Энн Перри

Реквием в Брансвик-гарденс

© Соколов Ю. Р., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Посвящается Мэри Кулман в знак дружбы

Глава 1

Суперинтендант полиции Томас Питт постучал в дверь помощника комиссара полиции и немного подождал. Дело предстояло тонкое и срочное, иначе Джон Корнуоллис не стал бы вызывать его по телефону. После своего произведения в чин начальника участка на Боу-стрит Томас перестал лично заниматься делами, если только они не задевали интересы значительных персон или не становились политически опасными, как убийство в Эшворд-холле, случившееся пять месяцев назад, в октябре 1890 года. Оно погубило надежды на некоторое разрешение Ирландского вопроса – хотя скандальный развод Кэти О’Ши, коснувшийся Чарльза Стюарта Парнелла, главы ирландского большинства в парламенте, и так поставил всю ситуацию на край катастрофы.

Корнуоллис сам открыл дверь. Не столь высокий, как Питт, бывший моряк был гибок, худощав и двигался легко, несмотря на возраст. Необходимые на море физическая сила и ловкость до сих пор оставались частью его натуры – как и краткость речи, расчет на повиновение и некая простота мысли, заученная человеком, давно привыкшим к не знающим пощады стихиям, однако не имеющим представления об изобретательности политиков и двуличии светских манер. Джон познавал их, но во многом полагался на Томаса. Теперь же Корнуоллис был явно недоволен: на лице его, между длинным носом и широким ртом, пролегли выдающие сомнение морщины.

– Входите, Питт. – Он отступил в сторону, придерживая дверь. – Простите, что беспокою вас так скоро, однако в Брансвик-гарденс складывается очень неприятная ситуация. Во всяком случае, похоже на то.

Нахмурившись, помощник комиссара затворил дверь и вернулся к своему столу. Кабинет выглядел весьма приятно – в противоположность тому, каким он был во времена правления предшественника Джона. Теперь в нем были расставлены мореходные приборы, на дальней стене располагалась морская карта Английского канала, a с необходимыми книгами по юриспруденции и полицейской процедуре соседствовали поэтическая антология, один из романов Джейн Остин и Библия.

Подождав, пока Корнуоллис усядется, суперинтендант последовал его примеру. Пальто Томаса нескладно висело на нем: его карманы были полны разных вещей. Повышение в чине не сделало Питта более опрятным.

– Да, сэр? – вопросительно посмотрел он на своего начальника.

Корнуоллис откинулся назад, и блик света блеснул на его макушке. Он полностью утратил свою шевелюру, и лысина сделалась его характерной чертой. Представить этого человека другим было попросту невозможно. Он никогда не позволял себе проявлять волнение, но когда бывал в высшей степени озабочен, складывал ладони домиком и оставлял их в таком положении. Так он поступил и на сей раз.

– Молодая женщина встретила насильственную смерть в доме в высшей степени уважаемого священника, широко известного своими учеными публикациями и вероятного претендента на епископский сан: викария храма Святого Михаила, преподобного Рэмси Парментера. – Глубоко вздохнув, Джон посмотрел Питту в глаза. – Послали за доктором, живущим по соседству, и он, осмотрев тело, позвонил в полицию. Ее сотрудники явились на место без промедления и, в свой черед, позвонили мне.

Томас не стал перебивать шефа.

– Похоже, что там произошло убийство, и в нем может быть замешан сам Парментер.

Корнуоллис не добавил никакого комментария, выражавшего его собственные чувства, но в его чуть поджатых губах и полных боли глазах явно читались опасения. Он видел в лидерстве, как духовном, так и политическом, долг, договор, который не мог быть расторгнут без ужасных последствий. До сих пор вся его взрослая жизнь проходила на море, где слово капитана обладает абсолютным весом. Тонет или плывет корабль – сие зависит от капитанского мастерства и суждения. Он должен быть прав, ибо приказам его повинуются. Не выполнить их – значит затеять наказуемый смертью мятеж. Джон сам учился повиноваться и постепенно взошел к одинокому посту на вершине карьерной башни, прекрасно понимая обязанности и права, которыми наделяет его носителя высший сан.

– Понятно, – неторопливо проговорил Питт. – И кем же она была… эта молодая женщина?

– Мисс Юнити Беллвуд, – ответил Корнуоллис. – Специалист по древним языкам. Она помогала преподобному Парментеру в работе над его новой книгой.

– А что заставляет доктора и местную полицию подозревать убийство? – поинтересовался Томас.

Его начальник скривился, чуть растянув узкие губы:

– Свидетели утверждают, что мисс Беллвуд громко крикнула: «Нет-нет, преподобный отец!» перед самым падением, и спустя мгновение миссис Вита Парментер, выбежав из гостиной, обнаружила свою гостью лежащей у подножия лестницы. Оказавшись возле упавшей, она увидела, что та уже мертва. Очевидно, сломала шею при падении.

– А кто слышал этот крик?

– Несколько человек, – безрадостным тоном ответил Корнуоллис. – Боюсь, что оснований для сомнения нет. Жаль, что меня не могло быть при этом… Чрезвычайно неприятная ситуация! Казалось бы, домашняя трагедия, однако благодаря общественному положению Парментера она способна превратиться в солидный скандал, если не разобраться в этом деле с достаточной быстротой – и тактом.

– Благодарю вас, – сухо промолвил суперинтендант. – И местная полиция никоим образом не желает заниматься этим делом?

Вопрос этот был чисто риторическим, заданным без всякой надежды. Конечно же, местное отделение не желало этого. И по всей вероятности, его сотрудникам не позволили бы этого, даже прояви они такое желание. В деле могли вскрыться весьма неловкие обстоятельства для всех имеющих отношение к делу сторон.

Помощник комиссара не стал затруднять себя ответом.

– Дом семнадцать, Брансвик-гарденс, – лаконично проговорил он. – Простите меня, Питт.

Он как будто бы хотел добавить что-то еще, но передумал, не зная, каким образом облечь в слова свою мысль.

Томас поднялся на ноги:

– А кто из местной полиции занимался этим делом?

– Корбетт.

– Итак, я отправляюсь туда, чтобы избавить инспектора Корбетта от хлопот, – без какого-либо удовольствия проговорил Питт. – Приятного утра, сэр.

Корнуоллис проводил его до двери улыбкой и вновь углубился в свои бумаги.

Суперинтендант позвонил в свой участок на Боу-стрит и приказал, чтобы инспектор Телман встретил его в Брансвик-гарденс и ни в коем случае не отправлялся на место событий раньше него, после чего вышел на улицу и остановил экипаж.

Было почти полдвенадцатого, когда Томас высадился из экипажа под холодные и ясные солнечные лучи на противоположной стороне площади возле еще голых деревьев у церкви. Идти до дома номер семнадцать было недалеко, но даже с расстояния в двадцать ярдов можно было понять, что там воцарилось необычное для этого времени суток настроение. Шторы были опущены, и здание окружало какое-то особенное безмолвие, явно указывавшее на то, что служанки в этот час не проветривали комнаты, не открывали окон и не сновали возле полуподвального окошка, принимая поставщиков с их товаром.

Телман ожидал начальника на тротуаре напротив дома. На его лице с впалыми щеками почивало суровое и полное подозрительности выражение, а серые глаза инспектора были прищурены.

– Что, собственно, здесь произошло? – спросил он мрачным тоном. – Неужели украли все фамильное серебро?

Питт вкратце изложил своему помощнику суть дела, не забыв напомнить ему о необходимости обращаться с хозяевами предельно тактично.

Телман придерживался скептических воззрений на благосостояние, привилегии и общественный авторитет, приобретенный благодаря рождению, и следовал своему мнению, если не было доказательств противоположного. Он промолчал – с красноречивым выражением на лице.

Томас потянул за шнурок колокольчика у входной двери, которую немедленно отворил крайне несчастный, если судить по внешности, полицейский констебль. Заметив, что волосы Питта слишком длинны, карманы пальто вздуты, а галстук съехал набок, он набрал было в грудь воздуха, чтобы выставить пришельца на улицу. Телмана, стоявшего чуть позади, полицейский словно бы и не заметил.

– Суперинтендант Питт, – представился Томас. – И инспектор Телман. Мистер Корнуоллис попросил нас приехать сюда. Инспектор Корбетт еще здесь?

На лице констебля проступило облегчение:

– Да, мистер Питт. Входите, сэр. Мистер Корбетт как раз в холле. Сюда.

Томас подождал, пока Телман присоединится к нему, после чего закрыл дверь. Вместе с помощником он прошел через внешний вестибюль в пышный холл. Пол его представлял собой мозаику из черных линий и завитков на белом фоне, на взгляд Питта, явно отдававшую Италией. Лестница, крутая и черная, шла вдоль стены с трех сторон и была сделана из крашенного под эбен дерева. Одна из стен была выложена плиткой цвета густой морской синевы. Прямо под верхней площадкой лестницы располагалась большая пальма в черной кадке. Две круглые белые колонны поддерживали галерею, a главным предметом мебели являлась роскошная турецкая ширма. Обстановка имела вид весьма современный и в иных обстоятельствах показалась бы впечатляющей.

Однако теперь взгляд привлекала группа фигур у подножия лестницы. Там стоял молодой и печальный доктор, складывавший в саквояж свои инструменты, и еще один молодой человек, застывший в неловкой и напряженной позе, как если бы он собирался что-то сделать, но не знал, что именно. Третий мужчина принадлежал к более старшему поколению: волосы его поредели, а на лице застыло серьезное и полное тревоги выражение. Наконец, четвертая – и последняя – фигура была ниже пояса укрыта одеялом, и Питт мог видеть только изгиб плеч и бедер лежавшей на полу женщины.

Старший из мужчин повернулся, услышав шаги Томаса.

– Это мистер Питт, – бодрым тоном обратился констебль к этому мужчине, как если бы доставил ему хорошие вести. – И инспектор Телман. Их прислал помощник комиссара, сэр.

Инспектор Корбетт явным образом разделял владевшее констеблем чувство облегчения и не стал скрывать этого.

– O! Доброе утро, сэр, – отозвался он. – Доктор Грин только что закончил обследование. К сожалению, бедной леди уже ничем не поможешь. A это мистер Мэлори Парментер, сын преподобного Парментера.

– Здравствуйте, мистер Парментер, – обратился к сыну хозяина суперинтендант и кивнул доктору.

Оглядев холл, он перевел взгляд на лестницу. Крутые ступени ее не были покрыты ковровой дорожкой. Человек, скатившийся вниз с такой лестницы, без сомнения, получит серьезные повреждения. Питта ничуть не удивило и то, что в данном случае падение оказалось фатальным. Подойдя к лежавшей, он наклонился и отогнул одеяло, чтобы посмотреть на нее. Молодая женщина лежала на боку, и лицо ее было обращено в противоположную от Томаса сторону. Он отметил ее несомненную красоту, своенравный и чувственный характер, волевые ровные брови, полные губы… Особа, бесспорно, интеллектуальная, однако мягкости на ее лице не читалось.

– Скончалась в результате падения, – вполголоса проговорил Корбетт. – Около полутора часов назад. – Он извлек часы из жилетного кармана. – Часы в холле пробили десять как раз после ее падения. Полагаю, что вы сами допросите всех присутствующих в доме, однако, если хотите, я могу рассказать вам все, что нам уже известно.

– Да, – согласился Питт, все еще разглядывая труп. – Да, будьте так добры.

Он посмотрел на ноги покойной. На них были домашние шлепанцы, а не туфли, и оба они заметно съехали со ступней во время падения. Суперинтендант старательно осмотрел весь подол юбки, проверяя, не разошлась ли где-нибудь строчка, из-за чего женщина могла зацепиться за нее пяткой и споткнуться. Однако юбка находилась в идеальном состоянии. А на пятке одного из шлепанцев обнаружилось непонятное темное пятно.

– Что это? – спросил Томас.

Корбетт посмотрел на пятно.

– Не знаю, сэр. – Нагнувшись, он осторожно потрогал пятно пальцем и поднес его к носу. – Что-то химическое. Уже высохло, однако до сих пор еще пахнет; значит, она испачкалась недавно. – Распрямившись, он обратился к Мэлори Парментеру: – А мисс Беллвуд сегодня никуда не выходила с утра, вы не обращали на это внимания, сэр?

– Не знаю, – торопливо ответил Мэлори. Он казался очень бледным и сжал ладони, чтобы руки его не тряслись. – Я занимался… в зимнем саду. – Он виновато пожал плечами, как если бы этот поступок нуждался в каком-то оправдании. – Подчас это самое спокойное место в доме. В утренней гостиной еще не разводят огонь, служанка только хлопочет, так что там теплее всего. Полагаю, что Юнити могла выйти из дома, но зачем – не представляю. Отец должен знать.

– А где сейчас находится преподобный Парментер? – спросил Питт.

Мэлори посмотрел на него. Это был вполне обаятельный молодой человек с гладкими и темными волосами и правильными чертами лица, которое легко могло принимать приятное или угрюмое выражение.

– Отец находится сейчас в своем кабинете, – ответил он. – Естественно, он глубоко расстроен случившимся и предпочел какое-то время провести в одиночестве. Если вам нужна какая-то помощь, я сделаю все возможное…

– Благодарю вас, сэр, – проговорил Корбетт, – однако, на мой взгляд, нам больше незачем вас задерживать. Не сомневаюсь в том, что вы предпочтете сейчас находиться со своими родными.

Вежливая формулировка.

Младший Парментер помедлил, глядя на Томаса. Он явно не хотел уходить, словно в его отсутствие могло произойти нечто такое, что он сумел бы предотвратить. Посмотрев на неподвижную фигуру на полу, молодой человек беспомощно проговорил:

– А нельзя ли снова прикрыть ее… сделать что-нибудь?

– После того как суперинтендант увидит все, что сочтет нужным, мы увезем тело в морг, сэр, – ответил ему Корбетт. – Предоставьте нам право сделать это.

– Да… да, наверное, вы правы, – сдался Мэлори. Развернувшись, он прошел по роскошному полу и исчез за украшенной резьбой дверью.

Корбетт повернулся к Томасу:

– Простите, мистер Питт. Дело выглядит не слишком красиво. Вы, конечно, захотите лично переговорить со свидетелями. Это миссис Парментер, камердинер и горничная.

– Да. – Суперинтендант бросил последний взгляд на Юнити Беллвуд, фиксируя в памяти ее позу, лицо, густые волосы цвета светлого меда и крепкие ладони, ныне бессильные, но с длинными ухоженными пальцами. Интересная женщина. Однако, скорее всего, ему не потребуется много узнавать о ней, как это бывало в большинстве дел. Предстоящее расследование казалось сейчас прискорбно ясным, безысходно трагичным и, быть может, трудным для представления в суде. Томас повернулся к Телману, стоявшему в паре ярдов за его спиной:

– Лучше сходите-ка и поговорите с остальными слугами. Проверьте, где все они находились, что видели и что слышали. Еще попробуйте узнать, какая субстанция оставила пятно на ее домашней туфле. И ведите себя сдержанно. Пока совершенно ничего не ясно.

– Да, сэр, – с недовольным выражением на лице отреагировал Телман и направился прочь, чуть покачивая упрямыми плечами на каждом шагу, словно бы готовясь к драке. Это был трудный человек, но внимательный, терпеливый и никогда не пугавшийся любого вывода, каким бы неприятным ему лично он ни казался.

Питт снова повернулся к местному инспектору:

– Я хочу поговорить с миссис Парментер.

– Она в гостиной, сэр. Это туда. – Корбетт указал на другую сторону холла, где под белыми столбами находилась другая резная дверь.

– Благодарю вас.

Томас направился к ней, нарушая своими шагами по крошечным мраморным пластинкам воцарившуюся дома тишину. Он постучал в дверь, которую немедленно открыла служанка.

За дверью оказалась прекрасная комната, опять же украшенная в самом современном стиле произведениями китайского и японского искусства. Дальний угол занимала шелковая ширма, расшитая павлиньими хвостами – и даже на обоях был рисунок какого-то подобия стволов бамбука. Однако в этот самый момент все внимание Питта было обращено к женщине, возлежавшей в покрытом черным лаком шезлонге. Рост ее было сложно определить, и можно было сказать только то, что она была изящной. Не блондинка и не брюнетка, она обладала и симпатичным, и одновременно очень необычным лицом. Огромные, широко посаженные глаза, высокие скулы, неожиданно сильный нос… Похоже было, что в нормальной обстановке эта дама не скупилась бы на улыбку и смеялась бы при первой возможности. Но теперь она казалась весьма серьезной и, скорее всего, даже с трудом сохраняла спокойствие.

– Прошу прощения за беспокойство, миссис Парментер, – извинился полицейский, закрывая за собой дверь. – Я – суперинтендант Питт с Боу-стрит. Помощник комиссара Корнуоллис попросил меня провести расследование обстоятельств смерти мисс Беллвуд.

Он не стал предлагать никаких объяснений. Вполне понятное допущение подразумевало, что обитатели этого дома приготовились что-то скрывать или неправильно оценивать глубину и последствия трагедии.

– Ну, конечно, – проговорила хозяйка дома с тенью улыбки на губах. – Я понимаю вас, суперинтендант.

Она чуть повернула к нему лицо, однако не изменила спокойной позы. В углу притаилась служанка, быть может, затем, чтобы при необходимости подать своей госпоже успокоительное или оказать помощь.

– Полагаю, нужно, чтобы я сообщила вам все, что знаю? – продолжила Вита Парментер чуть менее громким голосом.

Питт сел, скорее для того, чтобы ей не приходилось смотреть на него снизу вверх, чем для собственного удобства.

– Если угодно.

Женщина очевидным образом приготовилась отвечать, причем весьма и весьма разумно, но руки ее слегка подрагивали. Она не отводила от Томаса своих потрясающих глаз.

– Мой муж рано позавтракал, как часто делает, когда занят работой, – начала она рассказывать. – Полагаю, что Юнити – мисс Беллвуд – поступила аналогичным образом. Я не видела ее за столом, однако такое уже случалось. Все остальные ели в обычное время, и не помню, чтобы разговор заходил о чем-то интересном.

– Остальные? – переспросил суперинтендант.

– Мой сын, Мэлори, – пояснила Вита, – мои дочери, Кларисса и Трифена, a также священник, гостящий у нас в настоящее время.

– Понятно. Прошу вас – продолжайте.

– Мэлори отправился в зимний сад читать и заниматься. Ему там уютно, тепло и тихо, никто не мешает. Служанки туда не ходят, a садовнику и вовсе нечего там делать в такое время года. – Дама внимательно следила за Питтом. У нее были чистые серые глаза, темные ресницы и высокие изящные брови. – Клариссса отправилась наверх, почему – не сказала. Трифена пришла сюда, чтобы поиграть на фортепьяно. А где находился священник, я не знаю. Я также была здесь, вместе с Лиззи, нижней горничной[1], и расставляла цветы. Закончив это дело, я отправилась в холл и была почти у дверей, когда услышала крик Юнити…

Она умолкла, лицо ее скривилось и побелело.

– Вы слышали, что она сказала, миссис Парментер? – спросил полицейский серьезным тоном.

Его собеседница судорожно глотнула. Питт заметил, как дрогнуло ее горло.

– Да, – прошептала Вита. – Она вскрикнула: «Нет, нет!». И произнесла что-то еще, после чего закричала, раздался глухой удар… и наступила тишина.

Она смотрела на Томаса, и на лице ее отражался ужас, словно бы она все еще слышала эти звуки внутренним слухом, раз за разом повторяя их внутри себя.

– A что еще? – уточнил суперинтендант, хотя Корнуоллис уже передал ему слова слуг. Он не рассчитывал на то, что хозяйка ответит, однако предоставлял ей таковую возможность.

Как он и ожидал, женщина продемонстрировала свою верность.

– Я… я… – Взгляд ее опустился. – Я не уверена в этом.

Питт не стал принуждать ее и продолжил расспросы:

– A что вы увидели, когда вошли в холл, миссис Парментер?

На сей раз колебаний при ответе не было:

– Я увидела Юнити, лежавшую у подножия лестницы.

– А вверху на площадке кто-нибудь был?

Дама промолчала, снова пряча глаза.

– Миссис Парментер? – вежливо поторопил ее Томас.

– Я видела спину и плечо мужчины, уходившего в коридор за жардиньеркой и цветами.

– Вы можете сказать, кто это был?

Женщина побледнела как мел, но на этот раз не дрогнула и встретила его взгляд:

– Полной уверенности я не испытываю, a догадываться не хочу, суперинтендант.

– Во что был одет этот человек, миссис Парментер? Что конкретно вы видели?

Вита медлила, погрузившись в раздумья, с выражением глубочайшего горя на лице.

– Темный сюртук, – произнесла она, наконец. – Фалды… как мне кажется.

– Найдется ли в доме хотя бы один мужчина, к которому не подходит это описание? Удалось вам отметить рост, сложение, что-то еще?

– Нет, – прошептала свидетельница. – Нет, больше я ничего не могу сказать. Все случилось буквально за мгновение. Он двигался так быстро…

– Понятно. Благодарю вас, миссис Парментер, – произнес полицейский серьезным тоном. – Не можете ли вы рассказать мне что-либо о мисс Беллвуд? Какого рода женщиной она была? Чем могло быть вызвано желание причинить ей какой-то вред?

Хозяйка потупилась с кривой улыбкой:

– Мистер Питт, на этот вопрос очень трудно ответить. Мне… мне не хотелось бы говорить плохо об особе, только что принявшей столь трагическую смерть в моем доме, и притом такой молодой.

– Естественно, – согласился Томас, чуть подавшись вперед. В комнате было очень уютно, ее наполняло тепло очага. – Этого не хотелось бы любому человеку. Мне очень жаль настаивать на ответе, однако вы должны понимать, что мне необходимо знать правду, a если ее действительно столкнули вниз, правда эта может оказаться болезненной и неприглядной. Увы, как ни жаль, но другого выхода у нас нет.

– Да… да, конечно. – Женщина хлюпнула носом. – Простите за то, что я такая глупая! Всегда хочется надеяться… хотя это и не слишком разумно. Вы хотите понять, как и почему такое могло случиться.

Вита замерла на несколько мгновений, быть может, подыскивая необходимые для объяснения слова.

В доме вокруг царила полная тишина, не слышно было даже хода часов. Даже шагов слуг не доносилось из коридора. Застывшая в углу служанка казалась частью причудливой обстановки.

– Юнити была очень умна, – наконец начала хозяйка. – Схоластическим таким образом. Она была блестящим лингвистом. Греческим и арамейским языками владела столь же непринужденно, как мы с вами английским. Она помогала моему мужу именно в переводе. Видите ли, он – теолог, видный специалист в своей области, однако в качестве переводчика обладает ограниченными возможностями. Конечно, он полностью понимает смысл любого богословского труда. Однако она была способна в большей степени оценить игру слов, их аромат, поэтический дух… И потом она достаточно хорошо разбиралась в светской истории. – Вита нахмурилась. – Должно быть, так бывает когда по-настоящему изучаешь язык? В итоге обнаруживается, что ты познаешь народ, говоривший на нем… через его писания и так далее.

– Наверное, вы правы, – согласился суперинтендант.

Он был хорошо начитан в английской литературе, однако классической не знал. Сэр Артур Десмонд, владевший поместьем, в котором Томас вырос, по доброте своей учил его, сына своего егеря, вместе с собственным сыном, нынешним сэром Мэтью Десмондом. В итоге полученное Питтом образование было скорее естественно-научным, чем классическим. Ему хватало начатков латыни и древнегреческого, но арамейский, бесспорно, не входил в область его интересов. Библии короля Якова[2] было более чем достаточно для удовлетворения всех его религиозных потребностей. Питт с трудом скрывал свое нетерпение. Все, что говорила свидетельница, пока не имело никакого отношения к делу. Тем не менее ей, наверное, было трудно заставить себя обратиться к сути вопроса. Не стоило недооценивать всю тяжесть этой откровенности для нее.

– Итак, преподобный Парментер писал богословский труд? – подсказал ей Томас.

– Да, – ответила она негромко. – Да, он уже написал две книги и большое количество статей, встретивших общее одобрение. Однако новый труд должен был иметь более глубокую природу и мог оказаться более дискуссионным. – Вита внимательно посмотрела на Питта, желая убедиться в том, что он ее правильно понял. – Вот почему ему потребовалось переводческое мастерство Юнити во владении источниками.

– Ее интересовала тема исследований? – продолжил спрашивать полицейский. Следовало проявить терпение. Эта женщина сумеет высказать свою единственную важную и горькую истину только подобным извилистым путем.

Миссис Парментер улыбнулась:

– O нет, суперинтендант, во всяком случае, не теологическая сторона этой работы… даже в малейшей мере. Юнити очень… то есть была очень современна в своих воззрениях. Она совершенно не верила в Бога. Более того, она весьма почитала известный труд мистера Чарлза Дарвина. – Выражение глубокой неприязни скользнуло по ее глазам и губам. – Вы знакомы с ним? Конечно же, знакомы. Во всяком случае, с его воззрениями на происхождение рода людского. Более опасной и сумасбродной идеи не выдвигал никто с… даже не знаю, с каких пор!

Она старалась собраться, поворачиваясь в шезлонге всем телом, чтобы обратиться лицом к собеседнику, невзирая на все неудобство, которое причиняло ей это движение.

– Если мы происходим от обезьян и в Библии нет никакой правды, зачем тогда вообще ходить в церковь или соблюдать Десять Заповедей?

– Потому что Заповеди основаны на добродетели и наилучшем из известных нам общественном и нравственном порядке, – ответил Томас, – вне зависимости от того, происходят они от Бога или от выстраданных и очищенных борьбой человеческих идеалов. Кто из них прав, Библия или мистер Дарвин, я не знаю. Возможно даже такое, что по-своему правы обе стороны. Если это не так, я всей душой надеюсь на то, что права Библия. Мистер Дарвин оставляет нам одну только веру в прогресс и постоянное восхождение человеческой нравственности.

– Так вы не верите в его учение? – серьезным тоном спросила свидетельница. – А Юнити верила, сильно верила… Она считала, что мы постоянно прогрессируем. Что с каждым поколением наши идеалы становятся все более прогрессивными и свободными. А сами мы – более справедливыми, терпимыми и, одновременно, более просвещенными.

– Бесспорно, наши изобретения с каждым десятилетием становятся все более изощренными, – согласился полицейский, тщательно отмеряя слова. – Да, наши научные познания возрастают почти ежегодно. Но я совершенно не уверен в том, что их примеру следуют наша доброта, или наша отвага, или чувство ответственности друг перед другом, a ведь они являются куда более подлинным критерием цивилизованности.

Вита посмотрела на него с удивлением и смятением, тенью проскользнувших в ее глазах:

– Юнити полагала, что мы стали куда более просвещенными, чем прежде. И отбросили былое угнетение, невежество и предрассудки. Я много раз слышала от нее подобные речи. A кроме того, она говорила, что мы теперь намного более внимательно относимся к нуждам бедняков, менее эгоистичны и несправедливы, чем в былые времена.

Питта внезапно посетило воспоминание тридцатилетней давности, явившееся прямиком из классной комнаты:

– Один из фараонов Древнего Египта любил похвастать, что при его правлении в стране не было ни голодного, ни бездомного.

– O… едва ли Юнити знала об этом, – проговорила хозяйка с удивлением – и как будто бы с легким удовлетворением.

Томас стал слушать еще более внимательно: быть может, она наконец приближается к своему важному откровению?

– Миссис Парментер, а как ваш муж относился к ее воззрениям? – спросил он.

Лицо его собеседницы вновь напряглось. Она посмотрела куда-то вниз и в сторону:

– Он находил их отвратительными. Не могу отрицать того, что они достаточно часто ссорились по этому поводу. Если этого не скажу я, скажут другие. Все мы просто не могли не заметить этот конфликт.

Питт легко мог представить себе его развитие: обмен мнениями за трапезами, неловкое молчание, откровенные намеки, забвение рамок приличия, a затем горячие споры. Мало тем имеют столь фундаментальное значение для людей, как их вера в порядок вещей – не метафизический, но определяющий их место во Вселенной, собственную ценность и предназначение.

– И сегодня утром они снова ссорились? – предположил суперинтендант.

– Да. – Вита посмотрела на него с печалью и опасением. – Не знаю точно, из-за чего именно. Подробно может рассказать моя горничная. Она слышала этот разговор, как и камердинер мужа. А сама я слышала только голоса на повышенных тонах.

Она как будто хотела добавить что-то еще, но либо передумала, либо не сумела найти должных слов.

– А могла ли ссора принять бурный характер? – серьезным тоном спросил Питт.

– Вполне возможно. – Голос женщины превратился в шепот. – Хотя я с трудом могу поверить в это. Муж мой не…

Она осеклась.

– А не могла ли мисс Беллвуд в гневе выскочить из кабинета, потерять равновесие или даже споткнуться и по случайности упасть на спину? – предположил полицейский.

Свидетельница молчала.

– Возможно ли такое, миссис Парментер?

Вита посмотрела Томасу в глаза и прикусила губу:

– Если я отвечу утвердительно, суперинтендант, моя служанка опровергнет мои слова. Прошу вас, не заставляйте меня снова говорить о моем муже. Это ужасно… горько. Я не знаю, что думать, как чувствовать… Я попала в какой-то вихрь смятения… тьмы… жуткой тьмы.

– Простите. – Питт почувствовал желание извиниться… искреннее желание. Ему было ужасно жаль эту женщину, и он восхищался ее самообладанием и преданностью истине – даже такой ценой для себя. – Конечно, я побеседую с вашей служанкой.

Неуверенно улыбнувшись, миссис Парментер пробормотала:

– Благодарю вас.

Расспрашивать ее дальше было незачем, да и не хотел Томас затягивать разговор. Она явно стремилась остаться в одиночестве или присоединиться к членам своей семьи. Полицейский откланялся и отправился на поиски служанки, о которой говорила Вита.

Мисс Брейтуэйт оказалась женщиной на пятом десятке лет, опрятной и благоразумной, однако в данный момент пребывавшей в состоянии глубокого потрясения. Лицо ее побледнело, и свидетельница никак не могла успокоить дыхание.

Она сидела на краешке стула в гостиной экономки за курящейся парком чашкой чая. Огонь жарко пылал за небольшой, тщательно отполированной железной решеткой, на полу был расстелен чуть потертый ковер, стены украшали милые картинки, а сбоку, на столе, располагались несколько фотографий.

– Да, – согласилась она несчастным голосом, после того как Питт заверил ее в том, что хозяйка дала ей полное разрешение говорить совершенно свободно и свой первый долг видеть в истине. – Я действительно слышала их громкие голоса. От меня здесь ничего не зависело. Слишком уж громко они говорили.

– А вы слышали, что именно они говорили? – спросил суперинтендант.

– Ну, да… да, слышала… – неторопливо проговорила служанка. – Но если вы спросите, о чем у них шла речь, я пересказать не смогу.

Затем, заметив недовольное выражение на его лице, она торопливо поправилась:

– Не потому, что это было вульгарно. Преподобный Парментер никогда не сквернословит – это не в его природе, вы понимаете, что я хочу сказать. Он – истинный джентльмен во всех отношениях. – Она глотнула. – Но, как и всякий человек, он способен рассердиться, в особенности когда покушаются на его принципы.

Слова эти служанка произнесла с восхищением. Очевидно, принципы эти разделяла и она сама.

– Я просто ничего не поняла, – пояснила она. – Я знаю, что мисс Беллвуд – упокой, Господи, ее душу – в Бога не верила и не стеснялась об этом говорить. Более того, она получала от этого удовольствие…

– Тут женщина вдруг умолкла, и лицо ее залила краска. – Ох, прости, Господи, нельзя говорить плохо о мертвых! Теперь-то она, бедняжка, знает, как ошибалась…

– Значит, спор вышел на религиозную тему? – сделал вывод Томас.

– Я бы сказала, теологическую, – поправила его мисс Брейтуэйт, не обращая внимания на чай, но и не опуская чашку на стол. – Они спорили о том, что означают определенные отрывки. Они вообще соглашались нечасто. Мисс верила в идеи мистера Дарвина и во всякие штучки насчет свободы, которые я назвала бы распущенностью. Во всяком случае, так получалось из того, что она всегда говорила.

Женщина поджала губы и продолжила:

– Не удивлюсь, если она подчас говорила такие вещи специально для того, чтобы позлить мистера Парментера.

– Что заставляет вас так думать? – спросил полицейский.

– Выражение на ее лице. – Служанка покачала головой. – Как у ребенка, пристающего к тебе, чтобы понять, что он может себе позволить. – Она шумно вздохнула. – Впрочем, теперь ей, бедняжке, это все равно.

– А где происходил спор?

– В кабинете мистера Парментера, где они работали… всегда или почти всегда. Раз или два она работала внизу, в библиотеке.

– Вы видели или слышали, как она вышла из кабинета?

Свидетельница отвернулась:

– Да…

– A мистер Парментер?

Голос женщины стал тише:

– Да, как мне кажется. Он последовал за ней в коридор и на лестничную площадку – если судить по голосам.

– Где вы находились?

– В спальне миссис Парментер.

– Как она расположена относительно кабинета и лестничной площадки?

– На другой стороне коридора от кабинета, одной дверью дальше от лестницы.

– Дверь была открыта или закрыта?

– Дверь спальни была открыта. Я развешивала вещи в шкафу и убирала постельное белье. Когда я входила, обе мои руки были заняты, и я так и не закрыла дверь. А дверь в кабинет мистера Парментера была закрыта. Только поэтому я услышала часть их разговора, особенно когда они кричали друг на друга. – Собеседница посмотрела на Питта печальными глазами.

– Но когда мисс Беллвуд открыла дверь кабинета, чтобы выйти из него, вы должны были услышать, что она тогда сказала, – настаивал суперинтендант.

– Да… – неохотно согласилась служанка.

– И что же вы услышали?

В коридоре прозвучали шаги, легкие и быстрые, простучали каблучки… простучали, но не остановились. На щеках Брейтуэйт снова выступила краска: ясно было, что она смущена. Скромность и верность боролись в ее душе с долгом перед истиной – и, быть может, со страхом перед законом.

– Мисс Брейтуэйт, – мягким тоном проговорил полицейский, – я должен знать все. Такие вещи нельзя скрывать. Погибла женщина. Быть может, глупая, заблуждающаяся, неприятная или даже хуже, но это не отнимает у нее права на объективное расследование обстоятельств ее смерти, на максимально возможное для нас приближение к истине. Будьте добры, расскажите мне, что вы слышали.

Женщина смотрела на него несчастными глазами, однако сопротивление прекратила.

– Он сказал, что при всех своих мозгах она – самонадеянная и глупая женщина… Что она слишком увлечена идеей свободы, для того чтобы видеть, что на самом деле проповедует хаос, сумятицу и разрушение, – проговорила она. – И еще, что, как вредный ребенок, играет с огнем идей – и однажды подожжет дом, и все погибнут вместе с нею.

– Мисс Беллвуд ответила ему?

– Она назвала его капризным стариком. – Служанка закрыла глаза. Было очевидно, что эти слова крайне смущают ее. – Сказала, что он слишком интеллектуально ограничен и эмоционально искалечен, чтобы суметь честно воспринимать реальность. – Она выпаливала слова так быстро, как только могла. – Вот что она ему сказала… злые несправедливые слова. – Мисс Брейтуэйт с вызовом посмотрела на Питта. – Хотелось бы знать, где бы она была, если бы солидные джентльмены, такие как мистер Парментер, не предоставляли ей возможность работать на них?

– Не знаю. Что еще вы слышали? – вернул ее к теме разговора Томас.

Губы свидетельницы напряглись.

– Мисс Брейтуэйт, я понимаю, что вам противно повторять ее слова и что вы совершенно не разделяете ее мнение, – подбодрил ее суперинтендант.

Женщина посмотрела на него благодарными глазами и с горечью в голосе произнесла:

– Ну, еще она назвала его духовным трусом, торгующим суевериями и сказками, потому что ему не хватает отваги признать истину.

– Действительно, весьма неприглядная ссора, – заметил полицейский, ощущая в груди свинцовую тяжесть. – И вы слышали, как он повел мисс Беллвуд на площадку?

– Наверное. Я старалась не вслушиваться. Их… их разговор не предназначался для чужих ушей, сэр. Я нагнулась к ящикам и начала укладывать в них белье. A шагов их я не слышала, потому что пол коридора и площадки закрыт ковром. Потом она негромко вскрикнула, послышался какой-то удар, и тут она закричала.

– Какие же слова она произнесла?

– Я… я не знаю, теперь я не уверена в этом, – попробовала вывернуться служанка, однако ложь была прямо-таки написана на ее лице. Вспомнив про чай, она аккуратно поставила чашку на стол возле себя.

– Так что же она сказала, мисс Брейтуэйт? Не сомневаюсь в том, что вы сможете вспомнить ее слова, если постараетесь.

Свидетельница промолчала.

– Вы не хотите, чтобы полиция узнала правду о том, что здесь произошло? – настойчивым тоном произнес Питт.

– Ну, нет, конечно… но…

– Так что же вы слышали – настолько неприятное, что скорее постараетесь выгородить своего хозяина, чем повторить эти слова?

Теперь служанка была уже глубоко испугана.

– Нет… я… вы виноватите меня, сэр, a я ничего плохого не сделала!

– Что вы слышали, мисс Брейтуэйт? – проговорил Томас мягким тоном. – Лгать полиции или скрывать свидетельства и вправду нехорошо. Это превращает вас в соучастницу того, что произошло.

Его собеседница явно пришла в ужас и полным страха голосом воскликнула:

– Я ни в чем не участвовала!

– Так что же вы слышали, мисс Брейтуэйт? – повторил Питт.

– Она произнесла: «Нет… нет, преподобный!» – прошептала женщина.

– Благодарю вас. И что вы после этого сделали?

– Я? – Мисс Брейтуэйт удивилась. – Ничего. Их ссоры меня не касаются. Закончив укладывать белье, я принялась прибирать в комнате. А потом услышала, как мистер Стендер крикнул, что в доме случилось нечто ужасное, и я, конечно, отправилась посмотреть, что случилось, как и все остальные…

Она безрадостно посмотрела в глаза суперинтенданта, и голос ее осекся:

– …и увидела, что мисс Беллвуд лежит на полу в холле.

– А где находился преподобный Парментер?

Служанка совсем притихла, опустив сложенные руки на сведенные вместе колени:

– Не знаю. Дверь в кабинет была закрыта, так что, наверное, он был у себя.

– Вы не столкнулись с ним в коридоре?

– Нет, сэр.

– И не видели там кого-нибудь еще?

– Нет… нет, я никого не видела.

– Благодарю вас. Вы существенно помогли мне. – Питту хотелось услышать от этой женщины нечто совершенно другое: какие-нибудь факты, делающие убийство менее вероятным, однако он жестко надавил на нее, и она рассказала ему всю правду – какой понимала ее.

Поднявшись наверх, он допросил Стендера, камердинера Парментера, который рассказал примерно то же самое. Он отряхивал костюм в гардеробной и разобрал только отдельные слова ссоры, однако слышал, как ахнула Юнити Беллвуд, а потом, почти сразу, насколько он помнил, громко крикнула: «Нет, нет, преподобный!». А дальше уже миссис Парментер позвала на помощь. Слуга чрезвычайно не хотел давать подобные показания, однако понимал, что мисс Брейтуэйт слышала то же самое, и в конечном счете не стал увиливать.

Питт не мог больше оттягивать разговор с самим Рэмси Парментером, так как следовало услышать его собственный рассказ о происшедшем. Он страшился этого мгновения. Если священник станет отрицать свою причастность к трагедии, расследование будет необходимо продолжить. И ему, Томасу, придется шаг за шагом вытягивать из домашних каждую мизерную подробность, пока наконец отчаявшийся хозяин дома не будет загнан в угол тяжкими уликами, вне зависимости от его сопротивления неизбежному.

Если он сознается, дело пойдет быстрее, хотя и останется нелепым и неприглядным, несмотря на все постыдные и абсурдные подробности, против желания вызывающим сожаление у самого суперинтенданта.

Питт постучал в дверь кабинета.

– Войдите, – с идеальной дикцией ответил ему полный благосклонности голос. Этого следовало ожидать: сидящий в кабинете человек привык проповедовать в церкви. Более того, он мог вот-вот сделаться епископом.

Полицейский открыл дверь и вошел в комнату. Кабинет был отделан дубом и имел официальный вид. Левая стена его была заставлена книжными шкафами, а справа располагался большой дубовый стол. Окна в передней стене простирались почти от пола до потолка и были завешены тяжелой бархатной шторой, не совсем подходившей к индийскому, винного цвета ковру на полу.

Рэмси Парментер стоял возле камина. Он оказался старше, чем предполагал Питт, – и заметно старше Виты. Волосы его уже отступили со лба и поседели на висках. Правильные черты лица указывали на то, что в молодые годы этот мужчина был достаточно красив – спокойной, не вызывающей красотой. У него было внимательное лицо, подходящее мыслителю и ученому. Но теперь на нем лежала печать смятения и глубокого недовольства собой.

Представившись, Томас назвал причину своего появления в доме.

– Да… да, конечно. – Рэмси шагнул вперед и протянул ему руку. Странный жест для человека, замешанного в убийстве! Похоже, он не понимал этого.

– Входите, мистер Питт. – Священник указал на одно из вместительных кожаных кресел, находившихся в кабинете, хотя сам остался стоять спиной к огню.

Суперинтендант сел, просто для того, чтобы дать хозяину понять, что никуда не уйдет, пока не сочтет разговор завершенным.

– Не угодно ли вам, сэр, рассказать мне о том, что произошло между вами и мисс Беллвуд сегодня утром? – начал он. Было бы хорошо, если бы хозяин дома тоже сел, однако он, наверное, был слишком взволнован, чтобы оставаться в одном положении. Рэмси то и дело переступал с ноги на ногу, при этом не сходя с того места, на котором стоял.

– Да… да, – ответил он. – Мы ссорились, что, к несчастью, происходило между нами достаточно часто. – Губы его напряглись. – Мисс Беллвуд была большим знатоком древних языков, однако теологические воззрения ее трудно было назвать здравыми, и она настаивала на том, чтобы озвучивать их, прекрасно понимая при этом, что все в этом доме находят их оскорбительными… за исключением разве что моей младшей дочери. Трифена, увы, своенравна, и ей нравится считать себя самостоятельной в своих убеждениях… Хотя на самом деле ее легко может увлечь человек, обладающий присущей мисс Беллвуд убежденностью.

– Это, должно быть, было вам неприятно, – заметил Питт, следя за реакцией собеседника.

– Очень неприятно, – согласился тот, хотя на лице его не отразилось никаких эмоций. Свой гнев, если он и ощущал его, этот человек скрывал превосходно. Быть может, ссоры эти происходили так долго, что он просто привык к ним.

– Итак, вы ссорились, – продолжил Томас.

Священник пожал плечами. Он был явно расстроен, однако не проявлял никаких признаков тревоги, а тем более настоящего страха.

– Да, и достаточно яростно. Боюсь, я наговорил ей такого, о чем теперь сожалею… поскольку мы теперь лишены возможности достичь примирения. – Он прикусил губу. – Это очень… очень… нехорошо, мистер Питт, когда оказывается, что ты в гневе разговаривал с человеком в последние мгновения его жизни, и твои последние слова звучали в его ушах… перед… перед переходом в вечность.

Странные идеи для религиозного человека, высказанные без жара и даже без уверенности… Он искал подходящие слова, отбрасывая очевидные, с точки зрения Питта: не упомянул ни о Страшном суде, ни о Боге. Мало того, потрясение его являлось более глубоким, чем предполагал он сам. Если Рэмси действительно убил свою сотрудницу, как, похоже, считала мисс Брейтуэйт, то, возможно, он находился сейчас в состоянии внутреннего онемения.

И тем не менее суперинтендант читал на его лице только смятение и сомнение. Возможно ли, что священник изгнал ужас убийства из своей памяти и на самом деле ничего не помнит?

– Мисс Беллвуд вышла из этой комнаты в гневе, – громко произнес Томас. – Люди слышали, как она кричала на вас, или, во всяком случае, слишком возвышала голос.

– Да… да, в самом деле, – согласился Рэмси. – Боюсь, что и я разговаривал с нею не менее оскорбительным тоном.

– Где вы говорили это, преподобный Парментер?

Посмотрев на полицейского круглыми глазами, тот переспросил:

– Где говорил? Здесь… В этой самой комнете. Я… я подошел к двери, к самой двери… а потом… потом понял, что уговаривать ее бесполезно. – Он стиснул ладони в кулаки. – Я был настолько рассержен, что, боюсь, наговорил ей много такого, о чем буду потом жалеть. Затем… я возвратился к столу и сел за работу… во всяком случае, попытался это сделать.

– Так вы не выходили следом за мисс Беллвуд на лестничную площадку? – Питт с трудом изгнал недоверие из своего голоса.

– Нет. – В голосе священника прозвучало удивление. – Нет. Я уже сказал вам: я опасался того, что ссора примет необратимый характер, если я продолжу ее. Я находился в большом гневе. – Воспоминание исказило его лицо. – Временами эта молодая особа вела себя удивительно самонадеянно и дерзко.

Он вновь переступил с ноги на ногу, чуть отодвинулся от огня и продолжил:

– Однако в своем деле она была великолепным специалистом, невзирая на ограниченность мышления и влияние собственных, весьма эксцентричных предрассудков. – Он посмотрел в глаза Томасу. – Скорее, на мой взгляд, имевших эмоциональную, чем интеллектуальную природу. Что поделаешь – женщина, к тому же молодая… Было бы нечестно ожидать от нее большего. Собственная природа ограничивала ее, как и всех нас.

Полицейский внимательно смотрел на него, стараясь по внешности понять чувства, породившие столь путаную и своеобразную речь. То, что Рэмси не любил Юнити Беллвуд, было очевидно, однако похоже было на то, что он старался быть в отношении ее настолько честным и снисходительным, насколько позволяло ему эта неприязнь. И тем не менее в его поведении не ощущалось следов трагедии, как будто смерть сотрудницы все еще оставалась неведомой этому человеку. Тень убийства гораздо явственней лежала на обоих слугах, чем на их хозяине. Неужели Парментер и в самом деле полагал, что причины ученых недостатков погибшей что-либо значили теперь? Или таким образом он старался – хотя бы на время – забыть о своем ужасном поступке? Питту случалось видеть людей, искавших спасение от жуткой правды в тривиальных подробностях. Испытав тяжелую утрату, женщины подчас занимали себя едой или домашними делами… словно бы точное положение на стене какой-то там картины имело непреходящий смысл. Им казалось, что серебро должно было блестеть, как зеркало, ткань – выходить из-под утюга гладкой, словно стекло… Быть может, обращение к бесполезным подробностям помогает священнику забыть об истине?

– Где вы находились, когда услышали голос миссис Парментер, зовущий на помощь, потому что произошло нечто ужасное? – спросил Томас.

– Что? – удивился Рэмси. – Нет. Я не слышал ее. Пришла Брейтуэйт и сказала мне, что в доме несчастье, и я, естественно, вышел из кабинета, чтобы посмотреть, не могу ли чем помочь. Но, как вам известно, помощь уже была бесполезна. – Он, не дрогнув, посмотрел на собеседника.

– Итак, вы не выходили вместе с мисс Беллвуд из кабинета и ваша ссора не продолжалась на лестничной площадке? – уточнил тот, заранее зная, каким будет ответ.

Хозяин дома поднял довольно жидкие брови:

– Нет. Я уже говорил вам, суперинтендант, что не покидал кабинет.

– И что, по-вашему, случилось с мисс Беллвуд, преподобный Парментер?

– Не знаю, – проговорил Рэмси уже более резким тоном. – Могу только предположить, что она каким-то образом споткнулась, поскользнулась, потеряла равновесие… не знаю как. И вообще, я не слишком представляю, почему этим делом должен заниматься полисмен с Боу-стрит. Его вполне могут закрыть и местные специалисты… тот же доктор например.

– На лестнице нет ничего, обо что можно споткнуться. Там нет ковра, и все ступеньки в порядке, – заметил Питт, внимательно изучая лицо священника. – A Стендер и мисс Брейтуэйт оба слышали, что мисс Беллвуд воскликнула: «Нет, нет, преподобный!» как раз перед самым падением. И миссис Парментер видела, как кто-то уходил по коридору с площадки.

Рэмси смотрел на него, и ужас неторопливо вползал на его лицо, углубляя морщины вокруг носа и рта.

– Должно быть, вы не поняли их! – запротестовал он, заметно бледнея и с трудом выговаривая слова, словно язык и губы перестали ему повиноваться. – Это абсурдно! Вы полагаете, что это я… столкнул ее вниз? – Он судорожно глотнул. – Уверяю вас, мистер Питт, я считал эту особу самой докучливой, самонадеянной и бесчувственной женщиной, следующей весьма сомнительным нормам морали, однако я никоим образом не сталкивал ее. – Он вздохнул. – Более того, я вообще не прикасался к ней и не покидал эту комнату после нашего… разрыва.

Он говорил убежденно, со страстью, громким голосом и не прятал глаз от полицейского, однако был испуган. Страх был виден в капельках пота, выступивших на его лице, в блеске глаз, в том, насколько напряженным сделалось его тело.

Томас поднялся на ноги:

– Спасибо за потраченное на меня время, преподобный Парментер. Я должен поговорить с вашими домашними.

– Вы… вы должны выяснить, что произошло! – запротестовал Рэмси, сделав шаг вперед и остановившись. – Я не прикасался к ней!

Простившись с ним, Питт спустился вниз, чтобы найти Мэлори Парментера. Когда Брейтуэйт и Стендер поймут, что все дело полностью основывается на их показаниях, они могут вместе отозвать их, и тогда он останется ни с чем, кроме самого факта смерти и недоказуемого обвинения. И это в известном смысле может оказаться самым неудачным разрешением ситуации.

Суперинтендант пересек броский холл, из которого уже убрали тело Юнити Беллвуд, и нашел Мэлори Парментера в библиотеке. Тот смотрел в окно, по которому теперь барабанил весенний дождь, но немедленно повернулся на стук открывшейся двери. На лице его был написан вопрос.

Питт закрыл за собой дверь:

– Простите, что беспокою вас, мистер Парментер, но я не сомневаюсь в том, что вы согласитесь с тем, что я должен продолжить расспросы.

– Вполне понимаю вас, – нерешительно отозвался молодой человек. – Но не представляю, что могу сказать вам. Я не имею собственного мнения о том, что случилось. Все это время я находился в зимнем саду. После завтрака я вообще не видел мисс Беллвуд. Должно быть, она поднялась наверх, в кабинет, чтобы работать вместе с отцом, однако я не могу утверждать этого и не знаю, что произошло потом.

– Очевидно, они поссорились, как сказал преподобный Парментер и что подтверждают слышавшие ссору горничная и слуга.

– Это меня не удивляет, – ответил Мэлори, разглядывая свои руки. – Они ссорились достаточно часто. Мисс Беллвуд была слишком самоуверенна, и ей не хватало такта или понимания людей, чтобы воздержаться от выражения собственных мнений, которые следует называть в лучшем случае сомнительными.

– Вы не испытывали к ней симпатии, – заметил Томас.

Его собеседник резко поднял взгляд, обратив к нему карие глаза.

– С моей точки зрения, они были просто оскорбительными, – поправил он себя. – Но ничего личного я против нее не имел.

Похоже, ему было важно, чтобы Питт поверил в эти слова.

– Вы живете сейчас дома, мистер Парментер? – уточнил полицейский.

– Временно. Я скоро отправлюсь в Рим, чтобы поступить в семинарию. Я готовлюсь к принятию священного сана.

Молодой человек произнес эти слова с неким удовлетворением, однако наблюдая при этом за лицом собеседника.

– В Рим? – удивился тот.

– Да. Я не разделяю верований отца… как и отсутствия веры. Не хочу затрагивать ваши чувства, однако, на мой взгляд, англиканская церковь несколько сбилась с правильного пути. Теперь она кажется не столько религиозной, сколько общественной организацией. Такое решение стоило мне многих размышлений и молитв, однако я уверен в том, что Реформация была глубочайшей ошибкой. Я возвратился в Римскую Церковь[3]. Отец, естественно, не был доволен.

В данной ситуации Питт не мог сказать ничего такого, что не показалось бы глупостью. Он вполне представлял себе чувства Рэмси Парментера, когда сын явился к нему с подобной вестью. История раскола между двумя церквями – столетия кровавых гонений, проскрипций и даже мученичества – вошла в плоть и кровь народа. Всего несколько месяцев назад – точнее, в прошлом октябре – Томас сам имел возможность наблюдать вблизи за ирландскими политиками, увлеченными страстной ненавистью между двумя религиями. Протестантизму был присущ неизмеримо более критичный подход ко всему, вне зависимости от того, соглашаешься ты с его этикой или нет.

– Понятно, – проговорил суперинтендант мрачным тоном. – Едва ли можно удивляться тому, что вы находили оскорбительным атеизм мисс Беллвуд.

– Напротив, мне было жаль ее, – вновь поправил его Мэлори. – Прискорбно видеть, когда человеческое создание настолько сбивается с пути, что начинает считать, что Бога нет. Подобное мнение разрушает основания нравственности.

Он лгал. Это чувствовалось в резкости его тона, в быстро родившемся гневе в его глазах, в самой быстроте ответа. Как бы он ни относился к Юнити Беллвуд, жалости к ней этот молодой человек не испытывал. Либо он надеялся внушить эту мысль Питту, либо сам хотел поверить в нее. Возможно, он считал, что будущему священнику не следует ощущать гнева или осуждать кого-либо, тем более уже мертвого человека. Томас не хотел оспаривать основ морали, хотя возражение уже было готово сойти с его языка. Женщинам и мужчинам, нравственность которых основывалась на любви к человеку, а не на любви к Богу, имя было и есть – легион. Однако на лице Мэлори Парментера читалась некая преграда, делавшая обсуждение этой темы бессмысленным. Это было убеждение сердца, а не ума.

– Вы хотите сказать максимально дипломатичным способом, что мисс Беллвуд была особой сомнительной нравственности? – кротко спросил суперинтендант.

Мэлори был ошарашен. Он не рассчитывал на то, что ему придется отвечать, и откровенно не знал, что сказать.

– Я… я не могу сказать этого в каком-то определенном смысле, – принялся отрицать Парментер-младший. – Я подразумевал только то, как она говорила. Боюсь, что она выступала в защиту многих вещей, которые большинство из нас сочтет самонадеянными и безответственными. Но бедная женщина мертва, и я предпочел бы оставить эту тему.

Сам его тон подчеркивал, что он желает завершить данный разговор.

– Так значит, она излагала свои мнения в доме? – проговорил Питт. – Я хочу спросить, не ощущали ли вы, что она отрицательно влияет на членов вашей семьи или прислугу?

