не могу остаться здесь. Сейчас мне нужно защитить себя.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала, — говорит он. — Пожалуйста, не уезжай из страны. Не оставляй меня.

— Хотела бы я… Мне нужно уехать. Чтобы не сойти с ума. Чтобы начать жизнь сначала. Чтобы Кейт мог найти себе кого-то другого. У меня есть миллион причин для того, чтобы уехать. Я не говорю, что никогда не вернусь, но сейчас мне нужно уехать. Ты ведь понимаешь это, верно?

Мэл кивает.

— Я не хочу, чтобы это произошло, но я понимаю тебя.

— Я хочу, чтобы ты стал ей настоящим отцом. На этот раз это девочка… Я хочу, чтобы ты писал ей, присылал открытки, звонил ей. Я хочу, чтобы она знала тебя с рождения. У нас все получится. Как-нибудь у нас все получится.

— Да, получится, — соглашается Мэл. — Получится.

Я встаю, беру плащ и сумочку.

— Увидимся, Мэл.

— Разве ты только что не говорила, что мы не увидимся?

— Я не люблю прощаться, поэтому если сказать, что мы скоро увидимся, то становится немного легче.

— Ну что ж, хорошо. Увидимся, Нова.

— Увидимся, Мэл.

Выйдя на свежий воздух из кафе, я увидела, как чайки парят над морем, и вспомнила, что кое о чем забыла.

Я возвращаюсь, обнимаю Мэла за шею и целую его в щеку.

— Спасибо, Мэл. Я забыла сказать тебе это. Спасибо за Лео. Спасибо за ту ночь. Спасибо.

— Ты же знаешь, что я люблю тебя, верно?

— Я тоже тебя люблю. Может быть, в следующей жизни мы все сделаем правильно. И будем вместе.

— Я не верю во всю эту чушь.

— Но я верю. И моей веры хватит на нас двоих.

— И мне нет смысла спорить, верно?

— Именно.

Не раздумывая, не колеблясь, мы приникаем друг к другу губами. Мы впервые целуемся из-за того, что любим друг друга. Из-за того, что, к несчастью для нас, мы всегда любили друг друга.

Колокольчик над дверью кафе звякает, когда я выхожу наружу. Я застегиваю плащ, перекидываю сумочку через плечо.

Это второе столь болезненное расставание в моей жизни.

Когда любишь кого-то настолько сильно, как я люблю Мэла, уйти от этого человека нелегко, даже если вы оба знаете, что это единственный способ начать жизнь сначала.

Глава 63

— Привет, — говорит Мэл, когда я вхожу в кухню. — Ты как, в порядке?

Я осторожно останавливаюсь. Он говорит со мной? Со мной? Мэл не спрашивал, как я, уже три месяца. Он, кажется, вечность, не задавал мне ни одного вопроса, в котором не было бы крайней необходимости. Когда Мэл что-то говорил мне, он словно обращался к кому-то другому. Он говорил мне. А не со мной. Он плакал. И едва мог произнести хоть слово.

— Да, все нормально, — отвечаю я. Мне хочется оглянуться, проверить, не говорит ли он с каким-нибудь незнакомцем, случайно забравшимся в наш дом. Мэл даже не смотрит на меня. — А ты как?

Он пожимает плечами.

— Ну, знаешь…

«Не знаю. Ты не разговариваешь со мной, поэтому я не знаю. Я могу попытаться представить себе, как ты, но я не знаю. Я могу попытаться поставить себя на твое место, но я никогда не смогу понять твои чувства в полной мере».

— Где ты была?

Я вижу интерес на его прекрасном лице. Мэл больше не плачет, вдруг понимаю я. Он здесь, он со мной, в этой комнате. И он ждет ответа.

— Я…

Нужно солгать. Сейчас, когда он хоть немного сумел справиться со своей болью, последнее, что ему нужно, — это напоминание о том, почему он плакал. О том, почему он больше не хочет быть со мной.

— Я носила цветы Лео.

Я и так уже изолгалась. Теперь пришло время покончить с ложью. Я не могу избавиться от старой лжи, не уничтожив все, но я могу не лгать впредь. И теперь лжи больше не будет. Я обязана отказаться от любой лжи. Ради Мэла. Ради Новы. Ради Лео. Ради себя.

— Желтые розы. Мне почему-то кажется, что желтый был его любимым цветом. Не знаю почему. Но каждые два дня я ношу ему желтые цветы.

Карие глаза Мэла останавливаются на мне на мгновение. Я не могу понять, о чем он думает сейчас. Его лицо непроницаемо для меня. Я оттолкнула его? Он хочет, чтобы я ушла с его глаз долой?

— Зеленый, — говорит Мэл. — Его любимым цветом был зеленый.

— О…

— Но я уверен, желтый ему тоже нравился.

— Может быть.

— Хочешь узнать о нем побольше?

Я киваю. Конечно, хочу. Я хочу знать о нем все. Даже самые мелкие, казалось бы, незначительные детали. Чистил ли он зубы перед сном? Я хочу знать о нем все, чтобы создать в пространстве своего воображения цельную личность, цельное воспоминание, а не разрозненные обрывки памяти, запечатленные на фотографиях. Тогда это воспоминание станет реальностью, и я смогу представлять себе Лео, когда прихожу к нему. Или когда ложусь спать.

— Да, — тихо говорю я. — Да, хочу.

— Я мало что знаю. — Мэл косится на стул напротив, словно приглашая меня присесть. Побыть с ним. — Меньше, чем мне хотелось бы.

Я подтягиваю стул, усаживаюсь, опускаю сумку на пол.

— Я знаю только то, что рассказали мне мама, Нова и остальные. Но этого достаточно.