Глаза Мэлори удивленно округлились. Очевидно, такая мысль не приходила ему в голову.

– Нет, не могу этого сказать. Просто… – забормотал он и умолк, после чего заговорил немного увереннее: – Я предпочел бы не спекулировать на эту тему, суперинтендант. Мисс Беллвуд встретила свою смерть в этом доме, и мне все больше и больше кажется, что вас не удовлетворяет ее случайный характер. Я не имею представления о том, что случилось и почему, и не могу чем-либо помочь вам практически. Простите.

Разговор был окончен, и Питт признал это. Из дальнейшего развития темы трудно было извлечь нечто полезное. Поблагодарив Мэлори, он отправился искать Трифену Парментер, которая явно больше всех прочих была расстроена смертью Юнити. Узнав, что дочь хозяина поднялась наверх, в свою спальню, полицейский послал туда служанку: спросить, не согласится ли мисс Парментер спуститься для беседы с ним.

Ждал ее Томас в утренней гостиной. Кто-то уже развел здесь жаркий огонь, и в комнате было совсем тепло. Стук дождя в оконное стекло здесь, в тепле и покое, казался уютным. Комната была обставлена с утонченным вкусом: чувствовалось влияние арабской культуры, растворенной в английском климате и строительных материалах. Результат пришелся Питту в большей степени по вкусу, чем он ожидал. Луковки куполов на трафарете стен и повторявшиеся в рисунке штор не казались здесь чуждыми, как и плитки с бело-зеленым геометрическим рисунком вокруг камина.

Дверь отворилась, и в ней появилась Трифена. Тонкая и худощавая, светловолосая, наделенная превосходной кожей… с высокой посадкой головы и красными кругами возле глаз. Когда она начала говорить, между ее передними зубами мелькнула узкая щель.

– Вы здесь для того, чтобы выяснить, что именно произошло с бедной Юнити, и приглядеть за соблюдением справедливости в отношении нее! – Это был скорее вызов, чем вопрос. Губы вошедшей дрожали, она с трудом владела собой, однако в душе ее в данный момент преобладал гнев. Наверное, вскоре он сменится горем.

– Я пытаюсь сделать это, мисс Парментер, – отозвался Томас, поворачиваясь к ней лицом. – Можете ли вы чем-то помочь мне в этом деле?

– Миссис Уикхэм, – чуть напрягшись, поправила она. – Я – вдова.

Выражение, с которым она произнесла последнее слово, трудно было истолковать.

– Я не видела, как это произошло, если вы это имеете в виду. – Молодая женщина подошла поближе, и свет лег на ее волосы, когда она прошла под канделябром. В этой экзотичной комнате она казалась подлинной англичанкой. – Не знаю, что могу вам сказать, кроме того, что Юнити была одной из самых отважных и героических женщин на свете, – продолжила она полным эмоций голосом. – Она должна быть отмщена – любою ценой. Среди всех жертв насилия и угнетения она в первую очередь заслуживает справедливости. Не правда ли, какова ирония судьбы… она, так яростно и искренне боровшаяся за свободу, убита ударом в спину?

Трифена резко содрогнулась, и лицо ее побелело:

– Какая трагедия! Однако я не рассчитываю на то, что вы поймете это.

Питт был изумлен. Он не был готов к подобной реакции.

– Она упала с лестницы, миссис Уикхэм… – начал полицейский.

Собеседница бросила на него испепеляющий взгляд:

– Я знаю это! Но имею в виду высший смысл. Ее предали. Ее убили те, кому она доверяла. Почему вы понимаете все так буквально?

Инстинкт требовал спора, однако таковой противоречил намерениям Томаса.

– Миссис Уикхэм, похоже, вы не сомневаетесь в том, что ее смерть явилась результатом преднамеренного убийства, – проговорил он почти непринужденным тоном. – Вам известно, что произошло?

Женщина глотнула воздуху:

– Она не упала, ее столкнули.

– Откуда вам это известно?

– Я слышала, как она воскликнула: «Нет, нет, преподобный!» Моя мать тогда находилась в дверях. Она не различила подробностей за краем ширмы, но ей показалось, что она видела мужчину, уходившего с площадки в коридор. Зачем не виноватому ни в чем человеку в таком случае уходить, вместо того чтобы поспешить к ней на помощь? – Огонь в глазах Трифены вызывал Томаса на спор.

– Вы сказали, что ее убили те, кому она доверяла, – напомнил он. – А от кого она могла ждать нападения, миссис Уикхэм?

– От истеблишмента, от предпочтения мужской силы и от ограничений свободы мысли, чувства и воображения, – ответила молодая вдова возмущенным тоном.

– Понятно.

– Нет, вы не понимаете этого! – возразила женщина. – Вы абсолютно ничего не понимаете!

Суперинтендант опустил руки в карманы:

– Ну, возможно, вы и правы. Если бы я боролся за эти идеи и был не мужчиной, а женщиной, то считал бы одного из высших церковных сановников опорой сторонников привилегий и сохранения текущего положения дел. В них я бы видел своих противников, даже своих врагов.

К лицу миссис Уикхэм прихлынула краска. Она открыла было рот, но промолчала.

– Итак, кого Юнити относила к числу своих врагов? – настойчивым тоном продолжил полицейский.

Его новая знакомая с трудом овладела собой: плечи ее застыли, а кулаки напряглись. Вопрос заставил ее собраться, и это было легче, чем горевать.

– Никого в этом доме, – ответила она. – Человек абсолютно честный и открытый, относящийся ко всем без страха и лжи, не станет ожидать подобного насилия, скрытого за лицом дружбы.

– Вижу, вы высоко ценили мисс Беллвуд, – заметил Питт. – Не можете ли вы рассказать мне о ней подробнее, чтобы я мог попытаться понять, что именно здесь произошло?

Трифена слегка смягчилась, и на лице ее отразилась явная ранимость и даже ощущение своего одиночества – в новом и жутком смысле.

– Юнити верила в прогресс, в движение общества к большей свободе для всех и каждого, – с гордостью произнесла она. – Для всех людей, но в особенности для тех, кто столетиями терпел угнетение, исполнял навязанные и нежеланные обязанности, не имел возможности учиться и расти, использовать имеющиеся у них таланты и возвышать их до великого искусства. – Она нахмурилась. – Вам известно, суперинтендант, сколько женщин, сочинявших музыку или рисовавших картины, были вынуждены публиковать или выставлять свои работы только под именем отца или брата?

Голос ее возвысился – гневная вспышка едва ли не душила Трифену. Ладони ее сжались в кулаки по бокам тела, руки чуть согнулись в локтях:

– Можете ли вы представить себе нечто худшее, чем когда ты создаешь великое произведение, вкладываешь собственные идеалы в это зримое воплощение своих мечтаний и оказываешься вынужденной представлять его как чье-то еще, чтобы удовлетворить тщеславие угнетателя? Это… это невыносимо! Это тирания, для которой не может быть никакого прощения!

Оспорить этого Томас не мог. В такой формулировке такая идея казалась чудовищной.

– Значит, она боролась за свободу художественного творчества? – спросил суперинтендант.

– O, не только за нее! – с жаром произнесла миссис Уикхэм. – Она боролась за любую свободу: за право человека быть собой, а не приноравливаться к старомодным представлениям других людей о том, какими им надлежит быть. А вы понимаете, каково это – быть одинокой в своей борьбе, по-настоящему одинокой? Изображать непонимание, чтобы угодить тщеславию тупиц, просто потому что их угораздило родиться принадлежащими к другому полу, чем ты сама? – Лицо молодой женщины исказила нетерпеливая гримаса. – Нет, конечно, вы не способны представить это! Вы же – мужчина, часть истеблишмента. Вы обладаете властью по праву рождения. Никто не сомневается в вас и не говорит вам, что вы по природе или по недостатку ума не способны достичь чего бы то ни было – даже делать собственные суждения и решать свою личную судьбу!

В обращенных к Питту круглых голубых глазах светилось презрение. Тонкие плечи его собеседницы застыли в надменной позе, кулаки по бокам тела оставались стиснутыми.

– Мой отец был егерем, а мать – прачкой, – ответил он, посмотрев ей в глаза. – И мне известно достаточно много о происхождении и положении светских людей. А кроме того, мне знакомы холод и голод. А вам, миссис Уикхэм?

Трифена покраснела.

– Ну, я… я… говорю не об… этом, – проговорила она, запинаясь. – Я говорю об интеллектуальной свободе. Это… куда более важная вещь.

– Более важная, когда ты находишься в тепле и покое и к тому же сыт, – ответил полицейский с едва ли не более сильным чувством. – Существует куда больше сражений, в которых стоит участвовать, помимо веры мисс Беллвуд в равенство интеллектуальных возможностей и признания.

– Хорошо… – Честность явно сражалась в душе молодой женщины с горем и гневом. Честность и победила, хотя и ненадолго. – Хорошо, наверно, вы правы. Я вовсе не хотела сказать иного. Вы спрашивали меня о Юнити. Она оспаривала жесткие установления общества и Церкви, она разоблачала ханжей и трусов, лишенных духовной чести или отваги, позволяющей думать самостоятельно.

– И ваш отец относится к последней категории людей?

Миссис Уикхэм задрала подбородок:

– Да… да, конечно.

Она не обращала внимания на проявленное им неодобрение к выказанному ею опустошительному пылу и продолжала:

– Если вы хотите знать истину, то вот она: он – нравственный трус и интеллектуальный ретроград. Подобно большинству ученых, он боится новых идей, ставящих под сомнение то, чему его учили. Юнити была полна нового восприятия, понять которое моему отцу мешала собственная ограниченность, да он и не пытался этого сделать. В любом случае он не обладал нужным воображением. Он понимал, что проигрывает ей, и потому пытался одолеть ее силой, перекричать, запугать. Естественно, в переносном смысле. Вы понимаете это?

– Я слышал, что сегодня утром сцена была достаточно откровенной, – заметил Томас.

Глаза Трифены вдруг наполнились слезами, и она отчаянно заморгала, пытаясь прогнать их, но не сумела этого сделать. Слезы покатились по щекам молодой женщины, и она сделалась похожей на сердитого и испуганного ребенка.

Питт подумал, что эта особа вызывает в нем симпатию, хотя одновременно и раздражает его.

– Не сомневаюсь в том, что такие люди, как мисс Беллвуд, достаточно редки, – проговорил он, воспринимая этот факт скорее с юмором и благодарностью, в отличие от его собеседницы.

– Редки! – с пылом согласилась она. – Вы должны добиться справедливости, суперинтендант… вне зависимости от того, что она будет означать и кто станет на вашем пути. Вы должны это сделать! Не бойтесь никого. Юнити не боялась. И она заслуживает мстителя, не знающего трусости. Вы не должны допустить, чтобы привилегии и предрассудки помешали вам… Чтобы не помешала даже жалость к кому бы то ни было. – Голос ее наполняла сила чувства. – Если о людях можно забыть только потому, что они мертвы, если мы не ощущаем своего долга перед ними, потому что они не в состоянии потребовать его от нас, – тогда грош нам цена. – Трифена резко взмахнула рукой. – И всей цивилизации тоже! Прошлое не имеет значения, a будущее подобным же образом забудет нас. Но вы это уже заслужите. Способны ли вы, суперинтендант Питт, исполнить свою роль в истории? – потребовала она ответа. – Соответствуете ли вы ей?

– Я целиком и полностью стремлюсь к этой цели, миссис Уикхэм, потому что такова моя работа, вне зависимости от того, нравятся мне или нет ее результаты, – проговорил полицейский, стараясь сохранить на лице максимально искреннее выражение. При всей словесной патетике эта женщина напоминала ему собственную девятилетнюю дочь Джемайму, предпочитавшую подобные благородные крайности, чувства которой было чрезвычайно легко ранить – в том случае, если ей казалось, что над нею смеются.

Трифена пристально посмотрела на него.

– Приятно слышать. Так и должно быть. Я… я только хочу, чтобы мой отец не был… настолько безукоризненным, настолько превосходящим всех остальных. – Она пожала плечами. – Однако, на мой взгляд, слабые люди часто упрямы… просто потому, что не знают, на что еще можно опереться.

Любезным образом прокомментировать эту фразу было попросту невозможно, и поэтому Томас предпочел промолчать.

– Благодарю вас. Мне очень жаль, что приходится расспрашивать вас о подобных предметах, – с официальной интонацией проговорил он. – Спасибо за откровенность, миссис Уикхэм. А теперь, не окажете ли вы мне любезность и не спросите ли свою сестру, согласится ли она спуститься ко мне либо в эту комнату, либо в любую другую, где ей будет удобнее поговорить со мной.

– Не сомневаюсь в том, что она также придет сюда, – ответила Трифена. – Но едва ли она скажет вам больше, чем я. Она не знала Юнити так хорошо, как я. И она будет защищать отца. Моя сестра – человек лояльный. – На лице ее на мгновение появилась презрительная мина. – Она не способна понять, что идеи куда более важны. Принципы должны править нами, иначе они не будут принципами. Если нам удается подогнать их под собственные потребности, они ничего не стоят! «Я потому тебя люблю, что дорога мне Честь»[4]. Ричард Лавлейс, читали, наверное? – Женщина подняла брови. – Впрочем, думаю, нет. Но это все равно. Я позову Клариссу.

И не дождавшись ответа, она повернулась и вышла, оставив за собой настежь открытую дверь.

До появления Клариссы Парментер прошло больше десяти минут. Прежде чем она вошла, до слуха Питта донеслась торопливая поступь по выложенному плиткой полу. Ростом и сложением старшая дочь хозяев дома оказалась похожей на сестру, однако была темноволоса и не столь хороша собой. Рот ее был чуточку шире, а нижняя часть носа чуть загибалась вбок, придавая ее лицу кривое и, быть может, бессознательно ехидное выражение.

Войдя в комнату, она закрыла за собой дверь.

– Ничем помочь не могу, – начала девушка без предисловий. – Разве что только сказать, что все это расследование просто смешно. Произошел несчастный случай. Она споткнулась и упала.

– Обо что споткнулась? – спросил суперинтендант.

– Не знаю! – Мисс Парментер нетерпеливо взмахнула руками… красивыми, изящными и выразительными. – Кто будет сталкивать людей с лестницы, просто потому что они не верят в Бога?! Это абсурдно! Ну… вы и сами не сделаете этого, если являетесь христианином. – Она скривилась и пожала плечами. – На практике таковых просто сжигают на костре, не правда ли?

Она не рассмеялась, ибо была слишком близка к истерике, чтобы рискнуть, и все же в глазах ее промелькнул огонек черного юмора:

– Дров у нас здесь не запасено, однако спускать кого-то с лестницы было бы оскорбительно для собственного достоинства. Казнь за богохульство должна производиться со всеми положенными церемониями, иначе она не имеет никакого смысла.

Питт удивился. Подобной реакции от кого бы то ни было из домочадцев он попросту не ожидал. Быть может, Кларисса была существенно глубже замешана в конфликт, чем ему намекали.

– Вы во всем симпатизировали мисс Беллвуд? – поинтересовался он.

– Я? – удивилась Кларисса. Ее темно-серые глаза округлились. – Ни в чем и не в малейшей степени. Ох… понимаю. Наверно, вы решили, что я эмоционально перевозбудилась, услышав мои слова о том, что атеистов надо сжигать? Ну, возможно, что и так. Не каждый день в нашем доме кто-то умирает и мы узнаем, что полиция затеяла расследование по подозрению в убийстве. Ведь вы находитесь здесь именно по этой причине, не так ли? Разве подобное обстоятельство не способно вывести любого человека из душевного равновесия? Должно быть, вы привыкли видеть людей в слезах, либо в обмороке. – Эти слова прозвучали почти вопросом. Девушка умолкла на мгновение, чтобы предоставить ему время на ответ.

– Я привык видеть людей в состоянии потрясения, – согласился Томас. – Но до обмороков на самом деле доходит нечасто.

Он шагнул назад, приглашая собеседницу сесть.

– Это удобно. – Она присела на краешек стула, стоявшего у края камина. – Едва ли находящаяся в забытьи персона способна чем-либо помочь вам.

Затем Клариссса чуть качнула головой:

– Простите. Я уклонилась от темы, так ведь? Я не особо симпатизировала Юнити, однако весьма сочувствую собственному отцу. И совершенно не верю в то, что он столкнул ее вниз, как бы она ни досаждала ему. Во всяком случае, преднамеренно он не мог этого сделать. Они могли столкнуться… она могла толкнуть его и поскользнуться? – Кларисса посмотрела на Питта с надеждой. – В том случае, если он отступил в сторону или попытался оттолкнуть ее от себя? Это ведь возможно, правда? Тогда мы имеем здесь трагическую случайность, а она может произойти со всяким.

Суперинтендант сел напротив нее:

– Ваш отец рассказал другое, мисс Парментер. Он сказал, что совсем не выходил из кабинета. A служанка вашей матери и его камердинер оба слышали, как мисс Беллвуд воскликнула: «Нет, нет, преподобный!» И ваша сестра тоже слышала это.

Кларисса молчала. На лице ее отражались горечь и смятение, вместе с полным отказом поверить в то, что ее отец может быть способен на осознанное покушение на убийство.

– А могло ли случиться так, что он оказался в подобной ситуации, а затем солгал, чтобы не оказаться замешанным в ней? – спросил Питт, надеясь на то, что она даст утвердительный ответ. Подобный ответ примирит все свидетельства и тем не менее не оставит места убийству.

Задумавшись на несколько секунд, девушка подняла голову и посмотрела ему в глаза:

– Да. Да, он мог так поступить.

Томас видел, что она лжет. Дело обстояло именно так, как говорила Трифена. Кларисса ставила любовь к отцу выше правды. И он подумал, что, должно быть, и сам поступил бы так же, оказавшись в схожей ситуации.

– Благодарю вас, мисс Парментер, – объявил он. – Простите за то, что побеспокоил вас. Насколько я слышал, в вашем доме сейчас гостит некий священник?

Мисс Парментер чуть напряглась:

– Да. Вы хотите повидаться с ним? Не думаю, что он тоже сможет помочь, однако вы должны быть полностью в курсе всех передвижений, не так ли? Я схожу за ним. – Она поднялась и направилась к двери, а затем повернулась, заметив, что ее собеседник также встал: – Что вы намереваетесь предпринять, суперинтендант? Вы ведь не можете арестовать моего отца, не располагая конкретными доказательствами или его личным признанием?

– Да, не могу.

– Но вы и не обязаны этого делать, так ведь? – Это был вызов – утверждение, в справедливости которого Кларисса отчаянно нуждалась.

– Пока не обязан.

– Хорошо! Я позову к вам священника.

Девушка заспешила прочь из комнаты легкими быстрыми шагами, a Питт остался в одиночестве, получив возможность обдумать ту странную ситуацию, в которой оказался. Судя по показаниям Трифены, горничной и камердинера, получалось, что между Юнити Беллвуд и Рэмси Парментером произошла бурная ссора, и будучи весьма раздраженной, молодая особа вылетела из комнаты. Хозяин дома выскочил следом за ней, продолжая ссору, и наверху лестницы между ними произошла какая-то стычка. Юнити закричала, а потом упала вниз с такой силой, что пролетела до самого низа и сломала шею. Но ведь это абсурдно – затевать драку из-за представлений о Боге и о происхождении человека! Доказывать оба тезиса подобным образом – самое последнее дело. Любой телесный конфликт между средних лет священником и молодой ученой дамой выглядел в высшей степени непристойным. Кларисса, единственная, кто не верил в это, была, несомненно, права.

И тем не менее невозможно было отрицать, что все произошло именно так.

Суперинтендант не питал ни малейшей надежды на то, что молодой священник сможет чем-то помочь ему. Скорее всего, он станет поддерживать Рэмси Парментера из профессиональной и религиозной лояльности и отрицать, что знает что-либо о случившемся.

Дверь открылась, и в ней появился удивительно симпатичный мужчина: стройный, чуть ниже Питта, темноволосый, наделенный тонким орлиным лицом и веселым и чувственным ртом. На нем был пасторский воротничок.

– Привет, Томас, – негромко проговорил он, закрывая за собой дверь.

Полицейский был настолько ошеломлен, что на мгновение потерял дар речи. Вошедшим оказался Доминик Кордэ, муж покойной сестры Шарлотты, жены Питта, убитой почти десять лет назад, когда они с Шарлоттой только что познакомились. Если Доминик не вступил в новый брак, они должны были оставаться свояками.

Кордэ подошел к стоявшему возле камина стулу и сел на него. Он заметно постарел с момента их с Томасом последней встречи. Теперь ему было по меньшей мере сорок лет. На его лбу и около глаз проступили тонкие черточки. Шедшие от носа к уголкам рта морщины сделались глубже, а на висках появилась первая седина. Юношеская дерзость и плавность давно оставили его черты. С некоторым внутренним сопротивлением Питт отметил, что новый облик идет этому человеку. Суперинтендант еще не до конца забыл, что во времена его знакомства с Шарлоттой она любила Доминика.

– Не могу поверить, – серьезным тоном проговорил Кордэ, не сводя глаз со своего свояка. – Рэмси Парментер – человек серьезный и сострадательный, посвятивший свою жизнь науке и Церкви. Конечно, Юнити Беллвуд была способна вывести из терпения даже святого, однако абсолютно нереально предполагать, будто преподобный Парментер мог преднамеренно столкнуть ее с лестницы. Должно существовать другое объяснение.

– Несчастный случай? – спросил Питт, обнаружив, что язык снова повинуется ему, но все еще стоя. – Насколько хорошо ты знаешь его?

Насколько Томас мог судить, докучала ему теперь совсем другая мысль, а именно: «Какого черта ты делаешь в этом доме, да еще в священном сане? Ты, ты, на всем белом свете! Ты, бывший мужем Сары, совращавший девиц и по меньшей мере непростительно флиртовавший с другими молодыми женщинами!»

Доминик едва не улыбнулся, однако улыбка скончалась на его губах, так и не успев родиться.

– Рэмси Парментер помог мне в момент, когда я был близок к отчаянию, – искренне проговорил он. – Его сила и терпение, его спокойная вера и бесконечная доброта вернули меня от края саморазрушения и направили по лучшему из возможных путей. Впервые на собственной памяти я смотрю в будущее, усматривая в нем цель и пользу для ближних. Этому научил меня Рэмси – собственным примером, а не словами.

Он посмотрел на Питта:

– Я понимаю, что по должности ты обязан выяснить, что именно произошло здесь сегодня утром, и честь требует, чтобы ты исполнил свои обязанности до конца, вне зависимости от того, куда приведет тебя расследование. Но ты ищешь правду, a из моего знакомства с Рэмси с полной уверенностью следует, что он не мог применить силу против кого бы то ни было, и даже против Юнити, вне зависимости от того, как бы она его ни провоцировала. – Священник склонился вперед с настойчивым выражением на лице: – Подумай об этом, Томас! Если ты разумный человек и пытаешься убедить кого-то другого в существовании, цели и красоте Бога, то едва ли набросишься на этого человека с кулаками. Такой поступок просто не лезет ни в какие ворота!

– Религиозное чувство весьма редко подчиняется разуму, – напомнил ему полицейский, садясь в противоположное кресло. – Разве ты не заучил это еще до того, как тебе позволили носить этот воротник?

Доминик чуть-чуть покраснел:

– Ну, конечно. Но сейчас девяносто первый год, конец девятнадцатого века, а не шестнадцатое столетие. Мы живем в век разума, a Рэмси Парментер – один из самых разумных людей среди всех моих знакомых. Если бы ты поговорил с ним побольше, то сам бы понял это. А о том, что произошло утром, мне нечего тебе рассказать. Я был у себя в спальне… готовился выйти из дома на встречу с прихожанами.

– А ты слышал, как кричала мисс Беллвуд?

– Нет. Дверь в мою комнату была закрыта, к тому же она находится в противоположном крыле здания.

– Миссис Уикхэм, похоже, допускает, что ее отец может оказаться виновным в убийстве. И потом, горничная и камердинер слышали, как Юнити выкрикнула его имя, – заметил Питт.

Кордэ вздохнул.

– Смерть Юнити очень расстроит Трифену, – печальным тоном произнес он. – Они весьма симпатизировали друг другу. Трифена ее просто обожала. По правде говоря, мне кажется, что она успела позаимствовать некоторые из ее верований. – Он глубоко вздохнул. – Насчет слуг не могу ничего сказать. Думаю только, что оба они ошибаются. Но как и в чем – не знаю.

Свидетельство слуг явно смущало Доминика. Он пытался найти основания, позволяющие опровергнуть эти показания, но никак не мог их обнаружить. И потому казался глубоко несчастным.

Суперинтендант вполне понимал затронутое чувство верности другу… потрясение, вызванное столь близкой и внезапной кончиной, приводит в телесный трепет большинство людей, эмоционально ранимых и теряющих в подобной ситуации способность мыслить с привычной легкостью и следовать доводам рассудка.

– Я не намереваюсь арестовывать его, – проговорил Томас громким голосом. – Для ареста нет достаточных оснований. Но я обязан провести расследование: слишком многое здесь указывает на убийство, чтобы я мог оставить это дело без внимания.

– Убийство! – Лицо его собеседника посерело как пепел. Он обратил к Питту потемневшие глаза. – То есть… – Кордэ спрятал лицо в ладонях. – O боже… только не это!

На мгновение обоим вспомнилась Сара и другая мертвая женщина на Кейтер-стрит… прежний страх, подозрение, рушащееся родство и боль.

– Прости, – проговорил едва ли не шепотом полицейский. – Выбора у меня нет.

Доминик не ответил.

В камине рдели угольки.

Глава 2

После того как Питт ушел, Доминик Кордэ самым острым образом ощутил степень легшего на дом несчастья, отчасти замаскированного присутствием чужих людей. Тело Юнити увезли. Полиция выяснила все, что ей было необходимо, и составила все нужные ей протоколы. В доме воцарилась неестественная тишина. Шторы и портьеры были опущены в знак благопристойного уважения к смерти, a также для того, чтобы намекнуть всем проезжающим мимо прохожим и потенциальным гостям о том, что дом веселья преобразился в дом плача.

Никто не хотел заниматься обыкновенными делами до завершения всех формальностей. Это выглядело бы жестокосердием – и даже хуже, указанием на то, что они чем-то испуганы. И теперь все собрались в холле, неловкие и несчастные.

Первой заговорила Кларисса:

– Разве это не нелепо? Произошло такое событие, и все как будто бы осталось прежним! С утра я наметила заняться целой дюжиной дел. Но теперь каждое из них выглядит каким-то бессмысленным…

– Ничего не осталось прежним! – гневно бросила Трифена. – Юнити убили в нашем доме, убил член нашей семьи. Теперь ничто и никогда не станет опять прежним. Но все, что ты собиралась делать, теперь, конечно, стало бессмысленным! Какой смысл может быть теперь в повседневных делах?

– Но, по правде говоря, мы еще не знаем, что именно произошло… – неуверенным тоном начал Мэлори, переступив с ноги на ногу. – Не думаю, что стоит заранее говорить некоторые вещи…

Миссис Уикхэм бросила на него яростный взгляд. Слезы стояли в ее покрасневших глазах.

– Если ты ничего не знаешь, значит, просто не хочешь ничего знать! Но если ты сейчас заведешь какую-нибудь проповедь, я закричу. И если ты опять начнешь твердить очередные банальности о тайнах господних и исполнении над нами божьей воли, клянусь, что я брошу в тебя самым тяжелым и острым предметом, какой подвернется мне под руку!.. – Она задохнулась. – Юнити была честней и отважней, чем все вы, вместе взятые. Никто не заменит ее!

Развернувшись на месте, молодая женщина бросилась бежать по мозаичному полу, а потом громко пробарабанила каблуками по деревянным ступеням лестницы.

– Кроме тебя самой, – буркнула ее сестра, предполагая, таким образом, что Трифена вполне может заменить Юнити. – Ты неплохо справляешься с делом. Заразилась теми же самыми безумными идеями, никогда никого не слушаешь и не думаешь о том, куда идешь… По сути дела, идеальная замена!

– Не надо, Кларисса! – нетерпеливо проговорил Мэлори. – Не обращай внимания. Она расстроена.

– Она всегда чем-нибудь да расстроена, – негромко произнесла девушка. – В расстройстве протекает вся ее жизнь. Она лезла на стенку, когда устраивался ее брак со Спенсером. А потом решила, что он – грубиян и зануда, и оттого лезла на стенку еще больше. И даже когда он умер, все равно не была довольна.

– Ради бога, Кларисса! – возмутился ее брат. – Придерживайся приличий!

Мисс Парментер не обратила внимания на его слова.

– Вы не расстроены? – негромко спросил ее Доминик.

Она посмотрела на него, и гнев исчез с ее лица.

– Конечно, расстроена, – призналась девушка. – И это притом, что мне она не нравилась.

Кларисса посмотрела на отца, стоявшего возле лестничной колонны. Тот по-прежнему оставался бледным, однако как будто бы вернул себе по меньшей мере часть самообладания. Рэмси обыкновенно пребывал в глубоком душевном покое, и разум в нем всегда преобладал над эмоциями, потворством своим желаниям или любого рода распущенностью. Пока он никому не посмотрел в глаза. Естественно, хозяин дома знал, что именно Стендер и Брейтуэйт сообщили полиции, и, наверное, гадал, как члены его семьи отнесутся к этому экстраординарному обвинению. Но молчать дальше он уже не мог.

– Не думаю, что скажу вам что-то новое, – проговорил Рэмси охрипшим и тонким голосом, полностью лишенным привычного тембра. – Я не знаю, что произошло с мисс Беллвуд. И я искренне верю в то, что все остальные также не знают этого. Нам следует, насколько это возможно в данной ситуации, продолжать привычную жизнь и сохранять чувство собственного достоинства. Я буду наверху в своем кабинете.

И не дожидаясь ответа, священник повернулся и зашагал прочь – размеренной и тяжелой походкой.

Доминик проводил его взглядом, в котором мешались печаль и вина – он не знал, чем сейчас мог помочь своему учителю. Кордэ испытывал глубочайшее уважение к преподобному, и чувство это редко покидало его. Рэмси подобрал его в то время, когда им владела острая тоска – которую, скорее, следовало назвать отчаянием. Он положился на терпение и силу Парментера, и это в итоге помогло ему обрести собственную почву под ногами. Но теперь, когда уже его наставник нуждался в человеке, готовом поверить в него и предложить ему руку помощи, Доминик не мог представить себе, что можно сказать или сделать.

– Наверное, пора возвращаться к своим занятиям, – несчастным голосом проговорил Мэлори. – Даже не представляю, который сейчас час. Не знаю, зачем служанка отключила бой… Все-таки не член же семьи умер!

Покачав головой, он отправился прочь.

Без комментариев последовав его примеру, Кларисса вышла в сад через боковую дверь, аккуратно закрыв за собой створку… Вита и Доминик остались вдвоем.

– Правильно ли я поступила? – негромко, почти шепотом произнесла хозяйка дома, поднимая взгляд от пола.

Эту необычайную женщину нельзя было назвать красавицей в общепринятом смысле этого слова: глаза ее казались слишком большими, рот – чересчур широким, а лицо – слишком вытянутым. Тем не менее чем дольше ты смотрел на нее, тем более прекрасной она становилась, и классические черты других дам начинали восприниматься как слишком тонкие, слишком удлиненные и правильные до тоски. – Не лучше ли было ничего не говорить этому полисмену?

Кордэ хотелось утешить ее. Вита оказалась в жутком положении, какового никто не пожелал бы себе. Но при всей обретенной в последние годы вере, разве мог он одобрить ложь – пусть и во спасение мужа? Высшая верность всегда должна быть отдана правде. В этом нельзя было усомниться. Трудность состояла в том, чтобы определить, что именно является правильным, какой из путей наименее зол. Для этого необходимо предвидеть результат, и слишком часто это оказывается невозможным.

– Вы действительно слышали, как она закричала? – спросил священник.

– Конечно, слышала. – Его собеседница обратила к нему ровный взгляд чистых глаз. – Неужели вы считаете, что в противном случае я могла бы сказать такую вещь? Но я имею в виду не то, что могла бы отрицать это… Не следовало ли мне просто промолчать?

– Понимаю, – заспешил с ответом Кордэ. – Я подумал, что сама истинность этого факта заставила вас сообщить о нем…

Но что стал бы говорить он сам, оказавшись на ее месте… если бы это он услышал крик? Разве верность и благодарность не связали бы его язык? Что тогда? Что, если факт убийства оказался бы доказуемым, но ответственность за него можно было переложить на другого человека? Но даже если не так… разве можно позволить убийству остаться нераскрытым и безнаказанным?

– Нет, конечно же, вам следовало все сказать, – проговорил священник уже уверенно. – Просто мне ужасно жаль, что на вас свалилось такое бремя. Я даже представить себе не могу той отваги, которой требует от вас ситуация, и насколько глубока полученная вами рана.

Протянув руку, миссис Парментер прикоснулась к его ладони кончиками пальцев.

– Благодарю вас, Доминик, – проговорила она. – Вы даже представления не имеете о том, насколько утешили меня. Боюсь, что нас ждет ужасное время. И не знаю, как мы переживем его, если не будем поддерживать друг друга.

Замолчав, она посмотрела на Кордэ, уже не скрывая своей боли:

– Едва ли нам следует успокаивать Трифену… правда? Боюсь, она слишком разгневана и слишком глубоко задета. Она воспринимала Юнити совершенно не так, как все мы. Мнение семьи… не слишком важно для нее.

Доминику хотелось бы не согласиться с Витой, однако он понимал, что ложь не принесет утешения. Она всего лишь заставит ее глубже ощутить собственное одиночество перед лицом горя.

– Еще не время, – согласился он. – Однако у нее практически нет времени, чтобы подумать… или понять, что все остальные члены ее семьи будут в ней нуждаться.

– В самом деле, разве не так, Доминик? – В напряженном, чуть охрипшем голосе женщины слышался страх, проступавший все сильнее по мере того, как она все более отчетливо осознавала, что именно последует дальше. – Этот полисмен не намеревается оставить наш дом в покое. Он будет копаться в нашем белье, пока не найдет истину. После чего поступит в соответствии с ней.

Именно в этом ее гость усомниться не мог:

– Да. У него нет особого выбора.

Хозяйка задумчиво посмотрела на него с тенью улыбки на губах:

– Какая незадача! Нам было бы лучше иметь дело с человеком менее умным или более послушным влиянию Церкви, склонным спасовать перед трудностями или боящимся сказать нечто неудобное и непопулярное. A ситуация и так непопулярна… Совершенно не сомневаюсь в том, что на следствие будет оказано давление – хотя бы епископом Андерхиллом, если на то пошло. В конце концов, Рэмси должен сам стать епископом, во многом благодаря его рекомендации.

Вита почти бесшумно вздохнула и продолжила:

– Иногда очень сложно понять, что правильно и что будет лучше для будущего. Это не всегда то, что кажется лучшим в данный момент. Суждения общества могут оказаться очень жесткими.

– Подчас, – согласился ее собеседник. – Однако они могут быть и милостивыми.

Улыбка снова порхнула где-то над ее губами и исчезла.

– Вы хотите сказать, что теперь я узнаю, кто мне и в самом деле друг? – Легкая усмешка легла на губы миссис Парментер. – Когда начнется скандал, в газетах начнут писать о нас всякие гадости и к нам перестанут приходить с визитами? – С характерным для себя изяществом Вита отрицательно повела плечом. – Прошу вас, не надо. Не думаю, что мне хотелось бы знать это. Конечно же, нас ожидают самые неприятные сюрпризы… со стороны небезразличных мне людей, пользовавшихся моим доверием, от которых я ожидала взаимной симпатии.

Отвернувшись от Кордэ в сторону своего необыкновенного холла, она добавила, понизив голос:

– Мы столкнемся с трусостью, предрассудками и всякими гадостями там, где этого не ожидали. Я предпочитаю не знать этого. Предпочитаю видеть улыбающиеся лица и не угадывать за ними слабость, страх или презрение. – Вита повернулась к нему: – Доминик, я ужасно испугана…

– Ну, конечно. – Священнику захотелось прикоснуться к ней, однако подобный жест мог показаться непристойным, хотя и представлял собой наиболее инстинктивный способ утешения там, где не могли помочь никакие слова… Впрочем, этот способ не был доступен ему не только в отношении Виты, но и в отношении любой прихожанки. Он должен был найти нужные слова. – Мы все испуганы. И нам не остается ничего другого, кроме как встречать каждый день со всей возможной отвагой и любить друг друга.

Женщина улыбнулась:

– Да, разумеется. Слава богу за то, что вы с нами. Мы будем отчаянно нуждаться в вас. Вы будете нужны Рэмси. – Она еще сильнее понизила голос, и в нем проступила хрупкая нотка. – Но как это могло произойти? Понятно, что Юнити была чрезвычайно трудной молодой особой, однако нам неоднократно приходилось общаться с трудными людьми. – Миссис Парментер посмотрела Кордэ в глаза. – Видит бог, нам приходилось иметь дело со священниками, способными привести в отчаяние даже святого. Юный Хавергуд, например, был таким энтузиастом… все время кричал и размахивал руками. – Она деликатно шевельнула руками, подражая вспомнившемуся жесту. – Не могу сосчитать, сколько вещей он разбил, начиная с моей лучшей вазы работы Лалика[5], которую кузина подарила мне на свадьбу. А еще был Горридж, который всегда цыкал зубом и некрасиво шутил. – Дама улыбнулась Доминику. – Рэмси так ловко обращался с ними… Даже с Шеррингэмом, который любил все повторять и запоминал все, что ему говорили, но в чуть искаженном виде, выворачивая весь смысл наизнанку.

Доминик собирался что-то сказать, однако его собеседница направилась к зимнему саду и первой вошла в помещение. Запах сырой листвы показался священнослужителю весьма приятным и едва ли не бодрящим. Над пальмами и лилиями оранжереи поднимались арки из заключенного в белые переплеты стекла.

– Чем же таким отличалась от них Юнити? – продолжила Вита, проходя по вымощенной кирпичом дорожке между клумбами.

В двадцати футах от них стояло пустое кресло, в котором до этого занимался Мэлори, оставивший свои книги и бумаги на выкрашенном в белый цвет чугунном столике. Хозяйка дома шла теперь очень медленно, не отрывая глаз от земли.

– Рэмси, видите ли, изменился, – сказала она. – Он стал теперь совсем не таким, каким был раньше. Вы, конечно, этого не знаете, не можете знать. На него легла темная тень, нечто, снедающее его уверенность в себе и прежнюю его веру. Он стал таким… положительным. А прежде был полон огня. Сам голос его заставлял людей слушать. Все переменилось…

Кордэ понимал, что она имеет в виду: мирские сомнения, охватившие многих после того, как обрели популярность теории Чарлза Дарвина, проповедавшего восхождение человека из низших форм жизни в противовес единственному нисхождению от божественного Отца Небесного. Он слышал сомнение в голосе своего наставника, замечал отсутствие страсти в его вере, отмечал сомнение в его проповедях перед прихожанами. Однако Юнити Беллвуд была неповинна в этом. Бесспорно, не одна она на всем белом свете верила в дарвинизм, и она не была единственным встреченным Рэмси в жизни атеистом. Мир, как и всегда, был полон ими.

Сущность веры образуют отвага и доверие, обходящиеся без знания.

Миссис Парментер остановилась. На дорожке проступило бесформенное темное пятно какой-то жидкости, растекшееся во все стороны. Женщина наморщила нос, ощутив исходящий от пятна легкий, но едкий запах.

– Мне бы хотелось, чтобы мальчишка садовника был аккуратнее. Боствику вообще не следовало пускать его сюда. Он не прикрывает свои ведра крышками, – вздохнула она.

Нагнувшись, Доминик провел по пятну пальцем. Оно оказалось сухим. Значит, кирпич уже впитал влагу. Своим темным цветом это пятно напоминало отметину на шлепанце Юнити. Из этого с неизбежностью следовал только один вывод. Но почему же Мэлори солгал о том, что не видел ее?

– Что это? – спросила Вита.

Ее спутник распрямился:

– Не имею представления. Но пятно высохло, и если вы хотите идти дальше… Должно быть, жидкость очень быстро впиталась в кирпич.

Тем не менее миссис Парментер подобрала юбки и непринужденно перешагнула через пятно. Священник последовал за нею на центральную площадку, окруженную пальмами и лианами. С отрешенным лицом, бледная, хозяйка посмотрела куда-то мимо зимних лилий.

– Надо думать, что причиной ее грубости послужило непереносимое разочарование, – продолжила она спокойным голосом. – Она все продолжала твердить свое, продолжала… правда? – Вита прикусила губу. Острая печаль читалась в ее глазах и повороте головы. – Она не понимала, что в порядке любезности надо прикусить свой язычок. Хорошее дело – проповедовать, когда считаешь, что тебе ведома истина, однако, когда твои слова разбивают основы чьего-то мира, это не совсем разумно. Такие слова не помогают, они губят. – Дама протянула руку к одной из лилий. – Есть такие люди, которые не способны примириться со столь ужасной потерей. Они попросту не способны перестроиться. Вся жизнь Рэмси был связана с Церковью. С юных дней он жил для нее, работал на нее, расходовал на нее свое время и средства… В науке, как вам известно, он мог бы преуспеть в куда большей степени.

Доминик отнюдь не был уверен в этом. Им владело неуютное ощущение того, что ученость преподобного Парментера имеет границы. Во время первого знакомства с Рэмси его знания казались ему блестящими, однако за последние три-четыре месяца, когда его наставник стал работать совместно с Юнити Беллвуд, Кордэ доводилось слышать реплики и даже целые дискуссии и споры, забыть которые было невозможно. Он пытался не замечать того, что Юнити раньше Рэмси замечала возможное альтернативное истолкование какого-нибудь пассажа. Эта девушка умела подметить несимпатичную ей идею и исследовать ее. Она была способна на полеты воображения, умела связывать противоречивые концепции и анализировать получившееся новое. А тугодум Рэмси бывал посрамлен ею и оставлен в смятении.

Подобное случалось нечасто, однако теперь позволяло Доминику против собственной воли, с болью, допускать, что причину недоброжелательного отношения Рэмси к Юнити отчасти следовало видеть в академической зависти. Неужели ее интеллект, быстрота и гибкость ее ума пугали Парментера и заставляли его ощущать себя стариком, не способным бороться за дорогие ему верования, которым он столь многое отдал?

Разум Кордэ находился в смятении, он не знал, что думать… Насилие совершенно не соответствовало облику этого хорошо знакомого ему человека. Суть Рэмси образовывали разум, слова и цивилизованная, культурная мысль. За все время их знакомства доброта и терпение никогда не оставляли пожилого священника. Неужели все это терпение было только напускным и под ним скрывались едва поддававшиеся контролю эмоции? Трудно было в это поверить, однако обстоятельства настойчиво подталкивали Доминика к этой мысли.

– Вы и в самом деле считаете, что он преднамеренно толкнул ее? – спросил он вслух.

Вита подняла на него глаза:

– Ох, Доминик, мне бы хотелось сказать – нет! Я отдала бы все что угодно, ради того, чтобы вновь оказаться во вчерашнем дне, когда все это еще не произошло. Но я слышала ее голос. И этого не отменить. Я как раз выходила в холл. Она вскрикнула: «Нет! Нет, преподобный!», после чего упала.

Женщина умолкла, часто и неровно дыша, и лицо ее еще больше побледнело.

– Во что еще могу я поверить? – с отчаянием проговорила она, посмотрев на собеседника полными ужаса глазами.

Слова ее как бы захлопнули дверь за его надеждой… железную дверь, на которой не было ручки. До этого мгновения Доминик какой-то частью себя верил в то, что это ошибка, истерика, породившая безрассудные слова. Но Вита не стала бы подтверждать подобного. Она не ощущала к Юнити никакой любви, ничем не была с ней связана, ее никто не допрашивал и не пугал, на нее не оказывали никакого давления. Кордэ попытался придумать какой-либо аргумент, однако в голову ему не шло ничего путного.

Миссис Парментер смотрела на него полными страха глазами:

– Как сказал полисмен, наверху просто не обо что споткнуться.

Священник знал это, поскольку сам сотни раз поднимался по этой лестнице и спускался с нее.

– Ситуация такова, что я предпочла бы не вникать в нее, – негромко продолжила его спутница. – Но если я ударюсь в бегство, в конечном итоге станет только хуже. Мой отец – вы полюбили бы его, как мне кажется, – был по-настоящему великим человеком. И он всегда учил меня тому, что ложь с каждым новым днем становится все более опасной. Чем большее количество новых подробностей ей скармливаешь, тем больше она вырастает, и в конце концов становится больше самого лгущего и пожирает его. – Она наконец опустила глаза, глядя в сторону. – Но как бы я ни любила Рэмси, приходится следовать собственным убеждениям. Разве это можно назвать эгоизмом или нелояльностью?

– Вовсе нет, – поторопился Кордэ с ответом. Вита казалась такой хрупкой в пятнах пробивавшегося сквозь листву света. Она была меньше ростом, чем могло бы показаться с первого взгляда. Сила ее личности подчас заставляла забывать об этом.

– Вовсе нет, – повторил ее спутник с еще большей убежденностью. – Никто не вправе ожидать от человека лжи в подобном вопросе ради того, чтобы его выгородили. Мы должны делать все возможное, чтобы сократить ущерб, однако это не позволяет игнорировать законы страны и Божественный закон.

Речь вышла какой-то помпезной. Священник без мгновенного колебания обратился бы с этими словами к любому прихожанину, однако с этой женщиной, которую он так хорошо знал, которую видел каждый день, дело обстояло иначе. К тому же она во всем стояла выше его. Правда, то, что миссис Парментер была старше Доминика годами, не значило для него ничего. Дело было в другом: она была много старше его в жизни церковной.

Ее реакция изумила мужчину. Повернувшись, она посмотрела на Доминика широко раскрытыми ясными глазами – так, словно он предоставил ей реальное и вполне ощутимое утешение.

– Благодарю вас, – проговорила Вита полным искренности тоном. – Вы просто не представляете, как поддержали меня своим убеждением в том, что правильно и справедливо. Я не ощущаю одиночества, и это самое важное. Я способна вынести все что угодно, если только мне не придется делать это одной.

– Конечно же, вы не одиноки! – заверил Кордэ свою спутницу. И несмотря на потрясение, заледенившее все у него внутри, и странную усталость – словно бы он провел всю ночь на ногах, слова эти произвели в нем нечто вроде облегчения, позволившего расслабить давно стянувшиеся узлом мышцы. Сам он никому не пожелал бы такой трагедии, и менее всего семье, давшей ему столь много, однако этот человек твердо верил в то, что должен найти в себе силу и сочувствие, способные помочь этим людям, и на камне сем основывал свое призвание. – Я буду здесь все время.

Миссис Парментер улыбнулась:

– Благодарю вас. А теперь мне хотелось бы собраться с мыслями…

– Безусловно, – немедленно согласился Доминик. – Вам лучше побыть в одиночестве.

Не дожидаясь ее ответа, он повернулся и направился по кирпичной дорожке назад, в холл. И уже приблизился к библиотеке, когда оттуда появился Мэлори. Едва молодой человек заметил священника, лицо его помрачнело.

– Что вы делали в зимнем саду? – резким тоном спросил он. – Что вам нужно?

– Я не искал вас, – настороженно произнес Доминик.

– А я полагал, что вы подумаете над тем, чем можно помочь отцу. После всей этой истории он едва ли сумеет исполнять свои пасторские обязанности. Не этого ли требует от вас долг? – Резкая интонация младшего Парментера пополнилась осуждением.

– Моя первая обязанность связывает меня с этим домом, – возразил Доминик. – Как и вас. Я разговаривал с миссис Парментер и попытался заверить ее в том, что все мы будем поддерживать друг друга в такое время…

– Поддерживать друг друга? – Темные брови Мэлори поднялись, и на лице его проступило саркастическое выражение. – Не абсурдно ли это, если учесть, что в высшей степени неприятная молодая женщина, помогавшая моему отцу, только что приняла преждевременную смерть в этом доме? Одна из моих сестер вовсю намекает на то, что виноват в этом мой отец, в то время как вторая изо всех сил его защищает, отпуская при этом безответственные реплики, которые почему-то кажутся ей забавными. Полиция караулит у нашей двери, и положение, несомненно, сделается еще хуже. – Голос его еще больше наполнился неприязнью: – Самое лучшее, что вы можете сделать – это снять пасторские заботы с плеч отца, чтобы ему не пришлось покидать дом. Тогда вы, во всяком случае, предоставите нам возможность, оставшись в приватной обстановке, справиться с нашим потрясением и горем, a люди, ответственность за которых лежит на отце, получат священника, который им послужит.

Доминик ощутил, как в груди его крепнет раздражение. Все разногласия и раздоры с Мэлори, пережитые за те месяцы, которые он провел в доме Парментеров, разом прихлынули в его память, и загнанный в подвал рассудка гнев вырвался на свободу. Не изжитое еще потрясение не позволило ему овладеть собой.

– Быть может, если вы сумеете на несколько дней прервать вашу подготовку к Риму и утешить свою мать, заверить ее в своей верности, то мне не потребуется делать этого, – отпарировал он, – и я получу свободу, необходимую для того, чтобы вернуться к своим обычным обязанностям. Пока что вы отправились читать книжки, что, возможно, весьма познавательно, однако едва ли уместно в данной ситуации!

Мэлори покраснел:

– Не знаю, что вы там сумели сказать ей такого, что могло помочь ей – и одновременно почти не соответствовать истине. Юнити была безбожницей, не считавшей нужным воздержаться от проповеди своих аморальных и богохульных воззрений в нашем доме. Отец ошибся, пригласив ее к сотрудничеству. Ему следовало получше разузнать, что это за человек, прежде чем нанимать ее.

Он умолк. В конце холла торопливая служанка исчезла в боковой двери.

– Потратив немного времени и сил, порасспросив людей, – продолжил Парментер-младший, – он мог получить полное представление о ней. Каковы бы ни были ее ученые способности, их перевешивали ее радикальные нравственные и политические воззрения. Смотрите, что она сделала с Трифеной! Одного этого достаточно, чтобы ее осудить. – Губы его сжались в ниточку, а подбородок чуть задрался, открывая напрягшиеся на горле мышцы. – Я понимаю, что ваша Церковь придерживается крайне либеральных воззрений и позволяет людям, в той или иной степени, делать, что они хотят, однако теперь вы, быть может, видите безумие подобной манеры. Против собственной воли мы оказываемся под воздействием ложных идей. Мистер Дарвин причинил миру больше горя, чем вся бедность и любые мыслимые болезни.

– Потому что он пробудил сомнение? – с недоверием спросил Доминик. – Неужели он заставил усомниться и вас, Мэлори?

– Естественно, нет! – И впрямь, сомнения в глазах молодого человека не было: они светились уверенностью. – Но я принадлежу к вере, которая не юлит, не стрижет и не равняет свои убеждения согласно потребе сего дня. Отцу не так повезло. Он уже обратил на службу своей вере себя, свою жизнь, свое время и всю свою энергию. Он не может отказаться от нее, пожертвовать всем.

– Образчик софистики, – сердитым тоном бросил Кордэ. – Если вера верна, она должна быть способна опровергнуть все направленные против нее аргументы, а если этого не происходит, то не важно, сколько ты в нее вложил. Ни один человек не способен изменить Бога, сделать Его тем или иным.

– А не подняться ли вам наверх и не утешить ли отца этой идеей? – предложил Мэлори. – Похоже, вы возложили на себя руководство нашей семьей, хотя я и представить себе не могу, кто попросил вас об этом.

– Ваша мать. Но если бы это вы оказались на моем месте, она, вне сомнений, предпочла бы вас, – возразил Доминик. – Я не знал, что вы настолько не любили Юнити. Вы всегда обращались с ней крайне обходительно.

Его собеседник поднял брови:

– Неужели вы ожидали, что я буду грубым с ней под кровом моего отца? Она прекрасно знала, как именно я отношусь к ее воззрениям.

Доминик действительно мог вспомнить несколько в высшей степени неприятных столкновений между Мэлори и Юнити Беллвуд. Предметом их служили в основном две темы: ее насмешки над его абсолютной верой в Римско-католическую церковь и ее учение, а также куда более тонкое ехидство по поводу целибата[6], к которому его обяжет сделанный выбор. Делалось все это достаточно аккуратно. Если бы Кордэ не знал Юнити так хорошо, если бы он был ровесником Мэлори, а не сорокалетним вдовцом, достаточно хорошо знающим женщин, он мог бы и не заметить глубокого подтекста в ее словах. Намеки делались достаточно легко, реплики имели двойное значение. Доминик мог не понять ее взгляд или смех, ее мнимую застенчивость вблизи, a потом улыбку. Мэлори и сам не был вполне уверен в том, что она имеет в виду. Он понимал только, что забавляет ее, и не разделял этого веселья. Неудивительно, что теперь он не скорбел по этой девице.

– Вы считаете, что я вел себя слишком сдержанно, чтобы сказать ей об этом! – возмутился Парментер-младший. – Позвольте уверить вас в том, что я знаю, во что верю, и никому не позволю безнаказанно богохульствовать так, как она это делала в моем присутствии. – В жестких словах его звучало довольство собой. – Эта особа полностью сбилась с правильного пути, и ее нравственные нормы были попросту отвратительными. Однако я всей душой предпочел бы убедить ее в собственной ошибке, а не причинить ей какой-то вред. Как, думаю, и каждый в этом доме. – Он глубоко вздохнул. – Этот день стал днем трагедии для всех нас. Надеюсь, что мы переживем ее без больших потерь. – На какое-то мгновение молодой человек посмотрел прямо в глаза Кордэ. – Мне нечем утешить отца. Сейчас он нуждается в вере, a мои убеждения слишком глубоко расходятся с его собственными, чтобы оказать ему какую-то помощь.

Невзирая на высокий рост, Мэлори казался совсем юным, похожим на ребенка. Под недовольным выражением на лице его скрывались печаль и смятение.

– Мы слишком далеко разошлись в самых существенных вопросах, – добавил он. – Похоже, ваша вера коренится в чем-то более глубоком, чем слова и способ заработать себе на респектабельное бытие. Я все время думаю об этом, после того как мне удалось взять себя в руки, однако не могу придумать ничего, что можно ему сказать. Слишком много лет разногласий пролегли между нами.

– А не настало ли время забыть эти разногласия? – предположил священник.

Мэлори напрягся всем телом и, даже не думая, торопливо проговорил:

– Нет. Не надо, Доминик, бога ради! Если Трифена права, возможно, что он хладнокровно столкнул эту женщину вниз с лестницы, обрекая ее на смерть! – Голос его наполнился откровенной паникой. – Ну что может сказать ему любой член нашего семейства? Ему нужен духовный совет! Если он действительно совершил этот жуткий поступок, то ему следует в какой-то мере примириться с этим, признать его, а потом обратиться к своей душе в поисках покаяния. Я не могу просить его об этом! В конце концов, он – мой отец!

На лице его, обращенном к Доминику, застыло беспомощное, полное горя выражение, и помочь ему никакими словами было нельзя.

– В вашей вере нет исповеди… нет отпущения грехов! – Едва сдерживаемая ярость искривила рот молодого человека. – Вы избавились от этого таинства, когда Генриху Восьмому понадобилось развестись, чтобы жениться на Анне Болейн. У вас не осталось ничего для дней самого тяжкого испытания, тьмы кромешной, когда одни только благословенные таинства подлинной церкви могут спасти тебя!

Мэлори поднял голову и расправил плечи. Можно было подумать, что его ждет настоящий бой.

– Если он убил ее и желал этого какой-то частью себя, – ответил Кордэ, душа которого отказывалась признать подобную мысль и никак не могла поверить немыслимым словам Виты, – тогда для того, чтобы примириться с собой, ему потребуется нечто большее, чем утешение или совет, полученный из чужих уст. – Он резко взмахнул рукой, прогоняя такую мысль. – Тут нельзя просто сказать «прощаю тебя» – и все рассеется. Тут нужно познать разницу между тем, какой ты есть, и тем, каким должен быть, и понять ее! Нужно…

Священник умолк. Мэлори был готов к долгому теологическому спору об истинной Церкви и ее таинствах, о еретической Реформации. Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы начать спор. Это было легче, чем обратиться к стоявшей перед ними реальности.

– Не время, – твердо сказал ему Доминик. – Я зайду к нему, когда получше обдумаю ситуацию.

Бросив в его сторону недоверчивый взгляд, Парментер-младший направился прочь.

Повернувшись, Кордэ едва не столкнулся с Клариссой. Волосы ее несколько растрепались, что вообще было ей несколько к лицу, не будь ее глаза такими красными, а лицо – настолько бледным.

– Раньше он не был настолько помпезным, – мрачным тоном проговорила девушка. – А теперь он напоминает мне чучело карпа в утренней гостиной. Он всегда кажется мне похожим на викария, которому в руки случайно попала органная труба.

– Кларисса… да ну вас! – Доминик подавил желание рассмеяться, поскольку смех в данной ситуации был совершенно неуместным: мисс Парментер казалась совершенно несчастной.

– И вы тоже! – Запустив пальцы в прическу, она еще больше взлохматила волосы. – Трифена заперлась в своей комнате, что, на мой взгляд, вполне разумно. Она и в самом деле ценила Юнити, помоги ей Господь! Хотя, по моему мнению, она делает благую вещь. Каждого из нас после смерти должен оплакивать хотя бы один человек, как вы считаете? – Глаза ее наполняла жалость, голос звучал негромко. – Как ужасно умереть, когда никто по тебе не заплачет, когда никто не ощутит невосполнимой утраты! Я не способна заменить Юнити, но я и не стану этого делать. На мой взгляд, она была довольно противной особой. Всегда подшучивала над Мэлом. Я понимаю, что он просто напрашивался, однако братец – слишком легкая мишень для по-настоящему стоящего человека.

Говорила она быстро, нервно, то и дело сплетая и расплетая пальцы.

Без всяких вопросов Доминик понял, что Кларисса также боится того, что ее отец может оказаться виновным в убийстве.

Они остановились в холле, но теперь намного ближе к двери утренней гостиной. Кордэ понимал, что Вита должна еще оставаться в зимнем саду.

– Схожу наверх к отцу. – Девушка сделала движение по направлению к лестнице. – Это Мэл может думать, что он нуждается в долгом теологическом споре. Я так не считаю. На его месте я просто хотела бы знать, что меня кто-нибудь любит, вне зависимости от того, спускала ли я с лестницы эту негодяйку в порыве гнева или нет.

Ее возмущенная интонация бросала священнику вызов, ожидая возражений.

– И я тоже, – ответил он. – Во всяком случае, сначала. И еще мне хотелось бы, чтобы кто-то учитывал возможность того, что я невиновен, и, быть может, послушал меня, если бы мне потребовалось выговориться.

– Вы ведь не можете представить себе, чтобы папа столкнул ее с лестницы, так ведь? – Мисс Парментер смотрела на него с любопытством. Однако в ее честных глазах, где-то в глубине, за болью скрывался смешок, как если бы она рисовала себе эту сцену в уме, несмотря на всю ее абсурдность.

– На самом деле я без особого труда могу представить себе такую ситуацию, – признался Кордэ.

– В самом деле? – Его собеседница удивилась, однако в удивлении этом он ощутил и намек на удовлетворение. Оттого ли, чтобы она предпочла, чтобы на месте отца очутился он? От мысли этой повеяло холодком. Священник вдруг остро почувствовал, что является чужаком в этом доме, единственным, кто не принадлежит к семье. Его потрясло, что именно Кларисса напомнила ему об этом. Она всегда казалась ему теплее всех остальных, среди всех обитателей дома ее от мира отгораживало меньше барьеров.

– Полагаю, что в соответствующей ситуации все мы способны на это, – проговорил он уже более прохладным тоном. – Но Мэлори, бесспорно, достаточно явно выразил удовлетворение ее безвременной кончиной.

– Мэл? – Девушка подняла брови. – А мне казалось, что, вопреки всем спорам, она ему симпатична.

– Симпатична? – удивился Доминик.

– Да. – Повернувшись, Кларисса сделала шаг к подножию лестницы. – Ради нее он вернул картину Россетти[7] в библиотеку. Хотя терпеть не может это произведение и прежде прятал его в утренней гостиной, куда члены семьи почти не ходят.

– А вы уверены в том, что ему не нравится эта картина?

– Ну, конечно же. Она слишком чувственная, почти вызывающая. – Мисс Парментер повела плечами. – Но Юнити она нравилась. Впрочем, это неудивительно.

– Мне она тоже нравится. Натурщица Россетти очаровательна.

– Конечно, но Мэл считает ее распутной.

– Тогда почему он перевесил ее обратно в библиотеку?

– Потому что Юнити попросила его! – фыркнула Кларисса с легким нетерпением. – А еще он носил ей со станции пакеты с книгами… три раза за последние две недели. Причем он тогда был погружен в занятия, да еще дождь лил вовсю. Почему? – Она возвысила голос: – Потому что она попросила! И он перестал носить свой любимый зеленый пиджак… потому что тот ей не нравился. Так что я сомневаюсь в том, что он недолюбливал Юнити в той степени, в которой вам это кажется.

Вернувшись в памяти к названным девушкой случаям, Доминик подумал, что она во всем права. Чем больше он думал, тем меньше поведение Мэлори соответствовало его характеру. Молодой человек терпеть не мог дождя и часто говорил о том, что ждет не дождется теплой и сухой римской погоды, в которой видел побочное благословение своего призвания. Кроме того, Кордэ никогда не замечал, чтобы сын хозяина дома исполнял еще чьи-либо поручения. Даже родная мать получила от него вежливый отказ, когда попросила сходить в аптеку. Он занимался, и это было для него важнее всех дел на свете. Но о зеленом пиджаке Доминик не знал. Он редко замечал, во что одеты мужчины – хотя всегда запоминал дамские наряды. Впрочем, с картиной Россетти дело обстояло иначе. Забыть ее было невозможно.

Любопытно… Итак, Мэлори оказывал Юнити уйму услуг, невзирая на явное презрение к ней. Доминику не нужно было далеко ходить за объяснением этого факта. Мисс Беллвуд была удивительно привлекательной женщиной. Это объяснялось не просто красотой ее лица или белизной кожи: она была переполнена жизненной силой, интеллектом и постоянным ощущением счастья и вызова, предоставляемыми жизнью. Он и сам с болью вспоминал ее обаяние. Но того, что оно затронуло и Мэлори, священник не подозревал.

– Должно быть, вы правы, – проговорил он. – Я не знал об этом.

– Возможно, он пытался обратить ее в свою веру, – сухо заметила Кларисса. – Если бы он привел Юнити в объятия Римской церкви после того, как она столько месяцев переводила документы для Церкви Английской, то одержал бы основательную победу над отцом.

– В тот период, над которым они работали, обе церкви были еще едины, – заметил ее собеседник.

– Я знаю! – возмутилась Парментер, хотя было очевидно, что она забыла об этом. – Поэтому им и были нужны все эти различные переводы. По одному на секту, разве не ясно? – добавила она, после чего быстро и не оглядываясь направилась вверх по лестнице.

К ланчу никто не вышел. Рэмси оставался в своем кабинете, Вита писала письма, Трифена скорбела в своем уединении, a Кларисса спустилась в музыкальный кабинет и принялась играть на пианино траурный марш из «Саула»[8].

Было бы приятно надеяться на то, что трагедия эта так и останется неразгаданной тайной, правда о которой никогда не будет известна. Однако Доминик слишком ярко помнил свое давнее знакомство с Питтом, чтобы позволить себе такую иллюзию. Томас ушел, однако он будет расследовать свидетельства, подробности и, быть может, предметы, о которых никто не мог даже подумать. Он обследует тело. Он увидит пятно на туфлях и рано или поздно обнаружит отметину на полу зимнего сада. Поймет, что Юнити входила туда, чтобы поговорить с Мэлори. Он начнет расспросы и будет продолжать их, пока не выяснит истину.

Томас будет действовать осторожно, однако вникнет во все подробности жизни в Брансвик-гарденс. Раскопает все ссоры между Рэмси и его помощницей, вскроет их личные слабости, все мелкие грешки, возможно, не имеющие никакого отношения к смерти мисс Беллвуд, но тем не менее болезненные… которым лучше оставаться под спудом.

Кроме Кордэ, в библиотеке никого не было. Зажмурив глаза, он словно бы перенесся на десять лет назад и оказался на Кейтер-стрит, в такой же атмосфере страха. С ноткой смущения он припомнил, что Шарлотта тогда была влюблена в него. А сам он и не подозревал об этом – до самого последнего мгновения, когда было уже слишком поздно. Питт же знал об этом, Доминик понял это по его глазам. В них до сих пор присутствовала тень неприязни.

Кейтер-стрит казалась теперь находящейся в другом мире. Сотни событий пришлось ему пережить с тех пор, событий злых и добрых. Но на какое-то мгновение он снова оказался там – моложе на десяток лет, более самонадеянным, более испуганным. Он опять женат на Саре, и все они боятся Призрака, снова и снова совершавшего убийства в окрестностях. Все переглядываются, гадают, подозревают, обсуждают хитрости и уловки, которых и рады были бы не знать, но забыть не могли.

Томас Питт тогда настойчиво раскапывал подробности до тех пор, пока не получал ответ. Он сделает это и теперь. И как было тогда, Доминик снова боялся, как того, каким будет этот ответ, так и того, что может вскрыться о нем самом и тех моментах его прошлого, которые он предпочел бы забыть. Здесь, в доме Парментеров, было легче, потому что члены семьи видели его таким, каким он сам хотел видеть себя: неопытным в своем новом призвании, иногда делающим ошибки, но преданным и цельным сердцем. Один только Рэмси знал то, что осталось за его плечами в прошлом.

Так и не приняв осознанного решения сделать это, священник обнаружил, что направляется в дальний конец холла, к двери, ведущей к помещениям слуг. Поскольку хозяин дома не выходит из кабинета и едва ли находится в соответствующем настроении или расположении духа, быть может, именно ему, Доминику, выпало на долю ободрить их и предложить им то утешение и напоминание о долге, в котором они нуждались. Мэлори не испытывал желания заняться этим делом, потом он прекрасно знал об отношении домашних к его обращению в «папизм», как они выражались, несмотря на то, что знали его с детства. Некоторые из наиболее благочестивых слуг даже усматривали в его поступке предательство. Быть может, сам факт этого делал рану молодого человека еще больнее.

Первым на глаза Кордэ попался дворецкий, полный и обыкновенно спокойный мужчина средних лет, управлявший домом посредством благодушных любезностей, за которыми скрывалась железная дисциплина. Тем не менее в этот день он с глубоко озабоченным видом сидел в буфетной, проверяя и перепроверяя наличие припасов в кладовых. Пересчитывая все по три раза, он никак не мог сообразить, что, собственно, делает.

– Доброе утро, мистер Кордэ, – проговорил дворецкий с явным облегчением оттого, что есть повод прервать свое занятие, и встал. – Что я могу сделать для вас, сэр?

– Доброе утро, Эмсли, – ответил Доминик, закрывая за собой дверь. – Я зашел посмотреть, как идут здесь дела после утренних событий…

Домоправитель покачал головой:

– Я ничего не понимаю, сэр. Нет, мне понятно, что они говорят, но я понять не могу, как это могло случиться. Я служу в этом доме тридцать лет, с тех пор, когда мистера Мэлори еще не было на свете, и потому просто не верю словам Стендера и Брейтуэйт, что бы они там ни слышали.

– Садитесь, – предложил ему священник и сел на другой стул, чтобы не смущать собеседника.

– Инспектор приходил сюда, сэр, – продолжил Эмсли, с благодарностью приняв предложение, – задал нам уйму вопросов, с виду бесцельных. Никто из нас ничего не знает. – Он поджал губы.

– Значит, никто из вас даже не подходил к лестнице? – Доминик сам не знал, на какой ответ надеется. День превратился в кошмар, от которого никак не удавалось очнуться.

– Нет, сэр, – мрачным тоном отозвался дворецкий. – Мы с миссис Хендерсон были в ее комнате, проверяли наличие постельного белья. Нам нужны простыни. Забавно, как все они ветшают одновременно… Нужна по меньшей мере дюжина простыней. Из лучшего ирландского полотна. Конечно, они не вечны… что можно еще сказать?

– A что повар? – спросил Кордэ, стараясь не подражать известной полицейской манере вести допрос.

– Был на кухне. – Эмсли покачал головой. – Как и весь кухонный персонал: все были на кухне или в судомойне. Джеймс чистил ножи, Лиззи разжигала камин в комнате отдыха, Рози была в прачечной. Она только что перевернула матрасы, перестелила постели и снесла белье вниз. Марджери полировала медную утварь и расставила ее на столе в большой буфетной, a Нелли убирала в столовой.

Смешно было и думать, что одна из служанок могла столкнуть Юнити с лестницы. Однако не менее абсурдно было предполагать, что это сделал Рэмси.

– Вы в этом уверены? – уточнил Кордэ, и, заметив обиженное выражение на лице дворецкого, подумал, что следует как-то пояснить свой вопрос. – Никто из вас ничего не видел и не слышал… или, может, боится что-то сказать?

– Инспектор из полиции тоже задавал этот вопрос, – горестным тоном ответил Эмсли. – Нет, мистер Кордэ. Я знаю, насколько быстро служанка может начистить медь. И я пойму, если она отрывалась от дела. A миссис Хендерсон поймет, что Рози отлучилась со своего места… или Нелли.

– А как насчет служанки для черной работы, как ее зовут… Гвен?

– Она отшивала коридорного, – ответил дворецкий с тенью улыбки, через мгновение исчезнувшей с его лица. – Кухонный персонал слышал их разговор. Никто из нас не знает, что произошло. И мне жаль, что так получилось. – Он покачал головой. – Должно существовать другое объяснение – лучше того, к которому они вроде пришли. Я знал преподобного Парментера еще холостяком, сэр. Эта мисс Беллвуд была его ошибкой, скажу без обиняков. Я видел это еще тогда, когда она только что появилась здесь. Не думаю, что молодые женщины могут сказать что-то серьезное в области религиозной мысли.

Домоправитель серьезно посмотрел на Доминика и продолжил:

– Не поймите меня неправильно, мистер Кордэ: на мой взгляд, женщины могут быть столь же религиозными, как и любой мужчина, а в каких-то отношениях даже более верующими. Они наделены простодушием и чистотой, во всяком случае, лучшие среди них. Однако они не созданы для постижения глубин, и если пытаются погрузиться в них, то ни к чему хорошему это не приводит. Но преподобный Парментер попытался быть честным. A он всегда был очень честным человеком, открытым для спора… быть может, даже слишком открытым, бедняга.

Он вновь с тревогой посмотрел на священника глазами, полными уныния и тревоги:

– Можете ли вы помочь ему, сэр? Ситуация просто ужасна, и ей-богу, я не знаю, что думать.

Доминик пребывал в такой же неопределенности. Однако он поставил себе целью не искать утешения, а давать его.

– Я согласен с вами, Эмсли, – попробовал он улыбнуться. – Другое объяснение просто обязано существовать. – Кордэ поднялся на ноги, стараясь избежать вопросов со стороны дворецкого по поводу этого объяснения. – А как там поживает миссис Хендерсон?

– O, она пребывает в большом расстройстве, сэр. Как и все мы. Не то чтобы все здесь так уж любили бедную мисс Беллвуд… Подчас она бывала трудной в общении, смущала людей своими идеями.

– В самом деле?

– O да, сэр. Осмеивала наши молитвы… всегда так вежливо, никогда в лоб, однако слова ее доставляли нам беспокойство. – На лице его проступило недовольство. – Однажды я застал Нелли в слезах. Только что скончалась ее бабушка, a мисс Беллвуд пустилась в разглагольствования относительно теорий мистера Дарвина. Вот бедняжка Нелли и пришла к выводу, что бабушка ее не попадет в Царствие Небесное.

– Я не знал об этом, – торопливо проговорил Доминик. А ведь ему следовало знать. Когда проживающая под одним с ним кровом женщина переживает утрату, как может он оказаться настолько слепым, чтобы не заметить этого и не предложить ей какое-то утешение? Если он не способен на это, какой тогда от него толк? – Мне никто ничего не сказал!

– Ну, конечно, сэр, – спокойно проговорил Эмсли. – Мы не хотели беспокоить вас собственными треволнениями. Миссис Хендерсон поговорила с нею как надо в таких случаях. Она – хорошая христианка, миссис Хендерсон, у нее в голове нет этих современных глупых фантазий. После этого Нелли пришла в себя. Но впредь держалась подальше от мисс Беллвуд, чтобы вновь не наслушаться глупостей.

– Понятно. Но все-таки жаль, что я этого не знал…

Извинившись, Кордэ отправился разговаривать со всеми слугами поодиночке. Какое-то время он провел с Нелли, пытаясь скомпенсировать свою прежнюю оплошность, и уже через несколько мгновений понял, что старания его излишни. Того, что сказала ей миссис Хендерсон, оказалось более чем достаточно. Молодая служанка не испытывала никаких сомнений в отношении посмертного существования душ, как и в отношении того, что по прошествии определенного времени Он простит грехи даже Юнити Беллвуд, во многом количестве которых Нелли не сомневалась.

– В самом деле? – невинно поинтересовался Доминик. – Быть может, я не настолько хорошо знал ее, как мне казалось…

– Вы хочете думать об ей хорошо, сэр, – в знак согласия кивнула девушка. – Енто ваше дело, но не мое. Я ее наскрозь вижу. Понабралась страшных идей она, вот что. Енто ежели сказать честно. Таперича-то она уж все знает, бедняга… Но мистеру Мэлори от ее досталося во как! Все смеялась над евойным саном… – Она покачала головой. – Я и сама-то не скумекала, зачем ему енто. Стало быть, имеет какое-нить отношение к евонной религии.

Ей было все ясно. Дело это фальшивое, и разбираться в нем незачем.

Расставшись с Нелли, священник последовал дальше по намеченному пути, однако никто из слуг не мог оказать ему никакой помощи. Скорее наоборот. В интересовавшее его время – a оно было известно с достаточной точностью, без пяти десять, – все они разошлись по делам, и возле лестницы никого не было. Наверху находились лишь мисс Брейтуэйт и камердинер Стендер, и им пришлось бы пройти мимо двери кабинета Рэмси, чтобы попасть на лестничную площадку.

Но возможно ли, чтобы Рэмси и в самом деле толкнул Юнити? Неужели ее постоянные покушения на его уверенность в своей правоте, опоре на веру и реальность, точили ее основу и неделя за неделей, месяц за месяцем лишали его внутренней силы и довели до точки, когда он вдруг утратил власть над собой и напал на свою мучительницу, на этот голос, лишавший его всех прежних истин, самого смысла всех его трудов? Неужели он настолько потерял соприкосновение с реальностями веры, человеческого духа, живых чувств, что отчаяние лишило его разума?

Доминик снова вышел в холл из кухни, служившей одновременно и столовой для слуг. При всем своем экзотическом оформлении это помещение показалось ему таким знакомым и таким функциональным… Стойка для зонтов напоминала об английском климате и практических следствиях хождения под дождем. Высокие часы привычно пробили четверть часа, отмеряя обычный распорядок дня. Конечно, в связи со смертью в доме бой был приглушен. На боковом столике лежал поднос для визитных карточек. В углу располагалась вешалка для шляп, а рядом – сундук, на который иногда клали пологи для кареты. Вывешенное для последней и окончательной проверки внешности зеркало исправно отражало свет. Оконный шест, предназначенный для того, чтобы лакею было удобно закрывать фрамугу, веревочка колокольчика, телефонная машинка в углу – все это пребывало там, в прежнем здравом мире. Даже пальма в своем горшке казалась совершенно ординарной, может быть, чуточку переросшей, однако вполне подобной тем, что росли в тысячах английских домов. На ширму и пол Кордэ почти не обратил внимания, настолько часто он их видел.

Он начал неторопливо подниматься вверх, держа одну руку на черном деревянном поручне.

Опять все как на Кейтер-стрит. Священник поймал себя на том, что думает о жителях этого дома и по представленному ими фасаду пытается понять, не ощущают ли эти люди нечто другое… отличающееся от того, что они говорили.

Переставляя ноги со ступеньки на ступеньку, он чувствовал, как подозрения приобретают форму у него в уме. Отношение Мэлори к Юнити, безусловно, являло противоречия. Доминик припомнил мелкие пакости, которые она устраивала сыну хозяина. Молодому человеку следовало бы возненавидеть эту девицу или по меньшей мере относиться к ней с презрением. Тем не менее он старался угодить ей – вопреки собственным привычкам. Или же он таким образом боролся с собственными эмоциями… пытался вести себя так, как это подобало по его мнению?

Временами основания для неприязни ощущала и Вита. Она не могла не заметить, как мисс Беллвуд портит жизнь ее мужу и сыну и подтачивает их уверенность в себе.

Однако среди прочих членов семьи Вита и Трифена как раз не могли столкнуть ее с лестницы, так как в названное время находились внизу. Лиззи клялась в этом. И потом, младшая дочь Парментеров не стала бы ничем вредить Юнити. Она единственная среди всех членов семьи оплакивала покойницу.

Теперь Кордэ намеревался поговорить с миссис Уикхэм. Никто, кроме него, не мог предложить ей какое-то понимание. Все остальные естественным образом утопали в собственных страхах.

Юнити несколько раз ссорилась с Клариссой, но всякий раз это были ссоры из-за идей, и ничего бурного, затрагивавшего личные эмоции или потребности между ними не происходило. Волны эти шумели на поверхности интеллекта… или же так казалось извне. Но, возможно, и это было иллюзией?

Священник постучал в дверь Трифены.

– Кто там? – резко спросила она.

– Доминик, – ответил он.

После короткой паузы дверь отворилась. Прическа молодой женщины пришла в полный беспорядок; из волос торчали заколки. Глаза ее были обведены красными ободками, и она даже не пыталась скрыть того, что рыдала.

– Если вы пришли для того, чтобы уговорить меня изменить мнение об отце или попытаетесь защищать его, то стараетесь зря. – Она задрала подбородок чуть выше. – Моя подруга мертва. Погибла личность, которой я восхищалась более, чем кем бы то ни было. Она являла собой чистый свет искренности и отваги в обществе, почерневшем от ханжества и гнета, и я не позволю, чтобы свет этот задули и никто не возвысил бы голос в знак протеста!

Она посмотрела на Доминика с такой яростью, будто это он и был виновен в смерти Юнити.

– Я пришел проведать вас, – спокойно возразил священнослужитель.

– O, – миссис Уикхэм попыталась улыбнуться. – Простите.

Она открыла дверь в небольшую гостиную, которую делила с Клариссой.

– Только не читайте мне проповедей. – Вернувшись в комнату первой, она предложила своему гостю сесть. – Я и в самом деле не способна сейчас переварить никаких поучений. Я понимаю, что вы хотите мне добра, однако увещевания будут непереносимы.

– Ну, мне не хотелось бы показаться настолько бесчувственным, – проговорил Кордэ вполне искренне, но с тенью ответной улыбки.

Он знал о нелюбви этой молодой дамы ко всему, что она находила скучным, а кроме того, к церковной снисходительности. Он не был знаком со Спенсером Уикхэмом – брак и вдовство Трифены предшествовали его знакомству с семейством, – однако знал о нем от Клариссы и не раз замечал, как причиненная этими событиями боль дюжиной различных способов все еще отражалась в строптивой вдове. По всей видимости, ее покойный муж, абсолютно не осознавая этого, был большим грубияном. Едва ли можно было удивляться тому, что Трифена питала такое пылкое восхищение Юнити, обладавшей волей и средствами к сопротивлению там, где она усматривала мужское превосходство и несправедливость согласно собственным представлениям о таковых.

– Могу ли я какими-то словами утешить вас? – осторожно проговорил Доминик. – Учитывая то, что в Юнити было много такого, что восхищало и меня?

Собеседница посмотрела на него, наморщив лоб и с трудом удерживая слезы:

– В самом деле?

– Конечно.

– Я ощущаю себя такой одинокой! – За словами молодой женщины ощущалась смешанная с гневом боль. – Все, конечно, в ужасе, все испуганы… все боятся, но только за самих себя. – Она сердито взмахнула руками, столь же тонкокостными и изящными, как у матери. Жест этот был полон презрения. – Все они в ужасе, потому что отец совершил ужасный поступок и будет скандал. И конечно, он будет! Если только они не соберутся и не замнут всю историю. И, скорее всего, случится именно это, разве не так, Доминик?

Задав этот вопрос, миссис Уикхэм торопливо заговорила дальше, не дожидаясь ответа. Плечи ее были напряжены, и их движения натягивали ткань ее платья с цветочным узором – ей еще не пришло в голову переодеться в траурные цвета.

– Именно этим они и заняты прямо сейчас, – продолжила она. – Они прислали этого важного полисмена с Боу-стрит, за несколько миль отсюда, чтобы ничего не вышло наружу. – Трифена покачала головой. – Вот увидите. Скоро к нам явится епископ с фальшивыми соболезнованиями… думающий только о том, как втихую уладить дело, изобразить его несчастным случаем, чтобы все наконец вздохнули с облегчением. А про Юнити они в своем стремлении избежать неприятностей просто забудут.

Последние слова сошли с ее губ как прямое оскорбление:

– При всем своем лицемерном нытье про бога, истину и любовь, они будут спасать собственное лицо и делать то, что им удобно. – Миссис Уикхэм вновь резко взмахнула рукой, слезы потекли по ее щекам. – Только я одна по-настоящему симпатизировала ей, любила ее такой, какой она была…

Доминик не прерывал ее. Она должна была выговориться – так, чтобы ей не мешали ничьи возражения. И по сути дела, он испытывал жуткое опасение того, что эта женщина права – по крайней мере отчасти. Бесспорно, лишь она одна оплакивала погибшую, а не была озабочена ситуацией. Он не станет оскорблять ее, не станет марать себя опровержениями.

Трифена всхлипнула.

– Вы даже не представляете, каково ей было! – Слова эти прозвучали как обвинение, и она с вызовом посмотрела на собеседника жестким взглядом подернутых слезами синих глаз. – Вы не знаете, как ей пришлось бороться за право учиться, получить признание, не знаете, какой отваги это от нее требовало. Вам-то все далось легко, вы мужчина, и никто не скажет вам, что вам-то ума не положено! – Она хлюпнула носом. – Никто не интригует против вас, не кивает и не переглядывается за вашей спиной. Обо всем этом вы даже представления не имеете.

При всем своем горе она была в ярости.

– Юнити будоражила вас, – продолжила Трифена. – Она ткнула мужчин носом в их собственные предрассудки, в тот страх и гнет, который вы производите, не замечая этого. – Руки ее сжались в кулаки. – Все вы настолько уверены в своей праведности, что подчас я готова отлупить любого из вас! В сердце своем все вы радуетесь ее уходу, потому что она задавала вопросы, от которых вам становилось не по себе. Она заставляла вас смотреть на себя, и увиденное вам не нравилось – потому что все вы ханжи. Боже! Я никогда не чувствовала себя такой одинокой!

– Мне очень жаль, – проговорил Доминик со всей возможной в ситуации искренностью. Он подумал, что Трифена самым отчаянным образом ошибается, что она словно бы подхватила снедавшие мисс Беллвуд страсти как какую-то заразу. Однако чувства ее были реальны, в этом сомнения быть не могло. К чувствам он и обратился: – Вижу, что вы оплакиваете ее куда более искренно, чем все мы. Быть может, вы сумеете пронести дальше ее идеалы и верования?

– Я? – Миссис Уикхэм явно была удивлена, но отчасти и польщена. – Я не пригодна для этого. Я ничему не обучена – кроме шитья, живописи и домоводства. – Лицо ее недовольно скривилось. – При наличии хорошей кухарки и домоправительницы, конечно. Вот Кларисса изучала теологию… самое бесполезное занятие для девицы. На мой взгляд, она делала это только затем, чтобы угодить отцу и доказать, что она умнее Мэлори.

– А разве вы не учили в школе французский язык?

– Какое-то время у меня была француженка-гувернантка. Да, конечно, я говорю по-французски. Но, видит бог, это же бесполезно! Никаких исторических или теологических трудов на французском не пишут.

Так она воспринимала необходимость иностранного языка.

– Но, быть может, любая другая отрасль знаний поможет вам преуспеть и добиться того же самого в отношении женщин? – предположил Кордэ.

Глаза его собеседницы сверкнули:

– Неужели это мое призвание? И теперь вы намереваетесь сообщить мне, что смерть Юнити является всего лишь частью божьего плана, который все мы должны принять, но никак не понять? И что все это я пойму, когда попаду на небо?

– Нет, не намереваюсь, – резким тоном возразил священник. – Вы не хотите этого слышать, a я не считаю такую мысль правильной. На мой взгляд, смерть Юнити – дело весьма человеческое и не имеющее отношения к Богу.

– А я считала Бога всемогущим, – задиристым тоном произнесла Трифена. – А это означает, что все это, – она вытянула вперед руку, – Его вина.

– Вы хотите сказать, что Он, как кукольник, дергает всех нас за веревочки? – спросил Доминик.

– Полагаю, что так…

– Почему?

Женщина нахмурилась:

– Что почему?

– Почему? – повторил ее собеседник. – Зачем Ему эти хлопоты? На мой взгляд, это занятие совершенно бесцельное и жутко одинокое.

– Я не знаю почему! – Миссис Уикхэм пришла в раздражение, и голос ее сделался тонким и резким: – Священник – вы, а не я. Это вы верите в Бога. Спросите Его! Или Он вам не отвечает? – В ее полном гнева голосе теперь звучала победная нотка. – Быть может, вы говорите недостаточно громко?

– Это зависит от того, насколько далеко отстоит от нас Бог, – возразила появившаяся в двери Кларисса. – Тебя вон еще с половины лестницы слышно.

– Что ты хочешь сказать? – сердито бросила сестре недовольная ее вторжением Трифена. – То, что Бог проживает на середине лестницы?

– Едва ли, – возразила мисс Парментер дрогнувшими губами. – В таком случае Он мог бы остановить Юнити в ее падении и она просто растянула бы лодыжку, а не сломала шею.

– Прекрати, ради бога! – выкрикнула младшая из сестер, после чего повернулась на месте и вылетела из комнаты через дверь, находившуюся в дальнем ее конце… Створку она захлопнула за собой так, что картины на стене затряслись.

– Мне не следовало говорить этого, – с раскаянием заметила Кларисса. – Никогда не замечаю, когда следует придержать язык… Простите.

Доминик не знал, что и сказать. Ему казалось, что он привык к безответственному юмору старшей хозяйской дочери, однако оказалось, что это вовсе не так. Часть его существа готова была рассмеяться, обретая облегчение от скорби и тревоги, но он понимал, что это было бы абсолютно неуместно – более того, попросту мерзко. Теперь Кордэ был повинен в ее осуждении в большей степени, чем это было на самом деле.

– Вы поступили крайне ошибочно, Кларисса, – произнес он резким тоном. – Совершенно бездумно. Бедная Трифена оплакивает подругу, а не испугана и не потрясена, как все мы.

Мисс Парментер вздрогнула, и на лице ее появилось несчастное выражение. Она отвернулась:

– Да, я понимаю это. Мне хотелось бы сказать, что я симпатизировала Юнити, но это не так. Я нахожусь в ужасе, не зная, что может случиться с отцом, и это заставляет меня говорить, не подумав. – Девушка глубоко вздохнула. – Нет, не так. Я сделала это… вполне осознанно. Значит, так работает мой ум.

Теперь в ее голосе ощущался вызов. Вновь повернувшись к нему, она посмотрела Доминику в глаза:

– Интересно, не следует ли всем нам надеть траур к обеду? Наверное, мне лучше это сделать. Но целый год ходить из-за нее в черном я не буду, – добавила Кларисса. – Хорошие манеры требуют неделю, а год – это ханжество. Надо сходить и попросить Брейтуэйт подыскать мне что-нибудь.

Пожав плечами, она направилась прочь.

Обед получился весьма трудным. Рэмси оставался в своей комнате, и ел ли он то, что отослали ему наверх, никто в столовой сказать не мог. Остальные сидели за длинным столом красного дерева в почти полном молчании. Слуги подавали очередные перемены и уносили едва тронутые блюда. Вита пыталась затеять некий пустяковый разговор, однако никто не поддержал ее.

– Повариха будет оскорблена, – заметила Трифена, провожая взглядом тарелки. – С ее точки зрения, любую проблему можно разрешить едой.

– Ну, отказ от еды тоже не помогает, разве что в случае расстройства желудка, – заметила Кларисса. – Да и прочих неназываемых болезней. Слабость не поможет. Как и ночное бдение.

– Но пока еще никто не бодрствовал всю ночь, – терпеливым тоном проговорил Мэлори. – Все случилось только сегодня утром. И если нам не удастся уснуть, так это потому, что мы слишком расстроены и встревожены, чтобы спать. Одному только Богу ведомо, что теперь может случиться.

– Конечно, – пробормотала мисс Парментер.

– Что «конечно»? – бросил на нее взгляд ее брат. – Что тебе известно? О чем ты говоришь? Ты что-нибудь слышала?

– Ну, Богу, конечно, ведомо, – пояснила она с набитым хлебом ртом. – Разве не считается, что Он должен знать все?

– Пожалуйста! – резко вмешалась Вита. – Давайте будем держать собственные представления о Боге за рамками застольной беседы. Полагаю, что тема эта уже принесла нам достаточно бед, чтобы все мы на веки вечные отказались от нее.

– А я не понимаю, зачем вообще мы стараемся разговаривать. – Трифена по очереди обвела всех взглядом. – Никто из нас не знает, что сказать… Все мы так или иначе углубились в собственные думы и не способны сформулировать свои мысли.

– Потому что так следует поступать цивилизованному человеку, – твердым тоном проговорила миссис Парментер. – Да, произошло ужасное событие, однако мы намереваемся продолжать свою жизнь со всей необходимой отвагой и достоинством. И потом, Трифена, дорогая моя, если ты так уж обожаешь Юнити, как это кажется, то должна понимать, что уж она-то в последнюю очередь хотела бы, чтобы мы покорились собственным эмоциям. У нее не было времени на покорность слабостям.

– Кроме собственных, – буркнула под нос Кларисса. Доминик услышал эту реплику, а остальных как будто не заметил. Он резким движением толкнул под столом ногу девушки.

Она охнула, поскольку носок его ботинка угодил ей в лодыжку, однако поняла, что лучше молчать.

– Конечно, – произнес вслух Доминик. – Завтра я, как обычно, обойду прихожан. Есть ли у кого-нибудь какие-то поручения?

– Благодарю вас, – сказала Вита. – Несколько поручений, безусловно, найдется. Быть может, если вы будете проходить мимо галантерейщика, то прико́пите черную ленту?

– Да, конечно. Сколько нужно?

– Думаю, дюжины ярдов хватит, благодарю вас.

Кордэ попытался найти еще какую-нибудь простую фразу, однако в голову ему ничего не шло. Все слова казались грубыми и ходульными. Он видел, что Трифена смотрит на него с презрением, а Мэлори изо всех сил старается промолчать. Получалось, что им с хозяйкой дома следовало поддерживать разговор – чтобы молчание не сделалось непереносимым.

– Завтра я займусь написанием уместных в таком случае писем, – продолжила Вита, посмотрев на него через стол округлившимися глазами. – Конечно, я переговорю с Рэмси, однако, на мой взгляд, при нынешнем положении дел, он может решить, что это вам следует выяснить, какие формальности полагаются в подобном случае.

– Мама, все положенные формальности известны каждому из нас! – Молодой Парментер резким движением поднял голову. – Мы практически рождены в церкви. Все мы знаем церковные ритуалы – от завтрака до обеда и ужина!

– Речь идет не о церкви, Мэлори, – поправила его мать. – А о суперинтенданте Питте.

Ее сын залился румянцем и ничего не сказал, попытавшись сосредоточиться на еде, хотя на деле так ничего и не съел.

На сей раз молчание сделалось уже непереносимым. Миссис Парментер вновь посмотрела на Доминика, но уже с смирением.

Когда благопристойность позволила ему закончить обед, он, понимая, что больше откладывать этот визит невозможно, покинул столовую и поднялся к кабинету Рэмси. Дальнейшая нерешительность лишит его самообладания. Конечно, если он действительно соответствует своему призванию, никакая ситуация не превысит его способностей воспринять ее со всей искренностью и добротой.

Он постучал. Ответ прозвучал немедленно:

– Войдите!

Теперь уклониться точно было невозможно, и священник открыл дверь.

Его друг и наставник сидел за своим столом. При виде вошедшего он едва ли не испытал облегчение. Возможно, новая встреча с кем-нибудь из родных страшила его.

– Входите, Доминик. – Движением руки преподобный Парментер указал на одно из кресел, после чего заложил книгу, которую читал, полоской бумаги, а потом закрыл ее. – Это был воистину жуткий день. Как вы себя чувствуете?

Кордэ сел. Начинать разговор было трудно. Рэмси вел себя так, словно произошла какая-то заурядная домашняя неприятность, а обвинения Трифены были вызваны лишь ее горем.

– Признаюсь, я очень расстроен, – откровенно проговорил Доминик.

– Это естественно, – согласился Парментер, хмурясь и крутя пальцами взятый со стола карандаш. – Смерть всегда приносит с собой потрясение, особенно когда умирает настолько молодой человек. Которого все мы привыкли видеть каждый день. Нелегкий, временами, конечно, был человек, однако никто из нас не пожелал бы этой женщине такой участи. Тем более мне очень жаль, что все это приключилось сразу после того, как я поссорился с нею.

Он жестко посмотрел Доминику в глаза и продолжил:

– И теперь я испытываю чувство вины, потому что ничего исправить уже невозможно. Глупо, конечно… – Он поджал губы. – Рассудок велит мне избегать подобных чувств, однако печаль осталась. – Священник вздохнул: – Боюсь, что Трифена будет сильно переживать. Она очень симпатизировала Юнити. Я подобной привязанности не одобрял, однако ничего поделать не мог.

Рэмси казался крайне усталым, как если бы он долго боролся и не видел никакого конца своей борьбе, и уж точно не ощущал и тени победы.

– Да, это так, – кивнул его гость. – Кроме того, она крайне разгневана.

– Горе обыкновенно сочетается с гневом. Это пройдет. – В словах Парментера звучала уверенность – но какая-то плоская и безнадежная. В ней не было надежды на лучшие времена.

– Мне так жаль! – порывисто произнес Доминик. – Мне так хотелось бы сказать нечто осмысленное, однако я могу только повторять то, что вы говорили мне в пору моего худшего отчаяния. – Те слова до сих пор глубоко трогали его. – Каждый день выбери время, держись за веру в собственное достоинство и укрепляй ее, не торопясь, маленькими шагами. Ты не можешь вернуться назад, поэтому наберись отваги и иди вперед. В конце каждого дня похвали себя за это, a затем отдохни и надейся. Никогда не переставай надеяться.

Рэмси вяло улыбнулся, и взгляд его смягчился:

– Я так говорил вам?

– Да… и я поверил, и это спасло меня…

Кордэ так ясно помнил все то, что произошло четыре года назад. В каком-то смысле это воспоминание было столь же резким, словно все случилось было вчера, хотя если смотреть с другой стороны, оно отстояло от него на целый мир, на целую его прошлую жизнь, в которой он был совсем другим человеком… полностью преобразившимся, обретая новые мечты и новые мысли. Доминик мечтал помочь Рэмси так же, как сам Рэмси помог ему вернуть прежний дар, так необходимый теперь. Он посмотрел на своего старшего товарища, но не заметил на нем ответной искры.

– Тогда вера моя была другой, – проговорил Парментер, глядя куда-то за спину собеседника, как если бы он разговаривал с самим собой. – Я проделал большой объем исследований с тех пор, как о ней начали говорить, и я больше не мог уклоняться от темы. – Он чуть качнул головой. – Сначала, тридцать лет назад, когда она была опубликована, это была всего лишь научная теория одного человека. А потом, постепенно, я начал осознавать, насколько много других людей приняли ее. А теперь наука оказалась повсюду: и в области происхождения, и в части ответов на все вопросы… Не осталось никакой тайны, только неизвестные доселе факты. Но превыше всего то, что теперь никому не позволено надеяться на что-то за пределами себя, – более великое, мудрое и прежде всего доброе.

Рэмси на мгновение оказался похожим на потерявшегося ребенка, вдруг по-настоящему понявшего, что это такое – остаться в одиночестве.

Его друг ощутил укол едва ли не физической боли.

– Я могу лишь восхищаться той уверенностью, которой были наделены в старину епископы и святые, – продолжил Парментер. – Но сам больше не могу испытывать ее, Доминик.

Он сидел странно тихий для той бури эмоций, которая должна была буйствовать в его душе.

– Ураган здравомыслия, поднятый мистером Дарвином, унес ее как пустую бумажку. Доводы его снедают мой ум. Днем я листаю все эти книги. – Он взмахнул рукой, указывая на свой стол. – Я читаю апостола Павла, Блаженного Августина, святого Фому Аквинского, всех теологов и апологетов последующих времен. Могу даже обратиться к арамейским или греческим оригиналам и на какое-то время прихожу в себя. Но ночью возвращается холодный голос Чарлза Дарвина, и тьма сразу же гасит все свечи, зажженные мною днем. Клянусь, я отдал бы все, что у меня есть, ради того, чтобы он не рождался на свет!

– Если бы Дарвин не выдвинул свою теорию, это сделал бы кто-то другой, – стараясь говорить по возможности мягко, заметил Кордэ. – Просто пришло ее время. Кроме того, в ней угадывается и толика правды. Это подтвердит вам любой фермер или садовник. Старые виды вымирают, рождаются новые – случайно или по предназначению. Отсюда не следует, что Бога не существует… Просто наука способна дать объяснение тем средствам, которыми Он пользовался… по крайней мере, отчасти. Зачем Богу быть неразумным?

Откинувшись на спинку кресла, Рэмси прикрыл глаза:

– Вижу, что вы стараетесь изо всех сил, Доминик, и благодарен вам за это. Но если ошибается Библия, у нас нет больше почвы под ногами – одни мечты, благие пожелания и истории… прекрасные, но вымышленные истории. И мы должны, как и прежде, проповедовать их, потому что в них верят народные массы, и – что более важно – они нуждаются в них. – Он посмотрел на собеседника. – Но это слабое утешение, и оно не приносит мне радости. Возможно, именно поэтому я ненавидел Юнити Беллвуд… потому что она была права хотя бы в этом, пусть и заблуждалась во всем остальном… и предельно, сокрушительно ошибалась в своей нравственности.

Кордэ показалось, будто он проглотил ледышку. В голосе Парментера слышалась горечь, которой он прежде себе не позволял, и глубинное смятение, намного превосходящее простую усталость или потрясение, вызванное смертью и обвинением… Это был страх, куда более старый и знакомый, чем все, что принес ему этот день. Это была утрата внутренней сердцевины, ядра надежды, лежащей глубже разума. Доминик впервые реально воспринял возможность того, что Рэмси мог и в самом деле убить Юнити. Эта возможность теперь становилась вполне реальной: она еще раз напрасно задела его веру, сдержанность на мгновение оставила его, пожилой священник потерял контроль над собой и махнул рукой, а девушка отшатнулась, оступилась и покатилась по лестнице, чтобы остаться бездыханной у ее подножия. Произошла жуткая случайность. Они могли ссориться сотни раз и даже драться – без каких-либо серьезных повреждений. Быть может, Рэмси, по невинности, не осознавал своих намерений, не понимал до конца, что пусть и непредумышленно, но сделался убийцей, и этот факт означает конец его карьеры.

И тем не менее собственно убийством случившееся назвать было нельзя.

Но чем может помочь он, Доминик? Что он может сказать, чтобы облегчить отчаяние этого человека?

– Вы учили меня, что вера является делом духа… доверия, а не знания, – начал он.

– В это я верил тогда, – возразил Рэмси, сухо усмехнувшись, и посмотрел прямо в глаза Кордэ. – А теперь я охвачен ужасом, и вся вера на Земле не в состоянии помочь мне. Этот злосчастный полисмен, похоже, считает, что Юнити столкнули с лестницы и что это – убийство.

Подавшись вперед, он с полной искренностью добавил:

– Я не толкал ее, Доминик. Я не выходил из своей комнаты до ее смерти. И не могу представить себе, чтобы кто-то из слуг…

– Они здесь ни при чем, – согласился его друг. – Все они могут доказать, что исполняли свои обязанности или были на виду у кого-то.

Рэмси вновь посмотрел на него:

– Тогда остается кто-то из моей семьи… или вы. Оба варианта вселяют в меня ужас. Вера может исчезнуть, развеяться словно сон, но доброта остается… Помощь страдальцу всегда будет драгоценной, благой и непреходящей. В вас, Доминик, я вижу свой единственный успех. И когда меня одолевает мысль о том, что я потерпел поражение, я вспоминаю вас и ощущаю, что это не так.

Доминик ощутил жуткое смятение. Он намеревался честно поговорить с преподобным Парментером, оставив в стороне привычную вежливость и банальности, за которыми скрываются истинные чувства, и теперь, когда это произошло, не знал, как отнестись к ситуации. Столь обнаженная жажда утешения смутила его: в этом было нечто личное, некий долг в их взаимоотношениях. Некогда, протянув руку, Рэмси извлек Кордэ из трясины отчаяния, из созданного им самим болота. И вот теперь он сам нуждался в такой же помощи, он хотел знать, что преуспел, что Доминик остался таким, каким он хотел его видеть. И еще он опасался того, что это его подопечный убил Юнити Беллвуд.

И хотел знать причину этого!

– Потом, Мэлори – мой сын, – продолжил Рэмси. – Как могу я смириться с мыслью, что это сделал он?

«Не следует ли напомнить ему о том, что именно его имя, а точнее сан, выкрикнула она?.. Не Доминик и не Мэлори…» Слова эти просились с губ Кордэ, но он не мог произнести их. Это было бесполезно. Сидящий перед ним человек не убивал Юнити. Но если Рэмси не был убийцей, это оставляло только Мэлори… или же, что вовсе невозможно… Клариссу! Других вариантов не было.

– Должно быть нечто такое, о чем они не подумали, – произнес Кордэ жалким тоном. – Если… если найдется нечто такое, чем я сумею помочь вам, пожалуйста, прошу вас разрешить мне сделать это. Любые обязанности…

– Спасибо, – заторопился с благодарностью Парментер. – Мне кажется, что в существующих обстоятельствах вам будет удобно взять на себя приготовления к похоронам. Можете приступить к ним прямо завтра. Полагаю, они будут тихими. Насколько я помню, у нее не было родных.

– Да… да, как будто бы не было…

Нелепейшая ситуация, подумалось младшему из собеседников. Сидя в этом уютном кабинете, среди книг и бумаг, под треск огня в камине они цивилизованно обсуждали похороны женщины, допуская при этом, что убить ее мог именно один из них.

Ну а кроме того, Доминик все больше и больше, преодолевая внутреннее сопротивление, начинал подозревать, что Рэмси просто отказывается признавать случившееся. Смерть, похоже, потрясла его своей физической реальностью, вкупе с духовной природой этого события.

Завтра все может полностью измениться. Он может проснуться в полном понимании своего преступления и страхе перед его неотвратимыми и ужасными последствиями. Доминик был знаком с подозрениями… с неотступным и сокрушительным ужасом, который поселится в доме до того, как истина станет явной. Он уже видел все это, уже переживал такое: разрушение родственных связей, память о старых ранах, уродливые подозрения, которые нельзя изгнать, доверие, подтачиваемое каждым прошедшим днем. Трудно было в этот момент вспомнить, что тогда же начинались и новые дружбы, обретались честь и доброта – там, где он не мог даже попытаться отыскать их. В данный момент существовало одно только разрушение.

Глава 3

Шарлотта Питт отдыхала в гостиной, возле теплого очага, положив ноги на скамейку для шитья и держа в руках увлекательный роман, когда услышала, как открылась и закрылась входная дверь. С некоторой нерешительностью она отложила книгу, хотя и была рада возвращению мужа. Просто в этот момент она пребывала на середине драматического объяснения двоих любовников.

Джемайма сбежала вниз по лестнице в ночной рубашке с криком:

– Папа! Папа!

Хозяйка с улыбкой направилась к двери. Дэниел, сохраняя достоинство, неторопливо, но и с такой же улыбкой спускался по лестнице следом за сестрой.

– Ты сегодня рано, – заметила Шарлотта, подставляя мужу щеку для поцелуя, после чего Томас обратил свое внимание к детям. Джемайма с волнением рассказывала отцу о том, что узнала в школе о королеве Елизавете и испанской Армаде. Дэниел в то же самое время пытался потолковать о паровой машине и об удивительном поезде, который хотел бы увидеть, а еще лучше – прокатиться на нем. Он даже узнал стоимость билетов, и на лице его светилась надежда.

Прошел почти час до того, как Томас остался наедине с женой и сумел рассказать ей чрезвычайную новость о событиях в Брансвик-гарденс.

– Ты действительно считаешь, что преподобный Парментер мог настолько выйти из себя, чтобы столкнуть ее с лестницы? – удивилась молодая женщина. – Это можно доказать?

– Не знаю. – Ее супруг потянулся, поставив ступни на каминную решетку. Это была его любимая поза. Шлепанцы полицейского подгорали каждую зиму, и супруга каждый раз покупала ему новые.

– А не могла она просто упасть? – спросила Шарлотта. – Такое подчас случается…

– В таком случае, поскользнувшись, они не кричат «нет-нет!» и не называют чье-то имя, – заметил суперинтендант. – Кроме того, там просто не обо что споткнуться. Простая лестница из крашеного черного дерева, на которой нет ни ковра, ни планок.

– Можно споткнуться о собственную юбку, если порвался подол… – проговорила миссис Питт задумчивым тоном. – Ты это проверил?

– Проверил. Ее одежда в полном порядке.

– И даже о собственные ноги, – продолжила женщина. – С туфлями ничего не случилось? Ничего не порвалось и не вылезло, никаких развязавшихся шнурков и оторванных каблуков? Мне случалось спотыкаться о собственные ноги.

– Никаких развязавшихся шнурков и оторванных каблуков, – произнес Томас с легкой улыбкой. – Только темное пятно, оставленное, по словам Телмана, чем-то пролитым в зимнем саду, a это значит, что Мэлори Парментер солгал о том, что не видел ее утром.

– Но быть может, он вышел оттуда на несколько мгновений по какой-либо причине, – предположила Шарлотта. – А она как раз вошла туда, но не встретилась с ним.

– Нет, он не выходил, иначе наступил бы в ту же жижу, что и она, – проговорил Питт. – Но этого не случилось. Телман проверил и это.

– А что это может означать? – спросила его жена.

– Возможно, ничего, кроме того, что от страха он придумал глупую ложь. Он не знал, что она кричала.

– А не могло ли случиться так, что она выкрикнула «нет-нет!» кому-то другому и позвала преподобного на помощь? – торопливо выдвинула Шарлотта новое предположение. – То есть сперва было «нет-нет!», а потом призыв на помощь?

Томас чуть приподнялся, насторожившись:

– Может быть… такое вполне вероятно. Во всяком случае, я буду учитывать подобную возможность. Парментер признает, что часто ссорился с ней, однако клянется в том, что не выходил из кабинета.

– Но зачем Мэлори убивать ее? По той же самой причине?

– Нет… он чрезвычайно предан своему призванию, во всяком случае, производит такое впечатление, и сомнений не испытывает. – Полицейский посмотрел в очаг, в котором уже гасли угольки; через несколько минут туда придется подложить новую порцию топлива. – Судя по тому немногому, что мне уже удалось понять, Парментер весьма пошатнулся в своей вере, a интеллектуальное превосходство Юнити Беллвуд раздражало его. Мэлори же не испытывает подобного внутреннего конфликта.

– Ну а кто еще находился в доме?

Поджав губы, суперинтендант посмотрел на жену с не понятным для нее выражением в глазах… ясных, серых и чистых.

– Так кто же там был? – повторила она, ощущая холодок нехорошего предчувствия.

– Одна из дочерей Парментера, не слишком симпатизировавшая Юнити, насколько я знаю… и некий священник.

Дочь Шарлотта оставила без внимания. Она достаточно хорошо знала своего мужа, чтобы сразу понять: он имеет в виду священника.

– Ну же! – потребовала она.

Питт колебался, словно бы не зная, говорить ей правду или нет. Наконец, затаив дыхание, он неторопливо выдохнул:

– Этот священник – Доминик Кордэ…

На какое-то мгновение вернувшись в прошлое, его жена подумала, что слышит скверную шутку, но ей тут же стало ясно, что муж говорит серьезно. Между бровей его залегла морщинка, появлявшаяся там только тогда, когда его смущало нечто непонятное.

– Доминик! Наш Доминик? – переспросила она.

– Я никогда не воспринимал его как «нашего», но ты, на мой взгляд, имеешь право на такие слова, – согласился Томас. – Он принял сан… ты представляешь себе такое?

– Это Доминик-то?..

Подобный поступок казался молодой женщине невероятным. Нахлынувшее волной воспоминание оказалось настолько острым, что едва ли не физически унесло ее на десять лет назад в прошлое, в родительский дом на Кейтер-стрит, к волнениям матери из-за того, что она, Шарлотта, неправильно себя вела и не поощряла ухаживания приличных молодых людей. А сама она не могла даже представить себе, что можно полюбить кого-нибудь, кроме Доминика. Конечно, она старалась не обидеть сестру, но одновременно и страстно ревновала его к ней. А потом Сару убили, и весь мир перевернулся вверх дном. Доминик обнаружил слабость. Всего за неделю из золотого божка он превратился в глиняного идола. Разочарование получилось воистину горьким, притом что к нему примешивались горе и страх.