Я киваю, переплетаю пальцы и готовлюсь слушать.

— Иногда я думаю, можно ли любить того, кого даже не знаешь, — говорит он. — Но именно это я ощущаю по отношению к Лео.

Вот оно. Спасательный круг, который я хотела бросить Мэлу, когда он тонул. Так он мог бы выплыть в безопасное место. Тогда я не понимала, что это и мой спасательный круг тоже.

— Все эти годы мама рассказывала мне о нем, и я чувствовал связь между нами. Будто, слушая о нем, рассматривая фотографии, говоря с мамой после того, как она навестила его, я преодолевал пропасть между нами.

Мы с Мэлом тонули все эти восемь лет.

— Мама сказала, что когда-то Лео показал ей мою фотографию. На том снимке я был совсем маленьким. По словам Лео, Нова сказала ему, будто мальчик на фотографии похож на него, потому что Господу нравится подшучивать над ней. Но Лео сказал маме, что все знает. Знает, что мальчик с этой фотографии вырос и стал его папой. Тогда Лео было всего пять. Мама подумала тогда, какой же Лео умный. А потом она поняла, что на самом деле Лео хотел узнать у нее, откуда берутся дети. Он подумал, что мама расскажет ему, если он покажет, что уже все знает о папах. — Мэл горестно, но в то же время с гордостью улыбается. — Нова сказала, что таким он и был. Слишком умным. Такой ум не довел бы его до добра. Да и ее тоже.

Я протягиваю руку, беру его пальцы, и впервые за долгое время он отвечает на мое прикосновение. Держась за руки, мы плывем к суше.

Эпилог

Я хочу, чтобы вы знали: со мной все в порядке. Да, вы. Теперь, когда вы прочитали мою историю, вы, должно быть, думаете, что я все еще испытываю боль и скорбь, но это не так. Честно. Не волнуйтесь за меня.

Сейчас я сижу в парке и смотрю, как танцует Долли. Ей двадцать один месяц, но она уже упрямица. Настояла на том, чтобы надеть толстый кремовый джемпер, синюю джинсовую курточку, желтые резиновые сапоги и… блестящие серебристые крылышки от костюма феи. Ее каштановые кудряшки разметались по плечам, и моя малышка танцует, напевая придуманную мелодию.

Мы живем в небольшом городке неподалеку от Браги в Португалии. Я даю частные уроки английского детям, которые готовятся к экзаменам. Я знаю, что некоторые люди в городе называют меня «inglesa preta сот о sorriso grande е olhos tristes», что переводится как «англичанка с широкой улыбкой и печальными глазами». Так что, как видите, я вновь могу улыбаться. Не знаю, когда бы я стала способна на это, останься я в Англии.

Мне все еще больно. Мне всегда больно. Но Лео был рядом со мной целых семь лет. Мне немного жаль, что вы его не знали. Никогда не слышали его смеха. Не выслушивали его вопросов, которые он любил задавать в самый неподходящий момент. Не видели, как он проходит уровень за уровнем в игре на приставке. Не слышали его теории касательно жизни. Не видели восторга на его лице, когда я покупала то, что он хотел, или когда он слышал песню, которая ему нравилась. Не были вторым пилотом на подводной лодке, когда ехали в автомобиле. Не убеждали его в том, что не стоит покупать дельфина/акулу/льва (вставьте подходящее название дикого животного). Не плакали, потому что довели его до слез. У меня все это было. И даже больше.

Хотела бы я, чтобы он все еще был со мной. Но Лео был рядом семь лет. И я знаю, что увижу его вновь. Я всегда верила в это. И верю теперь.

Итак, как я и сказала, пожалуйста, не волнуйтесь за меня. У меня все в порядке. У нас с Долли все в порядке. Она дарит мне смех, она поддерживает меня, и когда-нибудь мы вернемся. Но пока я просто радуюсь тому, что моя доченька играет на солнышке. Радуюсь тому, что она со мной. Радуюсь тому, что мы нашли новый дом.

И я не хочу, чтобы вы беспокоились обо мне. Клянусь вам, мы счастливы.

— Я люблю тебя. Все будет в порядке, если ты сейчас уйдешь, — слышит он сквозь пелену тишины.

Тут темно, но в то же время и светло. Он не может видеть, но тут есть свет. Лео знает, что это мамин голос, потому что ее голос не похож на все другие голоса. Никто не похож на его маму.

— Мы еще увидимся, поэтому я не буду прощаться, ладно? Мы еще увидимся.

Мама не плачет. В ее голосе нет слез, поэтому Лео не страшно. Если с мамой все в порядке, то ему нечего бояться.

— Я пожелаю тебе приятных снов. Спи спокойно, Лео, родной мой. Спокойной ночи, мой прекрасный мальчик. Доброй ночи, радость моя.

— Доброй ночи, мам, — отвечает он, а потом идет навстречу свету.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

«Двенадцатая ночь» — пьеса В. Шекспира, в которой одного из персонажей зовут Мальволио, а другого — Себастиан. (Здесь и далее примеч. пер.).

2

«Вик» («Олд Вик») — театр в Лондоне.

3

Викканство — неоязыческий культ, тесно связанный с ведовстовом.

4

В искусственных условиях (лат.).

5

Цитата из фильма «Звездные войны».

6

«Perfect Day» («Идеальный день») — песня культового американского рок-музыканта Лу Рида.

Content

Дороти Кумсон
Спокойной ночи, крошка

Благодарность

Пролог

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 2

Глава 6

Глава 7

Часть 3

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть 4

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Часть 5

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Часть 6

Глава 60

Часть 7

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Эпилог

Примечания