В конце концов Шарлотта научилась любить Питта – не как мечту или идеал, но как реального мужчину, вполне человечного, подчас несносного, заблуждающегося, требовательного, однако отважного и честного в той степени, в которой этим качеством никогда не обладал муж Сары. В отношении Доминика она научилась испытывать дружбу, коренившуюся в терпимости и некоей доброте. Но чтобы этот человек посвятил свою жизнь религии! Подобный поступок не укладывался в рамки ее воображения.

– Так, значит, Доминик стал священником и оказался в доме преподобного Парментера? – переспросила миссис Питт погромче, не скрывая недоверия в голосе.

– Именно, – ответил Томас, внимательно вглядываясь в ее лицо. – И Доминик так же, как и Парментер, мог убить Юнити Беллвуд.

– Он не мог этого сделать! – мгновенно ответила его супруга.

В глазах суперинтенданта промелькнула тень.

– Вполне возможно, – согласился он. – Однако кто-то это все-таки сделал.

Шарлотта помолчала, стараясь придумать другое объяснение… нечто, способное придать ясность тому немногому, что было ей известно… нечто такое, что не покажется глупым оправданием. Однако у нее не было никаких идей. Склонившись вперед, Питт подложил в огонь угля. Наконец, спустя двадцать минут, в течение которых тишину нарушали лишь тиканье часов, шорох углей в камине да порывистый ветер, барабанивший каплями в оконное стекло, хозяйка дома заговорила уже о другом. Еще одна ее сестра Эмили совершала большое путешествие по Европе и слала из Италии письма, полные анекдотов и описаний того, что она видела. И Шарлотта пересказала мужу последнее написанное в Неаполе письмо, содержавшее яркие описания залива, Везувия и путешествия ее сестры в Геркуланум.

На следующее утро, в одиннадцать часов, после того как осторожные расспросы уверили ее в том, что Томас будет занят медицинским обследованием и отчетом у Корнуоллиса, Шарлотта высадилась из экипажа в Брансвик-гарденс и потянула за цепочку колокольчика у двери дома номер семнадцать. Она не могла не заметить задернутые шторы и вывешенный в знак уважения к покойной креп на двери, а также того, что хозяева даже распорядились усыпать соломой мостовую, чтобы приглушить стук конских копыт – все формальности были соблюдены, пусть Юнити и не была членом их семьи.

Увидев хмурого дворецкого, гостья улыбнулась.

– Доброе утро, мэм. Чем могу служить? – осведомился тот.

– Доброе утро. – Достав визитную карточку, миссис Питт подала ее дворецкому. – Мне очень неловко беспокоить вас в столь неудачное время, однако, насколько мне известно, у вас пребывает мистер Доминик Кордэ? Он мой зять. Я несколько лет не видела его, однако хотела бы поздравить с недавним принятием сана.

Она не стала упоминать смерть Юнити. Сообщение о ней не обязательно должно было уже появиться в газетах, но даже если это и произошло, прислуга в такой ситуации могла неодобрительно отнестись к даме, читающей подобные сообщения. Изобразить неведение было правильнее: это сулило лучшие перспективы.

– Конечно, мэм. Если вам будет угодно войти, я посмотрю, дома ли мистер Кордэ. – Дворецкий провел женщину через вестибюль и удивительного вида холл, который стоило бы рассмотреть повнимательнее, и оставил ее в лишь немного менее экзотичной утренней гостиной. Приняв ее политую дождем шляпу и плащ, он отбыл, вероятно для того, чтобы выяснить у священника, есть ли у него свояченица, a если есть, то хочет ли он ее видеть.

Меньше чем через десять минут дверь отворилась, и, повернувшись, миссис Питт увидела в ней Доминика, немного постаревшего, определенно обзаведшегося легкой сединой и сделавшегося более симпатичным, чем ей помнилось. Зрелость была ему к лицу: пережитые испытания избавили этого мужчину от прежней неопытности. Былая заносчивость уступила место чему-то более умудренному. И тем не менее высокий белый священнический воротничок на его шее казался абсурдным.

Горло молодой женщины вдруг перехватило.

– Шарлотта! – Он шагнул вперед с горестной улыбкой. – Надо думать, Томас рассказал тебе о случившейся здесь трагедии?

– Но я пришла для того, чтобы поздравить тебя с новым призванием и посвящением в сан, – произнесла миссис Питт с чуточку чопорной вежливостью и невеликой долей истины.

Улыбка ее зятя сделалась шире, и в ней появилось веселье:

– Ты никогда не умела лгать.

– Да, ты прав, – немедленно согласилась его родственница. – Во всяком случае… убедительно лгать.

– Ты была ужасной правдолюбкой… – Священник оглядел ее с головы до ног. – Вижу, что можно не спрашивать тебя о том, как ты живешь: по тебе видно, что хорошо. А как поживают Эмили… и твоя мать?

– Спасибо, все пребывают в великолепном здравии. Мама снова вышла замуж. – Момент совершенно не подходил для того, чтобы сказать, что вышла она за мужчину на семнадцать лет младше себя, актера и к тому же еврея, так что обо всем этом женщина решила не упоминать.

– Рад слышать, великолепная перспектива, – улыбнулся Кордэ, очевидно представляя себе мужчину старше Кэролайн, вероятно вдовца, солидного и респектабельного – по сути дела, полную противоположность Джошуа Филдингу.

Решимость оставила Шарлотту, и она покраснела:

– Он – актер. Намного младше мамы и чрезвычайно привлекательный.

Изумление на лице зятя удовлетворило ее.

– Что-что? – удивился он.

– Это Джошуа Филдинг, – приступила его собеседница к подробностям, с удовольствием наблюдая за его лицом. – В настоящее время он является одним из наиболее ярких актеров на лондонской сцене.

Доминик расслабился, плечи его поникли, а на губах появилась знакомая улыбка:

– На какое-то мгновение я поверил тебе…

– Придется поверить, – проговорила миссис Питт. – Так как это совершенная правда, хотя я и умолчала о том, что бабушка так и не простила ее, потому что он еврей, и сказала, что не намеревается жить с ними под одной крышей. Она подняла такой шум со своим отказом, что когда мама его проигнорировала, ей пришлось выехать из дома. Теперь она живет с Эмили и Джеком, чем очень недовольна, так как ей практически не на что жаловаться, разве что на то, что не с кем поговорить. A Эмили и Джек сейчас находятся на отдыхе в Италии.

– С Джеком? – переспросил Кордэ, с любопытством и долей удивления посмотрев на свояченицу.

– После смерти Джорджа Эмили тоже снова вышла замуж. Джек Рэдли теперь член парламента, – пояснила она. – Он не был им, когда они женились…

– Неужели мы в последний раз встречались настолько давно? – Удивление заставило священника возвысить голос, однако на лице его читалось удовольствие и даже радость от встречи с Шарлоттой. – Судя по твоим словам, могли пройти десятилетия. A у тебя все по-прежнему?

– O, конечно. А вот у тебя – нет… – Молодая женщина многозначительно посмотрела на белый воротничок.

Доминик с долей застенчивости прикоснулся к нему:

– Да, ты права. Со мною с тех пор произошло много всего…

Он не стал пояснять свои слова, и на минуту воцарилось внезапное неуютное молчание. Но тут отворилась дверь, и в гостиную вошла потрясающая женщина. Очень большие широко посаженные глаза дополняли необычные черты ее лица, соединяющие в себе юмор и силу. Она была стройна, невелика ростом и чрезвычайно элегантна. На ней было темное платье, очень простое, словно бы предназначавшееся для того, чтобы продемонстрировать скорбь, однако лиф его был скроен так великолепно, что наводил на любые другие мысли, кроме скорби. Не производя впечатление траура, платье подчеркивало чистоту кожи и изящество фигуры его обладательницы.

Доминик повернулся, услышав ее шаги:

– Миссис Парментер, разрешите представить вам мою свояченицу, миссис Питт. Шарлотта, это миссис Парментер.

– Здравствуйте, миссис Питт, – вежливо проговорила Вита, торопливо окидывая взглядом темно-коричневую юбку гостьи и пытаясь при этом оценить не ее доход или социальное положение, как сделала бы другая женщина, а ее кожу, глаза и губы, прелестные плечи и грудь. От улыбки ее веяло холодком.

– Здравствуйте, миссис Парментер, – ответила с улыбкой Шарлотта, как будто бы ничего не замечая. – Я зашла, чтобы поздравить Доминика с принятием сана. Это великолепная новость. Мои мать и сестра также будут рады за него.

– Наверно, вы не общались с ним достаточно долгое время, – заметила хозяйка дома, не то чтобы с осуждением, но едва заметно изогнув свои совершенные брови.

– Боюсь, что так. И я восхищена возможностью новой встречи, хотя и приношу свои соболезнования по поводу события, сделавшего ее возможной. Мне чрезвычайно жаль.

– Я поражена тем, что вы о нем уже знаете, – удивилась Вита; тень улыбки легла на ее пухлые губы. – Должно быть, вы читаете номера самых ранних газет.

Шарлотта изобразила удивление:

– Так, значит, известие уже попало в газеты? Я этого не знала. Впрочем, я не читала газет.

То, что она не занимается подобными делами, следовало отсюда по умолчанию.

Миссис Парментер на мгновение оказалась выведенной из равновесия:

– Тогда как вы узнали о нашей трагедии? Едва ли она уже успела стать предметом обсуждения в обществе!

– Суперинтендант Питт рассказал мне о ней, по-семейному. Он – мой муж.

– Ох! – На какое-то мгновение гостье показалось, что Вита собирается рассмеяться. В голосе ее прозвучала истеричная нотка. – Ох… понимаю. Теперь все понятно.

Она не стала пояснять, что именно хотела этим сказать, однако в глазах ее промелькнуло загадочное выражение… Промелькнуло и исчезло.

– Очень мило, что вы зашли к нам, – произнесла она невозмутимым тоном. – Надо думать, вам нужно много узнать друг о друге с момента последней встречи. По естественным причинам мы сейчас не принимаем, однако, если вы согласитесь отобедать вместе с нами, мы будем вам признательны.

Доминик бросил на нее полный благодарности взгляд, и хозяйка улыбнулась ему в ответ.

– Благодарю вас, – согласилась Шарлотта, прежде чем та смогла передумать.

Вита кивнула ей, а потом повернулась к Кордэ:

– Надеюсь, вы не забудете сегодня днем принести для всех нас траурную ленту? – Она легко прикоснулась кончиками пальцев к его руке.

– Ну, конечно же, не забуду, – поспешно произнес он, посмотрев ей в глаза.

– Спасибо, – проговорила миссис Парментер. – А пока прошу извинить меня.

После того как она вышла, Доминик пригласил миссис Питт сесть и занял место напротив нее.

– Бедная Вита, – проговорил он, ощущая, что лицо его отражает сразу и симпатию, и полное теплоты восхищение. – Это такой удар для нее! Однако думаю, что ты и сама это понимаешь. – Он кусал губу, и глаза его были полны сожаления. – Мы с тобою уже пережили такой же ужас и страх, который только крепнет день ото дня. Вся сложность заключается в том, что сделать это мог только кто-то из находившихся в доме людей и, похоже, что убийцей мог стать сам преподобный Парментер. Полагаю, Томас рассказал это тебе?

– Самую малость, – призналась молодая женщина.

Ей хотелось дать зятю какое-то утешение, однако оба они понимали, что это невозможно. Она также хотела бы предостеречь его, однако подобную ситуацию они уже переживали со всеми ее очевидными опасностями: всегда можно сказать или сделать что-нибудь необдуманное, малой ложью прикрыть глупые или подлые проступки, которые предпочтительно укрыть от чужого глаза. A таковые всегда найдутся. И с менее очевидными: желанием быть честным и выложить то, что считаешь истиной, и только когда станет слишком поздно, обнаружить, что тебе была известна лишь половина правды, причем вторая половина полностью меняет сделанные тобой выводы. Слишком легко судить, слишком трудно заставить себя забыть. Человек видит больше, чем ему хочется, когда речь заходит о слабостях и болевых точках других людей.

Шарлотта чуть склонилась вперед и порывисто проговорила:

– Доминик, будь очень осторожен. Не надо…

Она тут же умолкла, улыбаясь себе, а потом заговорила более осторожно:

– Я хотела сказать – не надо торопиться, но это бессмысленно. Потом я хотела сказать – не пытайся самостоятельно найти убийцу и не пытайся никого спасать. Но лучше не буду говорить тебе ничего. Просто делай то, что считаешь правильным.

Кордэ ответил ей улыбкой, впервые расслабившись после новой встречи.

Ланч получился мучительно напряженным. Блюда были великолепны. Перемена сменяла перемену; суп сменила превосходно приготовленная рыба, а за нею последовало мясо с овощами, но никто не воздавал им должное. Рэмси Парментер решил отобедать вместе с семьей и гостьей. Председательствуя за столом, он неловкими словами благословил трапезу. Шарлотта не могла отделаться от ощущения, что он обращается к собранию городских советников, а не к любящему Богу, знающему его самого бесконечно лучше, чем знал сам он себя.

Произнеся «аминь», все приступили к еде.

– А не надо ли нам, помимо лент, облачиться в темные вуали? – спросила Кларисса, не донеся до рта ложку супа. – Конечно же, Доминику не составит труда принести их от галантерейщика, правда?

Она посмотрела на Кордэ.

– Безусловно, – немедленно согласился тот.

– Ради меня можно не беспокоиться, – мрачным тоном проговорила Трифена. – Я не стану выходить туда, где придется надевать шляпку.

– Шляпка потребуется тебе в саду, если пойдет дождь, – указала ей сестра. – A зная весеннюю английскую погоду, в дожде следует сомневаться не меньше, чем в перспективе собственной смерти или уплаты налогов.

– Ты жива и у тебя нет денег, поэтому ты не платишь налогов! – отрезала миссис Уикхэм.

– Именно, – согласилась Кларисса. – Но под дождь я попадаю регулярно.

Она снова посмотрела на Доминика и добавила:

– Вам известно, что именно необходимо в подобной ситуации?

– Нет, – ответил священник. – Но я подумал, что если мне удастся уговорить миссис Питт пойти со мной, она мне все покажет.

– Прошу вас не утруждать себя подобным образом. – Вита посмотрела на Шарлотту с улыбкой. – Мы не собираемся каким-нибудь образом эксплуатировать вас.

Гостья улыбнулась в ответ:

– Мне будет приятно помочь. Кроме того, меня очень радует возможность переговорить с Домиником, услышать о новостях в его жизни…

– До галантерейщика идти недолго, – сухим тоном проговорила Трифена, наклоняясь над своим супом; свет пролился на ее светлые волосы, превращая их в ореол. – Самое большее полчаса.

– Доминик должен заняться приготовлениями к похоронам Юнити, – пояснила ее мать. – В наших обстоятельствах это выглядит более уместно.

На лице ее появилось усталое выражение, однако больше она ничего добавлять не стала.

– К похоронам! – Трифена резким движением подняла голову. – Как я понимаю, вы имеете в виду церковный обряд, помпезный и напыщенный… Все в трауре изображают горе, которого вовсе не чувствуют. Для этого вам нужны черные ленты и вуали. Все вы – ханжи! Если при жизни вы не ценили ее по достоинству, какой смысл рассаживаться скорбными рядами в церкви, словно вороны на заборе, как будто вы скорбите по ней?!

– Довольно, Трифена! – строгим голосом проговорила Вита. – Твои чувства нам уже известны, и нам незачем слышать их еще раз, тем более за столом.

Миссис Уикхэм перевела взгляд с матери на Рэмси, сидевшего во главе стола.

– Неужели ты думаешь, что твой Бог верит тебе? – потребовала она ответа резким и ломким голосом. – Он должен быть глупцом, чтобы поверить твоим позам. Но я им не верю! Как и всякий, кто тебя знает.

Затем она повернулась лицом к Мэлори:

– Ну почему все вы обращаетесь с Богом как с идиотом? На своем корявом языке вы все извиняетесь, извиняетесь перед Ним, как будто Он не понял вас с первого раза. Вы разговариваете с ним как со старой леди, тугой на ухо и наполовину выжившей из ума.

Кларисса прикусила губу, прикрыла рот салфеткой и принялась кашлять, как будто что-то застряло у нее в горле.

– Трифена, либо придержи язык, либо оставь нас! – резко объявила миссис Парментер. Она даже не посмотрела в сторону мужа, очевидно оставив надежду на то, что он вступится за себя или за свою веру.

– Как делаешь и ты сама, – с вызовом произнесла Кларисса, отняв от губ салфетку.

– Я вообще не говорю с Богом! – развернувшись, разъяренная молодая женщина с гневом посмотрела на сестру. – Это смешно. С тем же успехом можно говорить с кэролловской Алисой или Чеширским Котом.

– Тебе в качестве собеседника больше подойдет Мартовский Заяц или Безумный Шляпник, – предположила ее старшая сестра. – Они в достаточной мере безумны, чтобы слушать то, что ты постоянно твердишь о социальных расходах, свободной любви, артистической свободе и всеобщей вседозволенности поступать как хочется, в надежде на то, что кто-то другой подберет осколки.

– Кларисса! – все тем же резким тоном произнесла Вита, напрягшись всем телом и глядя на дочь сердитым взглядом. – Ты не помогаешь мне! И если ты не можешь сказать что-либо соответствующее ситуации, то лучше, прошу тебя, не говори ничего.

– Кларисса никогда не говорит того, что соответствует ситуации, – проговорила Трифена с горькой и полной боли насмешкой.

Шарлотта понимала, что делает эта женщина. По какой-то причине смерть Юнити Беллвуд ранила ее болезненнее, чем она могла перенести, и гнев ее был направлен на всех, кто не разделял ее одиночества и утраты, или на тех, чьего страха она не замечала. Миссис Питт посмотрела на Рэмси Парментера, восседавшего во главе стола и номинально руководящего трапезой, но на деле не производившего никаких действий.

После этого, повернувшись к Вите, она заметила тень старой усталости, легшей на ее черты, и подумала, что этой женщине, наверное, столько раз приходилось принимать решения и отмечать границы пристойного поведения, рассчитывая, что это сделает ее муж. Быть может, в этом угадывалось предельное одиночество… не смерть, не утрата, но одиночество, отсутствие жизненной опоры, когда оказывается, что ты связана со скорлупой прежних мечтаний, из которой ушло содержимое.

– Ну что ж, к счастью, Церковь восполнит все наши недостатки и произнесет необходимые слова. – Мэлори передал свою суповую тарелку убиравшей их служанке. – В меру собственных возможностей.

– Достаточно широких, – впервые вступил в разговор Доминик. – Но все остальное – от Господа.

Младший Парментер резко повернулся к нему:

– Который даровал нам таинства исповеди и отпущения грехов спасения нашего ради, a также соборование, дабы мы были способны принять Его милосердие и обрести в итоге спасение, невзирая на все наши слабости и грехи.

Его длинные и тонкие пальцы лежали на белом полотне скатерти, с трудом сохраняя покой.

– Это совершенно аморально! – с отвращением произнесла Трифена. – По твоим словам, все заканчивается магией. Надо всего лишь произнести правильные слова, и заклинание уничтожит вину. Вот это реально и подлинно скверно! – Она по очереди оглядела всех присутствующих: – Как можете вы верить во все это? Это чудовищно! В наш век разума и науки! Даже Ренессанс был более просвещенным временем…

– А инквизиция? – вставила Кларисса, подняв темные брови. – Там сжигали всех, чья вера отличалась от принятой.

– Не всех, – педантично поправил Рэмси. – Только тех, кто был крещеным христианином и уклонился в ересь.

– Да какая разница? – возвысила голос его младшая дочь. – Ты хочешь сказать, что это правильно?

– Я только исправляю неточное утверждение, – ответил пожилой священник. – Мы можем сделать лишь то, что считаем самым лучшим, согласно собственному воспитанию и пониманию, оставив все прочее. Мы похороним Юнити и соблюдем все формальности англиканской церкви. Господь поймет, что мы сделали для нее то, что считали правильным, и дарует ей Свое милосердие и прощение.

– Прощение! – Переполненный эмоциями голос Трифены возвысился еще на октаву и сделался пронзительным. – Это не Юнити нуждается в прощении, а тот, кто убил ее! Как можете вы сидеть здесь и толковать о каком-то прощении, словно бы она в чем-то виновата?! Это чудовищно!

Она резким движением отодвинула стул, едва не повалив его, и вскочила:

– Я не могу больше оставаться здесь и слушать все эти излияния из сумасшедшего дома!

С этими словами миссис Уикхэм вылетела из столовой, не оглянувшись, оставив дверь раскачиваться на петлях и только случайно не сбив с ног слугу, вносившего новую перемену блюд.

– Мне очень жаль, – пробормотала Вита, с извинением посмотрев на Шарлотту. – Боюсь, что моя дочь действительно чрезвычайно расстроена. Она дружила с Юнити. Надеюсь, вы простите ее.

– Ну, конечно. – Миссис Питт не могла ответить иначе. Ей самой пришлось пережить достаточное количество семейных сцен. Она внутренне покраснела, вспоминая те из них, что были обязаны своим происхождением ей самой, причем не многие были связаны с ее увлечением Домиником. – Мне случалось переживать утраты, и я знаю, какое потрясение они могут вызвать.

Хозяйка дома просияла поверхностной, неглубокой улыбкой:

– Благодарю вас. Это очень любезно с вашей сто роны.

Мисс Парментер с любопытством посмотрела на гостью, но промолчала. Остальная часть трапезы завершилась под вежливые реплики Доминика и Виты, к которым присоединялась и Шарлотта, чтобы сохранять какое-то подобие благопристойности. Рэмси со всем соглашался и раз или два спросил мнение миссис Питт по какому-то поводу. Мэлори не пытался вступить в разговор, a Кларисса хранила скромное и нехарактерное для себя молчание.

После обеда Шарлотта сопроводила пригласившего ее Доминика в магазин. Они ехали во второсортном экипаже. Верх его был опущен, но погода оставалась сухой и ветреной, так что, прикрыв колени полстью, она чувствовала себя вполне уютно. Дав указания кучеру, Кордэ сел возле нее.

– Очень мило, что ты посетила нас, – печальным тоном проговорил он, после того как они отъехали. – Жаль только, что мы снова встретились в подобных обстоятельствах. Обед получился ужасным. Нервы у всех настолько напряжены, что сдают от малейшего прикосновения.

– Понимаю, – негромко проговорила его спутница. – И помню…

– Ну, конечно же, ты помнишь. – Ее зять торопливо улыбнулся. – Прости.

– Как много произошло после нашей последней встречи…

– Ну, ты не слишком изменилась. – С этими словами священник повернулся вполоборота и внимательно посмотрел на молодую женщину. – Волосы совсем как прежде. – В глазах его проскользнуло восхищение, и нахлынувший на Шарлотту порыв удовольствия смутил, хотя она и не пожелала скрывать это.

– Спасибо, – поблагодарила она, улыбнувшись против собственной воли. – Прошло достаточное количество лет, и мне кажется, что я сделалась чуточку умнее. У меня двое детей…

– Двое? – удивился ее собеседник. – Я помню Джемайму…

– У меня есть еще и сын, на два года младше ее. Его зовут Дэниел. Ему уже шесть с половиной лет. – Миссис Питт просто не могла изгнать из своего голоса нотки гордости и нежности. – Но ты переменился – стал совсем другим… Что произошло? Как случилось, что ты встретился с Рэмси Парментером?

В глазах Кордэ гуляли веселые огоньки, однако к ним примешивалась и досада.

– Занялась расследованием? – поинтересовался он.

– Нет, – покачала головой его свояченица, однако этот ответ был не совсем правдив.

Тяга к расследованиям сделалась у Шарлотты привычкой, однако в данный момент она думала исключительно о Доминике и о том, какое воздействие эта трагедия окажет на него. А еще она не могла прогнать из памяти лицо Рэмси Парментера, сидевшего во главе стола, словно утопая в смятении.

– Нет, – снова проговорила она. – Ты очень изменился, и, должно быть, с тобой происходило нечто необычайное. Кроме того, я вижу, что ты очень тревожишься за Парментера, не столько потому, что эта трагедия может отразиться на всей семье, но из-за его собственного состояния. Ты не веришь в то, что он мог преднамеренно столкнуть ее с лестницы, так ведь. – Это было утверждением, а не вопросом.

Священник ответил ей после долгой паузы, но и тогда заговорил медленно, хмурясь и глядя не на нее, а прямо перед собой – в неразборчивое пятно, в которое превращалась впереди улица и экипажи на ней.

– Этот поступок полностью не соответствует тому человеку, которого я знаю, – проговорил он. – Я познакомился с Рэмси во время глубочайшего кризиса во всей моей жизни. Каждый день тогда казался мне серой пустыней, в которой за горизонтом нет ничего, кроме той же самой бесцельной борьбы. – Нервным движением мужчина прикусил нижнюю губу, словно память о том времени до сих пор волновала его… Память о той полнейшей неспособности даже надеяться. Эта бездна вселяла страх просто самим своим существованием. Отражение того мрака до сих пор угадывалось в его глазах.

Миссис Питт хотелось спросить о причине такого отчаяния, однако расспросы могли бы показаться навязчивыми, a права знать такие личные вещи о своем зяте она не имела. Не могло ли это время как-то быть связанным со смертью Сары? Хотя, скорее всего, такое уныние овладело Домиником несколькими годами позже. Шарлотте хотелось прикоснуться к нему, однако такой жест должен был показаться слишком личным. Время близкого знакомства осталось для них обоих в прошлом, и за одно мгновение этот пробел не загладишь.

– Я презирал себя самого, – продолжил он, не глядя на собеседницу и говоря так, чтобы слышала его только она, но не сидевший впереди кучер.

– За собственное отчаяние? – негромко проговорила миссис Питт. – Оно не стоит того. Это не грех. Нет, мне известно, что религиозное учение считает его грехом, но иногда справиться с унынием невозможно. С жалостью к себе – пожалуй, да, но не с подлинным отчаянием.

– Нет, – возразил Кордэ с сухим смешком. – Я не презирал себя за собственное несчастье, но я был несчастен оттого, что презирал себя. И у меня была причина для этого.

Его лежавшие на коленях руки сжались. Шарлотта заметила, как блеснула кожа его натянувшихся на костяшках перчаток.

– Я не намерен рассказывать тебе о том, насколько ничтожным сделался, потому что не хочу, чтобы ты плохо думала обо мне даже в прошедшем времени, – добавил Доминик. – Я опустился до подлинного эгоизма, не думал ни о ком другом, жил мгновением и своими сиюминутными потребностями. – Он чуть качнул головой. – Такая жизнь не подобает существу, способному думать. Она недостойна человека; это пустая трата времени, отрицание разума, духа, души, если тебе угодно. Она убивает пренебрежением ко всему, что стоит ценить или любить. В ней нет доброты, нет отваги, нет чести, милосердия и достоинства.

Бросив на Шарлотту еще один взгляд, священник опять отвернулся.

– Я презирал себя за то, что не достиг почти ничего из того, на что был способен. Я транжирил все свои возможности. Нельзя справедливо осудить того, у кого, по сути дела, нет шансов, но того, кто располагает ими, однако не использует их по трусости, лени или лживости…

Его родственнице немедленно пришли на ум оправдания, однако по лицу Кордэ нетрудно было понять, что он увидит в них не сочувствие, а неспособность понять его, так что Шарлотта промолчала. Они уже ехали по улице, по обеим сторонам которой располагались лавки, и до галантерейщика было совсем недалеко.

– Так, значит, Рэмси Парментер помог тебе? – уточнила миссис Питт.

Ее зять вновь расправил плечи, и легкая улыбка, знак приятного воспоминания, появилась на его губах.

– Да. Ему хватило милосердия и веры, чтобы увидеть во мне больше, чем видел я сам. – Доминик издал нервный смешок. – Хватило терпения и настойчивости разобраться с моими ошибками и жалостью к себе любимому, с моими бесконечными сомнениями и страхами, и постепенно довести меня до точки, где я поверил в себя с той же силой, как и он. Не могу сказать тебе, сколько часов, дней и недель на это ушло, однако он не сдался.

– Надеюсь, ты не принял сан лишь ради того, чтобы обрадовать его? – спросила молодая женщина и тут же пожалела об этом. Фраза эта отдавала оскорблением, чего она не намеревалась делать. – Прости…

Ее спутник в очередной раз повернулся к ней, теперь уже с широкой улыбкой на устах. Годы, бесспорно, пошли на пользу его внешности. Лицо его очевидным образом утратило долю прежней красоты, однако морщины сделали его более утонченным и даже изысканным. Теперь в Доминике не оставалось никакой слабости, ничего незаконченного. Лицо его обрело более сильную привлекательность, потому что стало наделено смыслом.

– Ты ни капельки не переменилась. – Он покачал головой. – Все та же прежняя Шарлотта, говорящая то, что ей взбредет на ум, сразу, как только эта мысль ее осенила…

– Я изменилась! – Миссис Питт немедленно перешла в оборону. – Теперь я делаю это не столь часто. На самом деле я научилась быть и тактичной, и изобретательной – если это нужно. A еще я могу ничего не говорить и очень хорошо слушать.

– И ты научилась не выкладывать своего мнения, когда возмущена глупостью, несправедливостью или ханжеством? – спросил Кордэ, приподняв бровь. – Или не рассмеяться в неподходящий момент? Пожалуйста, не говори так! Я не хочу, чтобы знакомый мне мир настолько переменился только оттого, что я принял духовный сан. Кое-что должно всегда оставаться неизменным.

– Ты смеешься надо мной, a мы уже приехали к галантерейщику, – бодро проговорила его свояченица, ощущая внутри кроху тепла. – Хочешь, чтобы я сходила и купила ленту и вуали?

– Буду весьма обязан тебе. – Достав из кармана несколько шиллингов, Доминик протянул их Шарлотте: – Спасибо.

Она вернулась минут через пятнадцать. Лакей помог ей подняться в экипаж, после чего Шарлотта передала Доминику пакет вместе со сдачей. Экипаж тронулся с места.

– Нет, – ответил священник на заданный ею раньше вопрос. – Я принял сан не в угоду Рэмси. Этот жест был бы недостоин и его, и меня самого и, безусловно, бесполезен прихожанам, которым я однажды буду служить.

– Я знаю это, – с сокрушением проговорила миссис Питт. – Жаль, что я задала такой вопрос. Я испугалась за тебя, потому что такой поступок было бы слишком легко совершить. Все мы видим в благодарности огромную обязанность и хотим отплатить по достоинству тому, кто нас облагодетельствовал. Это естественно… И потом, что может быть приятнее человеку, чем стремление уподобиться ему? Кому из нас не случалось в своей жизни совершать правильные поступки по ошибочной причине?

– O да! – согласился Кордэ. – Как и совершать ошибочные поступки, следуя, казалось бы, правильным причинам. Но на самом деле я принял сан, потому что верю учению Церкви и хочу посвятить этому делу всю жизнь. Не из благодарности кому бы то ни было, не как избавление от прошлого или неудач, но по любви. Я верю и в цель, и в назначение религии.

Голос его не дрогнул на этих словах: в нем не было нерешительности.

– Хорошо, – проговорила Шарлотта спокойным тоном. – Можешь ничего не говорить мне; я и так рада, что ты сделал это. Просто счастлива за тебя…

– Ты и должна была радоваться, если я тебе хотя бы чуточку небезразличен… – отозвался священник и, осекшись, залился румянцем: – Ну, я… я не это хотел сказать…

Его спутница расхохоталась, хотя зарделись и ее собственные щеки:

– Знаю, что не хотел! И конечно же, ты мне небезразличен. Я давно привыкла считать тебя другом, а не только зятем. И мне воистину приятно, что ты обрел себя.

Кордэ вздохнул:

– Не радуйся так. Похоже, я вообще ничем не способен помочь бедняге Рэмси. Каков толк в моей вере, если я не могу помочь близкому мне человеку, давшему мне столь многое? – Он снова нахмурился. – Почему я настолько пуст сейчас, когда нужно предложить ему кое-что из того, чем он наделил меня? Почему я не способен найти нужные слова? Он-то их для меня отыскал!

– Быть может, нужных в таком положении слов попросту не существует, – ответила миссис Питт, старясь сказать то, что хотела, и при этом не огорчить его… и не лишить достойных восхищения силы и сострадания.

Экипаж остановился на перекрестке, пропуская открытое ландо, занятое несколькими модно одетыми юными леди, хихикавшими и старавшимися не смотреть на Доминика. Старания их претерпевали полный провал. Одна из этих девушек даже просто повернулась на своем месте, провожая его глазами… Кордэ как будто бы совершенно не замечал вызванного его персоной смятения. Когда Шарлотта видела его в последний раз, ему не хватило бы сил сохранить такое спокойствие.

– Тогда может найтись нужное время и нужный жест! – с пылом возразил он. – Должно существовать нечто такое, что я смогу сделать! Он никогда не отчаивался, не разочаровывался во мне, хотя, думаю, это было совсем непросто. Я был упрям, полон возражений, зол на себя и на него – за то, что он хотел моего успеха и верил в него. Это было такое трудное дело… И я сопротивлялся Рэмси, потому что он заставлял меня сделать это, заставлял поверить в то, что нужно стараться.

– Но ты хотел, чтобы тебе помогли? – спросила Шарлотта.

Доминик повернулся к ней:

– Ты хочешь сказать, что Рэмси не нуждается в помощи?

– Не знаю. А ты?

Глаза его расширились и потемнели.

– Ты хочешь спросить, верю ли я в то, что он убил Юнити?

Это было правдой.

– А ты в это веришь? – настаивала женщина. – Зачем это ему? Неужели она и в самом деле представляла такую опасность для его душевного мира? Неужели один сомневающийся способен пошатнуть истинную веру? – Шарлотта вглядывалась в лицо собеседника. – Или дело не в этом? Или Юнити была красавицей, пусть и не в обыкновенном понимании красоты?

– Она была… – Тень промелькнула в глазах Кордэ. Нечто в нем закрылось, пресекая откровенность предшествовавшего мгновения, и миссис Питт мгновенно ощутила это. – Она была переполнена… жизненной силой, самой жизнью… – Он пытался подобрать нужные слова. – Трудно представить ее мертвой.

Сказав это, Доминик удивился самому себе.

– Наверное, я и сам еще не признал ее мертвой, – добавил он задумчиво. – Чтобы поверить в ее смерть, мне потребуется какое-то время… видимо, не одна неделя. Какой-то частью себя я до сих пор верю в то, что завтра она вернется домой, выскажет свое мнение по поводу приключившейся с ней истории и поведает нам, что она означает и что нам надлежит делать.

Он мельком улыбнулся, но в этой улыбке его веселье мешалось с горечью:

– У нее имелось собственное мнение по всякому поводу.

– И она всегда произносила свои мнения вслух? – уточнила миссис Питт.

– O да!

Шарлотта внимательно смотрела на зятя, стараясь прочитать выражение по профилю его лица, обращенного к пологу и перильцам спереди экипажа. Она так и не поняла, нравилась Доминику Юнити Беллвуд или нет. Спокойное выражение на его лице и едва ли не облегчение от того, что она ушла, что ее смерть избавила его от какой-то тяжести, вдруг сменились скорбью, уместной при недавнем соприкосновении с внезапной смертью. Рот мужчины изогнулся в насмешке над самим собой, однако в словах его не было объяснения.

– Ты тоже работал с ней? – спросила его свояченица, подразумевая, что Кордэ симпатизировал Юнити, но опасался обнаружить это впрямую. У нее не было права интересоваться его симпатиями. Слишком уж тонкой была ниточка их дружбы, скорее обладавшая длиной времени, чем толщиной понимания или доверия. Их соединяли общие переживания, перенесенное совместно горе… и тот давний ужас. Если посмотреть на эту тянущуюся из прошлого дружбу, она казалась Шарлотте неизменной, однако тогда, в ту пору, они были очень разными, чужими друг другу, ощущавшими только собственное одиночество.

– Нет, – ответил Доминик, по-прежнему глядя вперед, словно ему было важно знать, куда они едут. – Она занималась исследованиями лично с Рэмси. Я не имел к их работе никакого отношения. Должно быть, скоро меня назначат служить в какую-нибудь церковь… Как и Мэлори, я нахожусь здесь временно.

Миссис Питт показалось, что, прячась за всеми подроб ностями, он не рассказал ей кое-что куда более важное.

– Однако ты же встречался с ней за столом и по вечерам, в свободное от работы время, – заметила Шарлотта. – Ты должен был как-то познакомиться с ней и понять отношение к ней Парментера…

Не желая того, она уже требовала от своего старого друга откровенности.

– Да, конечно, – согласился он, прикрывая ее ноги соскользнувшей с них полстью. – В той мере, в которой можно познакомиться с человеком, которого… мнений и верований которого не разделяешь. Это все такая пустая трата времени. Которую приходится делать осмысленной ради других людей. Теперь я вижу в этом свое дело… придавать смысл боли и смятению, поступкам людей, мерзким за пределами всякого объяснения. Тебе тепло?

– Да, спасибо тебе, – улыбнулась Шарлотта, хотя личный комфорт в данный момент абсолютно ничего для нее не значил. Она не замечала холода.

– Для этого нужна большая доля отваги, – искренне проговорила молодая женщина. Впервые с того дня более четырнадцати лет назад, когда Доминик явился на Кейтер-стрит в качестве потенциального жениха Сары, она ощутила восхищение им – его мужской сутью, а не красотой лица. На этот раз в восхищении этом не было миража, не было никакого погружения в собственные мечты или планы на этого мужчину. Шарлотта поняла, что улыбается. – Если я смогу помочь тебе, пожалуйста, разреши мне сделать это.

Доминик повернулся к ней лицом и, повинуясь дружескому порыву, прикоснулся к ее рукам:

– Ну, конечно. Только хотелось бы знать, как. Я пока всего лишь начинаю разбираться в этом деле.

Экипаж остановился. Они оказались возле похоронного бюро. Теперь следовало уладить формальности, обговорить места и время, выбрать то и другое… Спустившись на землю, священник протянул своей спутнице руку.

Айседора Андерхилл смотрела на своего мужа Реджинальда, расхаживавшего взад и вперед по полу гостиной, время от времени проводя пальцами по редеющим волосам. Она привыкла видеть его поглощенным тревогами того или иного рода. Супруг был несколько старше ее и занимал пост епископа диоцеза[9], в котором проживало очень много влиятельных людей. В этой епархии вечно случался какой-нибудь кризис, требовавший внимания епископа. На него и на его жену было возложено много обязанностей, но когда у нее появлялось свободное время, Айседора научилась занимать себя другими делами, как общественными, так и личными. Огромное удовольствие приносило ей чтение – в особенности о том, как люди, мужчины и женщины, живут в других землях или жили в прежние времена. Весной и летом она проводила много часов в саду, занимаясь физической работой в большей степени, чем считал приличным ее муж. Однако миссис Андерхилл вступила в тонкий сговор с садовником, которому было предписано записывать на свой счет бо́льшую часть ее трудов, в том случае если епископ при случае обратит на них внимание и изречет какой-либо комментарий. Это, впрочем, случалось нечасто. Сам Реджинальд не был способен отличить шток-розу от камелии и не имел никакого представления о том, какого ухода требует окружающая его красота.

– Вот что, ничего худшего я просто представить себе не могу! – резким тоном проговорил он теперь. – Едва ли ты понимаешь всю серьезность этого события, Айседора.

Остановившись на месте, епископ посмотрел на жену, хмуря брови, и возле его рта залегли гневные морщинки.

– На мой взгляд, событие это очень печально, – проговорила та, продевая в вышивальную иглу темно-розовую шелковую мареновую пряжу. – Всегда печально, когда умирают молодые. Смею сказать, нам будет не хватать ее ученых способностей. Я слышала, что они были блестящими.

С этими словами Айседора убрала розовый моток к остальным.

– Бога ради! – возмутился Андерхилл. – Ты совершенно не слушала меня. Дело совсем не в этом. По-моему, тебе стоило бы отложить вышивание и послушать меня внимательно. – Он с досадой взмахнул рукой в сторону вышитых роз. – Сейчас не до них. Произошло событие сокрушительной важности.

– Не понимаю, чем эта смерть так сокрушает тебя, – рассудительным тоном проговорила его супруга. – Конечно, она печальна, но, к сожалению, мы слышим о смерти чересчур часто, и благословение веры отчасти заключается в том, что…

– Проблема заключается не в смерти этой несчастной женщины! – перебил ее епископ, тряхнув головой. Он был в темном костюме, гетрах и при очень высоком белом воротнике. – Конечно, это прискорбно, однако со смертью нам приходится иметь дело постоянно. Она представляет собой часть жизни, притом абсолютно неизбежную. Мы умеем разными способами приспосабливаться к ней, мы научились утешать себя и скорбящих. Как я уже сказал, если ты меня слушала, дело совсем не в этом.

Айседора слышала нотку досады в его голосе, за которой скрывался страх, куда более неподдельный и настойчивый, куда более сильный, чем ей доводилось прежде замечать в муже. Женщина отодвинула шелковые нитки к шкатулке, в которой они обычно хранились.

– Тогда в чем проблема? – спросила она.

– Я же сказал тебе! Ее столкнули с лестницы, и она сломала шею. Причем вполне возможно, что толкал ее сам Рэмси Парментер.

Миссис Андерхилл вздрогнула, внезапно ощутив в груди холодок. Она была знакома с Рэмси и всегда симпатизировала ему. Он был неизменно любезен, и все же она ощущала в нем нечто безрадостное, чего не могла ни понять, ни забыть. Теперь, в результате нескольких слов, это ощущение превратилось в жалость.

– Нет, ты не говорил мне этого, – с горечью возразила она. – Действительно, это, безусловно, ужасное происшествие. Но что заставляет тебя думать, что все произошло именно так? Почему и зачем? Зачем было Рэмси Парментеру сталкивать эту женщину вниз? Может быть, произошел несчастный случай? Может, не она, а он потерял равновесие? Ведь он же не пьет, кажется?

– Конечно же, он не пьет! – с досадой проворчал епископ. – С чего это тебе взбрело в голову сказать подобную вещь? Ради бога, Айседора… но ведь это я ходатайствовал о возведении его в епископский сан. Архиепископ Кентерберийский не забудет об этом… Синод тоже.

Тон Реджинальда не смутил его жену. Всякое покушение на благопристойность возмущало его, и она уже привыкла к подобным вспышкам.

– Каноник Блэк крепко выпивал, – напомнила она. – Однако никто об этом не догадывался, так как он умел не шататься, даже когда основательно перебирал.

– Это злостная клевета, – возразил ей муж. – И тебе прежде всех остальных следовало бы не прислушиваться к ней, не говоря уже о том, чтобы ее повторять. Бедняга страдал пороком речи.

– Я знаю об этом. Имя сему пороку – бренди «Наполеон». – Миссис Андерхилл не намеревалась проявлять нетерпимость, однако бывает так, что такт превращается в трусость и тоже становится нетерпимым. – И ты сделал бы ему больше блага, если бы не закрывал глаза на этот порок.

Епископ поднял брови:

– Позволь мне самому судить об исполнении мной своих обязанностей, Айседора. Каноник Блэк остался в прошлом, и вновь затевать разговор о нем ни к чему. В настоящее время передо мной стоит более серьезный вопрос, по которому мне надлежит вынести суждение, и от суждения этого будет зависеть очень многое. На мне лежит колоссальная ответственность.

Его собеседница смутилась:

– Какое еще суждение, Реджинальд? Мы должны поддержать преподобного Парментера и его семью, однако сделать ничего не можем. Как ты думаешь, нам следует нанести им визит уже завтра или это слишком рано?

– Конечно же, это чересчур рано. – Муж отмахнулся от этого предложения одним движением холеной ладони, украшенной перстнем с гелиотропом. Миссис Андерхилл привыкла видеть его ладони, сильные и квадратные, с широкими пальцами, однако привлекательными их не находила. И потому чувствовала себя виноватой.

– Трагедия произошла вчера, – продолжил он. – Я узнал о ней сегодня утром, всего полчаса назад. Я должен принять решение, но мне не хватает информации. Я снова и снова вызывал в памяти карьеру Парментера. Что могло довести его до той точки, когда подобный поступок просто может прийти в голову?

Айседора с недоверием посмотрела на супруга:

– Что ты говоришь, Реджинальд? Ты хочешь сказать, что там могло произойти нечто более ужасное, чем несчастный случай?

– Так считают в полиции! – резким тоном ответил епископ, сдвинув песчаного цвета брови. – А значит, так вынужден считать и я. От реальности никуда не денешься, даже если тебе этого очень хочется. Если полиция выдвинет обвинения против него, речь может зайти даже об убийстве.

Жене хотелось опровергнуть его слова, но это было глупо. Реджинальд не стал бы говорить ничего подобного, если б эти подозрения не могли оказаться правдой. Миссис Андерхилл посмотрела на мужа, повернувшегося на месте и вновь принявшегося бродить по комнате, стискивая и разжимая кулаки. Ей еще не приходилось видеть его в таком расстройстве или тревоге: мышцы его сильного полного тела были напряжены, плечи натягивали сюртук.

– Неужели ты считаешь такое возможным? – осторожно спросила женщина.

Епископ остановился:

– Все возможно, Айседора. В людях подчас обнаруживается такая тьма, о которой остальные даже не подозревают.

Он сердился на жену, потому что ему приходилось многое объяснять ей. И он охотно объяснил бы, он вообще всегда объяснял ей все, – но она давно перестала говорить ему, что именно поняла.

– Парментер принадлежит к тем людям, которые так и не реализовали свой потенциал, – продолжил Реджинальд, погрозив пальцем. – Вспомни, каким он был, когда мы с тобою познакомились с ним. Блестящим богословом… перед которым открывалось превосходное будущее. Он уже тогда мог стать епископом. Он обладал всеми необходимыми дарованиями, интеллектуальным пониманием, должной квалификацией. А как он проповедовал! – Голос Андерхилла обретал новое звучание с каждым предложением. – Он располагал необходимым тактом, умом, суждением… и нужным семейным фоном. Он очень удачно женился. Вита Парментер стала бы приобретением для любого мужчины. A где он теперь?

Епископ посмотрел сверху вниз на жену, словно бы рассчитывал на ответ, но дожидаться его не стал.

– Парментер утратил прежнюю перспективу, преданность делу Церкви, – заявил он. – В каком-то месте он сбился с правильного пути, Айседора. И хотелось бы знать, насколько далеко он уклонился от него.

За прошедшие годы миссис Андерхилл также не раз замечала изменения, происходившие в личности Рэмси Парментера. Однако люди меняются. Иногда по причине нездоровья, личных несчастий, разочарований или просто усталости, потери надежды. Чтобы поддерживать в себе огонь и энергию юности, нужна великая отвага. И все же она стала на сторону Рэмси – не думая, подчиняясь инстинкту:

– Нам, конечно, придется считать происшедшее несчастным случаем, до тех пор пока нам не скажут, что это невозможно. Мы должны оставаться верными ему…

– Мы должны оставаться верными Церкви! – поправил жену епископ. – Чувства хороши на своем месте, однако сейчас – время принципов. Я обязан считаться с весьма реальной возможностью того, что он может оказаться виновным в преступлении. Люди слабы. Все мы подвержены искушениям и порокам плоти и духа. Я повидал мир в куда большей степени, чем ты, моя дорогая. И о человечестве и его темной стороне, слава богу, мне известно больше, чем тебе. Женщина не должна обо всем знать, а тем более видеть. Но сам я должен быть готовым к худшему. – Он чуть приподнял подбородок, словно готовясь принять способный обрушиться на него в любое мгновение удар – здесь, в этой тихой и уютной комнатке, где лучи утреннего солнца освещали вазон с ранними гиацинтами.

Айседора рассердилась бы, если б не тот настоящий страх, угадывавшийся в непривычно резком голосе мужа, заметный в резких морщинах вокруг его рта. Она никогда не видала его в подобном расстройстве. За тридцать лет совместной жизни ей не раз приходилось видеть, как он принимает нелегкие решения, утешает потрясенных и скорбных – и для каждого находит правильное слово. Ей было известно, что Реджинальд в качестве посредника улаживал сложные внутренние конфликты между честолюбивыми клириками, сообщал многим тяжелые вести личного и профессионального плана. Обычно он находил нужный способ. Его уверенность казалась ясной и основанной на внутреннем постоянстве.

Быть может, все это было внешним, наносным в большей степени, чем представлялось миссис Андерхилл, потому что теперь епископ растерялся. Она не могла не заметить легкую панику – страх не за Рэмси Парментера, но за себя самого, рекомендовавшего этого человека от собственного имени.

– Но зачем, скажи на милость, ему могло это понадобиться? – спросила женщина, попытавшись успокоить мужа намеком на то, что вывод о виновности Парментера непременно окажется ошибочным. Подобное заключение явным образом абсолютно не соответствовало этому человеку, с которым она встречалась никак не меньше дюжины раз в каждом году. Человеку интеллигентному и достойному. Последнее время Рэмси начал казаться ей более сухим человеком, чем прежде. Она не стала говорить – более скучным, так как в подобном случае трудно было сказать, где следует остановиться. Скучными можно было назвать огромное большинство представителей старшего священства. Шальная мысль, и незачем развивать ее.

Бросив на жену нетерпеливый взгляд, епископ вздохнул:

– Ну, первая же очевидная причина, которая приходит мне на ум, говорит, что он мог повести себя с нею недостойным образом.

– Ты хочешь сказать, что он мог закрутить с ней интрижку? – раздраженно уточнила его супруга. Ну почему он всегда излагает свои мысли столь окольными эвфемизмами? Только затемняющими смысл, но не меняющими его!

Реджинальд скривился и критическим тоном проговорил:

– Я предпочел бы, чтобы ты не выражалась столь прямолинейно, Айседора. Но если ты не можешь иначе, скажу тебе – да, именно этого я и опасаюсь. Она была симпатичной женщиной, и я уже успел узнать, что ее репутация в этой области была далеко не восхитительной. Было бы много лучше, если бы Парментер нанял для своего перевода какого-нибудь молодого человека – как я и советовал ему в свое время, если ты помнишь.

– Помню, – нахмурившись, ответила миссис Андерхилл. – Ты сказал тогда, что видишь в этом выборе превосходную возможность, предоставленную молодой женщине для того, чтобы проявить себя… Самый либеральный и добрый пример современной толерантности.

– Ерунда! Это говорил как раз Парментер, – жестким тоном возразил епископ. – Вижу, память твоя становится менее надежной, чем в прежние времена.

Его жена помнила эту сцену во всех подробностях. Они сидели тогда в этой же самой комнате. Рэмси Парментер, наклонившись в кресле вперед, расписывал академические успехи Юнити Беллвуд и сообщал о своем намерении – с разрешения епископа – временно воспользоваться ее услугами. Услышав это, Реджинальд задумался на несколько мгновений, прикусив губу и глядя в огонь. Тогда, в ноябре, было как-то особенно холодно. Дворецкий подал бренди. Епископ в задумчивости покрутил в руке бокал: в свете камина жидкость превратилась в янтарь. Наконец он высказал свое мнение, что такой поступок будет сразу и либеральным, и прогрессивным. Следует помочь науке. А Церковь должна служить примером современной терпимости ко всем людям, а также вознаграждать самых способных.

Айседора посмотрела на мужа – хмурившегося, сутулившегося… Воротничок его с одной стороны чуть задрался. Спорить было бесполезно. В любом случае он ей не поверит.

– Вопрос состоит в том, – объявил Реджинальд, – каким образом мы можем свести к минимуму нанесенный Церкви ущерб? Чем мы можем скомпенсировать тот урон, который может нанести этот скандал великому делу христиан, если не принять срочные меры? Неужели ты не видишь газетные заголовки? «Будущий епископ убивает свою любовницу»…

Он зажмурился как от физической боли, и его унылое лицо побледнело.

Миссис Андерхилл вполне могла представить себе подобные заголовки, однако мысли ее в первую очередь устремились к Вите Парментер, к тому потрясению и ужасу, который она сейчас переживала – не могла не переживать. Насколько хорошо ни знала бы Вита своего мужа, какое бы доверие ни испытывала к нему, она не могла избежать страшного опасения в том, что он может быть обвинен в убийстве. Страдать и даже умирать случалось и невиновным. A сам Рэмси не мог не пребывать в жуткой буре мучительных чувств, вне зависимости от того, был он в чем-то виновен или нет. Дни эти должны были превратиться для него в подлинный кошмар.

– Быть может, мне удастся уговорить его объявить себя сумасшедшим, – проговорил епископ, искоса глянув на Айседору. – Должно быть, он действительно сошел с ума. Ни один здравомыслящий человек не способен завести интрижку с женщиной, подобной Юнити Беллвуд, потерять всякое представление о морали, забыть веру, которой он посвятил всю свою жизнь, забыть все, чему его учили, и в истерическом припадке убить ее. Подобное заключение будет вполне правдоподобным.

Он кивнул, стараясь убедить жену в этой новой идее:

– Безумца нельзя винить, ему можно только сочувствовать. И, конечно же, за ним следует наблюдать самым тщательным образом. – Подавшись вперед, мужчина продолжил: – За ним будут наблюдать в самом лучшем и надежном заведении, какое только мы сможем найти. Он получит весь необходимый уход. Так будет лучше для всех и каждого.

Миссис Андерхилл ошеломила скорость, с которой Реджинальд перешел от вопроса к гипотезе, а затем – к утверждению и к ответу, в котором над Рэмси Парментером был совершен суд и вынесен приговор. Вся процедура заняла не больше трех минут. Сама Айседора не имела к этому суду никакого отношения, словно бы лишь отчасти пребывая в этой комнате. Часть ее находилась где-то вдали, взирая со стороны на тихое и достойное помещение, на расшитый лозами ковер и ласковый огонь в камине, на епископа, стиснувшего перед собой кулаки и вершащего собственный суд. Физический облик его казался таким знакомым, и все же муж теперь стал для нее совершенным незнакомцем, скрывавшим от нее собственный разум и душу.

– Но ты же пока ничего еще не знаешь! – Слова эти сошли с губ жены епископа прежде, чем она сообразила, как он на них отреагирует. – Возможно, что Парментер вообще ни в чем не виноват.

– Ты считаешь, что я должен дождаться момента, когда ему будет предъявлено обвинение? – гневным тоном вопросил Андерхилл, отступая назад, поближе к камину. – Я должен своими действиями защищать Церковь. Надеюсь, ты это понимаешь? Иначе ущерб сделается колоссальным.

Он уничтожающим взглядом посмотрел на жену, словно обвиняя ее в тугодумии и добавил:

– В современном мире у нас много врагов и без драм подобного рода. Повсюду находятся люди, отрицающие Бога, возводящие храмы разума, чтобы поклоняться ему как божеству, как будто человеческое разумение способно ответить на все наши запросы и стремление к праведности. – Он взмахнул рукой. – Юнити Беллвуд как раз и была одним из апостолов лишенного морали разума, покорности самым низменным потребностям тела, словно бы научные знания каким-то образом освобождают человека от всех правил, которым подчиняются все остальные. Парментер заблуждался, полагая, что сможет исправить ее, преобразить, обратить, наконец, если тебе угодно. Он проявил высшую степень самонадеянности и теперь расплачивается за это.

Епископ вновь пустился в поход по комнате, решительными шагами отмеряя всю ее длину до самого конца и обратно, а потом снова поворачивая и повторяя свой путь на ковре.

Следы его пропечатывались на ворсе. – А теперь мне следует выбрать тот путь, который будет лучше для всех. Я не могу спасать одного за счет многих. Не имею права позволить себе подобную роскошь. Наше время не допускает сентиментальности.

– Ты уже разговаривал с ним? – Айседора пыталась каким-то образом удержать мужа от поспешных решений. Еще не понимая этого, она решила противодействовать ему.

– Пока еще нет, но, конечно же, сделаю это. Сначала мне надо сообразить, что ему сказать. Я не могу поехать к нему, не приготовившись к разговору. Это будет бесчестно и даже катастрофично по отношению к нему.

Женщина ощутила еще большее отстранение от него, превращающее ее мужа едва ли не в чужака. Но самым мучительным было то, что она и хотела этого отстранения – от него, от его мыслей, от действий, которые он предпримет.

– Ну, возможно, он даст какое-то объяснение всей ситуации, – предположила она. – Тебе не следует торопиться с действиями. Ты окажешься в жутком положении, если осудишь его, а окажется, что он ни в чем не виноват. Как тогда отнесутся люди к Церкви, которая бросает своих в трудный момент? Как насчет чести, верности и простого сочувствия? – Айседора подчеркнула последнее слово, не в силах больше сдерживать гнев… более того, не желая его сдерживать.

Глядя на жену, епископ остановился посреди комнаты и глубоко вздохнул. На лице его застыло тревожное, даже испуганное выражение.

Миссис Андерхилл хотелось бы посочувствовать ему. Ситуация действительно была крайне сложной. Что бы он ни сделал, ошибка была весьма вероятной, и в таком качестве она будет замечена многими. Критиканов в обществе всегда больше, чем нужно. У них есть собственные причины, политические. Церковная политика изобиловала соперничеством, обидами, амбициями, виной и разрушенными надеждами. Епископская митра подчас оказывалась столь же тяжелой и неудобной, как и королевский венец. Слишком многими качествами должен был обладать ее владелец – святостью, нравственной строгостью за пределами отпущенного смертному уровня…

Тем не менее, глядя на мужа, Айседора видела не мужчину, мужественно старающегося сделать правильный выбор в жуткой дилемме, а человека, пытающегося заранее застраховать себя в случае неправильного хода… человека тщеславного, полагающего, что лично он может спасти репутацию Церкви в подобной ситуации. В нем угадывалась даже радость мученичества, желание пострадать. И ни капли сочувствия к кому-либо из семьи Парментера или горя по самой Юнити.

– Ты считаешь, что это будет неправильно понято? – спросил он серьезным тоном.

– Что-что? – Его супруга не поняла, о чем он говорит. Или она не расслышала какие-то его слова?

– Значит, ты считаешь, что люди не поймут двигавшие нами причины? – произнес епископ, должно быть, в более прямолинейной, по его мнению, манере.

– Чего не поймут, Реджинальд?

– Наш совет Рэмси Парментеру сослаться на овладевшее им безумие! Ты меня совсем не слушаешь! Где твое внимание? – Морщины на лице Андерхилла наполняла тревога. – Ты сказала, что люди могут посчитать проявлением трусости или отсутствием верности, если мы открестимся от него.

– Но разве не это ты предлагаешь… предоставить его самому себе?

Епископ побагровел.

– Ну конечно же нет! Не понимаю, почему тебе пришла в голову подобная мысль! – вознегодовал он. – Просто на первое место я ставлю Церковь, a это означает, что я не просто должен поступить правильно – я должен поступить так, чтобы мой поступок был воспринят как правильный. А я-то думал, что, после прожитых со мной вместе лет, ты способна понять это!..

Степень собственного неведения вдруг ошеломила Айседору. Дело было не в отсутствии согласия с мнением мужа, но в неумении понять себя и его. Как могла она настолько плохо знать этого человека, чтобы не заметить, пропустить эти его качества? Эта рана оказалась настолько болезненной, что она готова была заплакать от одиночества и разочарования.

А Реджинальд все разговаривал сам с собой, вслух излагая свои мысли:

– Возможно, придется поговорить с Гарольдом Петериджем. Он пользуется известным влиянием. В конце концов, делом заинтересуется и правительство… – Епископ вновь заходил по комнате. – Скандал никому не нужен, и нам следует позаботиться о семье Рэмси. Его родные оказались в ужасной ситуации.

Айседора смотрела на него, стараясь понять, сумел ли он хотя бы на мгновение подумать о самом Рэмси Парментере, о том страхе, которого тот не мог сейчас не испытывать… о Рэмси, раздираемом сомнениями, смятением или даже чувством вины. Кому сейчас более одиноко, чем ему? Способен ли Реджинальд подумать, что этому человеку, если он невиновен, необходимо предоставить какую-то духовную поддержку, дружескую помощь, помочь ему устоять и добиться оправдания? А если он виновен, разве не священник обязан выслушать его смятенную душу, помочь исповедовать грех, найти приемлемую форму раскаяния, помочь вступить на дорогу, ведущую обратно? Она не верила в то, что пути назад нет. Тот человек, которого она знала, мог сбиться с пути, мог совершить жуткую ошибку, однако он не относился к погибшим душам, его нельзя было бросить на пути, как ненужную больше вещь. Разве не в этом состояла суть всей обязанности Церкви – проповедовать евангелие всем народам, взывать к покаянию всех, кто слышит?

– Значит, ты едешь к Рэмси, так? – спросила миссис Андерхилл с внезапной настойчивостью.

Епископ остановился возле дальнего окна.

– Конечно, еду, – ответил он сердитым голосом. – Я только что сказал это тебе. Поговорить с ним жизненно важно в настоящей ситуации. Мне нужно подробнее разобраться в ней. Только тогда я смогу принять обоснованное решение о том, как следует поступить… наилучшим образом. – Он расправил сюртук. – Пойду наверх, в свой кабинет. Мне надо собраться с мыслями. Спокойной ночи.

Жена не ответила ему, и он, как будто бы не заметив этого, вышел из комнаты, щелкнув за собой дверной защелкой.

Глава 4

На следующее утро после смерти Юнити Беллвуд Питт заглянул в службу судебного медика. Он не рассчитывал услышать что-либо полезное, однако обязанность эту следовало выполнить. Начинался очередной пронзительно-ясный день ранней весны, и, невзирая на неприглядность предстоявшего ему дела, суперинтендант шагал, ощущая бодрость. Пока на газетных стендах не обнаруживалось ничего плохого, и заголовки статей повествовали в основном об африканской политике Сесила Родса, экономике страны и неувядаемом Ирландском вопросе.

Взбежав через две ступени по лестнице, Томас полетел по коридору, словно не замечая запахов карболки и формальдегида. Постучав в дверь судебного эксперта, он вошел в небольшую комнатку, заставленную книгами – размещенными на полках и стопками стоявшими на полу и на столе.

– Доброе утро, доктор Маршалл, – бодрым тоном проговорил он. – Что-нибудь для меня есть?

Маршалл, невысокий, худощавый и седобородый мужчина, оторвался от составлявшейся им бумаги, и перо застыло у него в руке.

– Есть для вас новости, однако вам они не понравятся, – произнес он с дружелюбной, однако лишенной радости улыбкой. – Подчас мне кажется – особенно в такие отличные солнечные дни, – что моя профессия недостойна мужчины. Однако случаются такие моменты, когда я предпочитаю свой кабинет вашему. Сегодня как раз такой день.

– Что же вы обнаружили? – с тяжелым чувством спросил Питт. – Неужели она погибла не при падении? Только не говорите мне, что ее задушили. Следов пальцев не оставалось. Или ее ударили перед падением?

Подобный факт делал невозможным несчастный случай и даже ссору, завершившуюся борьбой и падением, на что надеялся Томас. Ложь Парментера можно было в таком случае объяснить и укрыть. Прошло всего двадцать четыре часа. Временное помутнение рассудка Рэмси можно было бы объяснить потрясением. Все можно было изложить таким образом, будто Парментер признал свою часть вины почти сразу.

– Ну, нет, – сухо ответил Маршалл. – Девица в полном порядке, если не считать синяков, которыми она обзавелась, брякаясь по пути вниз о ступеньки и поручни… ну и, конечно, перелом шеи. Если бы все были такими здоровыми, как эта молодая особа, я остался бы без работы.

– Так что же мне не понравится? – вздохнул Питт, сдвигая в сторону книги на сиденье единственного в комнате кресла и бочком усаживаясь на него.

– Она была на третьем месяце беременности, – ответил эксперт.

Суперинтендант должен был сам догадаться об этом. Подобное несчастье всегда следует иметь в виду. Радикальное свободомыслие Юнити вполне могло подразумевать сексуальную свободу, столь популярную среди части интеллектуальной и художественной элиты. Вся история твердила, что ведущие мыслители и творцы подчас находили обыкновенные условности не относящимися к ним самим. И в этом у них всегда находились последователи. Неудивительно, что Рэмси Парментер считал эту особу опасной.

Но не находил ли он ее привлекательной – и, более того, неотразимой?

Впрочем, виновным здесь вполне мог оказаться и Мэлори – или Доминик Кордэ. Томас вспомнил Доминика, каким тот был в пору их первого знакомства: симпатичного, настолько обаятельного, что сам он даже не подозревал об этом, не имевшего недостатка в возможностях и окруженного слишком большим количеством молодых женщин. В самом ли деле он настолько переменился или священнический воротничок только замаскировал эту слабость, не прогоняя ее?

Впрочем, анализируя эти мысли по мере поступления, полицейский подумал, что они продиктованы его личными чувствами в той же мере, что и рассудком.

– Я не знаю, – прервал его размышления Маршалл.

– Прошу прощения? – Питт вопросительно посмотрел на него.

– Я не знаю, кто был отцом, – развил свою мысль эксперт. – И ничего не могу по этому поводу сказать… Однако дело скверное, если учесть дом, в котором она жила.

Это еще было мало сказано! Скандал мог погубить любого из троих живущих в этом доме мужчин, а то и всех их разом, если обстоятельства так и останутся невыясненными. Именно такую ситуацию надеялся предотвратить Корнуоллис.

– Надо думать, что ей самой было известно, что она находится в интересном положении? – уточнил Томас вслух.

Маршалл жестом выразил сомнение:

– Возможно, однако мне приходилось встречать женщин, доходивших до конца срока, ни о чем не подозревая. Но, судя по тому, что вы рассказывали об этой особе, думаю, что она была в курсе. Женщины обычно знают это.

– Понятно. – Питт откинулся на спинку кресла и глубоко запустил руки в карманы.

– Шантаж? – предположил его собеседник, с сочувствием посмотрев на него. – Или большая любовь? Измена жене, пострадавшей после тридцати лет крепкого брака?

– Нет, – улыбнулся в ответ суперинтендант. – Не в этот раз. На мой взгляд, Вита Парментер не относится к той разновидности женщин, которая могла бы допустить подобную ситуацию, а допустив, – ответить на обиду припадком насилия. В любом случае только она и еще один член семьи не могли столкнуть Юнити. Вот если бы вы сказали мне, что ее задушили сразу после падения, тогда это могла бы сделать Вита.

– Нет… причиной смерти стало падение, – уверенным тоном проговорил Маршалл, задержав дыхание. – Что оставляет вам несколько возможностей. Несчастная любовь – не доставайся же ты никому, если не мне! Шантаж любого из находившихся в доме мужчин под угрозой разоблачения в качестве отца ребенка – или, может, опасения в этом со стороны одного из них. – Он внимательно смотрел на Томаса. – Ревность другого мужчины, потому что он не был отцом и ощущал, что она предала его с кем-то другим и была потаскухой, если не хуже. – Он изогнул бровь. – Или ревность одной из женщин, если отцом был священник. Либо одна из них попыталась защитить отца ребенка от шантажа.

– Благодарю вас, – саркастическим тоном произнес суперинтендант. – Почти все эти варианты я уже наметил самостоятельно.

– Простите. – Эксперт вяло улыбнулся. – Как я уже говорил, случаются времена, когда мне кажется, что ваша работа хуже моей. Я имею дело с людьми, уже недоступными всякой телесной боли. Но объекту нашего разговора пришлось страдать недолго – самое большее, несколько секунд.

Питт уже предполагал это, однако услышать такие слова произнесенными вслух было приятно. Одной страдалицей меньше.

– Благодарю вас, – проговорил он без всякой едкости в голосе. – А не нашлось ли чего-то еще? Какого-нибудь свидетельства, за которое можно зацепиться? Нам известно время смерти. Мы знаем, что произошло. Конечно, я не думаю, что на теле может остаться отметина, характеризующая того, кто толкнул ее, говорящая о его росте. Но, может быть, какая-нибудь нитка, след руки…

Маршалл строго посмотрел на него:

– Могу только сказать, что пятно на ее туфле оставила субстанция, которой травят вредителей в оранжерее или зимнем саду.

– Поскольку мы обнаружили это вещество на полу оранжереи, этот факт, увы, ни о чем не говорит, – ответил Томас. – Разве что указывает на то, что, хотя Мэлори сказал мне, что Юнити не заходила туда, она на самом деле там побывала. Но люди часто лгут из страха, а не для того, чтобы скрыть собственную вину.

– А вы не думали о том, что в преступлении могли участвовать двое из них? – услужливо предложил Маршалл еще одну версию, глядя на собеседника ровным взглядом. – Скажем, отец ребенка и кто-то, пожелавший защитить его?

Скептически глянув на него, Питт поднялся на ноги, непреднамеренно царапнув ножками кресла по полу.

– Спасибо за информацию, доктор Маршалл. Оставляю вас заниматься собственными делами, пока вы не придумали еще что-нибудь, способное еще больше утяжелить мою работу.

И он с легкой улыбкой направился к двери.

– Удачи! – бодрым тоном крикнул ему вслед эксперт.

От него Томас направился прямо в кабинет Корнуоллиса. Следовало немедленно известить начальство об обнаруженном доктором Маршаллом факте. Суперинтендант сомневался, что новое известие каким-то образом изменит полученные им инструкции в отношении этого дела, однако помощник комиссара должен был узнать это вовремя. Если факт вскроется позже, что непременно произойдет, незнание будет истолковано как свидетельство некомпетентности ведущих расследование.

– Какой срок? – спросил Джон Корнуоллис, став у окна, возле узора рам, брошенного на дубовый пол весенним солнцем.

– Около трех месяцев, – ответил Питт, заметив, как скривилось лицо начальника. Было ясно, что какое-то мгновение он надеялся, что Юнити оказалась в положении прежде своего появления в Брансвик-гарденс.

Корнуоллис обратил к подчиненному потускневший взгляд. Трудно было не понять, что именно он означает. Любая из возможностей выглядела убийственной и, безусловно, трагической.

– Это очень плохо, – проговорил он. – Какое впечатление произвел на вас Парментер? Принадлежит ли он к тем, кто способен соблазниться молодой женщиной и запаниковать после этого?

Питт постарался представить ситуацию объективно. Он вспомнил лицо Рэмси, скорее аскетичное, глубокое горе и смятение, отпечатавшееся в его глазах, гнев, с которым он говорил о Чарлзе Дарвине…

– Едва ли, – осторожно ответил Томас. – Она была несимпатична ему, подчас даже весьма, однако причина этого скорее находилась в исповедуемых ею идеях…

Он смолк, вспоминая реплики Рэмси о нравственности его помощницы. Стал бы он говорить все это, если сам нарушал моральные нормы?

– Что дальше? – напомнил подчиненному внимательно смотревший на него шеф.

– Она казалась ему аморальной, – пояснил Питт. – Однако он не сказал, в каком именно отношении… не обязательно в сексуальном.

Помощник комиссара полиции приподнял бровь в знак недоверия.

Суперинтендант не стал возражать. Надежных аргументов у него не было, и он понимал это. Во время разговора с Рэмси Томас понял его слова как обвинение Юнити в отсутствии целомудрия, а не в интеллектуальной нечестности или эгоизме, холодности или жестокости – в любом из присущих человеку грехов. Согласно самой природе языка, аморальность обыкновенно трактуется только в одном смысле.

– Не думаю, чтобы он стал осуждать половую распущенность, если сам грешил ею. Особенно после ее смерти. Он должен был понимать, что мы обнаружим ее состояние, – попытался объяснить Питт.

– Так вы считаете, что он невиновен? – удивился Корнуоллис. – Или что новый факт не имеет никакого отношения к делу?

– Не знаю, – признался его собеседник. – Если он виновен в убийстве, то проявляет феноменальную тонкость в одних отношениях и уникальную неловкость в других. Пока я ничего не понимаю. Внешне свидетельства кажутся достаточно ясными. Четверо людей слышали, как она крикнула: «Нет, нет, преподобный!».

– Четверо? – переспросил Джон. – Вы называли служанку, камердинера и одну из дочерей. Кто стал четвертым?

– Миссис Парментер. Она не стала говорить этого прямо, но должна была слышать. Факт этот она не отрицала, но, естественно, спрятала его за игрой слов.

– Понимаю. Ну что ж, держите меня в курсе… – начал было шеф Томаса, но прежде чем он успел докончить фразу, в дверь постучали, и после разрешения хозяина кабинета внутрь просунул голову констебль, который сообщил, что только что прибывший сэр Джеральд Смизерс из канцелярии премьер-министра хочет немедленно встретиться с капитаном Корнуоллисом. Тут же позади него появился и сам Смизерс, невозмутимо прошествовавший в кабинет с быстро промелькнувшей на его лице и исчезнувшей без следа улыбкой. Внешне он выглядел как обыкновенный рабочий, если не считать высшей уверенности в себе. Одет он был прекрасно – сдержанно, но дорого.

– Доброе утро, Корнуоллис, – поспешно проговорил он и посмотрел на Питта. – Мистер… рад, что вы здесь. Очень кстати. – Сэр Джеральд закрыл за собой дверь, оставив констебля снаружи. – Прискорбное происшествие в Брансвик-гарденс. Надо бросить все силы. Не сомневаюсь, что вы и так понимаете это.

Он обвел присутствующих взглядом, словно бы задавал вопрос, однако ответа дожидаться не стал.

– Есть что-нибудь новое? – обратился он к Корнуоллису.

Тот напрягся всем телом, словно пытаясь устоять на палубе под совместным напором килевой и боковой качки.

– Да. Юнити Беллвуд была на третьем месяце беременности, – ответил он.

– Ого! – Смизерс принял удар. – O боже мой! Впрочем, нечто подобное должно было обнаружиться – к большому несчастью. Что вы делаете, чтобы выправить ситуацию?

– Я только что узнал об этом факте, – с удивлением отозвался Джон. – Едва ли мы сможем его замолчать. Он вполне может оказаться мотивом к совершению преступления.

– Надеюсь, что до этого не дойдет. – Сэр Джеральд взмахнул рукой, блеснув небольшими золотыми, с монограммой, запонками. – Мы отвечаем за это.

Затем он наконец взглянул на Томаса:

– Остается ли какая-нибудь надежда на то, что это был просто несчастный случай?

– Четверо людей слышали, как она крикнула: «Нет, нет, преподобный!» – ответил суперинтендант. – Кроме того, там не обо что споткнуться.

– Какие люди? – потребовал ответа Смизерс. – Надежные? Им можно верить? Не могут ли они передумать, по основательном размышлении?

Корнуоллис с ничего не выражающим лицом стоял навытяжку. Питт достаточно хорошо знал его, чтобы видеть за этой маской неприязнь.

– Одной из них является жена Парментера, – проговорил помощник комиссара прежде, чем его подчиненный успел открыть рот.

– О! Отлично. – Смизерс был явно доволен. – Ее нельзя заставить давать показания против мужа. – Он потер руки. – Картина улучшается… Как насчет остальных?

Квадратики оконного переплета меркли на полу. Снаружи, с улицы, доносился ровный гул.

– Еще двое – слуги, – на этот раз ответил уже Питт.

Удовлетворение в глазах Джеральда еще больше окрепло.

– А последняя – дочь Парментера, и она непреклонна, – закончил суперинтендант.

Смизерс поднял брови:

– Молодая особа? Несколько истеричная, так? – Он улыбнулся. – Неуравновешенная? Быть может, влюбленная, ощущающая родительское неодобрение и отвечающая на него эмоциональным порывом? – Тело его расслабилось. – Нисколько не сомневаюсь в том, что ее можно уговорить снять показания. Или, в худшем случае, скомпрометировать их, если до этого дойдет. Однако я верю в то, что вы не допустите, чтобы это случилось. – Он многозначительно посмотрел на Томаса.

– Лучше будем надеяться на доказательство какой-нибудь другой версии, – ответил суперинтендант, пытаясь скрыть презрение к этому человеку. – Из нее получится превосходный свидетель. Она умна, наделена даром слова и чрезвычайно рассержена. Страстно верует в честность и справедливость… Едва ли ее можно уговорить скрыть то, что она считает чудовищным. Если вы надеетесь, что она даст ложные показания в защиту отца, то, на мой взгляд, будете разочарованы. Она чрезвычайно высоко ценила мисс Беллвуд.

– В самом деле? – холодным тоном проговорил Смизерс и с неодобрением посмотрел на Питта. – Ну, это вообще неестественно. Какая нормальная молодая женщина предпочтет наемную сотрудницу, сколь бы образованной та бы ни была, своему отцу? – Он посмотрел на Корнуоллиса. – Не думаю, что здесь можно еще о чем-то говорить! Слова излишни. Как скверно… Постарайтесь удалить ее показания из дела – ради благопристойности и семейных чувств…

Помощник комиссара к этому мгновению уже был до предела рассержен, однако ощущал и смятение. Он и понятия не имел, чего от него добивался неожиданный посетитель. Проведенные на море годы научили его понимать людей и командовать ими, понимать умственные и физические требования к командиру, научили отваге и многим из путей мудрости. Однако в области человеческих взаимоотношений существовали и полностью неведомые Джону края: в частности, он абсолютно не ориентировался в женском обществе.

– Да, сэр, – произнес Питт, разглядывая Смизерса. Ему редко приходилось настолько быстро приобретать антипатию к человеку, да еще такую сильную. – Хотя если дойдет до суда, миссис Уикхэм почти наверняка даст показания о том, что слышала крик мисс Беллвуд, и обвинение найдет в ней вполне заслуживающую доверия свидетельницу. Ее понимание правосудия и цельность характера будут восприняты судом с уважением.

– Простите? – Джеральд был озадачен. – Вы говорили про дочь Парментера. А кто такая миссис Уикхэм?

– Она и есть его дочь, – ровным тоном пояснил Томас. – Она – вдова, у нее фамилия мужа.

Смизерс был вне себя от возмущения:

– То есть вы хотите сказать, что в своей гипертрофированной преданности этой мисс Беллвуд она предпочтет подругу собственной семье?!

– Я уже говорил, что мисс Уикхэм чрезвычайно восхищалась борьбой мисс Беллвуд за образование и политические права женщин, – поправил его суперинтендант. – И ее борьбой за справедливость в целом… А потому она едва ли переступит через собственные убеждения ради того, чтобы выгородить убийцу своей подруги, даже если он окажется ее кровным родственником.

Джеральд поднял брови:

– Ах вот оно что! Вы хотите сказать, что в ее лице мы имеем дело с так называемой «новой женщиной»! Одной из тех абсурдных и нелепых, лишенных женственности созданий, которые хотят вести себя как мужчины, и чтобы сами мужчины еще и смирились с этим? – Он резко хохотнул. – Ну, в таком случае неплохо, что вы просто проводите расследование, а не принимаете окончательное решение о том, как следует поступить с фигурантами дела! – Он повернулся к Корнуоллису: – Если этот презренный Парментер в самом деле виновен, лучше будет для всех, если удастся доказать, что на него нашло помутнение сознания… Тогда надо будет признать его виновным, но сумасшедшим, и со всем благоразумием и быстротой отправить дело на полку.

Сделав паузу, он пронзительным голосом продолжил:

– Беднягу, бесспорно, поразило безумие. Его следует поместить в надежное заведение, где он не сможет больше покуситься на чью-либо жизнь. Родным его можно сообщить только самое необходимое. Милосердие смягчит приговор правосудия.

И он улыбнулся – точнее, оскалился, – очень довольный произнесенной фразой.

Дождь горстью мелких камешков забарабанил в окно.

Побледневший Корнуоллис посмотрел на Смизерса.

– A что мы будем делать, если он невиновен? – спросил он негромким и спокойным голосом.

– Тогда виновен кто-то еще, – не затруднился с ответом его посетитель. – Если это католически настроенный сын, ничего страшного, a если только что рукоположенный священник – прискорбно, но не ужасно. – Он снова повернулся к Питту. Теперь по стеклу уже текли струи обыкновенного для марта дождя. – Но каким бы ни был ответ, предельно важно, чтобы вы пришли к выводам со всей возможной быстротой. В идеальном случае я хотел бы… было бы лучше… если бы вы смогли составить определенное мнение к завтрашнему утру. Вы сможете сделать это?

– Только в том случае, если преподобный Парментер признается в преступлении, – ответил Томас.

Смизерс одарил его ледяной улыбкой:

– В таком случае добейтесь признания. Растолкуйте ему все преимущества этого. Добровольное признание в высшей степени послужит его интересам. Не сомневаюсь, что вы способны убедить его в этом… – В его словах прозвучала командная интонация. – Держите меня в курсе дела – на тот случай, если я смогу чем-то помочь.

– В какой правительственный департамент нам обращаться, сэр? – спросил Корнуоллис.

– O, я здесь неофициально, – с некоторым раздражением на лице проговорил Джеральд. – Просто зашел, чтобы дать совет. Надеюсь, вы меня поняли, джентльмены. Удачи. – С этими словами он без всякой паузы направился к двери, на мгновение задержался перед нею и вышел.

– Если Парментер настолько утратил рассудок, – с едким сарказмом произнес Питт, – чтобы в своем собственном доме завести шашни с девицей из радикальных современных феминисток, а затем убить ее, столкнув с лестницы, то я сомневаюсь, чтобы его можно было убедить какими-либо аргументами покорно отправиться в сумасшедший дом, будь то частное или государственное заведение. И вообще, я очень сомневаюсь, чтобы моих способностей хватило на то, чтобы убедить в чем-либо такого человека.

– Вы не будете даже пытаться сделать это! – объявил его шеф, стоя спиной к окну, из которого истекал серый свет, изгнавший всякие краски из комнаты. – Чудовищное предложение! – Он был в таком гневе, что не мог устоять на месте; даже губы у него побелели. – Нельзя защитить ложью веру, основанную на чести… Нельзя подменять неправдой покорность слову закона!

Помощник комиссара начал расхаживать по кабинету:

– Сострадание, конечно, превыше всех добродетелей, однако оно не позволяет нам обманом обелять виновного и покрывать грех. Подобные поступки разрушают ту самую скалу, на которой покоится все на свете. Прощение следует за раскаянием, но не предшествует ему.

Питт не прерывал его.

Корнуоллиса просто дергало, плечи его были напряжены, кулаки стиснуты, а на костяшках пальцев блестела напряженная кожа:

– A ведь он даже не подумал о том, что Парментер может оказаться невиновным… Это вполне возможно, окончательных улик нет, да и сам он отрицает свою вину. – Повернувшись, шеф снова направился к окну и проговорил, не отводя глаз от Питта: – Смизерс не имел права делать выводы без достаточных на то доказательств. Если мы откажем Парментеру в судебном рассмотрении его дела, даже если он сам захочет этого, то будем виновны в жуткой несправедливости… непростительной несправедливости, ибо на нас лежит ответственность за соблюдение и исполнение закона. Если мы не сумеем сделать этого, кто будет надеяться на закон?

Он посмотрел на Питта едва ли не с вызовом, хотя произносил эти слова его собственный гнев.

– Итак, мне приказано продолжать расследование? – уточнил суперинтендант.

– Разве вы отказывались от дела? – удивился Корнуоллис.

Его подчиненный улыбнулся:

– Нет, не отказывался, однако я ведь мог и не сообщать вам об этом новом факте… в том случае, если это поставило бы вас в затруднительное положение.

– Благодарю за такт, – ответил Джон с тенью улыбки. – Однако я не ищу защиты от собственной ответственности и потому приказываю вам сделать все возможное, чтобы установить истину… святую истину о том, что произошло в Брансвик-гарденс. Если вы считаете уместным, могу предоставить вам этот приказ в письменном виде.

Дождь за окном стих.

– Спасибо, однако я считаю это как раз неуместным, – ответил Томас. Он хотел проявить такт, но его начальник подчас не понимал необходимости тонкой игры.

– Отрезок прямой не всегда бывает кратчайшим расстоянием между двумя точками, – добавил суперинтендант.

В глазах Корнуоллиса вспыхнула искорка понимания, однако его гнев на Смизерса был еще слишком горяч и не позволял ему расслабиться.

– Идите любым путем, который сочтете нужным, – проговорил он. – Но добейтесь результата! Вам все понятно?

Питт малость подобрался:

– Да, сэр. Буду докладывать вам, как только узнаю что-то определенное.

– Исполняйте. – Помощник комиссара набрал в грудь воздуха, словно бы намереваясь что-то сказать, но передумал и лишь пожелал Томасу удачи.

Получить новые показания было практически невозможно. Питт не мог представить себе, каким образом можно узнать, кто был отцом ребенка Юнити – во всяком случае, до того, как ему удастся еще раз опросить всех домочадцев Рэмси. Доминика он знал по прошлым дням, хотя в последние шесть-семь лет их знакомство прервалось, и за это время в жизни Кордэ произошло немало всякого. По чести говоря, Томас считал абсолютно несправедливым судить человека по тому, каким он был, и не учитывать настоящее.

Следует также поближе познакомиться с Мэлори Парментером. У суперинтенданта не было особых оснований подозревать его, если не считать пятна на домашних туфлях Юнити, однако умолчание о том, что она заходила в оранжерею, было вполне понятным, пусть и детским, лишенным достоинства или зрелости суждения, которого следовало ожидать от человека, готовящегося стать священником любой веры.

Однако начинать нужно было с подробного ознакомления с личностью Рэмси Парментера. Если он действительно настолько близок к умственной или эмоциональной неуравновешенности, каковую предполагало убийство мисс Беллвуд, то на его личности должны были остаться соответствующие следы, которые следовало найти и понять.

Вторую половину вчерашнего дня Томас потратил на розыски тех, кто мог знать Рэмси в течение долгих лет. Телман сумел найти его университетского друга, ныне проживавшего в Хайбери, на окраине Лондона, и договорился о том, чтобы они с Питтом встретились.

Суперинтендант сел на поезд до станций Айлингтон и Хайбери, a затем нанял экипаж, который доставил его в тихую резиденцию преподобного Фредерика Гловера, находящуюся в Абердин-парке возле церкви Святого Спасителя.

– Чем могу помочь вам, сэр? – осведомился Гловер, провожая гостя в небольшой и тесный кабинет. Все стены его были заставлены книгами, если не считать крошечных окошек в глубоких нишах, выходивших на сад, уже пестревший первыми цветами в сени деревьев и поросших мхом стен. В любое другое время Питт принялся бы расспрашивать хозяина о саде и, быть может, даже усвоил бы один-другой аспект садоводческого мастерства – ибо за цветами и деревьями здесь ухаживали с любовью и радостью. Однако дело, которое он вел, в данный момент полностью исключало все прочее.

– Насколько мне известно, вы учились в университете вместе с Рэмси Парментером, – начал Томас, принимая приглашение сесть в большое, крытое коричневой кожей кресло, вполоборота обращенное к окну.

– Да, – согласился Фредерик. – Я уже говорил это вчера вашему человеку.

Он посмотрел на полицейского кротким взглядом. Гловеру было уже под шестьдесят, годы наделили его брюшком, а волосы его далеко отступили к затылку. Лицо священника показалось суперинтенданту приятным, разве что нос у него был, пожалуй, чересчур длинным. В молодости он, бесспорно, был вполне обаятельным. Черты его лица украшала природная доброта, в которой не было и тени глупости.

– А почему вас так интересует Рэмси Парментер? – поинтересовался он.

Объяснять данный вопрос не было нужды. Этот человек не любил обсуждать других и не нарушал чужого доверия. Это следовало из его манер и вежливого внимания, а также из определенной дистанции, которой требовало уважение.

Ответить Томасу было нечем, кроме правды – по крайней мере частичной.

– Дело в том, что в доме Парментера произошла трагедия, – ответил суперинтендант, скрестив ноги и поудобнее устраиваясь в кресле. – В данный момент нам не известно, что именно там произошло. Показания противоречат вещественным доказательствам и описаниям событий разными людьми.

– Дело потребовало внимания полиции, а значит, оно достаточно серьезно, – кивнул Фредерик. – Иначе вас не прислали бы… Кажется, вы говорили, что служите на Боу-стрит? – Он нахмурился. – Мне казалось, что Парментер живет в Брансвик-гарденс.

– Это так. Но дело крайне деликатное.

– Думаю, суперинтендант, что вам лучше рассказать мне правду, и я попытаюсь сообразить, чем помочь вам. – Священник был явно озадачен. – Впрочем, трудно представить себе, чем именно я могу оказаться полезным. Я не видел Рэмси Парментера много лет. Конечно, мы не раз виделись мельком по служебным обязанностям, однако в последний раз обстоятельно разговаривали лет пятнадцать или даже двадцать назад. О чем конкретно идет речь? Вы можете не сомневаться в том, что, как священник, я сохраню наш разговор в тайне. Этого требует как мой долг, так и желание.

– Я все расскажу вам, преподобный Гловер, – ответил Питт. – Однако позвольте мне сперва задать вам несколько вопросов, не имеющих приватного или конфиденциального характера.

Сомкнув ладони на объемистом животе, Фредерик чуть склонил голову набок, готовясь слушать. Судя по легкости, с которой его собеседник принял эту позу, Томас решил, что ему достаточно часто приходится делать это.

– Когда вы впервые познакомились с Рэмси Парментером? – начал полицейский расспросы.

– В пятьдесят третьем году, когда мы оба поступили в университет, – ответил Гловер.

– Каким он был в молодые годы? Как учился?

– Такой спокойный в личной жизни, внимательный… – Священник погрузился в воспоминания, обратив свое зрение к прошлому. – Мы любили дразнить его, потому что у него не было чувства юмора. Он был чрезвычайно честолюбив. – Гловер улыбнулся. – Лично я всегда считал, что Бог должен обладать обостренным чувством юмора и абсурда, иначе Он не породил бы нас и не назвал Своими детьми, а потом не полюбил нас. Такими нелепыми и вздорными мы подчас бываем…

Укрываясь за привычной благообразной и непринужденной манерой, он внимательно изучал своего гостя.

– Ну а кроме того, я считаю способность смеяться в высшей степени разумной и здравой реакцией как на испытания, так и на удовольствия, которые приносит нам жизнь, – продолжил Фредерик. – Подчас она является основанием и внешним проявлением храбрости… Впрочем, вы приехали сюда не для того, чтобы слушать мои разглагольствования. Прошу прощения. Рэмси великолепно, даже блестяще учился. Безусловно, много лучше, чем я. Он всегда отлично сдавал все экзамены, часто становился лучшим…

– И чего же он стремился добиться? – с любопытством спросил Томас, не вполне уверенный в том, о чем может мечтать молодой теолог. – Высокой должности в церкви?

– Ну это, вне сомнения, было частью его стремлений, – подтвердил Гловер. – Но кроме того, он хотел написать важную работу на какую-нибудь тему. Так сказать, обеспечить себе известного рода бессмертие. Конечно, не такое, которого достигает душа. Признаю, в этом есть нотка тщеславия, не правда ли? Впрочем, я не хочу сказать, что Рэмси был тщеславен.

– Так ли это? – позволил себе усомниться в его словах полицейский.

Священник пожал плечами, не желая отрицать:

– Ну, не совсем. По крайней мере, он был немного тщеславен в академическом плане. Кроме того, Рэмси был блестящим проповедником. В те дни он горел… просто пылал энтузиазмом, обладал великолепным голосом, богатым и разнообразным словарем, а кругозор его был настолько широк, что он редко повторялся.

Описание это никак не вязалось с тем человеком, которого видел вчера Питт. Но что лишило его этого огня – смерть Юнити Беллвуд? Или же пламя погасло задолго до этого?

– А вы прочили ему блестящее будущее и выдающуюся карьеру в Церкви? – спросил он вслух.

– Думаю, что все мы этого ждали, – согласился Гловер. На лице его появилась тень сожаления, его губы слегка поджались, и в глазах промелькнуло какое-то грустное чувство.

– Однако Парментер не оправдал ожиданий, – заключил суперинтендант. Уголком глаза он видел отражение в окне золотых нарциссов и волну света, пробежавшую по траве.

– Да, я не так представлял себе его будущее. – Фредерик внимательно посмотрел на собеседника, пытаясь понять, что еще можно сказать. – Я ожидал, что… в нем останется эта страстность, колоссальная внутренняя убежденность. Я ожидал чего-то более личного, чем, помилуй бог, ученые и сухие книжки.

– Что же произошло с его страстью? – настаивал на своем Питт.

Гловер тихо вздохнул, с печалью, но без укоризны:

– Не знаю наверняка и могу только догадываться. В пору нашего тесного знакомства Рэмси испытывал меньше сомнений, чем любой из нас. – Он улыбнулся чему-то своему. – Помню, как мы просиживали всю ночь напролет за скверным вином, пылко споря обо всем на свете: о Боге и смысле жизни, об изгнании из Эдема, о роли Евы, предопределения, благодати и дел, об оправдании Реформации, о разнообразных еретических представлениях о природе Божества… мы всё разбирали на части. Рэмси, во всяком случае, сомневался в себе меньше всех остальных. Его аргументы оказывались настолько разумными и уравновешенными, что он всегда побеждал.

– А вы поддерживали знакомство после окончания университета? – спросил Питт.

– O да, какое-то время. Помню, как он познакомился с Витой Стурбадж и начал ухаживать за ней. – Взгляд священнослужителя ушел куда-то вдаль, сделался мягким и чуть удивленным. – Мы все завидовали ему: так хороша она тогда была. – Гловер помотал головой. – Нет, «хороша» – не то слово: Вита была более чем хороша. Она была совершенно очаровательна… полна энергии и разума. Не сомневаюсь в том, что он сразу влюбился в нее, однако в любом случае, ошибаюсь я или нет, лучшей жены у него просто не могло быть. Она поддерживала его во всем; в ней горел такой же энтузиазм, как и в нем самом. – Он чуть усмехнулся. – Ну и, конечно, лучшей добычи и быть не могло, поскольку ее отец был человеком богатым и известным, истинным столпом Церкви.

Итак, Вита с тех пор не переменилась… Питт мог угадать в ней охарактеризованную Фредериком девушку. Правда, он ничего не знал о ее происхождении, которое, впрочем, его не удивило.

– А написал ли он какие-нибудь глубокие труды по обсуждавшимся вами тогда вопросам? – задал полицейский следующий вопрос.

Все помянутые только что темы никогда не приходили ему в голову. Для него религия была вопросом поведения, основанного на подлинных основах веры в высшее существо – попросту сохраненная им с детства – и в нравственное поведение, уходящее корнями в постоянно углубляющееся понимание сострадания и чести. Быть может, в этом отношении у него было много общего с Корнуоллисом, несмотря на то, что к такой вере они пришли по-разному.

– Насколько я знаю, пока нет, – ответил Гловер. – Истеблишмент в высшей степени уважает его труды, однако для простого читателя они слишком…

Он умолк, не умея подобрать нужное слово.

Питт посмотрел на него – а потом на нарциссы и солнце.

– Тяжелы для понимания, – закончил священник. – Их трудно понять из-за чрезвычайной сложности аргументов. Далеко не все обладают интеллектуальным багажом, достаточным для того, чтобы разбираться в подобных вещах.

– Но вы все-таки их поняли? – преодолевая внутреннее сопротивление, Томас вновь обратил свое внимание к собеседнику. Слова Фредерика казались абсолютно не имеющими отношения к делу.

Гловер ответил с виноватой улыбкой:

– Увы, нет. Я прочел всего лишь половину его труда. Подобные рассуждения повергают меня в скуку. Живой спор – другое дело. По крайней мере, когда я был молод… я любил спорить. Однако, когда оппонент не присутствует здесь во плоти – или, быть может, точнее будет сказать «в уме», – мне это не интересно. Честно признаюсь, суперинтендант, тонкости высшего знания не для меня. С профессиональной точки зрения это моя слабость.

– A Рэмси Парментеру они интересны?

– Он привык. Теперь я не чувствую страсти в его трудах. И не спрашивайте почему. Я просто не знаю. Быть может, мне не хватает способностей, чтобы следовать за ходом его мысли. Некоторым их вполне хватает. Им многие восхищаются.

– А можете ли вы назвать мне человека, способного побольше рассказать о его нынешних убеждениях и способностях?

– Если угодно. Но вы так и не сказали мне, зачем вам понадобилось все это знать.

– В его доме при трагических обстоятельствах погибла молодая женщина, и смерть эта нуждается в объяснении.

Фредерик был явно удивлен: он вздрогнул и уронил руки.

– Самоубийство? – проговорил он с печалью, и голос его дрогнул: – Боже мой! Как жаль… Увы, так случается. Любовная история, надо думать. Она была беременна?

Угадав по лицу Питта ответ, он вздохнул:

– Как это печально. Такая утрата… всегда читал такие поступки напрасными. Нам следовало бы найти лучший способ реакции на подобные вещи. – Он снова глубоко вздохнул. – Но какое отношение к этой истории могут иметь академические достижения Рэмси? O боже – наде юсь, это случилось не с одной из его дочерей, так ведь? Помню, младшая – или, наоборот, старшая?.. Ее, кажется, зовут Клариссой… Так вот, она собиралась выйти замуж за какого-то молодого человека, но в последний момент отказала ему. Свадьба так и не состоялась – такое несчастье… Полагаю, она была наделена слишком романтической натурой и так и не смогла заключить необходимый компромисс с жизнью. – Он скорбно, не без сочувствия, улыбнулся.

– Нет, – ответил Томас, делая в памяти отметку по поводу ситуации с несостоявшимся замужеством Клариссы. – Несчастье случилось не с дочерьми Рэмси. Эта девушка занималась древними языками и помогала ему в работе.

На лице Гловера по-прежнему оставалось недоуменное выражение.

– И смерть не была самоубийством, – подчеркнул полицейский. – В настоящий момент кажется, что она имела преднамеренный характер.

Теперь его собеседник был ошеломлен.

– Вы подразумеваете убийство? – хриплым тоном произнес он. – Но Рэмси, уверяю вас, не может быть убийцей, если вы это предполагаете. Теперь в нем нет нужной страсти, не говоря уже о жестокости, которой в нем никогда не было.

Припомнив свой разговор с преподобным Парментером, Питт не был удивлен. Однако он полагал тогда, что прохладное поведение клирика вызвано шоком и самоконтролем, вполне ожиданным от человека его общественного положения. Его до сих пор удивляло то, что кто-то еще может сказать такую вещь, сразу служившую и защите, и осуждению. Но когда и почему умерла в душе этого человека страстность? Что погубило ее?

Фредерик внимательно наблюдал за ним.

– Простите, – проговорил он с тенью раскаяния на лице. – Мне не следовало говорить такого. – Насмешка над собою наполнила его взгляд. – Быть может, я завидую его интеллектуальным способностям и сержусь оттого, что он не оценил их, как должен был сделать, по моему мнению. Мне хотелось бы помочь вам, суперинтендант, однако опасаюсь, что ничего полезного для вас просто не знаю. Мне чрезвычайно жаль эту погибшую молодую женщину. Не могу ли я хотя бы предложить вам чашку чая?

Томас улыбнулся:

– Пожалуй, я предпочту пройтись по вашему саду… Быть может, вы поделитесь со мною секретом, который позволяет вам выращивать такие превосходные нарциссы?

Гловер мгновенно поднялся на ноги – почти одним движением, не обращая внимания на укол боли в спине.

– С величайшим удовольствием, – просияв, ответил он и приступил к изложению собственной методики ухода за цветами еще до того, как оба вышли в сад, подкрепляя свои слова жестами.

Доктор Сикстус Уиткрофт оказался совсем другим. Он проживал в Шордиче – на расстоянии пяти остановок по железной дороге и короткой поездки в кэбе. Дом его оказался просторным, однако сада при нем не было. Впрочем, библиотека его оказалась еще более объемистой, чем у Гловера.

– Чем я могу помочь вам, сэр? – спросил он с легким нетерпением. Доктор явно был занят чем-то интересным и не стал скрывать сожаления по поводу того, что его оторвали от этого дела.

Питт официально представился, назвав свою фамилию и чин:

– Я расследую обстоятельства внезапной смерти мисс Юнити Беллвуд…

После чего он вкратце изложил ситуацию.

Уиткрофт покачал головой:

– Весьма прискорбно. Какое несчастье… Надо бы посетить преподобного Парментера и выразить ему свои соболезнования. Горестно, когда подобные вещи происходят в твоем собственном доме, особенно с помощником в работе, каким бы он ни был. Не сомневаюсь в том, что преподобный скоро сможет найти себе более подходящего ассистента, однако ситуация радости не сулит. Несчастная молодая особа! А каким боком это дело касается вас, суперинтендант?

Он посмотрел на Питта поверх очков, оставаясь стоять и не предлагая сесть своему визитеру.

– Нам необходимо подробнее разобраться в том, что произошло… – начал полицейский.

– Разве это и так не ясно? – Брови Сикстуса взлетели над его светло-карими глазами. – Неужели требуются еще какие-то свидетельства и выводы?

– Она упала с лестницы и сломала шею, – ответил Томас. – И похоже, что ее столкнули.

Уиткрофт в течение пары мгновений переваривал эту удивительную информацию, а потом нахмурился, вернувшись к прежнему нетерпению:

– Но зачем, скажите на милость? Зачем вообще кому-то сталкивать молодую особу с лестницы? И что вообще по этому поводу могу сказать вам я? Мне известна научная репутация Парментера, так же как и политические – и радикальные – воззрения покойницы, которые мне отвратительны. Ее вообще не следовало допускать к серьезным исследованиям теологических проблем. – Губы его поджались, и все тело под плохо сидящей кофтой неосознанно напряглось. – Тема эта, по своей природе, не подходит для женщин. Они не пригодны к ней уже по своей конституции. В области этой действуют не эмоции, но чистый дух и разум, свободные от тумана естественных чувств и предрассудков. – Он не без труда овладел собственными чувствами. – Тем не менее все это уже ушло в прошлое, и теперь нам ничего не изменить… Бедный Парментер! Подчас нам приходится крупно платить за свои ошибки в суждениях, и я не сомневаюсь в том, что он намеревался всего лишь проявить известный либерализм в своих воззрениях, что никогда не оправдывает себя.

– Но разве мисс Беллвуд не была хорошим ученым? – поинтересовался Питт, полагая, что Рэмси мог заранее ощутить какую-то симпатию к ней и нанять скорее по личным, чем по профессиональным причинам.

Его собеседник все еще оставался стоять, как бы не намереваясь предоставить гостю и доли комфорта, достаточной для того, чтобы тот мог забыть о своем незваном вторжении. Чуть ссутулясь, он хмуро проговорил:

– Мне казалось, что я уже все объяснил вам, суперинтендант. Женщины по своей природе не способны к серьезным интеллектуальным исследованиям. – Он покачал головой. – И мисс Беллвуд не была исключением. Она обладала быстрым умом и не хуже прочих умела ухватывать и запоминать информацию, однако глубоко осмыслить ее не могла. – Он внимательно посмотрел на Питта, словно бы пытаясь оценить его возможный образовательный уровень. – Одно дело – перевести слова в каком-нибудь отрывке… Другое же дело – проникнуть в разум автора этого отрывка, осознать его фундаментальный смысл. Она не была способна на то, в чем заключается смысл чистой науки. Все прочее, – Сикстус развел руками, – имеет сугубо техническое значение, пускай и весьма полезное конечно. Она могла послужить великолепной цели… могла учить молодых людей механике чужого языка. Такое место было бы идеальным для нее. Однако женщина эта была самонадеянна и упряма. Она была мятежна во всем, суперинтендант, и вела личную жизнь за пределами всяких ограничений. Это само по себе способно донести до вас мою мысль.

– Тогда почему же, по вашему мнению, преподобный Парментер воспользовался ее услугами, если сам он является таким превосходным ученым? – спросил Томас, без особой, впрочем, надежды на полезный ответ.

– Не имею представления. – Уиткрофт явно не был заинтересован в продолжении разговора.

– А не мог ли у него существовать личный резон? – предположил полицейский.

– Не могу представить себе такового, – нетерпеливо проговорил Сикстус. – Эта женщина не могла оказаться дочерью какого-нибудь его родственника… друга или однокашника?

– Нет.

– Нет… так я и думал. Она принадлежала к абсолютно другим кругам. Либеральным и артистическим по духу. – Слова эти он произнес так, будто они уже сами по себе могли послужить основанием для приговора.

– Вот что, суперинтендант, не знаю, что именно вы рассчитываете услышать от меня, однако боюсь, что ничем не сумею помочь вам.

– А какого вы мнения, доктор Уиткрофт, об академических публикациях преподобного Парментера?

Ученый ответил без малейшей задержки:

– Они великолепны, поистине великолепны. Более того, их можно назвать выдающимися. Он наделен самым глубинным пониманием самых сложных вопросов. Парментер сумел подробнейшим образом исследовать некоторые из глубочайших тем. – Сикстус энергично закивал головой, и голос его возвысился: – Труды его со всей серьезностью воспринимают те немногие, кто способен в полной мере оценить их значение, и надолго переживут самого автора. Вклад его в науку не имеет цены. – Он бросил на Питта суровый взгляд. – Вы должны расследовать это дело с предельной быстротой. Какое несчастное событие!

– Обстоятельства дела указывают на убийство, доктор Уиткрофт, – с равной суровостью произнес Томас. – Справедливость здесь важнее скорости.

– Надо думать, виновен кто-то из слуг, – недовольным тоном произнес его собеседник. – Не пристало дурно говорить о покойных, однако в данном деле, мне кажется, честность намного важнее милосердия. – Подражая интонации Питта, он добавил: – Эта женщина верила в то, что самоограничение в вопросах плотской похоти не просто не нужно, но и нежелательно. Боюсь, что подобное поведение уже принесло ей заслуженную награду.

– Вы столь же суровы, как и ваши слова, – едким тоном проговорил суперинтендант.

– Прошу прощения?

– Вы явно предпочитаете честность милосердию.

– Ваша реплика, сэр, свидетельствует о дурном вкусе, – с досадой удивился Сикстус. – На мой взгляд, она просто оскорбительна. Будьте добры не забываться в моем доме.

Питт пожал плечами, словно сменяя неудобную позу, и улыбнулся, блеснув зубами:

– Благодарю вас за гостеприимство, доктор Уиткрофт. С моей стороны было бы упущением не поблагодарить вас за него.

Ученый покраснел.

– И за помощь, – добавил Томас. – Я передам преподобному Парментеру ваши соболезнования, как только в следующий раз получу возможность допросить его по этому делу, хотя думаю, что он оценит ваше сочувствие, если вы выразите его в письменном виде. До свидания, сэр. – И прежде чем Сикстус успел что-то произнести, он повернулся и направился к двери. Слуга выпустил его из дома.

Оказавшись на улице, Питт пошел прочь быстрым шагом. Он был чрезвычайно сердит, как на Уиткрофта за его бестактное поведение, так и на себя самого – за то, что позволил ему спровоцировать себя на резкий ответ. Впрочем, воздаяние доставило ему удовольствие, и напыщенный доктор остался посрамленным.

Домой в Блумсбери суперинтендант явился незадолго до темноты, все еще не остыв. После обеда, когда Джемайма и Дэниел уже отправились в постель и Томас с Шарлоттой остались возле камина в гостиной, она спросила мужа о причине его гнева, и он рассказал ей о своих визитах к Гловеру и Уиткрофту.

– Это чудовищно! – взорвалась миссис Питт, выпуская вязание из рук. – Он наговорил все это о ней, просто потому что она – женщина и ему не нравится то, что он считает ее моральными принципами. A потом ему хватает ханжества и наглости утверждать, что она неспособна к абстрактному мышлению, потому-де, что ею управляют эмоции… Большего ханжества придумать невозможно!

Шарлотта приготовилась к баталии, воткнув для сохранности спицы в клубок шерсти:

– Если Юнити Беллвуд постоянно приходилось сражаться с такими людьми просто для того, чтобы отыскать себе место, где она могла бы найти применение собственным способностям, не стоит удивляться тому, что с нею время от времени было трудно поладить. Я так же поступала бы на ее месте, если бы меня унижали, оскорбляли и отвергали подобным образом – не по причине незнания или неумения, но просто потому, что я не мужчина!

Она набрала воздуха в грудь, не позволяя супругу вставить даже слово.

– Чего же они боятся? – потребовала молодая женщина ответа, чуть подавшись вперед. – Это не имеет никакого смысла. Будь она лучше их или хуже, глупа она или некомпетентна, какая разница, кто она – женщина или мужчина?! Не одинаков ли результат? Если она лучше, они теряют свое место, и женщина занимает его. Если некомпетентна, то уже она теряет работу, портит ее, и ее выгоняют. Разве не так обошлись бы с нею, будь она мужчиной? – Шарлотта взмахнула рукой. – Ну, разве не так?

Томас против воли улыбнулся этой вспышке праведного негодования, но не потому, что гнев его остыл. Подобное поведение было очень характерно для его жены. По крайней мере, эта черта осталась в ней неизменной со дня их первой встречи десять лет назад. Та же самая порывистость, та же самая отвага, понуждающая ее без размышлений броситься в бой со всякой замеченной несправедливостью… Все угнетенные мира могли немедленно рассчитывать на ее поддержку.

– Да! – вполне искренне согласился он. – И я начинаю испытывать некую симпатию к Юнити Беллвуд, если она позволяла себе время от времени вспыхивать или давала понять, что радуется всякой ошибке Рэмси Парментера. Подобные поступки вполне понятны, тем более, если на самом деле она была умнее его.

Полицейский и в самом деле так думал. Стоя в кабинете Уиткрофта, он буквально ощущал тот непроницаемый барьер, который не позволял Юнити Беллвуд добиться научного авторитета – не благодаря ограничениям ее интеллекта, но всецело вследствие страхов и восприятия других людей. Неудивительно, что ее снедал гнев, заставлявший ее по мере сил бороться с мужчинами, по ее мнению, погрязшими в нестерпимом самодовольстве. Столь же легко можно было понять и гнев Трифены на случившуюся несправедливость и ее уверенность в том, что Юнити просто заткнули рот после брошенного ею вызова.

Посмотрев на Шарлотту, ее муж заметил, что она внимательно глядит на него и, судя по всему, испытывает те же самые чувства.

– Он ведь мог это сделать, правда, – проговорила она утвердительным тоном. – Несправедливость настолько душила Юнити, что, бросая вызов, она отвечала ему единственным возможным для себя методом – идеями, которых он терпеть не мог! А ему не хватало ума на то, чтобы опровергнуть ее убеждения, и они оба понимали это… Так что он наконец вышел из себя и ударил ее. Наверное, он и не хотел сбивать ее с ног. Все произошло за несколько секунд, превратившихся для него в сущий, нереальный кошмар, который он мог только отрицать.

– Да, такое возможно, – негромко согласился Томас.

На следующий день Питт посещал других людей, ка кое-то время поддерживавших знакомство с Рэмси Парментером. После полудня он оказался у мисс Алисы Кэдуоллер. Этой старушке изрядно перевалило за восемьдесят, однако она проявила намного больше соображения и наблюдательности, чем оба его предыдущих собеседника, и уж куда больше гостеприимства, чем доктор Уиткрофт. Алиса пригласила его в свою маленькую гостиную и предложила чаю в роскошном, костяного фарфора сервизе, вручную расписанном колокольчиками. Сандвичи были не длинней пальца, а пирожки толщиной не превышали полутора дюймов.

Устроившись в своем кресле с наброшенной на плечи шалью, хозяйка деликатным движением поднесла свою чашку к губам и посмотрела на гостя круглыми глазами пожилого, видавшего виды дрозда.

– Итак, суперинтендант, – проговорила она с легким кивком, – что вы хотите от меня услышать? Я не боюсь недобрых слов. И всегда сужу людей по тому, что они говорят о других. Вовремя сказанное недоброе слово говорит о человеке куда больше, чем принято считать.

– Действительно, мисс Кэдуоллер, – согласился Томас. – Однако в случае внезапной и насильственной смерти, когда следует осуществить правосудие, избегая ошибок, обычно необходимо говорить те истины, которые в других случаях можно было бы оставить при себе. Мне хотелось, чтобы вы поведали мне свое мнение о Рэмси Парментере. Полагаю, что вы знакомы с ним по меньшей мере двадцать лет.

– Да, так можно сказать, – согласилась пожилая дама. – А можно сказать и что я наблюдала за ним. Это далеко не одно и то же.

– Как вам кажется, вы знаете его? – Питт сделал глоток чая и впился зубами в сандвич, стараясь разделить его на два укуса.

– У него есть публичная физиономия, которую он демонстрирует своим прихожанам, – пояснила его собеседница. – Есть ли у него лицо, так сказать, приватное, мне неизвестно.

– А почему вы считаете, что личная его физиономия может оказаться другой?

Алиса посмотрела на Томаса с полным терпения любопытством:

– Потому что он обращался ко мне как к общественному собранию, даже когда мы с ним оставались вдвоем. Скорее даже, он обращался к Богу… как к тому, на кого хочешь произвести впечатление, не навязываясь, однако, слишком близко, на тот случай, чтобы не забрести на его территорию и не нарушить течение его мыслей или планы.

Суперинтендант с большими усилиями удержался от улыбки. Он в точности понял, что имела в виду эта старая женщина. Полицейский и сам ощутил в Рэмси подобную отстраненность. Однако, учитывая обстоятельства их знакомства и их взаимное положение, на такую реакцию можно было рассчитывать. В случае же мисс Кэдуоллер дело обстояло иначе.

– Полагаю, он оказал большую помощь мистеру Кордэ, когда тот пребывал в расстроенном состоянии несколько лет назад, – заметил Томас, не зная, как она отреагирует на эту мысль.

– Меня это не удивляет, – кивнула старушка. – Мистер Кордэ отзывался о Парментере самым выгодным образом. Его уважение и благодарность идут прямо от чистого сердца. Этот молодой человек искренне верит и, как мне кажется, еще хорошо послужит Господу.

– В самом деле? – вежливо усомнился Питт. Он просто не мог представить себе Доминика Кордэ в качестве священнослужителя. Одно дело – проповедовать с кафедры. Тут требовалось актерское мастерство, к которому, по его мнению, у Доминика имелись определенные способности. И к тому же у него были говорящие глаза, превосходный профиль, обаяние, осанка и великолепный голос. Кроме того, он умел изящно становиться центром внимания. Однако, оказавшись вне центра, этот человек утрачивал свою привлекательность. Тихо и незаметно служить нуждам людей – совсем другое дело.

– Вы находите это удивительным? – проницательно подметила собеседница Томаса.

– Я… – Он помедлил.

– Я вижу это по вашему лицу, молодой человек, – беззлобно улыбнулась Алиса.

– Ну что ж, да, – согласился полицейский. Надо ли говорить ей о том, что они с Кордэ родственники? Это может повлиять на ее ответы. Впрочем, если судить по ее покрытому морщинами лицу с ясными глазами на нем, то едва ли. Тут суперинтендант с неудовольствием припомнил ее слова о том, что высказанное мнение о другом человеке больше говорит о говорящем, чем об объекте реплики, и попросил: – Пожалуйста, объясните мне свои слова. Как я вижу, у вас есть основания для подобного утверждения.

– Речь пойдет о брате мисс Динмонт, – проговорила пожилая женщина, прежде чем сделать новый глоток.

Питт ждал, когда она продолжит.

– Боюсь, его нельзя было назвать очень хорошим человеком, однако смерть его явилась для сестры большим ударом, – стала рассказывать Алиса. – Так уж заведено в природе. От кровного родства не открестишься, как бы мало вас ни связывало. A он был ее младшим братом. Думаю, она все время считала его неудачником.

– A мистер Кордэ?

– Я провела с нею какое-то время, после того как стало известно о смерти ее брата, – продолжила старушка, следуя собственному внутреннему ритму. Невозможно было позволить молодому полицейскому, нуждавшемуся в услугах хорошего парикмахера, торопить ее в важных, хотя бы в принципе, если не на практике, делах. – Она – добрая прихожанка, постоянно бывает в церкви. И преподобный Парментер, естественно, явился, чтобы утешить ее. Похороны должны были состояться здесь, в этом приходе.

Кивнув, Томас взялся за следующий сандвич.

– Она пребывала в большом расстройстве, – продолжила мисс Кэдуоллер. – Перед лицом настоящего горя бедняга совсем потерялся, не знал, что говорить и что делать. Он прочитал ей несколько отрывков из писания, полностью уместных в подобной ситуации. Могу предположить, что он читает их всем, перенесшим утрату. Но сердца в его словах не было. Подобное всегда заметно. – Лицо старушки сделалось печальным, она смотрела куда-то вдаль. – И я самым глубоким образом ощутила, что он и сам не верит собственным словам. Он говорил о воскресении мертвых так, словно бы зачитывал железнодорожное расписание. – Пожилая дама поставила чашку на стол. – Если поезда ходят вовремя, это очень удобно, но это невозможно называть чудом Господним… в расписании нет никакого основания для счастья и вечной надежды. Когда поезд опаздывает, это досадно, однако не означает конца всякого света и жизни. Просто приходится дольше ждать. И железнодорожные платформы, пусть они и не идеальны, не являются адом и не сулят забвения.

Алиса посмотрела на Питта поверх чашки:

– Хотя подчас мне и казалось, что между ними есть нечто общее. Однако тогда я была моложе, и смерть во всей своей реальности далеко отстояла от меня. Тогда я еще спешила.

– Ну а что насчет Доминика Кордэ? – улыбнулся Питт, принимаясь за последний из пирожков.

– Ах… он повел себя совсем по-другому, – объявила его собеседница. – Он явился позже, кажется, дня на два. Просто сел рядом с нею и взял ее руку в свою. Ничего не читал, а просто, собственными словами напомнил ей про двух разбойников на крестах по обе стороны от Господа нашего, a затем о Пасхальном утре и о Марии Магдалине, увидевшей Его в саду и принимавшей за садовника до тех пор, пока Он не произнес ее имя. – Глаза ее вдруг затуманились слезами. – Мне кажется, все дело было в том, что Он назвал ее по имени. И бедная мисс Динмонт вдруг поняла, что Бог знает каждого из нас по имени. Любовь – дело личное… это ты и я, без всяких аргументов и проповедей. Эта сила превосходит все остальное. И она утешилась, буквально за несколько мгновений. Мистер Кордэ понял это. Преподобный Парментер – нет.

– Понятно, – негромко проговорил Питт, невольно удивляясь тому, что это ему и в самом деле совершенно ясно.

– Не хотите ли еще чаю? – предложила Алиса.

– Да, будьте добры, мисс Кэдуоллер, с удовольствием, – сказал суперинтендант, протягивая ей блюдечко вместе с чашкой. – Мне кажется, что теперь я понимаю преподобного Парментера лучше, чем прежде.

– Ну конечно, – согласилась старая дама, поднимая чайник и наполняя его чашку. – Бедняга потерял свою веру не в то, что делал, но в то, зачем он это делал. Такую утрату ничем нельзя заменить. Все рассуждения в мире не согреют сердце и не утешат горе потери. Священство – оно о том, что надо любить тех, кого трудно любить, помогать людям переносить боль и без отчаяния переживать самые невозместимые потери. В конце концов, суть его в доверии. Если ты способен доверять Богу, все само собой станет на место.

Томас не стал ни возражать, ни комментировать эти слова. Старушка эта в нескольких словах сформулировала то, что он пытался найти. Допив чай, полицейский еще немного поговорил на общие темы, выразил восхищение сервизом и вышитой скатертью на столе, после чего поблагодарил хозяйку и откланялся.

B пять часов вечера он уже находился у дома епископа Андерхилла, пытаясь сообразить, что именно можно у него спросить, чтобы еще кое-что узнать о Рэмси Парментере. Бесспорно, в качестве епископа, которому подчинялся Рэмси, Реджинальд Андерхилл мог понимать его глубже, чем кто-то еще. Однако Питт опасался, что столкнется с отпором, основанным на святости их взаимоотношений. Он был заранее готов к вежливому отказу.

Однако когда епископ вышел в оформленную в красно-коричневых тонах библиотеку, где посетителю было указано его ждать, им владело настроение, куда как далекое от ожидания спокойного и уверенного отказа. Закрыв за собой дверь, хозяин повернул к Питту лицо, черты которого выражали острую тревогу. Редеющие волосы его были взъерошены, и он стоял набычившись, словно бы ожидая физического нападения.

– Вы и есть полисмен, которому поручено заниматься этим делом? – обратился Реджинальд к Томасу обвиняющим тоном. – И насколько долго протянется расследование, прежде чем вы сумеете прийти к приемлемым выводам? Событие это действительно весьма прискорбное…

– Да, сэр, – согласился Томас, становясь едва ли не на вытяжку. В конце концов, он находился в обществе князя Церкви. К Андерхиллу подобало отнестись с должным почтением.

– Прискорбно любое преступление, но это – особенно, – добавил он. – Вот почему я и оказался здесь в надежде на то, что вы поможете мне понять, что именно произошло.

– Ах так! – Епископ с некоторым облегчением кивнул. – Садитесь же, суперинтендант! Устраивайтесь поудобнее, сэр, и посмотрим, к чему нам удастся прийти. Очень рад вашему появлению у меня.

Он сел в красное кожаное кресло, стоявшее напротив коричневого, в котором поместился его гость, и самым внимательным образом посмотрел на него:

– Чем скорее мы сможем разрешить этот вопрос, тем лучше станет для всех.

На какое-то мгновение Питт без особой радости подумал, что их представления о разрешении вопроса далеко не тождественны. И тут же напомнил себе о том, что мысль эта несправедлива.

– Я провожу расследование настолько быстро, насколько могу, – заверил он хозяина дома. – Однако если выйти за пределы физических фактов, которые кажутся неопровержимыми, все немедленно становится куда менее ясным.

– Насколько я понимаю, эта несчастная молодая женщина была весьма трудной особой с точки зрения манер и морали и не вызывала к себе сочувствия. Она поссорилась с преподобным Парментером и упала с лестницы. – Андерхилл пыхтел, рот его вытянулся в струнку, а мышцы на щеках и челюсти напряглись. – Вы не сомневаетесь в том, что ее столкнули вниз, иначе расследование было бы уже закончено. Простая домашняя драма не требует вашего внимания.

В глазах его блеснул огонек надежды.

– Ничто не указывает на то, что она могла споткнуться, сэр, – ответил Томас. – Однако ее крик, явно обвиняющий преподобного Парментера, заставляет нас отнестись к расследованию более внимательно.

– Крик? – Реджинальд резко возвысил голос. – Что именно она крикнула, суперинтендант? Вероятно, ее слова можно истолковать по-разному? Обнаружили ли вы некое свидетельство, которое позволяет предположить, что человек, обладающий репутацией и ученостью преподобного Парментера, мог настолько утратить свой разум, забыть про труды всей своей жизни, чтобы толкнуть ее? Видите ли, сэр, это не лезет ни в какие ворота!

– Она воскликнула: «Нет-нет, преподобный!» – ответил полицейский.

– Но разве не могла она поскользнуться и позвать его на помощь, как ближайшего к ней человека, который раньше всех может к ней подбежать? – настоятельным тоном проговорил епископ. – Разве такое объяснение не кажется вам более правдоподобным? Не сомневаюсь в том, что если вы еще раз расспросите людей, которые слышали этот крик, они, без сомнения, подтвердят эту версию.

Он произнес эти слова едва ли не тоном приказа – предполагая, что этот приказ будет исполнен.

– Они говорят другое, сэр, – возразил Питт, наблюдая за его лицом. – Однако, возможно, она вскричала: «Нет, нет!», a затем позвала на помощь мистера Парментера. Однако никто не слышал слов «помогите» или «прошу».

– Ну, конечно. – Реджинальд наклонился вперед. – Она упала прежде, чем успела это крикнуть. Это легко объяснить. Она даже могла начать говорить одно из этих слов, но не успела из-за падения, бедняжка… Итак, похоже, мы уже уладили этот вопрос. Самым прекрасным образом.

Он улыбнулся, однако тепла в его улыбке не было.

– Но если толкнул ее не преподобный Парментер, тогда это сделал кто-то еще, – заметил Томас. – Слуги не могли этого сделать, как и миссис Парментер… – Он заметно вздрогнул. – И миссис Уикхэм. Но остаются мисс Кларисса Парментер, мистер Мэлори Парментер и гостящий сейчас в их доме священник, мистер Доминик Кордэ.

– Ах да… Кордэ. – Епископ откинулся на спинку кресла. – Ну, тогда это, скорее всего, молодой Мэлори Парментер. Весьма прискорбно, однако этот легкомысленный молодой человек эмоционально неуравновешен. Вы, конечно, не знакомы с его историей, однако он всегда во всем сомневался и спорил. В юности он противоречил буквально всему, не мог согласиться ни с чем, не подняв сперва шум. – Губы Андерхилла пренебрежительно изогнулись при этом воспоминании. – То этого мальчика разбирает энтузиазм, а в следующее буквально мгновение его душит критиканство. Абсолютно неудовлетворительный молодой человек. Что только доказывает его восстание против отца, против всей семьи и ее ценностей. Правда, я не в состоянии представить себе причину, способную заставить его совершить столь трагический и грубый поступок, однако я никогда не понимал подобное поведение. Так что могу только выразить свои соболезнования и сочувствие. – Он нахмурился и торопливо добавил: – И конечно, пожалеть жертву.

– Мисс Беллвуд была беременна, – напрямик сообщил ему Питт.

Епископ побледнел, и удовлетворение оставило его лицо:

– Какое несчастье… Полагаю, от какого-то союза, предшествовавшего ее работе у Парментера?

– Нет, это случилось уже после того, как она стала с ним работать. Опасаюсь, что отцом был как раз один из находившихся в доме троих мужчин.

– Чисто академический вопрос. – Реджинальд вытянул шею, поправляя воротник, словно бы тот вдруг стал тесен ему. – Теперь нам этого никак не узнать, и мы обязаны предположить, что виноват молодой Парментер, и именно этот факт и послужил причиной для… убийства. С ее стороны это небольшой грех, суперинтендант, и нет необходимости чернить имя молодой женщины, делая его публично известным. Пусть себе покоится с миром, бедняжка. – Он судорожно глотнул. – Незачем, да и не нам осуждать ее слабость.

– Действительно, это мог быть и Мэлори Парментер, – согласился Томас, ощущая в душе иррациональный гнев. У него не было права судить епископа, он не имел никакого представления о личности молодого Парментера и о том, каким образом тот досаждал Андерхиллу. И тем не менее Питт ощущал сильную неприязнь к своему собеседнику.

– Но мог убить и не Мэлори, – проговорил он. – Я не могу действовать, не имея доказательств.

Епископ был явно взволнован.

– Но на какие доказательства вы можете рассчитывать? – вопросил он. – Никто не признался. Самого падения никто не видел, и вы только что сказали мне, что виноватым может оказаться любой из троих мужчин. Что вы намереваетесь делать? – возвысил он голос. – Дело нельзя оставить нераскрытым! В таком случае погибнут репутации всех троих мужчин. Это будет чудовищно!

– А что еще можете вы рассказать мне о Мэлори Парментере… что-нибудь особенное, епископ Андерхилл? – спросил Питт. – И быть может, о Доминике Кордэ? А еще в некоторых отношениях вы должны знать Рэмси Парментера лучше, чем кто-либо другой.

– Да… конечно. Впрочем… не знаю.

– Прошу прощения?

Тень неудовольствия пробежала по лицу Реджинальда, и он приступил к объяснению:

– Естественно, я давно знаю Мэлори Парментера. Мальчишкой он был не из самых легких – вечно, как я уже говорил, перескакивал с одного увлечения к другому. Большинство людей перерастают в себе подобную тенденцию, но он этого не сделал. Он не смог определиться, как надо поступить с собственной жизнью. Нерешительный такой был, понимаете? – Андерхилл критически посмотрел на суперинтенданта. – Собрался было учиться в Оксфорде – и не стал поступать туда. Ни разу ни в кого не влюбился. Нет таких девиц, чтобы удовлетворяли его невероятно высоким критериям. Жил в мирке, отделенном от реальности. Идеалист. Не способный пойти на компромисс.

Он смолк.

– Что еще? – через мгновение поторопил его Томас.

– Ненормальный он был какой-то, – закончил епископ, удовлетворившись найденным словом. – Да, ненормальный. Увы, теперь это должно быть вполне очевидно.

Питт понял это как указание на переход Мэлори в католицизм, однако не стал ничего говорить.

– A что насчет мистера Кордэ? – сменил он тему.

– A? Да. Весьма многообещающий человек. – Голос Андерхилла немедленно наполнился удовлетворением, и на губах его промелькнула улыбка. – Весьма многообещающий. Всегда так радостно видеть человека, обратившегося в истинную веру и готового пожертвовать всем для того, чтобы идти ее путем…

– Разве это жертва? – изобразил невинность Питт, подумав о том отчаянии, которое описывал ему Доминик, и том мире, который теперь почил на его лице и поведении. – Я бы сказал наоборот. На мой взгляд, он приобрел много больше, чем пожертвовал?

Реджинальд вспыхнул:

– Ну, конечно! Вы не поняли меня. Я говорил о… – Он взмахнул рукой. – Я просто не способен описать это вам. Годы занятий, самодисциплины, финансовых ограничений, связанных с едва ли не минимальным доходом… Это жертва, сэр, пусть и принятая добровольно.

– И вы считаете Доминика Кордэ нравственно превосходным человеком, стоящим над слабостями и искушениями тщеславия, гнева и похоти…

Епископ подвинулся вперед в просторном красном кресле:

– Конечно, считаю! В этом не может быть сомнений. Я могу даже самым нелюбезным образом предположить, что…

Он вдруг умолк, осознавая, что готов был зайти слишком далеко, а потом осторожно продолжил:

– Ну, я, естественно, говорю, как умею, суперинтендант. У меня есть много причин верить… но ничего дурного я о нем не слышал…

– A Рэмси Парментер? – спросил Питт, не надеясь пусть не на ценный, но просто на здравый ответ.

– Этот человек до сих пор обладал безукоризненной репутацией, – мрачным тоном ответил Андерхилл.

– Но, конечно же, сэр, вы знакомы с ним не по одной репутации? – продолжил полицейский.

– Естественно! – Реджинальд теперь был явно расстроен и раздосадован. Он шевельнулся в кресле. – В этом заключаются моя профессия и призвание, суперинтендант. Однако мне не известно ничего из его природы или поступков, что могло бы заставить нас предположить, что он был не таким, каким казался, или обладал слабостями, более серьезными, чем те, которым покорно все человечество. – Он собрался добавить нечто еще, но передумал. Питту пришло в голову, что его собеседник мог вспоминать о том, как именно он рекомендовал Рэмси Парментера к грядущему повышению.

– Вы сомневаетесь в его призвании, в его вере? – предположил он. – В припадках уныния?

Интонация епископа сделалась снисходительной:

– У всех нас бывают сомнения, суперинтендант. Такая уж особенность человека, а особенно интеллигентного.

Томас ощутил, что спорить с ним бесполезно. Следовало придумать какую-то уловку, чтобы оказаться правым вне зависимости от исхода.

– Вы хотите сказать, что возглавляющее нас священство не обладает большей верой, чем простой обыватель? – громко сказал Питт, глядя собеседнику прямо в глаза.

– Нет! Нет, что вы, конечно, нет! Я хочу сказать, что… приступы уныния посещают всех нас. Всем нам досаждают… некие… мысли…

– А не случалось ли Рэмси Парментеру обнаруживать искушения в смысле потакания собственным слабостям или припадкам буйного гнева? Прошу вас, епископ Андерхилл, нам прежде всего необходима честность, а не желание замаскировать истину добротой.

Реджинальд надолго умолк, и в итоге полицейский уже подумал, что он и не собирается отвечать. На лице его застыло несчастное выражение, словно бы осаждавшие этого человека мысли и впрямь были болезненными. Питту самым немилосердным образом показалось, что тревожит его на самом деле собственное неловкое положение.

– Мне нужно подумать, – промолвил наконец епископ. – В данный момент я совершенно не готов к разговору на эту тему. Простите, сэр. Это все, что я могу вам сказать.

Томас не стал настаивать. Поблагодарив хозяина дома, он откланялся. А после того, как за ним закрылась дверь, Андерхилл направился к телефону – к этому изобретению он относился весьма двусмысленно – и позвонил в кабинет Джона Корнуоллиса.

– Корнуоллис? Мистер Корнуоллис… э, ага. – Он прокашлялся. Какой абсурд! Ему не следует позволять себе волноваться. – Я был бы весьма рад возможности переговорить с вами с глазу на глаз. И на мой взгляд, это лучше сделать у меня дома, чем в вашем кабинете. Не окажете ли вы любезность посетить меня за обедом? Очень рад. Хорошо… очень хорошо. Мы обедаем в восемь. Так что будем ждать вас.

Полным облегчения движением он повесил трубку. Как все это страшно! Надо предупредить жену. Пусть она скажет кухарке.

Помощник комиссара полиции появился в доме Реджинальда через несколько мгновений после восьми вечера. Айседора Андерхилл знала, кто этот человек, однако ни разу не встречала его прежде. С начала вечера она пребывала в состоянии чрезвычайной досады, вызванной бездумностью мужа, пригласившего незнакомца к обеду в тот вечер, который она планировала провести в тишине и покое. Всю предшествовавшую неделю каждый вечер требовал от нее внимания и вежливого интереса, хотя дела по большей части были чрезвычайно скучными. Этот вечер женщина намеревалась провести за чтением, поскольку уже запаслась романом, готовым полностью погрузить ее в недра человеческих страстей. И она оставила его без особой охоты – и общалась с мужем с куда меньшей обходительностью, чем была ей обыкновенно присуща.

Однако ей было прекрасно известно, почему Реджинальд пригласил полисмена. Он был в ужасе от того, что назревает скандал, который ему не удается замять и который угрожает лично ему, поскольку именно он рекомендовал Рэмси Парментера к возведению в сан епископа. Андерхилл намеревался уговорить своего гостя осмотрительным и скорым образом уладить дело, даже если бы это означало нарушение принятых правил. Такое намерение вселяло в его жену отвращение, но куда более важным было то, что оно означало конец того самого медленного разочарования, которое, как она поняла, владело ею в течение многих лет. Поначалу она просто не воспринимала это чувство как разочарование. Но именно этим ощущением стала вся ее жизнь, и виноват в этом был человек, судьбу которого она разделяла, смысл его жизни, который она приняла для себя. Смысл этот больше не восхищал Айседору.

Она решила одеться очень просто – в темно-синее платье с высокими плиссированными шелковыми рукавами. Оно чрезвычайно шло к ее темным, с проседью волосам.

Джон Корнуоллис удивил миссис Андерхилл. Она не знала, кого именно ожидала увидеть, – возможно, человека, похожего на так хорошо знакомых ей церковных сановников: привычно вежливых, самоуверенных, чуточку доброжелательных. Корнуоллис же был совершенно не похож на них. Он очевидным образом чувствовал себя несколько неуютно и держался напряженно, словно бы всякий раз обдумывая, что говорить. Айседора привыкла к вежливости, с которой собеседники хоть и признавали ее, но при этом как бы не замечали. А этот гость, напротив, обращал на нее такое внимание, что, хотя его трудно было назвать рослым мужчиной, она ощущала его физическое присутствие так сильно, как ей еще никогда не приходилось.

– Здравствуйте, миссис Андерхилл. – Джон наклонил голову, блеснув полностью гладкой лысиной. Айседора никогда не считала лысых привлекательными, однако его лишенная волос голова выглядела настолько естественно, что привлекательность ее она осознала только потом – и не без удивления.

– Здравствуйте, мистер Корнуоллис, – ответила дама. – Я в восторге от того, что вы сумели заглянуть к нам буквально по первому приглашению. Это очень любезно с вашей стороны!

Помощник комиссара чуть зарумянился, не зная, что сказать. На лице его доминировали большой нос и широкий рот. Инстинкт запрещал ему рассказывать, что явился он в ответ на одолевавшую епископа панику, в которой тот боялся признаться.

Хозяйка улыбнулась, желая помочь гостю.

– Я понимаю, что это сбор по тревоге, – просто сказала она. – Мы благодарны вам за то, что вы пришли. Будьте добры, садитесь и чувствуйте себя как дома.

– Благодарю вас, – проговорил Джон, напряженным движением опускаясь в кресло.

Реджинальд остался стоять возле камина, в каком-то футе от каминной решетки. Вечер выдался холодным, и положение это предоставляло наибольшую выгоду.

– Кстати, – проговорил вдруг хозяин дома. – Сегодня днем у нас побывал этот ваш полицейский… не так давно. На мой взгляд, этот человек не из тех, кто тонко чувствует суть дела. Нельзя ли заменить его на кого-нибудь более… понимающего?

Айседоре сделалось неудобно. Делать подобные предложения не следовало.

– Питт у меня самый лучший сотрудник, – спокойно ответил Корнуоллис. – Если истину еще можно установить, он сделает это.

– Ради бога, не надо! – раздраженным тоном возразил епископ. – Нам нужно нечто большее, чем установить истину! Нам нужен такт, дипломатичность, сочувствие… осторожность! Любой дурак способен выставить эту трагедию перед всем миром во всей ее наготе… и разрушить репутацию Церкви, погубить надежду и труды десятилетий, нанести ущерб невинным, доверяющим нам душам…

Он бросил на помощника комиссара взгляд, полный искреннего презрения.

Миссис Андерхилл внутренне покоробило. Ей было неудобно слышать этот обращенный к гостю пренебрежительный тон, как и позволять ему думать, что и она разделяет подобное отношение, однако выработавшаяся за годы долгой совместной жизни лояльность мужу не позволила ей открыто занять сторону Джона.

– Признаюсь, что епископ излагает свое мнение несколько прямолинейно, – заметила она, наклоняясь вперед и ощущая, как кровь приливает к ее щекам. – Все мы в высшей степени огорчены смертью мисс Беллвуд, и недобрыми чувствами, которые, как полагают, привели к ней. И мы, естественно, озабочены тем, чтобы на невиновных не пало никакое подозрение, a также чтобы виновные были наказаны без широкого разоблачения обстоятельств этой приватной трагедии.

Она посмотрела на Корнуоллиса, надеясь, что он примет это завуалированное извинение.

– Все мы стремимся избежать лишней боли, – сухим тоном промолвил тот, посмотрев на нее вполне доброжелательным взором, в котором не было ни осуждения, ни ответной враждебности. Реджинальд упоминал, что гость их был моряком. Быть может, неловкость этого человека отчасти объяснялась тем, что большая часть его жизни прошла на море, исключительно в мужском обществе? Хозяйка попыталась представить его в мундире, на палубе, под надутыми большими парусами, покачивающимся на ногах в такт гребням и впадинам волны, под набегающим ветром. Возможно, именно поэтому взгляд его казался столь спокойным и чистым. В самой сути морских стихий, в одном только размахе их, присутствовало нечто такое, что превращало надменность в пустую и никчемную вещь. Женщина не могла представить себе Корнуоллиса несдержанным, или уклончивым, или пытающимся укрыться за ложью.

– Тогда поймите и мой намек на то, что в этом деле необходима большая тонкость, – голос Андерхилла переполняла настойчивость, а кроме того, как показалось его жене, она заметила в нем нотку непривычного для себя страха. Ей еще не приводилось видеть мужа в такой тревоге.

– Тем не менее нам необходимы честность и упорство, – твердым тоном произнес Джон. – A Питт у нас самый лучший. Дело требует большой деликатности. Юнити Беллвуд была беременна, и можно предположить, что убийство ее вызвано именно этим фактом.

Епископ дернулся и бросил торопливый взгляд на Айседору. Их гость покраснел.

– Не надо этого вздора! – торопливо проговорила миссис Андерхилл. – Вам незачем говорить обиняками просто потому, что я нахожусь здесь. Могу предположить, что мне приходилось говорить с находящимися в положении молодыми дамами намного чаще, чем тебе, Реджинальд. Многих из них совратили кавалеры, однако некоторые сами совращали мужчин.

– Мне не хотелось бы, чтобы ты говорила такими словами о подобных вещах, – неодобрительным тоном произнес епископ, шагнув в сторону от огня; ноги его сзади припекало. – Это сразу и грех, и трагедия. Ужас в сочетании со злодеянием. Если этот… поступок… совершил Рэмси Парментер, тогда я могу предположить только то, что он сошел с ума, и самое лучшее, что мы можем сделать для всех, – это поставить ему соответствующий диагноз и поместить в безопасное место, где он не сможет никому причинить вреда.

Он скривился, ощутив прикосновение к коже горячей ткани брюк и добавил:

– Разве этого нельзя устроить, Корнуоллис? Проявить некую юридическую любезность вместо того, чтобы погубить всю семью, точно следуя каждой букве закона. Выставить на всеобщее обозрение зрелище падения из благодати весьма уважаемого человека… то есть, конечно, прежде считавшегося уважаемым, – поправился он.

Затаив дыхание, Айседора посмотрела на помощника комиссара.

– Убийство не является отпадением от благодати, – холодным тоном промолвил тот. – Закон требует в таком случае публичного наказания, ради блага всех, кого касается дело.

– Ерунда! – возразил Андерхилл. – Каким образом публичное рассмотрение дела может соответствовать интересам Парментера или его семьи, не говоря уже об интересах Церкви? Кроме того, не в интересах и самой публики видеть растление и впадение в безумие одного из вождей ее духовного благоденствия.

Бесшумно появившийся дворецкий с поклоном доложил:

– Обед подан, сэр.

Хозяин бросил на него негодующий взгляд.

Айседора поднялась на трясущиеся ноги:

– Мистер Корнуоллис, не окажете ли любезность пройти в столовую?

Что может она сказать, чтобы как-то исправить эту жуткую ситуацию? Неужели их гость может посчитать, что и она является подобной ханжой? Как дать ему понять, что она не имеет к этому никакого отношения, не проявив при этом нелояльности и двоедушия? Джон Корнуоллис принадлежит к числу тех людей, которые ценят верность. Супруга епископа и сама ценила ее. Несчетное число раз она заставляла себя молчать, чувствуя несогласие. В некоторых, редких случаях ей приходилось впоследствии осознать свою ошибку или близорукость, и она бывала рада тому, что не обнаружила нехватку знаний.

Поднявшись на ноги, Джон поблагодарил ее, и все трое неловкими шагами направились в официальную столовую, выдержанную в ультрамариновых и золотых тонах. Здесь Айседора впервые навязала мужу свой вкус. Он настаивал на бургундских коврах и тяжелых портьерах до самого пола. Но благодаря ей, столовая получилась не настолько тяжеловесной, a длинное зеркало на стене увеличивало объем комнаты.

Когда все уселись и подали первое блюдо, епископ вновь перешел к делу.

– Никто не заинтересован в том, чтобы придать этой истории публичный характер, – повторил он, посмотрев на занятого супом Корнуоллиса. – Не сомневаюсь, что вы понимаете это.

– Напротив, – невозмутимым тоном возразил Джон. – В этом заинтересованы буквально все. И в первую очередь сам Парментер. Он считает себя невиновным. И потому заслуживает права предстать перед судом и потребовать, чтобы мы доказали его невиновность самым надежным образом.

– Вот оно что… – Андерхилл уже был в ярости. Лицо его побагровело, а глаза лихорадочно блестели.

Посмотрев на него, Айседора ощутила, как ее переполняет чувство вины. Реджинальд больше не был похож на старого друга, временно сбившегося с пути и совершившего ошибку. Он вдруг сделался незнакомцем и притом незнакомцем, совершенно ей несимпатичным. Нельзя, непростительно было позволять себе почувствовать такое. Все в ней повернулось навстречу Корнуоллису, спокойному и сердитому, уверенному в себе и своих верованиях.

– Это чистая софистика, сэр, – бросил обвинение епископ. – Но я не стану оскорблять вас предположением о ее причинах…

– Ох, Реджинальд! – негромко произнесла Айседора.

– Чего же вы хотите от нас, епископ Андерхилл? – посмотрел на него помощник комиссара. – Чтобы мы тайно упрятали куда-нибудь Парментера, не предоставив ему возможности доказать свою невиновность или опровергнуть наши доказательства его вины? Упаковать его в сумасшедший дом до конца дней своих, чтобы избавить всех нас от неудобства?

Лицо Андерхилла стало багровым, руки его затряслись:

– Вы ошибочно трактуете мои слова, сэр! Отвратительное предположение!

Впрочем, именно это он и подразумевал, что было превосходно известно его супруге. Как же ей выручить мужа и заодно сохранить собственную честь?

– Я уверена в том, что вы правы, мистер Корнуоллис, – настороженным тоном произнесла она, не глядя на гостя. – Похоже, мы не осознали последствий того, о чем говорим. Мы не знакомы с законом, и, слава Небесам, до сих пор у нас не случалось ничего подобного. Конечно, у нас были собственные несчастья, однако до подлинного преступления дело не доходило, все ограничивалось грехами перед Богом и Церковью. – Она наконец посмотрела Джону в лицо.

– Конечно. – Тот внимательно смотрел на нее, и лицо его выражало не разочарование, но застенчивость и восхищение. Женщину словно согрело какое-то внутреннее тепло. – Случилась… случилась трагедия, к которой мы не могли оказаться готовы… – Корнуоллис осекся, не зная, что сказать дальше. – Однако я не могу преступить требования закона. Я не смею сделать это, потому что не уверен в том, что правильно, а что нет, чтобы принять ответственность за решение на себя. – Он опустил суповую ложку на тарелку. – Однако я знаю, как поступать правильно, – во всяком случае тогда, когда необходимо выяснить истину. Весьма вероятно, что Рэмси Парментер убил мисс Беллвуд, потому что она была откровенной и задиристой женщиной, отвергавшей все, во что он верил. – Голос его стих, и на лице проявилась печаль. – Он может оказаться и отцом ее ребенка, но с равной вероятностью может и не быть им. Если здесь замешаны Мэлори Парментер или Доминик Кордэ, то и у них были причины желать ей смерти. Мисс Беллвуд могла погубить их обоих в избранном ими призвании. Я не знаю, шантажировала она их или нет, однако нам придется выяснить это. Мне очень жаль. Я хотел бы, чтобы всего этого не случилось.

– Как и все мы, – печально улыбнулась миссис Андерхилл. – Однако сожаление еще никому и ни в чем не помогало.

Ее муж шумно прокашлялся:

– Полагаю, вы будете держать меня в курсе всякого прогресса по делу?

– О том, что затрагивает благополучие Церкви, я извещу вас немедленно, – пообещал Корнуоллис без капли тепла во взгляде. С тем же самым выражением он мог бы смотреть на капитана вражеского корабля в ледяном море.

Айседора задумалась, религиозен ли ее гость. Быть может, власть океана, а также относительная беспомощность человека, его зависимость от света звезд, ветров и могучих течений возбудили в нем глубокое знание Бога, опору на веру, держащую в своих руках жизнь человека, а не на удобные похвалы и репутацию среди собратьев? А сколько времени прошло с тех пор, когда Реджинальд имел дело с вопросами жизни и смерти, а не с чистым администрированием?

Разговор стих. Слуги убрали суп и подали следующее блюдо. Епископ что-то сказал. Корнуоллис ответил и добавил какой-то комментарий.

Айседоре следовало бы заполнять паузы невинными репликами, однако разум ее был занят более глубинными и настоятельными вопросами. Почему Реджинальд не настолько хорошо знает Рэмси Парментера, чтобы не знать, способен ли он на интрижку с этой женщиной или нет? Ему полагалось бы быть в курсе такого страшного дефекта веры и нравственности, не говоря уже о грехе, у одного из священников!

Чего ради он так ходатайствовал о дальнейшем продвижении Парментера, если не знает его в такой мере? Только ради того, чтобы иметь своего человека среди церковных иерархов? Случалось ли ему разговаривать с Рэмси о чем-то истинно значимом? O добре и зле, о радости, o покаянии и понимании жуткого саморазрушения, приносимого грехом? Разговаривал ли он с ним когда-либо о грехе, как о чем-то реальном, а не как о пустом слове, произнесенном с кафедры? Было ли у него время разглядеть тот эгоизм и несчастье, которые рождают грех… это смятение и пустоту?

Занимался ли он когда-нибудь вообще чем-то, кроме административных дел… делал ли он что-то, кроме того, как указывать людям, что и как им делать? Посещал ли он больных и бедных, запутавшихся и заплутавших, озлобленных, утомленных, честолюбивых и жестоких… Предоставлял ли он зеркало их слабостям? Утешал ли он верой усталых, испуганных и осиротевших? Или он говорил о зданиях, музыке и обрядах – и о том, как воспрепятствовать Рэмси Парментеру устроить скандал? Но если он не способен предстать перед действительной болью, чего стоит все это пение и молитвы? Какой человек на самом деле скрывается под облачением епископа Андерхилла? Тот, которого она любила, или тот, к которому просто привыкла?

Согласно правилам приличия, помощник комиссара полиции откланялся сразу же после обеда. Реджинальд удалился читать в свой кабинет, a Айседора в безмолвии отправилась в постель, хотя ропот мыслей у нее в голове оставался еще слишком громким, чтобы позволить ей уснуть.

A когда она наконец закрыла глаза, ей позволило расслабиться лицо Корнуоллиса, и на мгновение призрак улыбки прикоснулся к ее губам.

Глава 5

В то самое время, когда Питт выслушивал Смизерса в кабинете Корнуоллиса, Доминик разговаривал с Витой Парментер в гостиной дома в Брансвик-гарденс. Горничные уже подмели и прибрали в комнате, и в камине начинал разгораться огонь. Утро выдалось холодным и ясным, и, расхаживая взад и вперед по комнате, так как у нее не было сил оставаться на месте, Вита зябко поеживалась.

– Хотелось бы знать, что там думает этот полицейский, – проговорила она, обращая к священнику озабоченное лицо. – И где он сейчас находится? С кем разговаривает, если его нет у нас?

– Не знаю, – честно проговорил Кордэ, жалея о том, что стоит вот так, в беспомощности наблюдая за ее страхом, и не может утешить ее. – Мне почти ничего не известно о том, как они работают. Быть может, он что-то разузнает о Юнити…

– Но зачем? – удивилась миссис Парментер. – Что теперь ему до того, какой она была? – Движения ее были неровными, она то широко разводила руки, то плотно сплетала пальцы, до боли вонзая ногти в ладони. – Вы хотите сказать, что, по его мнению, раз в прошлом она вела свободный образ жизни, то могла позволить себе вести себя подобным образом и здесь?

Доминик удивился. Ему и в голову не приходило, что его собеседница могла кое-что знать о прошлом мисс Беллвуд. Это смущало… Впрочем, он мог и понять, что Вита слышала разглагольствования Юнити на темы свободы нравов, права следовать своим эмоциям и потребностям – всю ту чушь, которую она часто несла об освобождающем влиянии страстей и о том, как определенные взгляды душат людей, в особенности женщин. Раз или два Кордэ попытался спорить с ней, пробовал доказать, что на самом деле консервативные взгляды защищают людей, а в особенности женщин, после чего она окатила его гневом и пренебрежением. Так что теперь не стоило и думать о том, что Вита не присутствовала при одной из подобных сцен или не прислушивалась к словам Юнити.

Теперь, стоя на краю обюссонского ковра[10], хозяйка дома смотрела на него с подлинным страхом в больших глазах. При всей внутренней силе, которой, как ему было известно, обладала эта женщина, она казалась весьма уязвимой.

– Я даже не знаю, занят он именно этим или нет, – негромко ответил священник, делая шаг в ее сторону. – Просто это возможно. Здравый смысл требует внимания к жизни… убитой… если хочешь найти ответственного за ее смерть.

– Наверное, так, – ответила миссис Парментер с легкой хрипотцой. – Но значит ли это… не думаете ли вы… что это не обязательно был Рэмси? – Она посмотрела на Доминика, и на ее бледном лице смешались отчаяние и надежда.

Без раздумий священник осторожно взял ее руку в свою. Пальцы ее на мгновение остались безучастными, а потом ответили отчаянным пожатием.

– Как жаль, – негромко проговорил Кордэ. – Мне так хотелось бы что-то сделать для вас. Что угодно… Я пред вами в неоплатном долгу.

Вита чуть улыбнулась – коротко, на мгновение, уголками губ, – но так, словно эти слова были очень важны для нее.

– Рэмси помог мне, когда я пребывал в бездне отчаяния, – продолжил ее собеседник. – A я теперь, похоже, ничем не способен помочь ему.

Женщина опустила глаза.

– Если он убил Юнити, никто из нас не сможет чем-то помочь ему. Это… – Она судорожно глотнула. – Это… Непереносимо другое – незнание.

Вита заставила себя встряхнуться и продолжила более ровным тоном:

– Глупо говорить такое… это слабость… нам приходится терпеть. – Голос ее притих. – Но, Доминик, как это больно!

– Я понимаю…

– В голове моей кружатся всякие ужасные вещи. – Миссис Парментер по-прежнему шептала, словно не имела сил произнести эти слова вслух, хотя в комнате никого больше не было. – С моей стороны это нелояльно? – Она пристально посмотрела священнику в глаза. – Вы презираете меня за это? Впрочем, мне кажется, что я сама себя презираю. Однако хотелось бы знать, привлекала ли его она… такая… очень… очень яркая, очень наполненная чувствами и эмоциями. У нее были прекрасные глаза, как вам кажется?

Доминик заметил, что улыбается – и это в такой-то горестной ситуации! Глазам Юнити было далеко до той красоты, которой обладали глаза Виты. Но мисс Беллвуд была сладострастна. Вспомнив ее тело и губы, Кордэ поежился.

– В них не было ничего удивительного, – ответил он в общем-то чистую правду. – Ваши глаза куда красивее. – Он не стал обращать внимание на выступившую на щеках хозяйки дома краску. – Трудно поверить, чтобы Рэмси нашел ее привлекательной. Он терпеть не мог ее мнений. Этого ее вечного критиканства…

Доминик по-прежнему держал руку Виты, и она не выпускала его пальцы.

– Если она обнаруживала чью-то ошибку, – продолжил он, – то не могла смолчать и всегда с удовольствием выкладывала свое мнение. Что не располагает собеседников к романтическим идеям.

Внимательно посмотрев на него несколько секунд, миссис Парментер наконец проговорила:

– Так вы действительно не считаете ее привлекательной… Она была резковата, не правда ли? Даже жестока в словах…

– Очень жестока! – Священник выпустил ее руку. – Не думаю, что вам следует бояться этого. Такое поведение абсолютно не соответствует вашему мужу, тому человеку, которого мы с вами знаем.

– Они много работали вместе… – Вита никак не могла избавиться от своего страха. – Она была молода и… очень…

Доминик понимал, что она хочет этим сказать, пусть даже и не решалась произнести эти слова. Физически Юнити была весьма привлекательной.

– На самом деле это не совсем так, – заметил Кордэ. – Рэмси работал в своем кабинете, a она часто трудилась в библиотеке. Они совещались только в том случае, когда это было действительно необходимо. И всегда в присутствии слуг. По сути дела, мы с Мэлори находимся здесь почти так же долго, как и Юнити. Дом полон народа. Не говоря уже о Клариссе и Трифене… Питту должно быть известно и это.

Слова его явно не принесли Вите покоя. Тревожная морщинка по-прежнему лежала между бровями женщины, а лицо ее оставалось бледным.

– Быть может, вы замечали нечто, свидетельствующее о подобном обороте событий? – спросил священнослужитель, почти не сомневаясь в том, что она ответит отрицательно.

Он просто не способен был представить себе, чтобы между Рэмси и Юнити завязались какие-то иные отношения, кроме знакомых ему крайне официальных и враждебных. Во всех тех случаях, когда Кордэ случалось видеть их вдвоем, они были или заняты работой, и их разговор касался чисто академических проблем, часто затрагивая те или иные разногласия между ними, или же он носил официальный и достаточно холодный характер. Многочисленные расхождения во мнениях старательно скрывались под внешней вежливостью, укрывавшей заодно резкости мисс Беллвуд, стремившейся непременно доказать свою правоту. Юнити всегда получала удовольствие от собственных выпадов и никогда не упускала подобной возможности. Она не щадила ничьих чувств. Возможно, это свидетельствовало о ее интеллектуальной целостности. Впрочем, с точки зрения Доминика, эта черта характера скорее указывала на детское стремление к победе.

Рэмси же с трудом признавал поражения в любом вопросе. Он прятал свое неудовольствие под маской напускного безразличия, однако обида все же сквозила в его поджатых губах и затянувшемся молчании. Любая физическая связь между ними казалась просто немыслимой.

– Нет… – покачала головой Вита. – Нет… я ничего не замечала.

– Тогда и не верьте этим мыслям, – заверил ее собеседник. – Не позволяйте им даже войти в вашу голову. Это ниже достоинства вас обоих.

Призрачная улыбка вновь коснулась губ женщины. Глубоко вздохнув, она посмотрела на Кордэ:

– Вы так добры, так ласковы со мною, Доминик… Я даже не знаю, что делали бы все мы без вашей надежной руки. Я верю вам, как никому другому.

– Благодарю вас, – произнес мужчина с приливом такого удовольствия, которое не могли смягчить окружающие обстоятельства.

Быть в доверии – как долго он стремился к этому! В прошлом Доминик не был таким, да и не заслуживал доверия. К тому же он слишком часто ставил собственные потребности и желания впереди всего остального. Он редко бывал недоброжелательным – скорее был самовлюбленным, бездумным, словно ребенок, повинующимся импульсу. Но с тех пор, как Рэмси подобрал Доминика, его желания изменились. Он ощутил вкус одиночества, осознав, что те, кто ценил его, делали это исключительно ради его красивого лица и тех своих потребностей, которые он мог удовлетворить. Его уподобляли хорошей трапезе, которую алчут, съедают – и забывают. Бессмысленно, не касаясь ничего вечного.

Но Вита доверяла ему. Она была знакома с несчетным количеством добрых и ученых людей, посвятивших свою жизнь помощи другим, и все же ощутила, что он обладает силой и честью. И Доминик вдруг понял, что улыбается ей.

– Нет ничего такого, чего я желал бы в большей степени, чем послужить вам утешением в эти страшные дни, – проговорил он с подлинным чувством. – Я сделаю все, что в моих силах, только скажите. Я не могу сказать, что случится дальше, но могу пообещать свою поддержку, в какой бы форме она ни потребовалась, и обещаю быть рядом с вами.

Наконец миссис Парментер несколько расслабилась, и тело ее приняло свободную позу, словно с плеч ее соскользнула тяжесть. Напряжение оставило ее спину, и даже на щеках женщины появился легкий румянец.

– Благословен тот день, когда вы появились в нашем доме, – проговорила она негромко. – Вы будете нужны мне, Доминик. Я очень опасаюсь того, что может выяснить этот полисмен. O, я полагаю, вы правы, что у Рэмси не было никаких романтических отношений с Юнити. – Она чуть улыбнулась. – Чем больше я думаю о ваших словах, тем более глупой кажется мне эта идея. Слишком уж она ему не нравилась.

Вита буквально застыла в паре футов от собеседника, так что он ощущал запах ее духов.

– По правде говоря, мне кажется, что он боялся ее, – продолжила она. – При ее скором соображении и жестоком языке… однако больше всего он боялся того, что она говорила о вере. Юнити говорила жестокие, жуткие вещи, Доминик. Я готова была возненавидеть ее за это. – Набрав воздуха в грудь, она шумно выдохнула. – Это так жестоко – преднамеренно осмеивать чью-то веру, систематически разбирать ее на части, оставляя от них только изломанные куски. Мне следовало бы скорбеть о ее смерти, не правда ли? Однако я не могу этого сделать. Это плохо с моей стороны?

– Нет, – торопливо заверил ее Кордэ. – Нет, это совсем нетрудно понять. Вы видели произведенный ею ущерб. И он испугал вас. В большинстве своем все мы ведем трудную жизнь. Одна только вера позволяет нам преодолевать невзгоды с достоинством и силой. Они, в свою очередь, дают нам возможность исцеления и прощения, a также надежду, – когда мы не видим конца трудностям или горю. Страшно лишить людей надежды, a когда жертвой становится любимый тобой человек, насколько острее ты ощущаешь свое несчастье!

– Спасибо. – Миссис Парментер легким движением прикоснулась к его ладони, а затем, расправив плечи, отправилась прочь – через обитую сукном дверь, мимо комнат дворецкого. Домашние дела не останавливались по причине траура, страха или полицейского, расследовавшего бытовую трагедию.

Доминик отправился наверх, чтобы повидаться с главой семьи. В доме должны были найтись какие-то потребности, с которыми он мог бы помочь. Кроме того, быть может, ему удастся каким-то образом предложить если не утешение, то хотя бы помощь своему старшему другу. Хотя бы дать ему понять, что он, Кордэ, не убежит. Рэмси должен знать, что он не бросит его из подозрения или трусости.

Священник пустил руку в карман, чтобы достать носовой платок, однако его не оказалось на месте. Должно быть, он где-то обронил его – досадное обстоятельство, потому что платок этот был из хорошего полотна с монограммой. Он остался от более благополучных в финан совом отношении дней. Впрочем, это ничего не значит.

Кордэ постучал в дверь кабинета и вошел, услышав ответ хозяина.

– A, Доминик, – проговорил Рэмси с деланой бодростью. Он казался больным или сильно невыспавшимся, и написанная на его лице усталость была глубже обыкновенного физического утомления. Вокруг глаз преподобного Парментера залегли тени, а в них самих царила пустота.

– Рад вашему приходу. – Он что-то поискал на столе среди бумаг, как будто этот так и не найденный предмет имел какое-то значение. – Я хочу, чтобы вы посетили нескольких людей. – Он коротко улыбнулся. – Моих старых друзей в известном смысле этого слова, прихожан, нуждающихся в утешении или наставлении. Я был бы очень обязан вам, если бы вы сегодня нашли время для этого. Вот.

Парментер протянул Кордэ через стол лист бумаги, на котором оказались адреса и фамилии четверых людей.

– Все они живут недалеко. Можно дойти пешком в хорошую погоду. – Он глянул в окно. – Каковая сейчас и стоит.

Взяв список, Доминик прочел его, после чего упрятал в карман:

– Конечно схожу.

Он намеревался что-то добавить, но теперь, оставшись наедине с Рэмси, не знал, что ему можно сказать. Их разделяло целое поколение. Парментер был для него старшим во всех отношениях. Он спас Кордэ, тогда находившегося в отчаянии, исполнившегося такого отвращения к самому себе, что ему даже приходили мысли наложить на себя руки. Именно Рэмси терпеливо учил его другой, лучшей вере – подлинной, а не той, плоской, полной самодовольства и ограничивающейся одними воскресными службами, к которой он привык. Каким же образом он теперь может заставить старшего товарища обратиться к своей трагедии и заставить его рассказать о ней, когда тот явно не хотел этого?

Или же он хотел? Рэмси неуютно пошевеливался в своем просторном кресле. Руки его перебирали бумаги, а взгляд то обращался к Доминику, то опускался к столу, то снова устремлялся вверх.

– Вы хотите поговорить о случившемся? – спросил Кордэ, не зная, не вступает ли он на запретную территорию. Однако молчать далее было просто трусливо.

Парментер не стал изображать непонимание.

– А что здесь можно сказать? – Он пожал плечами. На лице его застыло недоуменное выражение, и Доминик понял, что за попытками этого человека соблюдать деловитый нормальный фасад прячется подлинный страх. – Я не знаю, что произошло. – Лицо его напряглось. – Мы поссорились. Она в гневе вылетела из комнаты, накричав на меня. К стыду своему, должен признать, что я отвечал ей столь же оскорбительным образом. После этого я возвратился к столу. Не знаю, слышал ли я после этого что-то еще. Я не обращаю внимания на домашние звуки, случайные стуки и крики… – На мгновение он отвлекся от темы: – Помню, как одна из служанок вылила ведро воды на ковер в библиотеке, когда мыла окна. Эта девица визжала так, словно на нее набросились грабители. – Его лицо чуть просветлело. – Такой был вопль! Весь дом подняла на ноги. А кроме того, эти вечные мыши…

– Мыши? – растерялся Доминик. – Они же крошечные… пищат тихо…

На мгновение в глазах Рэмси вспыхнул огонек веселья, но тут же погас:

– Они-то тихо, а вот служанки очень громко кричат, Доминик, когда видят мышей. Я давно боюсь, что от визга Нелли разлетятся канделябры.

– Ах да, конечно. – Кордэ понял свою ошибку. – Я не думал…

Вздохнув, его собеседник откинулся на спинку кресла:

– С чего бы? Вы стараетесь быть полезным. Я вижу это и ценю ваши старания. Вы предоставляете мне возможность сообщить вам, отягощает ли мою совесть жуткое бремя… то есть сказать, сталкивал ли я Юнити с лестницы, преднамеренно или случайно. Вам было нелегко обратиться ко мне по этому поводу, и я ценю ту отвагу, которая вам для этого потребовалась. – Он посмотрел своему младшему товарищу в глаза. – Быть может, поговорить об этом станет для меня облегчением…

Доминик ощутил, как его охватывает паника. Он не чувствовал готовности к предстоящему объяснению. Что если Рэмси сознается? Связывает ли его, Кордэ, в таком случае обет молчания или просто безмолвное сочувствие? Что тогда делать? Убедить Рэмси все рассказать Питту? Но зачем? Помочь ему направиться к покаянию перед Богом? Но понимает ли сам Парментер, что натворил? Именно это и было самым важным. Посмотрев на своего друга, Доминик не заметил на его лице признаков страшной вины. Страх, конечно, заметить было нетрудно, как и долю сожаления и некое понимание кошмарности ситуации. Но не вину в убийстве.

– Да… – Кордэ судорожно глотнул и едва не поперхнулся. Он сложил руки на коленях под столом, так, чтобы собеседник не смог увидеть их.

Рэмси улыбнулся чуть шире:

– Ваши мысли отражаются на вашем лице, Доминик. Я не намереваюсь перекладывать на ваши плечи бремя собственной вины. Самое худшее, в чем я могу признаться, – это в том, что не жалею о ее смерти… Ну, не настолько жалею, как следовало бы жалеть о смерти другого человеческого создания, молодого, полного ума и энергии. Мне не следует думать, что, если судить по ее поведению, она не была, как все мы, способна на нежность и надежду, на любовь и боль. – Он прикусил губу, глаза его были полны смятения. – Разум напоминает о той трагедии, которая разлучила ее с жизнью. А чувства уверяют в том, каким облегчением стала для меня возможность не слышать этих наглых утверждений о том, что человечество, а особенно мистер Дарвин, превыше всего. Со всею страстью и настойчивостью… – Священник так стиснул подвернувшееся под руку перо, что оно переломилось. – Я не хочу быть всего лишь организмом, по воле случая происшедшим от обезьяны! – В голосе его слышалось близкое к слезам напряжение. – Я хочу быть творением Бога… Господа, создавшего все вокруг меня и заботящегося о своем творении, который искупит все мои слабости, простит мои ошибки и грехи, каким-то образом распутает закрученный клубок наших жизней и в конечном итоге приведет их к какому-то порядку. – Голос его превратился в шепот: – И я больше не могу в это верить, кроме тех мгновений, когда остаюсь в одиночестве… ночами, когда прошлое словно возвращается ко мне, и я могу забыть все книги и споры, как это было когда-то.

Дождь пробарабанил по окну, и спустя мгновение солнечный луч осветил блеснувшие капли.

– Конечно, не она стала источником всех сомнений на всем белом свете, – продолжил Рэмси. – Естественно, никто так не думает. Все ее аргументы я слышал до того, как эта особа объявилась в Брансвик-гарденс. Все мы слышали их, все мы обсуждали их. Сколько раз мне приходилось вселять уверенность в расстроенных и несчастных прихожан, как не раз приходилось и придется делать это и вам… – Он сглотнул, и рот его превратился в полную боли линию. – Она просто сфокусировала их. Она была так монументально уверена в своих взглядах! – Теперь он смотрел куда-то за спину Доминика, в сторону книжного шкафа, стекла которого блестели под нечаянно пробившимся лучиком солнца. – Дело не в том, что там она говорила… Скорее, причину следует искать в этой ежедневной жуткой всесокрушающей уверенности. Она никогда не упускала возможности для насмешки. Ее логика была безжалостна.

Он умолк на мгновение. Кордэ попытался что-нибудь сказать, но вовремя сообразил, что именно сейчас Парментера перебивать не следует.

– Она могла разнести меня в пух и прах в любом споре, который у нас случался. Память ее была идеальной, – пожал плечами Рэмси. – Случалось, что она заставляла меня чувствовать себя смешным. Признаюсь честно, Доминик, в такие мгновения я ненавидел ее.

Он упорно смотрел на собеседника, умоляя поверить ему, но не желая отягощать его высказанной просьбой. И, быть может, опасаясь услышать ответ.

Кордэ находился в смятении. Он и хотел бы поверить старшему товарищу, но как может быть, чтобы слова его оказались правдой? Четыре человека слышали крик Юнити: «Нет, нет, преподобный!». Или это был не протест, но призыв на помощь? Но тогда столкнуть ее мог только Мэлори…

Но почему? Она не издевалась над его верой, которая находилась в оппозиции вере его отца. Все аргументы мисс Беллвуд только подтверждали его правоту. Всякий раз, когда она пыталась посмеяться над ним или проверить слепую веру логикой, Парментер-младший просто изменял формулировки. Если она не понимала, это следовало из отсутствия у нее смирения. Если его аргументы оказывались ошибочными или полностью порочными, то причина заключалась в тайне Бога, которую нельзя постичь человеческим разумом. Если же она выдвигала неприятный Мэлори научный аргумент, он просто опровергал его и, случалось, сердился, но никогда не чувствовал внутреннего возмущения.

– Доминик, я не убивал ее! – повторил Рэмси, и на этот раз страх и одиночество настолько резко проступили в его голосе, что пробудили бурю чувств в душе его друга.

Этот долг он не может не выплатить. Но как это сделать, не подставив себя под удар? Конечно же, преподобный Парментер, сделавший его таким, каким он теперь стал, не захочет разрушить свое творение, признавшись в собственной нечестности.

– Тогда остается Мэлори, – проговорил Кордэ, заставив себя посмотреть в глаза Рэмси. – Потому что я этого не делал.

Прикрыв лицо ладонями, пожилой священник склонился над столом.

Доминик замер на месте. Он не знал, что делать. Горе Парментера как будто заполняло собой всю комнату. Он не мог не ощутить этого, и изображать непонимание было бы немыслимо. Рэмси никогда не притворялся в его присутствии, никогда не уклонялся от ответа и не говорил неискренних слов. И теперь, в этот самый момент, в этой притихшей комнате, настало время уплатить долг. Настало время привести в действие все добрые идеалы, все верования, с таким трудом обретенные им. Чего стоит теория перед лицом реальности, если он не может или не желает достойно встретить ее? Она превращается в чистый обман, столь же пустой и бесполезный, как это утверждала Юнити Беллвуд.

Он не мог позволить себе такого!

Кордэ было подумал, что, возможно, необходимо протянуть руку над столом и прикоснуться к плечу Рэмси, сжать его. В каких-то отношениях они так хорошо знали друг друга… Преподобный Парментер видел его находящимся в глубинах смятении и отчаяния. Тогда он позволил себе даже обнять Доминика.

Но сейчас дело обстояло иначе. Если прошлое тесно связывало их, то оно же и разделяло, навсегда делало Рэмси проводником, неуязвимым спасителем. Попытка лишить его этого статуса могла лишить его остатков достоинства, и Доминик не мог позволить себе сделать это.

Руки его остались на своем месте.

– Если это сделал Мэлори, нам придется принять этот факт, – проговорил он. – Мы должны помочь ему любыми, всеми возможными способами. Должны помочь ему признать случившееся и, если возможно, понять свой поступок. Либо он сделал это случайно, либо преднамеренно.

Голос Кордэ дышал холодом и жутким рационализмом. А ведь он хотел совсем другого.

– Если это было не случайно, значит, у него должна быть серьезная причина, – продолжил он. – Быть может, она слишком часто дразнила его, и он, наконец, утратил самообладание. В таком случае он должен сейчас горько сожалеть об этом. Кому из мужчин не случается забыться хотя бы раз в жизни? Это нетрудно понять, особенно в отношении Юнити.

Рэмси неторопливо поднял голову и обратил к Доминику пепельное лицо с полными муки глазами.

Кордэ едва удавалось держать во власти собственный голос. Произносимые слова доносились до него как бы издалека, от кого-то другого… Звуки их переполняло чрезвычайное спокойствие.

– А потом нам придется помочь ему уладить свои отношения с полицией и законом. Он должен понимать, что мы не оставим его и не осудим. В том, что он понимает разницу между грехом и человеком, который его совершает, сомневаться нельзя. Нам придется продемонстрировать эту разницу на практике.

Рэмси вдохнул и очень медленно выдохнул:

– Он говорит, что не делал этого.

Доминик притих. Неужели Парментер думает, что это сделал он? Не это ли означают его слова? Это было бы вполне естественно. При всех разногласиях между ними, какими бы глубинными они ни были, Мэлори оставался сыном Рэмси.

– Неужели вы считаете виновной Клариссу? – Кордэ попытался прибегнуть к помощи рассудка. Он должен был сохранять здравый смысл.

– Нет, конечно же нет! – На лице пожилого священника отразилось, насколько абсурдной, с его точки зрения, была эта мысль.

– Я не делал этого, – ровным тоном проговорил Кордэ. – Не скажу, чтобы она была мне симпатична, однако у меня не было причин убивать ее.

– В самом деле? – спросил Рэмси с некоторым удивлением. – Я не слепой, Доминик, пусть со стороны и кажется будто я закопался в свои книги и бумаги. Я замечал, как ее тянуло к вам, как она смотрела на вас. Она поддразнивала Мэлори, провоцировала его, однако он был слишком легко раним, чтобы представить для нее реальный вызов. B отличие от вас. Вы старше, мудрее… Вы знали женщин, многих, как вы говорили при нашем знакомстве. Да я все равно понял бы это, даже в том случае, если бы вы промолчали. Это следует из вашей уверенности при общении с дамами. Вы слишком хорошо понимаете женщин, чтобы быть новичком. Вы ведь отвергли Юнити, так?

Кордэ ощутил чрезвычайное неудобство.

– Да…

– А значит, стали идеальной целью для нее, – заключил Парментер. – Она любила сражения. Победа приносила ей высший восторг. Для нее была сладка и победа интеллектуальная… Ведает бог, сколько раз она бросала мне вызов и скольких добивалась побед… – На лице его на мгновение проступил гнев и память об испытанном унижении. – Однако власть эмоциональной победы куда более сильна. Можете ли вы доказать, что она не зашла в общении с вами чересчур далеко, и вы не потеряли на мгновение власть над собой? Я вполне могу понять вас, если вы оттолкнули ее от себя буквально и физически, вызвав тем самым погубивший ее несчастный случай.

– Возможная ситуация, – согласился Доминик, ощущая, как крепнет у него в груди страх. Питт также может посчитать такую версию вероятной. Она позволит уцелеть Рэмси и Вите. Именно об этом мечтала Кларисса: об избавлении для своего отца и брата. Конечно же, этому будет рад и Мэлори. Только Трифена останется безразличной, ей главное – чтобы в принципе отыскался виноватый.

Кордэ попытался глотнуть и ощутил, что глотку его перехватило. Он не толкал Юнити. Он и близко не подходил к лестничной площадке, когда она упала, и не имел представления о том, кто мог там оказаться. Ситуация оказалась даже хуже, чем тогда, на Кейтер-стрит. Тогда все для него было ново. Он не знал, чего ожидать. Гибель Сары лишила его дара речи. Теперь же он был жив и всем своим телом, каждым нервом осознавал жуткие перспективы. Он уже был знаком с ними.

– Я не толкал ее, – вновь повторил Кордэ. – Но вы правы, я – человек опытный. – Священник попытался глотнуть пересохшим ртом. – Я знаю, как надо отказать женщине, не вызывая паники и не провоцируя ссоры, не говоря уже о насилии.

Это было не совсем справедливо, однако момент не допускал пространных объяснений.

Рэмси промолчал.

Доминик попытался найти, что сказать. Тяжесть обвинения ложилась на Парментера-старшего. Если он был невиновен, то должен был ощущать такой же ужас, какой только что прикоснулся к Кордэ, а пожалуй, и худший. Все обвиняли Рэмси, даже члены его собственной семьи. И полиция как будто бы верила им. Он должен был ощущать такое одиночество, какого не в состоянии было понять любое воображение.

Инстинктивным движением Доминик протянул руку и положил ее на запястье наставника, и только потом, когда отнимать руку было уже поздно, понял, что сделал.

– Питт установит правду, – решительно произнес он. – Он не позволит, чтобы обвинили или арестовали невинного человека. Поэтому его и прислали сюда. Он не склонится перед чьим-либо давлением и не сдастся.

Рэмси несколько удивился:

– Откуда вы знаете?

– Он женат на сестре моей покойной жены. Мы – давние знакомые.

– Вашей жены?

– Да, которая умерла. Ее убили… десять лет назад.

– Ах… да, конечно. Простите. Забыл на мгновение, – извинился Парментер. Аккуратно высвободив свою руку из пожатия Доминика, он провел ладонью по голове, как бы для того, чтобы пригладить слишком редкие для этого волосы. – Увы, сейчас мне очень трудно собраться с мыслями. Я словно бы оказался посреди кошмара. Все время обо что-то спотыкаюсь.

Его собеседник поднялся на ноги:

– Что ж, пойду с обходом по этим людям. И пожалуйста… пожалуйста, не отчаивайтесь.

Рэмси тускло улыбнулся:

– Не буду. Во многом благодаря вам, не так ли?

Кордэ промолчал. Долг оставался за ним, и он понимал это. Выходя, он аккуратно притворил за собой дверь.

В первую очередь он нанес визит мисс Эдит Третован, леди, чей возраст было трудно определить из-за того, что нездоровье отобрало у нее ту жизненную силу, которой она в противном случае обладала бы. Кожа ее поблекла, а волосы стали почти совсем серебряными. Доминик сперва подумал, что ей уже за шестьдесят, однако одно или два сделанных ею замечания заставили его смутиться из-за допущенной им неловкости, и он понял, что собеседнице его, скорее всего, было не больше сорока пяти лет. Боль, а не время оставила свой отпечаток на ее лице, согнула ее спину и плечи.

Эдит была полностью одета, но лежала в шезлонге, как, очевидно, поступала и в лучшие времена. Она явно была рада его приходу.

– Входите, мистер Кордэ! – без промедления воскликнула женщина, и в глазах ее вспыхнул огонек. Она указала тонкой, в синих венах, рукой в сторону другого комфортабельного кресла. – Рада видеть вас. – Она внимательно посмотрела на гостя. – Но вы кажетесь мне усталым. Вы опять очень много работаете?

Улыбнувшись, священник сел в предложенное кресло. Он уже готов был рассказать ей о причинах собственной усталости, однако подобная повесть только расстроит ее. Мисс Третован любила слушать о приятных вещах. Ей было достаточно и собственных испытаний.

– Пожалуй, да, – согласился мужчина, чуть пожимая плечами. – Но меня это не угнетает. Впрочем, возможно, что я ошибаюсь. Но сегодняшний день предназначен для визитов к друзьям. Как вы себя чувствуете?

Его собеседница также скрывала истину:

– O, спасибо, очень хорошо. И я нахожусь в превосходном настроении. Я только что прочитала несколько замечательных писем одной леди, которая путешествует по Египту и Турции. Какую интересную жизнь она ведет! Читая, я восхищаюсь ею, однако боюсь, что на ее месте умирала бы со страха. – Она чуть поежилась. – Разве не великолепно, что мы можем путешествовать мысленно, посредством других людей? Узнаем все интересное, и никаких тебе мух, жары и болезней.

– Абсолютно согласен с вами, – поддержал ее гость. – Никаких дорожных болезней, никакого болтания и тряски на спине мула или верблюда, никаких ночлегов на земле. А знаете, мисс Третован, честно признаюсь, превыше всего я ценю исправный водопровод…

Эдит бодро хихикнула:

– Согласна с вами. Итак, мы с вами оба не принадлежим к породе путешественников?

– Ну, если путешественников никто не будет ждать дома, кому будут они выкладывать свои впечатления после возвращения?

Мисс Третован была в высшей степени удовлетворена. С полчаса она, лежа, пересказывала прочитанное, а Кордэ внимательно слушал ее и вставлял уместные реплики каждый раз, когда она делала достаточно продолжительную паузу, чтобы дать ему слово. Пообещав ей подобрать несколько книг на ту же самую тему, он оставил женщину вполне довольной. Доминик не стал заговаривать с ней на религиозные темы и только подумал, что это придется сделать потом. Сейчас это казалось ему неуместным.

Следующим он посетил мистера Ленделлса, вдовца, остро чувствовавшего одиночество и день ото дня впадавшего во все большую тоску.

– Доброе утро, мистер Ленделлс, – бодро проговорил священник, когда его провели в зябкую гостиную. – Как поживаете?

– Мой ревматизм сегодня ужасен, – недовольным тоном ответил хозяин. – От доктора никакого толка. Такого сырого года я не упомню, а я их могу насчитать достаточно много. Надо полагать, лето также будет прохладным. На противоположное шансов немного.

Он неловко опустился в кресло, и Доминик сел напротив него. Этот разговор обещал быть нелегким.

– Что пишет ваша дочь из Ирландии? – поинтересовался Кордэ.

– Там еще более сыро, – удовлетворенным тоном проговорил его собеседник. – Уж и не знаю, чего ради она отправилась туда.

Наклонившись вперед, он подложил крошечный кусок угля в огонь.

– Мне казалось, вы говорили о том, что ее муж занимает там важное положение. Или я вас неправильно понял? – попытался поддержать беседу священник.

Ленделлс посмотрел на него полными ярости глазами:

– А я полагал, что вы пришли, чтобы ободрить меня! Разве не для этого нужна Церковь, чтобы убеждать нас в том, что все каким-то образом переменится к лучшему? Бог всё сделает чего-нибудь да стоящим! – Он погрозил ревматической рукой всему миру в целом. – Вы не можете объяснить мне, почему моя Бесси умерла, а я сижу тут один без всякого дела, и никто не заплачет, если завтра я умру… Вы пришли сюда потому что это ваш долг. – Он фыркнул и гневно взглянул на Доминика: – Вы обязаны это делать. Вот и преподобный Парментер приходит, потому что обязан. Рассказывает мне о Боге, искуплении и тому подобном. Говорит мне, что Бесси воскреснет, и мы встретимся снова, но верит в это не больше меня! – Он оскалился. – Я вижу это по его лицу. Мы сидим друг напротив друга, говорим о всякой ерунде, которой оба ни на грош не верим. – Выудив из кармана большой носовой платок, он шумно высморкался. – Что вам известно о старости, когда тело перестает повиноваться тебе, когда твои любимые умерли, а тебе самому нечего ждать, кроме собственной смерти? Я не хочу слышать ваших банальных рассуждений о Боге.

– Конечно, – согласился с улыбкой Кордэ, пристально посмотрев на разгневанного мужчину. – Вам хочется кого-нибудь обвинить. Вам одиноко, вы боитесь, и проще рассердиться, чем признать это. Гнев освобождает. Если вы выдворите меня униженным из вашего дома, то ощутите, что обладаете властью над кем-то… пусть хотя бы властью причинить боль.

Он не знал, по какой причине говорит эти слова. Их словно бы произносил незнакомец. Рэмси был бы в ужасе, услышь он такое.

Ужаснулся и Ленделлс. Лицо его побагровело.

– Вы не имеете права говорить со мной подобным образом! – запротестовал он. – Вы священник, вы обязаны быть со мной вежливым. Это ваша работа! За нее вам платят!

– Нет, мне платят не за это, – возразил Доминик. – Мне платят за то, чтобы я говорил вам правду, a вы не хотите ее слышать.

– Я ничего не боюсь, – резко проговорил старик. – Как вы смеете говорить, что я боюсь?! Я расскажу о вас преподобному Парментеру. И мы скоро узнаем, что он на это скажет. Он приходит и молится за меня, почтительно говорит со мной, рассказывает мне о воскресении, после его посещений я чувствую себя лучше. Он не критикует меня.

– Вы только что сказали мне, что не верите его словам, как и он сам, – заметил Кордэ.

– Ну, не верю, но дело же не в этом! Он старается.

– А я верю. Верю в то, что все мы воскреснем – я, вы и Бесси, – ответил Доминик. – Судя по тому, что я о ней слышал, ваша жена была очаровательной женщиной, благородной и мудрой, честной, счастливой и веселой… – Заметив слезы, прилившие к глазам Ленделлса, он не стал обращать на них внимания. – Если б вы умерли первым, она тосковала бы по вам, но не засела бы в этой комнате, с каждым днем озлобляясь все больше и больше и хуля Господа. Просто предположите, что воскресение действительно состоится… Вашему телу возвратят молодость и силу, но дух ваш останется прежним. Готовы вы снова встретиться с Бесси таким вот… не говоря уже о встрече с Богом?

Пожилой собеседник молча смотрел на него. Огонь за каминной решеткой погас. Надо было подбросить угля, но в ведерке его оставалось слишком мало.

– Так вы верите в это? – неспешно произнес старик.

– Да, верю, – отозвался священник без тени сомнения в голосе.

Он не знал причину этой уверенности: просто она гнездилась в самой сердцевине его существа. Он верил в то, что читал про Пасхальное Воскресенье и про Марию Магдалину в саду. Он верил в рассказ об учениках, шедших с воскресшим Христом по дороге в Эммаус и обнаруживших это только в самый последний момент, когда тот преломил с ними хлеб.

– А как насчет мистера Дарвина с его мартышками? – потребовал ответа Ленделлс. Выражение его лица колебалось между надеждой и отчаянием, между недолгой победой и непрекращающимся поражением. Часть души его добивалась победы в споре, но другая часть, более честная, отчаянно хотела проиграть.

– Я этого не понимаю, – признался Доминик. – Но он не прав, когда говорит, что Бог не создавал землю и все, что находится на ней, или что мы не особо дороги Ему, а просто являемся случайно возникшими на земле существами. Только посмотрите на то чудо и красоту, которая наполняет вселенную, мистер Ленделлс, и скажите мне, может ли она оказаться случайной и не имеющей смысла?

– Смысла нет теперь в моей жизни. – Лицо старика исказилось. Он побеждал в споре и не хотел этого.

– После того, как из нее ушла Бесси? – спросил Кордэ. – А прежде он был? Или она была не случайной правнучкой обезьяны, добившейся славного успеха?

– Мистер Дарвин… – начал было Ленделлс, но осел в недра кресла, с появившейся наконец на губах улыбкой: – Ну, хорошо, мистер Кордэ. Я верю вам. Не то чтобы я вас понял, но верю. А скажите, почему преподобный Парментер не сказал мне этого? Он ведь старше вас… много старше. А вы всего лишь начинающий в своем деле.

Доминик знал ответ на этот вопрос, но не намеревался сообщать его собеседнику. Вера Рэмси коренилась в разуме, а разум его капитулировал перед лицом более искусного аргумента, выросшего в поле науки, которой он не понимал.

– Просто я не колеблюсь в своей вере, – твердым тоном проговорил священник, вставая на ноги. – Так что возьмите свою Библию и читайте ее, мистер Ленделлс… и улыбайтесь, когда будете делать это.

– Да, мистер Кордэ. А не передадите ли ее мне? Что-то я совсем закостенел в своем кресле. – В глазах старика вспыхнул веселый огонек, прощальный победный выпад.

После этого Доминик посетил мистера и миссис Норланд, с ними вкусил поздний ланч и остаток дня провел с мистером Рендлшемом. В Брансвик-гарденс он вернулся к раннему обеду, ставшему самой отвратительной трапезой, которую он мог припомнить. За столом собрались все, и все присутствующие находились в чрезвычайно нервном расположении духа. Отсутствие новостей из полиции лишь раздувало страхи, и общее раздражение можно было ощутить еще до того, как унесли первое блюдо и подали второе. Разговор то начинался, то затихал; часто двое заговаривали одновременно и вместе смолкали, не продолжая беседу.

Одна только Вита пыталась поддержать некое впечатление нормальной обстановки. Она сидела в конце стола, бледная и испуганная, однако с безукоризненной, как всегда, прической. Ее светло-серое платье с черной оторочкой вполне соответствовало траурной обстановке в доме, связанной со смертью чужого человека. Доминик опять не смог не заметить, насколько она очаровательна, насколько ее изящество и осанка превосходят обыкновенную красоту. Обаяние этой женщины не блекло, не становилось скучным.

Трифена, напротив, выглядела ужасно. Она даже не потрудилась привести в порядок свои обычно очень красивые волосы. В данный момент они потускнели и были приведены в полный беспорядок, а глаза юной женщины опухли и покраснели. Она пребывала в угрюмом состоянии духа, словно бы доказывая остальным, что им далеко до тех глубин горя, в которых она пребывала. На ней было полностью черное, без малейших украшений платье.

Кларисса тоже явилась к столу в полном беспорядке. Впрочем, эта девушка никогда не обладала утонченным вкусом матери в одежде или манерах. Ее темные волосы нередко находились в подобном хаосе, однако естественный блеск и волнистость все равно придавали им некую красоту. Она была очень бледна, то и дело окидывала взглядом всех остальных и без необходимости часто заговаривала с отцом, словно бы изо всех сил старалась вести себя с ним, как обычно, показывая тем, что не верит в то, о чем могут думать остальные. На самом же деле она только напоминала всем о недоговоренном.

Мэлори был погружен в размышления и отвечал только на обращенные к нему вопросы. Чем бы ни был занят его ум, он не намеревался знакомить остальных с темой своих размышлений.

Стол, как всегда, был сервирован серебром и хрусталем, а в центре его стояли цветы из зимнего сада.

Доминик попытался придумать что-нибудь такое, что можно было сказать, не показавшись слишком уж бесчувственным, словно никакой трагедии не было. Ведь наверняка все собравшиеся за столом могли вполне спокойно разговаривать друг с другом, не ссорясь, даже если речь шла не о погоде. Трое присутствующих за столом мужчин посвятили себя службе Богу, и все они механически ели, избегая смотреть друг другу в глаза. Воздух наполняли страх и подозрительность. Всем было известно, что один из них убил Юнити, но только кто-то один, кто именно это сделал, и нес на своих плечах гнет вины и прилагавшегося к ней ужаса.

Прожевывая мясо, казавшееся ему опилками, и не зная, как его проглотить, Кордэ украдкой поглядывал на Рэмси. Тот казался старше и утомленнее, чем обычно, и, быть может, столь же испуганным, однако Доминик не видел на его лице и следа вины. Ничто не изобличало в хозяине этого дома убийцу, изворачивающегося с помощью лжи и перелагающего собственное преступление на плечи друга или, что еще хуже, сына.

Повернувшись к Мэлори, Доминик, напротив, отметил, как напряжены его плечи и окаменела шея. Глаза молодого человека обращены в тарелку, избегая чужого взгляда. Он ни разу не посмотрел на отца. Признак вины? Кордэ не особо симпатизировал Мэлори Парментеру, однако считал его честным человеком, правда, лишенным чувства юмора и подчас нудноватым. Быть может, все дело было в бессердечии Парментера-младшего? Время исцелит этот порок, научит его тому, что можно служить Богу и смеяться, и даже наслаждаться красотами и нелепостями жизни, богатством природы и разнообразием людей…

Неужели он действительно такой трус, что готов позволить своему отцу принять наказание за преступление, порожденное его… Чем же?.. Страстью?

– Надо думать, в Риме сейчас очень жарко? – нарушил течение мыслей Кордэ голос Клариссы. – Ты попадешь туда в разгар лета. – Она обращалась к брату.

Тот обратил к ней мрачное и недовольное лицо:

– Если я вообще попаду туда.

– А почему, собственно, нет? – спросила Вита, в недоумении наморщив лоб. – Я думала, что все уже обговорено.

– Было, – ответил ее сын. – Однако я не «обговаривал» смерть Юнити. Теперь там могут посмотреть на мои перспективы иначе.

– С какой стати? – отважно воскликнула Трифена. – Она не имеет к тебе никакого отношения. Неужели там настолько несправедливы, чтобы обвинить тебя в том, чего ты не совершал? – Забыв про еду, она опустила вилку. – Вот в чем беда с вашей религией: вы считаете, что каждый из нас несет ответственность за грех Адама, a теперь, похоже, что он и не существовал вовсе, но вы по-прежнему повсюду макаете младенцев в воду, чтобы смыть с них этот грех… А они не имеют ни малейшего представления о том, что происходит. Им известно только, что их переодевают, передают чужому дяде, который поднимает их вверх и говорит что-то над ними, но не для них, а затем вручает их обратно родителям. И считается, что эта процедура способна все уладить? За всю свою жизнь не встречала более идиотского суеверия. Всему этому место в Средних веках, вместе с судом Божьим, утоплением ведьм и солнечными затмениями, которые принимают за конец света. Понять не могу, как вы можете быть такими доверчивыми!

Мэлори открыл рот.

– Трифена… – вступила в разговор Вита, наклоняясь вперед.

– Когда мне потребовались шаровары, чтобы кататься на велосипеде, – продолжила, не обращая внимания на мать, миссис Уикхэм, – просто потому, что так удобнее, папу едва не хватил апоплексический удар. – Она взмахнула рукой, чуть не задев собственный бокал с водой. – Однако никто не скажет, что немножечко странно, если все в длинных юбках с бусами на шее поют что-то там вместе и пьют вино, которое, по-вашему, превращается в кровь, что выглядит абсолютно отвратительно, а к тому же богохульно. A вы еще называете каннибалов дикарями, которым надо…

Мэлори затаил дыхание.

– Трифена! Довольно! – резким тоном произнесла миссис Парментер. Она повернулась к Рэмси, и на лице ее проступило раздражение: – Бога ради, скажи ей что-нибудь. Защищай себя!

– Мне казалось, что она нападает на Мэлори, – кротко заметил ее муж. – Учение о преосуществлении даров принадлежит Римской церкви.

– Тогда для чего вы это делаете? – продолжила натиск Трифена. – Вы должны верить в то, что ваши обряды что-то представляют. Или почему вы одеваетесь в расшитые одежды и проделываете всю эту процедуру?

Глава семейства с печалью посмотрел на нее, но ничего не ответил.

– Это напоминание о том, кто вы есть, и о тех обетованиях, которые вы давали, – обратился к миссис Уикхэм Доминик самым терпеливым тоном. – К несчастью, нам необходимы такие напоминания.

– Тогда безразлично, что вы кладете в чашу – хлеб и вино или печенье и молоко, – бросила ему дочь Рэмси вызов, победоносно сверкая глазами.

– Абсолютно безразлично, – согласился Кордэ с улыбкой. – Если ты исполняешь свое слово и приходишь в должном расположении духа. Куда более важно приходить к чаше без гнева и чувства вины.

Трифена покраснела. Победа ускользала от нее.

– Юнити говорила, что все это просто отличный театральный спектакль, предназначенный для того, чтобы производить впечатление на остальных и держать их в трепете и повиновении перед вами, – возразила она, словно бы ссылка на слова мисс Беллвуд что-то значила. – Полная показуха, не имеющая в себе никакого содержания. С вашей стороны это стремление к власти, с их стороны – суеверие. Им просто удобно, когда они исповедуют свои грехи и вы прощаете их, после чего они могут снова грешить. A если они не исповедуются, то живут в страхе перед вами.

– Юнити была дурой! – взвился Мэлори. – И хулила Бога!

Сестра повернулась к нему:

– Знаешь, при ее жизни я что-то не слышала от тебя таких слов. А теперь ты что-то вдруг расхрабрился, когда она больше не может постоять за себя. – Презрение ее сделалось уничтожительным. – Тогда ты спешил выполнить все, что она просила. И я не помню, чтобы ты когда-нибудь противоречил ей на людях таким тоном. Какую убежденность в своей вере ты вдруг выработал! И с каким огнем ее защищаешь!

Парментер-младший побледнел и занял оборону. Взгляд его наполнился жаром.

– Спорить с Юнити не было никакого смысла, – произнес он слегка дрогнувшим голосом. – Она никогда не слушала никого, потому что всегда начинала разговор с уже готовым мнением.

– А ты сам? – возразила Трифена, бросив на брата взгляд над белой скатертью, бокалами и тарелками.

– Ну конечно! – Молодой человек поднял брови. – Мое мнение основано на вере. Это совершенно другое дело.

Миссис Уикхэм бросила вилку, по счастливой случайности не разбив тарелку:

– Ну почему все вокруг считают, что их собственная вера основана на таком достойном предмете, как религия, a вера Юнити полна скверны и неискренности и основана на эмоциях или невежестве? Вы настолько самодовольны, что от этого просто тошнит… Но это нелепо! Если бы вы увидели себя со стороны, то расхохотались бы. – Она бросала эти слова, как вызов, с лицом, искаженным яростью и пониманием собственной беспомощности. – Вы увидели бы в себе пародию. Но вы слишком жестоки, чтобы быть смешными. Однако победа за вами! Вот что нестерпимо. Победа за вами! Повсюду, вокруг, суеверие, угнетение и невежество. И катастрофическая несправедливость! – Она вскочила, посмотрев на всех со слезами в глазах. – Вот вы сидите здесь и обедаете, a Юнити лежит в саване на холодном столе и ждет, когда ее закопают. А вы разоденетесь…

– Трифена! – Вита безрезультатно попыталась остановить дочь, после чего с отчаянием на лице посмотрела на Рэмси, который по-прежнему молчал.

– …в свои великолепные облачения, – продолжала молодая женщина уже прерывающимся голосом, – органист сыграет свою музыку, хор споет гимны, и вы нараспев произнесете над ней молитвы. Почему вы не можете говорить обычным голосом? – Она все так же с вызовом посмотрела на отца. – Как вы можете говорить подобным образом, если и впрямь имеете в виду то, что говорите? Вы будете проводить свою скверную ораторию, и это при том, что один из вас убил ее! Я все надеюсь проснуться и обнаружить, что все это кошмар, и каждый раз понимаю, что он длится годами – тем или иным образом. Может быть, это и есть ад?

Она взмахнула руками, едва не задев голову Доминика.

– Все это… ханжество! Впрочем, считается, что в аду жарко, однако, возможно, это не так. Быть может, там светло, и он бесконечен… до тошноты. – Миссис Уикхэм повернулась к матери: – И не надо утруждать себя, требуя, чтобы я оставила комнату… Я сама уйду. Если я останусь, меня стошнит.

Опрокинув стул, она вылетела из столовой.

Кордэ поднялся и поставил кресло на ножки. Предлагать какие-то извинения за нее было бесполезно.

Рэмси с несчастным видом смотрел себе в тарелку. Кожа вокруг его губ побелела, а на щеках пятнами вспыхнула краска. Кларисса смотрела на отца, не скрывая страдания. Вита уставилась в одну точку перед собой, не имея больше сил переносить ситуацию, но и не зная выхода из нее.

– Для личности, столь пренебрежительно относящейся к театру, – внезапно охрипшим голосом проговорила мисс Парментер, – представление она устраивает в высшей степени драматическое. Впрочем, несколько переигрывает, вам не кажется? Кресло, пожалуй, было излишним. Кому понравится актриса, переигрывающая всех остальных?

– Она, может быть, и играет, – возразил Мэлори, – а вот я серьезен!

Кларисса вздохнула:

– Какая жалость. Это могло бы стать твоим лучшим оправданием.

Доминик быстро посмотрел на нее, однако девушка снова повернулась к Рэмси.

– В чем? – Ее брат не хотел прекращать разговор.

– Во всем, – ответила она.

– Я ничего не делал! – проговорил молодой человек оборонительным тоном, а затем склонил голову в сторону отца.

На щеках Клариссы проступили два лихорадочных пятна:

– Ты хочешь сказать, что не сталкивал Юнити? Я думала об этом. Должно быть, интрижка у нее была с Домиником.

Вита окинула комнату яростным взглядом. Круглые глаза ее были полны гнева. Она набрала воздуха в грудь, чтобы что-то сказать, однако ее дочь продолжила громко и отчетливо:

– Теперь, если хорошенько подумать, я могу припомнить много мгновений, когда она искала его общества… все эти взгляды, кокетство, желание встать рядом с ним…

– Это не так! – возразила наконец хозяйка дома таким тугим голосом, как будто горло ее едва пропускало слова. – Ты говоришь невозможные и безответственные вещи, которые не следует повторять. Ты меня поняла, Кларисса?

Девушка с удивлением посмотрела на мать:

– Если Трифена может едва ли не открытым текстом говорить, что это папа убил Юнити, почему мне нельзя сказать, что у Юнити не было романа с Домиником? Разве такое невозможно?

Кордэ ощутил, что лицо его пылает. Он также вспомнил мгновения, о которых говорила мисс Парментер, и яркость воспоминаний ужаснула его, заставив пожалеть о том, что он в данный момент присутствует за этим столом… перед Витой, задетой и разочарованной, Мэлори, пренебрежительно прикусившим губу, и Рэмси, избегающим смотреть всем в глаза и утопающим в своих собственных страхах и одиночестве.

– Могу предположить, что она ему надоела, – продолжала безжалостная Кларисса. – Все эти политические проповеди сделались несколько утомительными. Наступает такой момент, когда все становится практически предсказуемым, а это такая скука! Она не слушает, понимаете, a мужчины ненавидят женщин, которые хотя бы не прикидываются, что слушают их слова, даже если умом находятся в это время где-то далеко. Это искусство. Вот мама в нем – мастерица. Я это видела не одну сотню раз.

Вита покраснела и как будто собралась что-то сказать, однако так и застыла в смущении.

Кроме Доминика, никто не заметил, что дверь отворилась и на пороге появилась Трифена.

– Могу предположить, что он заметил, что мама весьма привлекательна, – продолжила ее сестра в колком молчании. – Вот так. Доминик влюбился в маму…

– Кларисса… прошу тебя… – проговорила, потупив глаза, миссис Парментер с отчаянием в голосе, сделавшемся едва слышным.

Мэлори взирал на сестру с неподдельным интересом.

– Буквально вижу все это, – разогревала драму Кларисса, зажмурив глаза и подняв подбородок. Она также давала превосходное представление. – Юнити влюблена в Доминика, однако ему скучно с ней, и его тянет к особе более женственной, более привлекательной. – На лице ее царила полная сосредоточенность, полнейшая собранность. – Однако она не намеревается отказываться от него. Оказаться отвергнутой – это не для нее. Она шантажирует его их связью, угрожает все рассказать – всем, папе, Церкви… Его вышвырнут оттуда.

– Полнейший вздор! – в гневе возразил Кордэ. – Прекратите! Вы говорите жуткие, абсолютно невозможные, даже немыслимые вещи.

– А разве нельзя? – широко распахнув глаза, девушка повернулась к нему. – Разве вас нельзя обвинить? Если можно спокойно обвинять папу, то почему вы или Мэлори… или я, в конце концов, оказываемся вне подозрений? Я знаю, что не убивала ее, но не могу сказать этого обо всех остальных. Разве не поэтому мы сидим здесь, подозревая друг друга, вспоминая все, что придет в голову, и пытаясь придать смысл этим воспоминаниям? Разве не этого все мы боимся? – Она резко взмахнула руками. – Это мог сделать любой из нас. Каким образом можем мы оправдать себя, как не доказав, что преступление совершил кто-то другой? Насколько хорошо мы знаем друг друга, знаем тайные сущности, скрывающиеся за знакомыми лицами? Не надо затыкать мне рот, Мэлори!

Брат наклонился к ней, и мисс Парментер нетерпеливым движением оттолкнула его.

– Все верно! – Она расхохоталась, пожалуй, излишне бурно. – Возможно, Юнити надоела Доминику, он влюбился в маму, a когда Юнити не захотела отпустить его, убил ее. A теперь он просто рад тому, что в убийстве обвиняют папу, потому что теперь его не отправят на виселицу, а кроме того, он одновременно избавляется от папы. Мама получает свободу и может выйти за него, и…

– Это нелепо! – произнесла задержавшаяся в дверях Трифена полным ярости громким голосом. – Нелепо и невозможно.

Кларисса повернулась к сестре:

– Почему? Людям нередко случалось убивать из-за любви. И это куда разумнее, чем предполагать, что папа убил ее потому-де, что она атеистка. Боже милостивый, мир полон атеистов! Христиане должны обращать их, а не убивать.

– Рассказала бы ты это инквизиции! – отрезала миссис Уикхэм, сделав еще один шаг в комнату. – Это невозможно уже потому, что Доминик не стал бы толкать Юнити. Если бы она даже и испытывала к нему подобную симпатию, что чрезвычайно маловероятно, то первой бы ощутила скуку и разорвала связь. И она не опустилась бы до шантажа. Столь низменный поступок был бесконечно недопустим для нее. – Она с ненавистью посмотрела на мисс Парментер. – Все, что ты говоришь, лишь обнаруживает скудость твоего мышления. Я спустилась, чтобы извиниться в том, что нарушила мир за столом, обнаружив плохие манеры. Однако теперь я вижу, что поступок мой не имеет смысла, так как Кларисса только что обвинила нашего гостя в тайной интрижке с другой нашей гостьей и в последующем убийстве ее, чтобы свалить вину на моего отца и жениться на моей матери. Моя несдержанность – пустяк рядом с подобным обвинением.

– Юнити не была гостьей в нашем доме, – педантично поправила ее сестра. – Она была наемным работником, которого папа нанял, чтобы помочь ему с переводом.

Поднявшись из-за стола, Кордэ с удивлением обнаружил, что его бьет дрожь. Собственные ноги не вполне надежно держали его. Вцепившись в спинку кресла так, что костяшки его пальцев побелели, священник обвел присутствующих взглядом:

– Кларисса правильно сказала одно: все мы боимся, и страх заставляет нас плохо вести себя. Я не знаю, что произошло с Юнити, за исключением того, что она мертва. Знает это только кто-то один из присутствующих здесь, и потому все мы не вправе изображать невинность или обвинять кого-то другого, не имея на этот счет точных доказательств.

Доминику хотелось добавить, что никаких интриг с мисс Беллвуд он не крутил, однако это привело бы к новому кругу бесполезных и бессмысленных отрицаний, которых он не хотел.

– Надеюсь позаниматься какое-то время, – сказал Кордэ, после чего повернулся и направился прочь от стола, все еще сотрясаясь и всей кожей ощущая холодный страх. Предположение Клариссы было немыслимым, иначе просто не могло быть. И тем не менее оно было вполне возможным. Ее версия предлагала мотив, куда более убедительный, чем то, что можно было приписать Рэмси.

Жуткий и без того вечер довершило появление епископа Андерхилла в четверть десятого. Доминику и Рэмси не оставалось другого выхода, кроме как спуститься в гостиную и принять его. Реджинальд наносил визит в своем официальном качестве, чтобы выразить сочувствие и поддержку всему дому в самое трудное время после утраты.

Встретить его собрались все – благодаря церковному рангу гостя. И все без исключения ощущали себя очень неуютно – хотя каждый по-своему. Трифена жгла Андерхилла взглядом. Бледная Вита сидела с отрешенным видом, и глаза ее наполнял ужас. Мэлори пытался изобразить, будто его вообще нет в комнате, а Кларисса милостиво молчала: не меняя позы, она изредка посматривала на Доминика.

Епископ стоял в неловкой позе, не зная, что делать с руками. Он то сводил их вместе, то широко разводил, а потом бессильно ронял и все начинал сначала.

– В час этого сурового испытания все наши симпатии находятся с вами, – звучно проговорил он, как если бы обращался ко всей конгрегации. – Мы будем молиться за вас всеми… и всякими возможными способами.

Прикрыв ладонями лицо, Кларисса постаралась подавить нечто вроде внезапного чиха. Впрочем, Кордэ не сомневался в том, что на самом деле это был смех, и прекрасно представлял при этом те картины, которые могли являться перед ее внутренним взором. Он пожалел о том, что не может позволить себе ничего похожего и вынужден слушать гостя с полной серьезностью и выражать на лице глубокое почтение.

– Благодарю вас, – пробормотала Вита. – Мы находимся в таком жутком смятении…

– Ну, конечно же, моя дорогая миссис Парментер. – Епископ ухватился за конкретного собеседника. – В своем пути нам следует прежде всего искать правды и руководства света истинного. Господь обещал нам быть светильником на этом пути. Мы должны лишь верить Ему.

Трифена подняла к небу глаза, однако Реджинальд не смотрел на нее.

Рэмси сидел, погруженный в горестное молчание, и Доминику было мучительно больно за него. Столько сделавший для него человек напоминал теперь пронзенную булавкой еще чуть живую бабочку.

– Мы должны сохранять отвагу, – продолжил епископ.

Кларисса открыла рот и снова закрыла его. На лице ее читалось стремление сдержать норов, и Кордэ впервые ощутил полную солидарность с ней. Отвагу для чего? Не лучше ли предложить руку дружбы, пообещать верность или помощь. От подобных обещаний Андерхилл старательно уклонялся и не говорил ничего, кроме самых обтекаемых общих фраз.

– Мы сделаем все, что находится в наших силах, – пообещала, посмотрев на него, Вита. – Посетив нас, вы проявили огромную доброту. Нам известна ваша занятость…

– Ничего страшного, миссис Парментер, – ответил гость с улыбкой. – Это такая малость из того, что я могу сделать…

– Самая малая малость, – буркнула себе под нос Кларисса и громко добавила: – Мы знали, что вы придете к нам, епископ Андерхилл.

– Благодарю вас, моя дорогая. Спасибо, – согласился Реджинальд.

– Надеюсь, что вы поможете нам вести себя достойным образом и иметь отвагу действовать только к лучшему? – выпалила хозяйка дома. – Время от времени поможете нам добрым советом? Нам он так необходим. Я…

Она не договорила, и ее недосказанное предложение повисло в воздухе свидетельством ее глубокого расстройства.

– Ну конечно, – заверил ее епископ. – Конечно, я помогу. Я хочу… я хочу, чтобы вы знали… по моему собственному опыту…

Доминик был полон смущения за всех и стыда за себя самого – из-за того презрения, которое он испытывал к Андерхиллу. Он должен был бы восхищаться им, должен был видеть в нем надежную опору, скалу, человека, более мудрого, чем все они, более сильного, исполненного сочувствием и честью. Но на самом деле епископ вилял и уклонялся, давал общие советы, в которых не было нужды, и старательно избегал всяких подробностей.

Визит Реджинальда затянулся еще на полчаса, а потом он отбыл, к невероятному облегчению Кордэ. Вита проводила его до двери, и Доминик столкнулся с ней на обратном пути в холле. Она казалась измученной… ее едва ли не лихорадило. Как миссис Парментер нашла в себе силы сохранить самообладание, он не мог и представить. Было невозможно вообразить себе более страшную дилемму, чем та, перед которой оказалась эта дама. Кордэ был беспредельно восхищен ею. Он попытался придумать какой-то способ передать ей это ощущение – так, чтобы не показаться льстивым и не вызвать дальнейших тревог и волнений.

– Ваша отвага великолепна, – негромко проговорил он, становясь по возможности поближе к ней, чтобы их разговор никто не мог подслушать. – Все мы многим обязаны вам. Я бы сказал, что только ваша сила делает всю ситуацию пока еще терпимой.

Женщина улыбнулась ему с таким внезапно прихлынувшим удовольствием, на его взгляд, пусть и мгновенным, но абсолютно реальным, словно бы он оделил ее таким малым, но драгоценным даром.

– Благодарю вас… – прошептала она. – Спасибо, Доминик.

Глава 6

– Так ты думаешь, что виноват Рэмси Парментер? – спросила Шарлотта, пододвигая мармелад по столу к завтракавшему Томасу Начинался четвертый день после смерти Юнити Беллвуд. Миссис Питт, конечно, рассказала супругу о своем визите в Брансвик-гарденс, и он не одобрил этот поступок. Ей пришлось пуститься в пространные объяснения, не получившие особенного успеха. Молодая женщина понимала, что не доставила мужу никакой радости – не тем, что вмешалась в дела, к чему он более чем привык, но тем, что так поспешила встретиться с Домиником.

– Не знаю, – ответил суперинтендант на ее вопрос. – Если судить по фактам, это наиболее вероятно. Но судя по тому, что я знаю об этом человеке, такая вероятность минимальна.

– Люди часто поступают вопреки требованиям характера. – Шарлотта взяла тост.

– Это не так, – возразил ее муж. – Бывает только, что люди действуют за рамками известного тебе характера. Если он сделал это, значит, такой поступок где-то был в нем заложен.

– Однако если это не он, то, значит, Мэлори, – заметила миссис Питт. – Но почему? По той же самой причине?

Она изо всех сил пыталась изгнать из своего голоса холодный страх, говоривший, что подозрение может пасть на Доминика. Происшедшая в нем перемена оказалась настолько полной… однако поверит ли в нее муж? Или он всегда будет видеть Кордэ таким, каким тот был во времена Кейтер-стрит… столь же эгоистичным, готовым покориться первому желанию – по его собственному признанию?

– Я сомневаюсь в этом, – ответил Томас. Шарлотта раздражала его своими предположениями, однако он уже достаточно утвердился в собственной версии, чтобы не беспокоиться по этому поводу. – Но он мог быть отцом ребенка, если ты хочешь это сказать.

Внутренний холод овладел женщиной. Она попыталась припомнить лицо Доминика, каким он был в экипаже, во время их поездки к галантерейщику. Он явно был чем-то обеспокоен и скрывал это… нечто, имеющее отношение к Юнити.

– Так, значит, это был Мэлори, – проговорила миссис Питт, без просьбы подливая мужу чай. – Там, в Брансвик-гарденс, я много говорила с Домиником. Мне представилась возможность пообщаться с ним с глазу на глаз, пока мы ехали в экипаже. Он и в самом деле полностью переменился, Томас. Он забыл весь свой прежний эгоизм. И верит в то дело, которым сейчас занят. Оно стало его призванием. Когда он говорит о нем, лицо его начинает светиться…

– В самом деле? – сухо промолвил полицейский, обратив все свое внимание к тосту.

– Тебе нужно самому поговорить с ним, – предложила его жена. – Ты увидишь, насколько он изменился. Ну, как будто в нем вдруг развилось все лучшее из того, что присутствовало в его характере. Я не знаю, что именно с ним произошло, после чего он впал в великое отчаяние, но Рэмси Парментер нашел его, помог ему и через боль привел к большему благу.

Питт положил нож:

– Шарлотта, ты целое утро твердишь мне о том, как преобразился Доминик. Кто-то в Садах убил Юнити Беллвуд, и я буду вести расследование до тех пор, пока не узнаю, кто именно сделал это и кто не виновен. И Доминика, как и всех остальных, нельзя загодя исключить из числа подозреваемых.

Услышав едкую нотку в голосе мужа, молодая женщина тем не менее продолжила спор:

– Но, дорогой, неужели ты на самом деле допускаешь, что Доминик мог совершить убийство? Мы же знаем его, Томас! Он – наш родственник. – Она совсем забыла про свой быстро остывавший чай. – Конечно, в прошлом он мог натворить глупостей, и мы знаем, что он и в самом деле натворил их, однако убийство – совсем другое дело. Доминик не мог совершить его! Он страшно боится за Рэмси Парментера. Весь его ум поглощен идеей неоплатного долга перед ним и тем, как он может помочь Рэмси теперь, когда тот так нуждается в помощи.

– Из твоих соображений ничуть не следует, что он не мог находиться в более тесном знакомстве с Юнити, чем готов признать. – ответил Питт. – Как и того, что она могла находить его чрезвычайно привлекательным и навязываться ему, быть может, в большей степени, чем ему хотелось бы… соблазнить его, а после шантажировать. – Допив чай, суперинтендант поставил чашку на стол. – Принятый сан запрещает человеку следовать своим природным страстям, но не мешает ему испытывать их. Ты по-прежнему идеализируешь Доминика, как делала это на Кейтер-стрит. Он – реальный человек, испытывающий те же вполне реальные слабости, как и все мы! – Он встал из-за стола, оставив на тарелке маленький огрызок недоеденного тоста. – Сегодня я намереваюсь поподробнее разузнать о Мэлори.

– Томас! – окликнула Шарлотта мужа, однако тот уже исчез.

Она добилась именно того, чего хотела бы в последнюю очередь. Вместо того чтобы помочь Доминику, его свояченица всего только рассердила ведущего следствие полицейского. Ну конечно, она и так понимает, что Доминик – такой же человек, как и все остальные, и подвержен всем присущим человеку порокам. Чего, собственно, она и опасалась.

Шарлотта поднялась и начала убирать со стола.

Появилась озадаченная горничная Грейси Фиппс в накрахмаленном до хруста чистом фартуке. Она оставалась такой миниатюрной, что всю ее одежду приходилось ушивать, разве что чуть пополнела, и ее едва можно было отличить от того подростка, которого Питты взяли в услужение семь лет назад. Тогда ей было тринадцать лет, и она искала место в доме – любое место. Теперь девушка чрезвычайно гордилась тем, что работает на полисмена, причем важного, занимающегося всякими значительными делами. Она никогда не позволяла мальчишке мясника или рыботорговца вольничать с собой, резко отшивая их, если те слишком наглели, и умела отдать распоряжение женщине, приходившей дважды в неделю и занимавшейся тяжелыми работами: мытьем полов и стиркой.

– Мистер Питт не доел завтрак! – проговорила она, посмотрев на тост.

– Значит, не захотел, – отозвалась Шарлотта. Лгать Грейси не было никакой нужды. Девушка эта ничего не скажет, однако она слишком наблюдательна, чтобы ее можно было обмануть.

– Наверное, все думает о том преподобном, который спихнул девчонку с лестницы, – кивнула служанка, забирая чайник и ставя его на поднос. – Снова чтой-нить сложное. Скажу по чести, она тоже хороша – дурно ен-то, приставать к преподобному, увидев, што он раздевается, или подумать, што он впал в грех.

Он принялась убирать со стола прочую посуду.

– Раздевается? – с любопытством переспросила Шарлотта. – Большинство людей раздевается, чтобы…

Она умолкла, не зная, насколько Грейси известны мирские подробности.

– Канешна же, – бодрым тоном согласилась девушка, ставя на свой поднос мармелад и масло. – Я хочу сказать, что епископ берет их с собой и раздевается. И тогда он уже больше не преподобный. Он не может проповедовать.

– Ах! Так ты про то, что он разоблачается! – Миссис Питт прикусила губу, чтобы не рассмеяться. – Действительно, это так. Дело и в самом деле серьезное. – Сердце ее вновь упало, как только она подумала о Доминике. – Наверное, мисс Беллвуд нельзя было назвать очень хорошим человеком.

– Некоторым людям енто все очень нравится, – продолжила горничная, забирая поднос, чтобы отнести его на кухню. – Вы собираетесь все разузнать о них, мэм? Я здеся за всем пригляжу. Надобно помочь хозяину, раз у него такое плохое дело. Мы ему опора.

Шарлотта открыла перед ней дверь.

– Он, должно быть, очень озабочен, – продолжила Грейси, поворачиваясь бочком, чтобы пройти вместе с подносом в дверь. – Он ушел очень рано, и он никогда не забывает съесть тост целиком, потому что любит мурмелад.

Ее хозяйка не стала упоминать о том, что Питт ушел в гневе, из-за высказанных ею неоднократных похвал Доминику, из-за ее неосторожности, вскрывшей его старую рану.

Они вошли в кухню, и служанка поставила поднос. Светло-рыжий полосатый кот, мелькнув белой манишкой, плавно потянулся перед очагом и спрыгнул со стопки свежего белья.

– Слезай с моего тряпья, Арчи! – резким тоном велела ему мисс Фиппс. – Уж и не знаю, чья это кухня… моя или его! – Она покачала головой. – А вот как возьмутся вместе с Ангусом гоняться друг за другом по всему дому, так удивляюсь, что ничего не переломают! Вот на прошлой неделе нашла их обоих спящими в бельевом шкафу. Они там часто устраиваются, в шкафу-то, бельевом. Как посмотришь, так там на всем черная и рыжая шерсть.

Прозвенел дверной колокольчик, и девушка отправилась открывать дверь. Шарлотта вышла в прихожую, увидела там инспектора Телмана и остановилась на месте, зная сложное отношение этого человека к Грейси и ее крайне простую реакцию на него.

– Если ты к мистеру Питту, так он уже ушел, – заявила горничная, глядя на квадратный подбородок Телмана и характерную для него кислую мину, немедленно смягчившуюся при виде нее.

Полицейский извлек часы из жилетного кармана.

– Он рано ушел, – кивнув, согласилась Грейси. – И не сказал почему.

Гость не знал, как поступить. Шарлотта видела, что ему хотелось задержаться и потолковать с ее служанкой. Инспектор весьма серьезно относился ко всем, исполнявшим роль прислуги при другом человеке. Он презирал внутреннее согласие Грейси на такую роль, а она, со своей стороны, считала его глупым и непрактичным, за то, что он не видит всех преимуществ, которые этот вариант предоставляет. Каждую ночь она проводила в тепле и уюте, еды ей более чем хватало, за ней не гонялись бейлифы[11], ей не приходилось испытывать всех горестей и унижений, выпадающих на долю бедняков. Тему эту они могли развивать до бесконечности. Впрочем, Грейси считала подобные препирательства слишком глупыми, чтобы серьезно относиться к ним.

– А ты сегодня завтракал? – спросила она, оглядев Телмана с головы до ног. – Видок-то у тя голодный! Ну не то чтобы ты когда-нибудь смотрелся лучше, чем кролик за четыре пенни… Словом, прямо тот бобик, которого только что выставили из дома!

Инспектор решил проигнорировать явное оскорбление, хотя смирение далось ему с трудом.

– Пока нет, – ответил он.

– Ладно, если тебе хватит пары тостов, на кухне найдется и кружка чая, – непринужденно предложила девушка. – Согласен?

– Спасибо, – приняв приглашение, гость немедленно вошел в дом. – А потом я сразу же отправлюсь искать мистера Питта. Я не могу задержаться надолго.

– Так тебя никто и не просит. – Грейси повернулась и, шелестя юбками, широким шагом проследовала на кухню. – А у меня есть работа… так что таким, как ты, незачем здесь околачиваться половину утра.

Шарлотта решила сделать вид, что не видела их обоих, и удалилась в гостиную.

Из дома она вышла в начале десятого, и к десяти уже оказалась возле городского дома своей сестры Эмили Рэдли в Мейфэре[12]. Конечно же, она прекрасно знала, что Эмили находится в Италии. Шарлотта регулярно получала от сестры письма с описанием прелестей неаполитанской весны: самое последнее, доставленное вчера вечером, пришло уже из Флоренции. Город показался миссис Рэдли обворожительно прекрасным и полным интереснейших людей, художников, поэтов, проживавших за рубежом англичан всех сортов, не говоря уже о самих итальянцах, которых Эмили находила обходительными и более дружелюбными, чем она ожидала.

Завораживали ее сами улицы Флоренции. Совершенно неожиданным для миссис Рэдли образом на местном базарчике ее больше привлекла отважная красота молодого Святого Георгия работы Донателло, чем товары, которые там можно было приобрести.

Миссис Питт завидовала младшей сестре, совершавшей такое приключение тела и разума. Однако в отсутствие Эмили она обещала раз или два посетить бабушку, остававшуюся дома практически в одиночестве – во всяком случае, если речь шла о членах семьи. Время от времени к ней заходила ее дочь Кэролайн, однако она была слишком занята, чтобы приходить регулярно, и когда ее муж Джошуа играл не в Лондоне, что случалось достаточно часто, уезжала вместе с ним.

Бабушка еще не приготовилась к приему гостей, и служанка попросила Шарлотту подождать, на что та и рассчитывала. Приехать к старушке вовремя было попросту невозможно, и если десять утра было не слишком поздним временем, этот час непременно должен был оказаться чересчур ранним.

Гостья заняла себя чтением утренней газеты, которую лакей поднес ей проглаженной утюгом и на блюде[13]. Шарлотта приняла газету с улыбкой и принялась разыскивать комментарии к сообщению о смерти Юнити Беллвуд. По крайней мере, пока эта смерть была еще не скандалом, а просто трагедией, не имеющей удовлетворительного объяснения. О ней, возможно, и не упомянули бы, если бы событие это не произошло в доме потенциального епископа Беверли.

Дверь отворилась, и на пороге появилась старая леди. Как обычно, она была в черном. Старушка обрела привычку носить траур после смерти мужа, приключившейся тридцать пять лет назад. Почему нет, если это могла позволить себе королева? Сей образчик был, бесспорно, достоин подражания.

– Снова читаешь про скандалы? – критическим тоном заметила бабушка Шарлотты. – Будь это мой дом, я не позволила бы лакею подавать тебе газеты. Однако это не так. У меня больше нет дома. – В голосе ее чувствовалась острая жалость к себе самой. – Теперь я квартирантка, лицо зависимое. Никто не обращает внимания на то, что я хочу.

– Бабушка, не сомневаюсь в том, что ты можешь порадовать себя, вне зависимости от того, читаешь ты газеты или нет, – ответила миссис Питт, складывая газету и опуская ее на стол. Поднявшись на ноги, она подошла к пожилой леди: – Как ты тут? Выглядишь хорошо.

– Не груби, – сказала старая дама, слегка возмущаясь. – Я плохо себя чувствую. Сегодня вообще не сомкнула глаз.

– Ты устала? – поинтересовалась Шарлотта.

Бабушка посмотрела на нее уже с более сильным возмущением.

– Если я скажу тебе «да», ты скажешь, чтобы я возвращалась в постель; если же скажу «нет», ты заявишь, что мне незачем было столько спать, – проворчала она. – Что бы я ни сказала, ты все равно скажешь мне, что это не так. Сегодня ты особенно склонна к противоречию. Зачем ты пришла ко мне, как не затем, чтобы перечить? Ты поссорилась с мужем? – В глазах старушки промелькнула надежда. – Надо думать, ему надоело, что ты суешь свой нос не в свое дело и интересуешься такими вещами, о которых не подобает знать приличной женщине. – Она прошествовала к внучке, погрозила ей палкой и тяжело опустилась в одно из стоявших возле огня кресел.

Миссис Питт вернулась к своему креслу и тоже села.

– Нет, я не ссорилась с Томасом, – непринужденным тоном возразила она. Это было верно пусть не буквально, но в том смысле, который подразумевала бабушка. Впрочем, Шарлотта не сказала бы ей правды даже в том случае, если бы Питт побил ее.

– Видно, лучшего занятия не нашла! – отпарировала старая леди.

Ее гостье очень хотелось сказать, что лучших дел у нее целая уйма и что явилась она исключительно из чувства долга, однако она решила, что так не добьется своей цели, и потому воздержалась от возражений.

– Не нашла – в данный момент, – ответила молодая женщина.

– И нет никаких преступлений, в которые можно сунуть нос? – Ее пожилая собеседница приподняла брови.

– Доминик стал министрантом[14], – проговорила Шарлотта, меняя тему.

– Вульгарный поступок, на мой взгляд, – объявила старая леди. – Все они развращены, все ищут одобрения ничего не смыслящей публики. Правительство должны составлять джентльмены, рожденные руководить, а не люди, случайно выбранные массами, не имеющими никакого представления о том, что означает власть.

Она поставила перед собой свою палку, скрестила руки на набалдашнике, подражая манере, которую задала королева, и объявила:

– Я против выборов. Они во всех пробуждают худшие стороны. А тем более я против того, чтобы голосовали женщины – это вообще ужасно! Приличная женщина попросту не захочет голосовать, потому что она не знает, на чем основывать свое суждение. А кто останется… кому нужно, чтобы участь нации оказалась в руках шлюх и этих… «новых женщин»? Правда, может быть, это одно и то же.

– Он стал церковным служителем, бабушка, а не министром в правительстве, – поправила Шарлотта.

– Ох! Ну, это уже лучше. Впрочем, не имею представления о том, как он намеревается содержать Эмили на церковные деньги… – Пожилая дама улыбнулась. – Ей придется забыть о модных нарядах, правда? Впредь никаких шелков и атласов. И этих кричащих расцветок.

Перспектива эта явно вселяла в нее удовлетворение.

– Я про Доминика, бабушка, а не про Джека, – принялась объяснять ей внучка.

– Что?

– Про Доминика, который был женат на Саре, а не про мужа Эмили.

– Тогда почему ты мне этого сразу не сказала? Доминик? Тот самый Доминик, в которого ты так влюбилась?

Шарлотта с трудом сдержала себя:

– Теперь он священник.

Старая леди поняла, что попала в цель.

– Ладно-ладно! – вздохнула она. – Не бывает человека праведнее, чем раскаявшийся грешник. Стало быть, впредь никакого флирта с ним, так? – Старушка блеснула черными глазами. – И что же довело его до такой жизни? Что случилось? Неужто книги свои потерял? Или что-нибудь подцепил? – Она кивнула. – Поживи с мое, всего насмотришься! – Тут глаза ее подозрительно сузились: – А как ты это узнала? Разузнавать о нем отправилась, так?

– Он оказался знакомым женщины, смерть которой Томас сейчас расследует. Я ездила поздравить его с возведением в сан, – ответила миссис Питт.

– Ты ездила сунуть туда свой нос, – с удовлетворением поправила ее пожилая леди. – И еще потому, что тебе захотелось еще раз посмотреть на Доминика Кордэ. Я всегда говорила, что ничего хорошего из него не получится. И Саре говорила, когда бедная девочка решила выйти за него замуж. И тебе говорила, но разве ты слушала? Конечно нет! Ты никогда меня не слушаешь. И к чему это привело: ты вышла за полицейского! Не удивлюсь, если ты сама моешь полы в своем доме. И тебе приходится бывать во всяких местах, к которым порядочная женщина и близко не подойдет. Мне было бы жаль твою мать, однако она поступила еще хуже! Должно быть, смерть моего бедного милого Эдварда лишила ее ума. – Старушка снова кивнула, не снимая рук с палки. – Надо же было… сообразила выйти замуж за актера, который годится ей в сыновья. Мне было бы жаль ее, если бы не было так стыдно. Я не смею теперь выйти из дома, показаться на людях… позор!

К сожалению, спорить здесь было не о чем. Несколько ближайших подруг Кэролайн по этой же причине решили не иметь с нею ничего общего. A она в свой черед перестала беспокоиться из-за этого и наслаждалась обществом тех, чья дружба выдержала столь эксцентричный поступок.

– Действительно, это очень тебе неприятно. – Шарлотта решила попробовать новый подход к бабушке. – И в самом деле мне очень жаль. Едва ли твои подруги теперь хотят говорить с тобой. Действительно, позор.

Старая леди воззрилась на нее с осуждением:

– Ужасно даже сказать. Мои друзья принадлежат к старому миру, и этого современного эгоизма не признают. Друг – это друг на всю жизнь. – Она подчеркнула последнее слово. – Если мы не сохраним верность друг другу, то где окажемся? – Посопев, она чуть наклонилась над тростью. – Я повидала в своей жизни много больше, чем ты, и скажу тебе, что эта новая идея… что женщины должны уподобиться мужчинам, закончится трагедией. Тебе следует сидеть дома, девочка моя, и заниматься своей семьей. Чтобы дома у тебя было чисто и ухожено, ну, и в голове тоже. – Старушка кивнула. – Мужчина вправе ожидать этого. Он тебя содержит, защищает и наставляет. Так и должно быть. И если иногда у него что-то не получается, ты должна проявить терпение. Таков твой долг. Все на свете держится на мужском достоинстве и силе и на женском смирении и добродетели.

Она вновь шмыгнула носом и многозначительным тоном добавила:

– Твоей матери следовало научить тебя этому, это было ее долгом.

– Да, бабушка.

– Не дерзи! Я знаю, что ты со мной не согласна. Я это вижу по твоему лицу. Ты всегда считаешь, что все знаешь сама, а это не так!

Шарлотта поднялась на ноги:

– Приятно видеть, что ты себя хорошо чувствуешь, бабушка. Если я снова увижу Доминика, то передам ему твои поздравления. Не сомневаюсь, что тебе приятно слышать о том, что он ступил на праведный путь.

Старая леди фыркнула:

– И куда ты сейчас направляешься?

– К тетушке Веспасии. Я собираюсь отобедать у нее.

– В самом деле? А со мной отобедать не захотела!

Миссис Питт посмотрела на нее долгим и оценивающим взглядом. Есть ли смысл говорить этой даме правду? Что ее бесконечные придирки делают ее общество обременительным и что выдержать их без слез удается только с помощью смеха? И что она, Шарлотта, никогда не расставалась с ней, ощущая счастье, легкость или надежду?

– Люди подумают, что ты предпочитаешь собственной родне какую-то леди, с которой тебя свел брак твоей сестрицы, – продолжила ее собеседница. – Это кое-что говорит о тебе самой, не так ли?

– С этим можно согласиться, – заметила миссис Питт. – Однако тетя Веспасия любит меня, а ты – нет.

Старая леди вздрогнула, и на щеках ее проступила краска:

– Но я твоя бабушка! Я член твоей семьи. Это совсем другое дело.

– Бесспорно, – согласилась с улыбкой Шарлотта. – Родство дается нам по праву рождения, а симпатии приобретаются. Надеюсь, что тебя ждет приятный день. Если хочешь почитать о скандале, статья на восьмой странице газеты. До свидания.

Она оставила старую даму, ощущая чувство вины и сердясь на себя за то, что позволила ей спровоцировать себя на пререкание. Остановив кеб, молодая женщина всю дорогу просидела, кипя гневом и гадая, не пришлось ли Юнити Беллвуд страдать от таких родственников, как ее бабушка. Она ощущала в сердце своем гнев и желание доказать собственную правоту. Постоянные унижения, твердила себе Шарлотта, не соответствуют дорогой для нее мечте, оскорбляют ее права, пробуждают худшие в ней черты, в том числе желание оправдать себя любой ценой. Ей даже представлялись особые жестокости, которые, вне сомнения, ужаснули бы ее в те мгновения, когда она не была так распалена.

Вчера Питт пересказал ей мнение церковного ученого, с которым он говорил о Юнити: тот относился к ней со снисхождением, преуменьшал ее способности и, как непререкаемую истину, утверждал, что, будучи женщиной, она была лишена нужной эмоциональной устойчивости и потому осталась неспособна достигнуть научных высот. Так что покойную должно было одолевать желание доказать ошибочность этого мнения во всем и в каждой частности.

Шарлотта высадилась из кеба возле дома леди Веспасии Камминг-Гульд, заплатила кебмену, и стоило ей подняться по ступенькам крыльца, как служанка уже открыла перед ней дверь. Веспасия была двоюродной бабушкой первого мужа Эмили, однако ее привязанность к Эмили и Шарлотте пережила смерть Джорджа и только крепла с каждой новой встречей с сестрами. Теперь старой даме перевалило далеко за восемьдесят. В дни своей молодости она была первой красавицей своего поколения. И до сих пор эта женщина сохраняла великолепие и одевалась элегантно и со вкусом. Однако ее больше не интересовало мнение общества о себе, а свои собственные мнения она высказывала с умом и прямотой, в некоторых душах вызывавших восхищение, в некоторых – гнев, а кое у кого – нескрываемый ужас.

Леди Камминг-Гульд ожидала Шарлотту в своей просторной гостиной, залитой лучами солнца, проникавшими сквозь высокие окна, и наполненной ощущением покоя, рожденным бледными красками и не загроможденными поверхностями. Она приветствовала гостью с удовольствием и интересом:

– Входи, моя дорогая. Думаю, глупо предлагать тебе устраиваться поудобнее. – Она с интересом посмотрела на миссис Питт. – Похоже, что ты вот-вот взорвешься. По какой причине?

Она указала молодой женщине на кресло резного дерева в чехле, a сама опустилась в шезлонг. Веспасия была в платье своих любимых тонов: сливок и слоновой кости, и с длинной ниткой жемчуга, спускавшейся почти до талии. Весь лиф ее платья был расшит гипюровыми кружевами по шелку с шелковой же фишю у горла. Турнюра у ее платья почти не было, ибо пока модным было опережать моду.

– Я была у бабушки, – вздохнула Шарлотта. – Она вела себя отвратительно, a я еще хуже… наговорила того, о чем лучше было бы промолчать. И теперь сержусь на нее за то, что она извлекла из меня самое худшее.

Ее пожилая родственница улыбнулась и с сочувствием проговорила:

– Очень знакомое чувство. Удивительно, как часто его рождают члены твоей собственной семьи… – Легкая усмешка пробежала по ее серебряным глазам. – Особенно Юстас.

Миссис Питт ощутила, как напряжение оставило ее. Воспоминания о зяте Веспасии, Юстасе Марче, мешались с горем, яростью и блаженством, a в самые недавние времена – еще и с высоким фарсом и мыслями о нелегком альянсе, завершившемся победой.

– Юстас обладает некоторыми качествами, искупающими его недостатки, – искренне ответила гостья. – А бабушка несносна. Надо думать, она постаралась сконцентрировать мои мысли на новом деле Томаса.

Шарлотта умолкла, не зная, слышала ли Веспасия о нем или нет.

– От этого зависит твой ланч! – предупредила ее хозяйка дома с искоркой веселья в глазах. – Я весьма симпатизирую тебе, моя дорогая, однако сидеть и обсуждать погоду с кем-либо, даже с тобою, не имею никакого намерения. Кроме того, у нас с тобою нет общих светских знакомых, которых интересно было бы обсудить, a я не люблю разговаривать о друзьях, если нет новостей. Эмили недавно прислала мне письмо, поэтому я все о ней знаю. Дела у нее обстоят превосходно.

– Очень хорошо, – согласилась с улыбкой Шарлотта. – Скажите, вы допускаете, чтобы человек, вера которого является его профессией и определяет его статус, как, впрочем, и моральный кодекс, может быть настолько смущен сомнениями и насмешками атеистов, чтобы потерять власть над собой и убить… в припадке гнева?

Точно ли она сформулировала вопрос?

– Нет, – ответила леди Камминг-Гульд без малейшего колебания. – Если ситуация выглядит подобным образом, я поискала бы мотив, более соответствующий реальному человеку… не столько умственный, сколько коренящийся в страстях. Мужчины убивают из страха потерять нечто, без чего они, как им кажется, жить не могут, будь то любовь, положение или деньги. Или ради того, чтобы приобрести это… вожделенное. – На лице ее читался интерес, однако сомнений не было совсем. – Иногда мужчины идут на убийство, чтобы отомстить за нетерпимое зло, или из ревности к кому-то, по их мнению, захватившему нечто, по праву им принадлежащее. Иногда причиной становится ненависть, обычно основанная на тех же самых чувствах… Их-де каким-то образом лишили любви, чести… или денег. – Веспасия чуть улыбнулась, слегка изогнув уголки губ. – Они будут сражаться за идею, но на убийство пойдут лишь в том случае, если в опасности оказалось их положение, их вера в то, какими они воспринимают себя в мире, в образ их жизни… или в то, что делает жизнь ценной для них, в их представление о ее значимости.

– Эта женщина угрожала его вере, – чуть поежившись, проговорила Шарлотта. Ей не хотелось говорить правду, однако ничего лучшего, чем правда… хотя бы чем что-то правдоподобное… у нее не находилось. – Или же его статусу… как священника?

Старая леди расхохоталась, чуть приподняв тонкое плечо под кружевами и шелком цвета слоновой кости. Гнев и жалость в ее глазах мешались с весельем:

– Моя дорогая, если бы каждый англиканский священник, имеющий какие-то сомнения, решил отказаться от сана, у нас практически не осталось бы церквей! Да и те были бы только в деревнях, где священник слишком много времени проводит с испуганными, больными и одинокими, чтобы читать еще что-нибудь, кроме Четвероевангелия, и не может уделить ни мгновения ученым диспутам. Он не думает о том, каков Бог, потому что уже знает это.

Шарлотта замолкла. Ей совсем не казалось, что Рэмси Парментер обладал знанием подобного рода. И, быть может, именно отсутствие этого знания, пустота, обнаружившаяся в самой середине его бытия, позволила его вере подобным образом обрушиться внутрь.

– Ты взволнована, – проговорила Веспасия мягким тоном. – Почему? Ты беспокоишься за Томаса?

– Нет. Он выполнит свой долг. Конечно, это будет неприятно, однако подобные дела всегда неприятны.

– Кстати, о ком идет речь?

Миссис Питт никогда не лгала этой женщине, разве что косвенно или умалчивая что-то. Солгать ей значило нарушить нечто такое, что невозможно восстановить… нечто невероятно ценное для Шарлотты. Она чуть шевельнулась в кресле.

– В доме находилось трое мужчин, каждый из которых мог оказаться наверху лестницы, когда Юнити упала с нее, – рассказала она неторопливо. – Вторым является Мэлори, сын хозяина дома, собирающийся стать католическим священником…

Гостья не стала обращать внимания на вдруг поднявшиеся брови хозяйки – серебристые и элегантные дуги.

– А третий – это только что возведенный в сан англиканский священник… мой зять, Доминик. Он был женат на моей старшей сестре Саре, убитой на Кейтер-стрит, – закончила миссис Питт.

– Продолжай, моя дорогая…

От взгляда Веспасии невозможно было спрятаться, как невозможно было не ощущать краску, медленно заливавшую щеки Шарлотты.

– Я считала, что люблю его, до тех пор, как познакомилась с Томасом, – проговорила молодая женщина. – Впрочем, нет, не совсем так… Я была безумно влюблена в него. Конечно, я преодолела эту любовь. Я поняла… как мелок и ненадежен Доминик, как легко он поддается собственным желаниям. – Она говорила чересчур быстро и как будто бы не имела сил справиться с собой. – Он был очень красив. А теперь стал еще лучше. Юношеская гладкость и неопытность оставили его лицо. Его черты… очистил… опыт.

Встретив взгляд чистых серебристо-серых глаз леди Камминг-Гульд, Шарлотта заставила себя улыбнуться:

– Теперь я не чувствую к нему ничего, кроме дружбы, – уже достаточно долгое время. Однако я боюсь за него. Понимаете, Юнити была беременна, a я знаю легкомыслие Доминика. Да, он страстно хочет преуспеть в своем новом призвании – я в это верю; это и видно по нему, и слышно из его уст. Однако человек не всегда в силах по собственной воле преодолеть искушение и потребности плоти.

– Понятно. – Голос пожилой дамы сделался очень серьезным. – A как насчет двух остальных… Мэлори и того, о ком ты заговорила сперва? Не могли ли и они поддаться искушению?

– Мэлори… возможно. – Миссис Питт неопределенно пожала плечами. – Но только не преподобный Парментер. Ему никак не меньше шестидесяти!

Веспасия рассмеялась. Не легким и элегантным смешком, но искренне и самозабвенно.

Шарлотта поняла, что краснеет:

– Я хотела… то есть не хотела… – Она осеклась.

Наклонившись вперед, старая родственница похлопала ее по руке:

– Я в точности поняла тебя, моя дорогая. И скажу тебе, что в тридцать три года шестидесятилетнего считаешь дряхлым старцем, но когда тебе самой исполняется шестьдесят, смотришь на вещи совсем по-другому. Как и в семьдесят – и даже в восемьдесят, если повезет.

Румянец еще не оставил щеки ее гостьи.

– Не думаю, чтобы преподобному Парментеру везло в такой мере, – заметила она. – Он высох, как деревяшка. В его голове одни аргументы.

– В таком случае, если что-то наконец пробудит в нем страсть, результат может оказаться более опасным, – ответила ее собеседница, снова распрямляясь. – Потому что он не приучен к страстям и не обладает достаточным опытом, чтобы контролировать их. Тогда все и в самом деле может закончиться подобным несчастьем.

– Должно быть… – неторопливо проговорила Шарлотта, в душе которой боль мешалась с облегчением. Подобный вариант ответа оправдывал всех остальных, возлагая самое тяжкое бремя на одного подозреваемого. И все же, при всей рациональности этого вывода, она не могла с ним согласиться.

– Я не сумела ощутить в нем даже крохи страсти, – проговорила миссис Питт. – Только сомнение. И хотя бо́льшая часть моей информации о случившемся исходит от Доминика, мне все же кажется, что как раз сомнение и является превалирующей эмоцией в характере преподобного Парментера. Они с Юнити жутко ссорились. И в последний раз страшно поругались перед самым ее падением. Это слышали несколько человек. Понимаете ли, она оспаривала его веру во всем, чему он посвятил свою жизнь. А это вряд ли перенесет любой человек. По сути дела, она говорила, что все его верования ничего не стоят, что они глупы и ошибочны. За подобные слова человека нетрудно возненавидеть.

– Если она действительно пошатнула веру Парментера, тогда он и в самом деле получал основания для ненависти, – согласилась старая леди. – Нет ничего более страшного, чем идея или свобода, которая перечеркивает твою жертву и покорность, когда ты уже не в состоянии ничего исправить. Но, судя по твоим словам, преподобный был далек от этого положения. Он скорее возненавидел бы инициаторов подобной идеи, а не ее последователей? – Она вздохнула. – Впрочем, ты, конечно, права. Наверху лестницы стояла несчастная молодая женщина, а не мистер Дарвин, до которого не дотянуться. Очень жаль. Печальная история.

Веспасия несколько неловко поднялась на ноги. Шарлотта немедленно вскочила и предложила ей свою руку, и они вместе проследовали в утреннюю столовую. Ее наполняли солнечный свет и аромат нарциссов, расцветших в зеленом глазированном горшке. Как раз подали копченую лососину с тоненькими, как вафля, ломтиками черного хлеба, a дворецкий уже ожидал, чтобы отодвинуть от стола стул перед хозяйкой.

Шарлотта почувствовала, что не может не заглянуть еще раз в Брансвик-гарденс. Разум твердил ей, что чего-то нового она там не узнает, однако женщина не обнаруживала в себе способности просто дожидаться развязки. Заглянув в этот дом, она сможет заметить что-нибудь, пропущенное раньше, и это знание поможет ей приступить к действиям.

Вита Парментер встретила ее с заметной прохладцей.

– Как это мило с вашей стороны, миссис Питт, – проговорила она. – Вы щедро расходуете на нас свое время.

«И отнимаете у нас собственное», – это не было сказано вслух, но подразумевалось.

– Семейное родство становится очень важным в трудные времена, – ответила гостья, сгорая от стыда за подобную банальность.

– Не сомневаюсь в том, что вы преданы своему мужу, – произнесла хозяйка с улыбкой. – Однако мы не можем сказать вам ничего такого, чего уже не сообщили ему.

Это было ужасно. Шарлотта залилась краской. Миссис Парментер оказалась куда более серьезной противницей, чем можно было предположить, и она была готова защищать своего мужа с той же решимостью, с какой миссис Питт – Доминика. Молодая женщина ощущала, что подобное поведение достойно восхищения, и более того, на самом деле она отчасти восхищалась им, несмотря на некоторое смущение. Обе дамы стояли лицом к лицу в очень изящной и современной гостиной: невысокая Вита, элегантная в неярком узорчатом синем платье с черной оторочкой, и более высокая – не меньше чем на три дюйма – Шарлотта в прошлогоднем наряде приглушенно сливового цвета, шедшем к ее смугловатой коже и каштановым с рыжиной волосам.

– Я пришла не за тем, чтобы расследовать обстоятельства вашей трагедии, миссис Парментер, – произнесла гостья крайне вежливым тоном. – Я хочу осведомиться о вашем благополучии и предложить любые возможные для меня услуги.

– Я совершенно не могу представить себе ту помощь, которую вы способны нам оказать, – ответила Вита с исчезающей малой долей любезности. – Что, собственно, вы имели в виду?

В подобной ситуации никто и ничем не способен помочь, и обе они превосходно это знали.

Шарлотта посмотрела на хозяйку дома и улыбнулась:

– Я много лет знаю Доминика; в прошлом нам с ним приходилось переживать и трагедии, и трудности. Я подумала, что открытый и прямой разговор с давним другом, с человеком, не замешанным непосредственно в вашей трагедии, принесет ему облегчение.

Она ощутила удовлетворение от подобной формулировки, звучавшей вполне здраво и недалекой от истины.

– Понятно, – неторопливо произнесла ее собеседница, лицо которой сделалось чуть более жестким и холодным. – В таком случае нам следует позвать его и проверить, есть ли у него свободное от обязанностей время.

Она протянула руку к шнурку колокольчика и резко дернула его. До появления служанки хозяйка молчала, а потом просто попросила ее известить мистера Кордэ о том, что явилась его свояченица, желающая разделить его общество – если это для него удобно.

После этого они с гостьей обсуждали погоду до тех пор, пока дверь не открылась и не вошел Доминик. Он явно обрадовался Шарлотте: лицо его немедленно просветлело. Однако она обратила внимание на тени под его глазами и на напряжение, читавшееся в его морщинах.

– Как мило, что ты пришла, – искренне проговорил священник.

– Я волнуюсь за тебя, – ответила его родственница. – Ты так расстроен…

– Как и все мы. – Вита перевела взгляд с миссис Питт на Доминика. Выражение на ее лице переменилось с тех пор, как он вошел в комнату. Взгляд ее сделался мягким, уважение граничило в ее глазах с восхищением. – Должно быть, это самое худшее время в жизни любого из нас.

Она повернулась к гостье с выражением, полностью отрицавшем предшествующую холодность. Лицо ее сделалось настолько невинным, что простушка Шарлотта даже подумала, что сама спровоцировала изначальный отпор каким-либо промахом.

– Однако мы также находим силы в тех, кого не знаем, – продолжила миссис Парментер. – Вы говорили, миссис Питт, что вам обоим пришлось некогда перенести большие трудности. Смею предположить, что вы пережили ситуацию, подобную нашей? Когда вдруг оказывается, что те, кого ты считаешь своими друзьями, людьми сильными и надежными… не обладают теми качествами, на которые рассчитываешь. A люди незнакомые обладают сочувствием, отвагой и – взгляд ее сделался мягким, глаза заблестели – обыкновенной добротой, превосходящей твои представления. – Она не называла никаких имен, однако короткий взгляд, брошенный ею на Кордэ, заставил его зарумяниться от удовольствия.

Шарлотта заметила этот взгляд. Деликатный, льстивый, направленный в самое уязвимое место. Доминик добивался не того, чтобы его считали нужным, интересным, романтичным или умным, а того, чтобы его считали хорошим. Возможно, Вита абсолютно случайно наткнулась на единственную прореху в его броне, однако миссис Питт была полностью уверена в том, что случай здесь совершенно ни при чем. И даже если она захочет предупредить своего зятя, то не сможет этого сделать. Такой поступок сразу окажется жестоким и бесцельным. Он заденет Доминика и восстановит его против Шарлотты. На мгновение перехватив взгляд хозяйки, миссис Питт убедилась в том, что и она также понимает это.

– Вы правы, – согласилась гостья с вынужденной улыбкой. – Вот что остается после того, как раскрываются тайны: новое знание о людях, о наших хороших знакомых. Прежние отношения никогда не восстанавливаются.

– Действительно, подобное просто невозможно, – согласилась миссис Парментер. – Появляются новые долги и… новые обязательства. Происходит поворот во всей нашей жизни. И это делает такой момент настолько страшным… – Она позволила своим словам повиснуть в воздухе и продолжила после паузы: – Тогда пытаешься обрести надежду, а это так больно, потому что так важно… – Посмотрев на Доминика, а затем куда-то вдаль, Вита произнесла уже совсем негромко: – Слава богу, подобные переживания не приходится претерпевать в одиночестве!

– Конечно же, – уверенным тоном проговорил священник. – Нам не остается ничего иного, и мы должны придерживаться этого блага.

Напряжение несколько оставило Виту. Повернувшись к Шарлотте, она улыбнулась, как если бы пришла к важному решению:

– Быть может, вы останетесь на чай, миссис Питт? Мы будем рады вам. Пожалуйста, прошу вас!

Молодая женщина удивилась. Перемена настроения хозяйки оказалась настолько внезапной, что, вопреки желанию согласиться, вызвала в ней нелегкое чувство.

– Благодарю вас, – поспешно согласилась она. – Очень благородное предложение с вашей стороны, особенно с учетом обстоятельств.

Миссис Парментер улыбнулась, и лицо ее озарилось теплом и уверенностью. Нетрудно было заметить, что в иных обстоятельствах она умела проявлять необыкновенное обаяние, обладая необходимыми для этого интеллектом, жизненной силой и несомненным остроумием.

– А пока прошу вас провести время с Домиником, ради чего вы и пришли… не сомневаюсь, беседа доставит удовольствие вам обоим. Чай будет подан в четыре часа.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Кордэ, лицо которого просветлело и сделалось мягким, после чего повернулся к Шарлотте: – Не прогуляться ли нам по саду?

Она последовала за родственником и взяла его под руку, отчетливо осознавая, что Вита провожает их взглядом. Хозяйка дома полностью изменила свое поведение. После появления Доминика она стала совершенно другой. Было ли это следствием того, что Шарлотта в ее глазах была женой полицейского, расследовавшего смерть Юнити, и поэтому неизбежным образом связывалась с обвинением Рэмси в убийстве? Миссис Парментер не могла не проявлять подозрительности в отношении этой женщины, и даже неприязни к ней, вне зависимости от всяких личных порывов. Сама миссис Питт возненавидела бы всякого, кто стал бы угрожать ее мужу. И не важно, была бы эта угроза справедливой или нет. Она коснулась бы ее ума, но не инстинкта.

A Вита должна понимать, что Доминик верен Рэмси, что он испытывает к нему чувство огромной благодарности и долга. Она может рассчитывать, что Кордэ окажет ей любую находящуюся в человеческих силах помощь.

Через боковую дверь Шарлотта со своим зятем вышли в сад, все еще лишенный листвы и покрытый пробивающимися сквозь голые ветви пятнами света. Подснежники уже сошли, а стрелки нарциссов поднялись достаточно высоко и склоняли набок готовые распуститься головки. Если бы этот сад принадлежал миссис Питт, она посадила бы под деревьями примулы, чистотел и лесные анемоны. Здешние садовники явно проявляли недостаток воображения, ограничиваясь барвинками и папоротниками, едва пробивавшимися из земли.

Доминик о чем-то говорил, но свояченица не слушала его. Ум ее наполняло воспоминание о том чувстве, которое проявилось на лице Виты, когда та посмотрела на него. На лице этой женщины читалось такое восхищение… Неужели она переметнулась к нему, ощутив в Рэмси слабый, треснувший сосуд? Шарлотта припомнила, как тот сидел за столом, позволяя Трифене отпускать оскорбительные реплики и даже не пытаясь защитить себя или свою веру. Похоже было, что он действительно в каком-то смысле сдался.

Однако миссис Парментер не принадлежала к тем женщинам, которые способны капитулировать. Она может пасть жертвой обстоятельств, но не позволит себе прекратить сопротивление. Неудивительно, что к Доминику ее влекло восхищение его духовной энергией и убежденностью! Они отвечали ее силе воли. Шарлотта заметила, как она льстила этим аспектам его природы и насколько приятна была ему ее лесть. Надо думать, Вита понимала и это?

Миссис Питт что-то ответила своему спутнику, лишь вполуха следя за его словами. Он говорил о прошлом, об их общих воспоминаниях. Они шли под деревьями, глядя в сторону азалий. Эти цветы расцветут только через два месяца. Ветви их казались жалкими, почти мертвыми на фоне нагой земли, однако поздней весной они вспыхнут яркими оранжевыми, золотыми и абрикосовыми цветами. Но чтобы увидеть эту будущую красоту сейчас, требовалось усилие воображения. Впрочем, вполне посильное садоводу.

Доминик и Шарлотта шли рядом, погруженные в дружеское молчание. Редкие реплики, которыми они обменивались, не столько требовали осмысления, сколько давали ощущение пребывания вместе. Все существенное должно остаться невысказанным. Оба они слишком хорошо помнили про подозрения и гнетущий страх; оба понимали, что в будущем их ожидает мерзкое и неотвратимое откровение, с каждым часом приближавшееся к ним.

Они еще разговаривали, когда по траве к ним подошла Трифена с известием о том, что Кордэ нужен в доме. Извинившись, священник ушел, оставив обеих женщин вместе. Шарлотте таким образом представилась возможность поближе познакомиться с младшей дочерью Парментеров. Подобный шанс мог больше не представиться ей… Он был слишком хорош, чтобы пренебречь им.

– Глубоко сочувствую вашей утрате, миссис Уикхэм, – осторожно начала миссис Питт. – Чем больше я слышу от своего мужа о достоинствах мисс Беллвуд, тем больше осознаю, что ее смерть может оказаться потерей для всех женщин.

Трифена скептически посмотрела на нее. Перед нею находилась дама в самом начале четвертого десятка лет, занявшая самую обыкновенную, самую удобную – да что там говорить, самую легкую роль для женщины. В глазах миссис Уикхэм читалось пренебрежение.

– Вас тоже интересуют науки? – спросила она из чистой вежливости.

– Не очень, – ответила Шарлотта со всей искренностью, глядя на собеседницу столь же прямым взглядом. – Но я заинтересована в правосудии. Мой другой зять заседает в парламенте, и я надеюсь повлиять на его взгляды, однако… – Она рискнула. – Я предпочла бы получить возможность делать это более прямым образом, не будучи зависимой от родственников… от случая и от произвола.

Трифена заметно заинтересовалась:

– Вы имеете в виду голосование для женщин?

– Почему бы и нет? Или вы не верите в то, что женщины обладают достаточным интеллектом и пониманием человеческого характера, чтобы обладать по меньшей мере не уступающей мужскому уму мудростью?

– Даже большей! – немедленно отреагировала миссис Уикхэм, поворачиваясь на месте лицом к своей спутнице. – Но это всего лишь крохотное начало. Существуют куда более серьезные свободы, чем те, которых можно добиться юридическим путем. Свобода от общепринятых идей, от людей, решающих, чего мы должны хотеть, что должны думать и даже что может сделать нас счастливыми. – Голос молодой женщины окреп и наполнился пылом. Солнечный свет заливал ее полную гнева фигурку в черном платье, обтягивающем и с развернутыми плечами. – Нас угнетает сам патриархальный строй общества. Если мы хотим освободиться, чтобы пользоваться своими интеллектуальными и творческими способностями, a не только физическими, то нам следует освободиться от жестких уз прошлого, от нравственной и финансовой зависимости, столетиями нас угнетавших.

Шарлотте нечасто приходилось ощущать ущемление своих прав и зависимость, однако она была достаточно честна с собой, чтобы понять, что немногим женщинам доставался такой хороший муж, как у нее, да еще и предоставлявший ей столько свободы. Из-за различия в происхождении они с Питтом образовывали более равную пару, чем большинство семей. Благодаря терпимости Томаса к ее помощи или вмешательству в его дела, жизнь предоставляла ей необходимое разнообразие и интерес, a также позволяла реализовать много больше сторон собственной натуры, чем могло бы предоставить домашнее хозяйство. Даже Эмили при ее деньгах и общественном положении часто скучала из-за узости собственных знакомств и общественных ограничений, а также из-за схожести и неизменности течения ее дел.

– Полагаю, мы будем менять положение дел понемногу, – дипломатично проговорила реально смотрящая на вещи миссис Питт. – Однако мы не вправе позволить себе терять людей, подобных мисс Беллвуд, если она была такой, как о ней говорят.

– Не просто такой, но много лучшей! – поспешно отозвалась Трифена. – Она не просто понимала ситуацию, она располагала отвагой, нужной для того, чтобы преодолеть ее, не важно какой ценой. И цена оказалась слишком высокой. – Нетерпение и презрение вернулись на ее лицо, и она сделала несколько шагов по траве, не собираясь куда-то идти, но ради того облегчения, которое приносит движение. – Однако в этом и есть отвага – принять жизнь лицом к лицу, так ведь? Ухватить ее и держать покрепче, даже когда она жалит тебя в самую душу…

– Вы подразумеваете ее смерть? – подыграла ей Шарлотта.

Ее собеседница отвернулась, пряча набежавшую на лицо тень:

– Нет, я имею в виду саму жизнь… проживание ее. Юнити обладала самым отважным сердцем среди всех, кого я знаю, однако те, кто умеет страстно любить, могут пострадать от недостойных их общества людей многими немыслимыми на первый взгляд способами.

Она гневно передернула плечами, словно отвергая мысли и чувства этих других людей, и даже сами их жизни, как недостойные внимания.

Миссис Питт отчаянно хотелось сказать нечто правильное с точки зрения Трифены. Не следует сердить ее или позволить своему любопытству выдать себя. Было ли миссис Уикхэм известно о беременности Юнити? Надо сказать нечто разумное, полное сочувствия, рассчитанное на углубление начинающегося между ними взаимопонимания. Делая шаг за шагом по траве, она направилась рядом с Трифеной к усыпанной гравием дорожке, обрамленной травянистым бордюром, вместо цветов на котором пока виднелись всего лишь темные горки на сырой земле, лишь изредка пронзенные зелеными ростками.

– Однако, если бы в жизни не было бы боли и риска, – предположила Шарлотта, – тогда всякий мог бы прожить ее без особых усилий.

Ее спутница промолчала. Судя по выражению ее лица, она глубоко погрузилась в размышления, а быть может, и в воспоминания.

– Расскажите мне что-нибудь о ней, – проговорила миссис Питт, когда они наконец вышли на тропу и под их каблуками захрустел гравий. Тонкий подход в данном случае был бесполезен. – Ею ведь восхищались? Полагаю, у нее было много друзей?

– Не одна дюжина, – согласилась Трифена. – Прежде чем поселиться у нас, она жила вместе с группой единомышленников, веривших в свободу жить и любить друг друга по собственной воле – вне ограничений, налагаемых общественными предубеждениями и ханжеством.

Шарлотта подумала, что подобный образ мышления скорее предполагает распущенность, однако воздержалась от этих слов. Она знала, что свобода одного человека нередко оборачивается эгоизмом и безответственностью в отношении другого. Некоторое различие чувствуется лишь с течением времени – по собственным детям, ради блага которых постараешься оградить их от всех опасностей мира. Желание защитить их превышает все прочее.

– Для этого необходима большая отвага, – произнесла миссис Питт вслух. – Слишком велик риск.

– Да. – Миссис Уикхэм смотрела под ноги, неторопливо приближаясь по тропе к невысоким ступенькам. – Иногда она рассказывала об этом. О переживаемом ими ощущении восторга, о том, какой непомерной может быть страсть, когда она поистине настоящая, когда тебя не связывает закон, когда не удерживает ужас перед суевериями и не препятствует твоим действиям, когда никакие обряды не заставляют тебя ждать… не пытаются удержать тебя на якоре, после того как пламя и искренность покинули твое сердце.

Голос ее наполнился такой горечью, выдавая такую глубину чувства, что Шарлотта не могла не связать их с какими-то личными переживаниями, оставшимися у Трифены от ее брака. Посмотрев на нее, миссис Питт не заметила ни капли мягкости в ее глазах и в чертах лица, никакого следа теплых воспоминаний. Хотела ли она сама этого брака? Или он был устроен по семейным соображениям и она согласилась на него – вольно или невольно?

– Все это настолько… – Миссис Уикхэм нахмурилась, стараясь подобрать нужное слово – … настолько… чисто! Никакого притворства. – Взгляд ее сделался злым, и она стиснула губы. – Никто никому не принадлежит, никто по каплям не уничтожает твою независимость, самоуважение… то знание и веру, которые составляют твою суть. Никто не говорит тебе: «Думай так, потому что так думаю я»… «Ты должна верить в это, потому что в это верю я»… «Я хочу туда и туда, и поэтому ты должна ехать со мною»… Лишь брак двоих равных людей чего-то да стоит! Только он обладает честью, благопристойностью и внутренней чистотой. – Кулаки ее были стиснуты, а руки напряжены до самых плеч. – Я не буду второсортной… второразрядной… достойной только второго места!

Шарлотта задумалась о том, понимает ли эта молодая женщина, сколько собственной боли она вложила в эти слова. Некоторые из ее мыслей могли быть позаимствованы у Юнити, однако страстность изложения их принадлежала самой Трифене.

– Мне кажется, что если тебя кто-то любит, то ему важно, чтобы ты была самой лучшей, такой, какую нельзя превзойти, – аккуратно проговорила миссис Питт, поднимаясь вместе с ней по ступенькам. – Разве не такова любовь, разве не требует она от нас всего лучшего, что есть в нас? Но тогда и ты должна хотеть того же самого от него, не так ли? И быть готовой к тому, что ради этого тебе придется отдать нечто очень дорогое для себя?

– Что? – удивилась ее собеседница, поворачивая голову.

– Если ты любишь, то остаешься, даже когда это неудобно тебе, когда это нелегко и не сулит никакой радости, – пояснила свою мысль Шарлотта. – Если ты уходишь в тот самый момент, когда тебе больше не хочется оставаться, то не владеет ли тобой в этом случае попросту эгоизм? Вы говорите о свободе ублажать себя, о свободе от боли, скуки и долга. Но жизнь состоит в том, чтобы давать и быть уязвимым. И именно поэтому она требует от нас отваги и самодисциплины.

Остановившись на гравиевой дорожке возле оранжереи, Трифена посмотрела на нее:

– Не думаю, чтобы вы понимали нас, миссис Питт. Возможно, вы видите в себе борца за свободу, однако говорите как обыкновенная женщина, готовая поступать так, как прикажут ей отец и муж. – Гневные слова эти явно проистекали из ее собственного опыта. – На самом деле нас тянут назад именно люди, подобные вам. Юнити любила подлинно и ощущала жуткую боль. Я видела это в ее глазах и подчас ощущала в голосе. – Она бросила на Шарлотту полный обвинения взгляд. – Вы говорите так, словно она была эгоистичной, словно любовь ее была слабее вашей, просто потому, что вы замужем, а она – нет. Однако такая позиция слепа, лжива и полностью неверна. Пребывая в безопасности, большой победы не добьешься! – Презрение на ее лице было столь же очевидно, как и легший на траву солнечный свет. – Я не сомневаюсь в том, что вы хотели проявить доброту… Вы полагали, что поддержали женщин нового времени, однако на самом деле вы вообще ничего не понимаете. – Молодая женщина резко дернула головой, и ветер подхватил их светлые пряди. – Вы хотите пребывать в безопасности… a это невозможно, если ты участвуешь в великой битве. Юнити была одной из чистейших и лучших… и она сражена. Простите, но я больше не хочу разговаривать с вами о ней.

С этими словами она повернулась и напряженным шагом проследовала в розарий, высоко подняв голову и явно сдерживая слезы.

Шарлотта на несколько минут задержалась на месте, обдумывая завершившийся разговор. Неужели Трифена знала о какой-то реальной трагедии в жизни мисс Беллвуд? Или она просто нагнетала мелодраматизм ситуации? В самом ли деле Юнити кого-то любила со всей страстью и результатом этой любви стал ребенок, погибший вместе с нею? Ребенок одного из троих присутствовавших в доме мужчин?

Причинил ли ей боль этот самый мужчина? И если так, не она ли первая готова была обрушить на него возмездие, ослепленная страхом и болью? Была ли она тогда испугана? Большинство женщин пришли бы в ужас от той горькой судьбины, которую сулило им внебрачное материнство, однако Шарлотта не могла сказать, принадлежала к их числу Юнити или нет. Если Питт и сумел установить это, ей он ничего не сказал. Впрочем, Томас, возможно, не мог представить те чувства, которые способна ощутить женщина в такой ситуации: смесь восторга при мысли о новой жизни внутри нее, жизни, отчасти принадлежащей и любимому ею мужчине… в известном смысле, о нерушимой связи между ними обоими, но также и напоминание о том, кого она не должна потерять, a вместе с ними и память о его предательстве… если он предал ее!

Не следовало забывать и о страхе перед родами, об одиночестве в самое уязвимое с эмоциональной и физической сторон время. Шарлотта прекрасно помнила о том, как чувствовала себя, вынашивая своих детей. Она могла целый день пребывать в полном блаженстве, a назавтра ощутить себя совершенно несчастной. Шарлотта не забыла все треволнения, боль в спине, усталость, неуклюжесть, гордость и смущение. A ведь ее родители относились к ней ровно и спокойно, муж только смешил ее и терпел любые ее причуды, когда это было существенно, – a общество во всем ее одобряло.

Юнити же оставалась совершенно одна. Это было нечто совсем другое.

Попыталась ли она шантажировать своего будущего убийцу? Это был бы вполне понятный поступок.

Миссис Питт направилась назад к дому, размышляя о Доминике и о той любви, которой в прошлом была тяжко ранена мисс Беллвуд. Быть может, понимая, что эта любовь докажет, кто именно был отцом ребенка… и что им не может быть Доминик.

Или все-таки может…

Холодная эта мысль вселяла в миссис Питт дурноту. Как на самом деле она относится к Кордэ и почему боится узнать это? Она ощущала страх, острый и слишком знакомый, чтобы его можно было отрицать. Молодая женщина помнила, как была влюблена в него и как глупо поступала, ощущая себя такой ранимой и уязвимой, когда он не обращал на нее внимания, или как воспаряла к небесам, когда он улыбался или что-то говорил ей… Она помнила, как жгла ее ревность, если он предпочитал кого-то еще, помнила, как мечтала и воображала всякое… Теперь, припомнив все это, Шарлотта покраснела.

Но это было нечто, подобное наваждению, разновидности любви, существующей лишь в собственном уме… совсем не похожей на ту ласковую уверенность, с которой она относилась к Томасу. Конечно, и это чувство омрачали горести и мелкие сумерки, свои сердцебиения и жгучие обиды, однако оно коренилось в реальности, в общих мыслях и идеалах, а превыше всего – в отношении к тем вещам, которые ощущаешь острее.

Миссис Питт вошла через боковую дверь в небольшой коридор, ведущий в холл. Пол был надежно укрыт ковром, и шаги ее не производили ни звука. Доминик и Вита стояли у подножия лестницы, стояли рядом, почти соприкасаясь. Они остановились именно там, где после падения лежало тело Юнити. Миссис Парментер круглыми глазами смотрела на собеседника снизу вверх, и лицо ее наполняла такая ласка, будто она только что сказала нечто личное и очень нежное. Кордэ шевельнул рукой, как бы желая прикоснуться к ней, но передумал, улыбнулся и отступил. Недолго помедлив, она пожала плечами и легкой поступью поднялась по лестнице.

Ум Шарлотты буквально забурлил. Как может Доминик вести себя так немыслимо глупо, так бесчестно?! Вита старше его, однако она очаровательна, прекрасна, наделена острым умом… и страсть в ней соединена с разумом. Не задумал ли он затеять с нею интрижку? С женой своего наставника, друга, хозяина дома, в котором он сейчас живет?

Возможно ли такое?

Память прошлого немедленно захлестнула молодую женщину, со всею прежней болью и разочарованием. Она вполне могла представить себе нечто подобное… а значит, такое возможно. Так не с Домиником ли попыталась бороться Юнити наверху лестницы? Не могла ли Вита солгать, чтобы обелить его?

Нет. Нет, потому что и остальные слышали обращенный к Рэмси крик мисс Беллвуд. Его слышала Трифена… а также горничная и камердинер. Чувство облегчения овладело миссис Питт.

Кордэ оглянулся. На лице его не было и тени смущения, не было даже ощущения того, что его застали в ситуации, в которой предпочтительно не иметь свидетелей.

– Прости, что оставил тебя, – проговорил он с легкой улыбкой. – Срочное дело. Боюсь, что преподобный Парментер не способен больше справляться с собственными обязанностями. – На лице его проступила озабоченность. – Миссис Парментер говорит, что он явно нездоров. У него жуткие головные боли. Полагаю, что этому не следует удивляться… бедняга. – Священник с печалью посмотрел на Шарлотту. – Странным образом я теперь припоминаю трагедию на Кейтер-стрит с куда большим пониманием, чем то, которое испытывал в то время. – Доминик стоял совсем рядом со свояченицей и говорил очень негромко: – Хотелось бы мне вернуться в прошлое… повлиять на собственное тогдашнее поведение, обнаружить больше чувствительности к страхам и боли других людей. – Он вздохнул. – И это абсурдно, потому что я совершенно не представляю, чем можно помочь Парментерам в данной ситуации. Единственно, могу сказать, что сейчас я пытаюсь это сделать, в то время как тогда думал только о себе самом.

Шарлотта не знала, что ответить. Ей и хотелось поверить ему, однако тот взгляд на лицо Виты Парментер не позволял ей этого сделать… И она не решалась даже мысленно упомянуть слово «любовь».

Миссис Питт отвернулась, пряча глаза, чтобы Кордэ не смог догадаться о ее мыслях, и направилась к гостиной. До чая оставалось минут пять.

Чай подали с опозданием почти на десять минут, в отсутствии Виты. Управлять небольшим обществом и организовывать некоторую беседу выпало на долю Клариссы. В комнате находилась и Трифена, однако она не предприняла никаких попыток занять Шарлотту. Вошедший Мэлори взял изысканный сандвич и в два укуса расправился с ним, не потрудившись взять чашку чая. Он явно маялся, став у окна, словно бы ему было тесно в комнате, однако приходилось в ней оставаться. Бесспорно, удерживали молодого человека не стены дома, а обстоятельства, от которых, впрочем, не было избавления.

Кларисса удивила гостью тактичным и интересным разговором, коснувшись нескольких тем. Она заговорила о театре – как если бы недавняя смерть в доме была нормальным и повседневным явлением, которое следует ожидать при естественном течении событий, и потому нет необходимости и вообще незачем разговаривать вполголоса или стараться не упоминать счастливые и веселые предметы. После этого она перевела разговор на визит зарубежной королевской особы, о которой обильно писали на страницах «Лондонских иллюстрированных новостей». Мисс Парментер вовлекла в разговор и Шарлотту, и та почти три четверти часа могла думать, что присутствует на обыкновенном званом чаепитии, соединившем едва знакомых, но пытающихся подружиться людей.

Миссис Питт несколько раз обращала внимание на Доминика и замечала в его глазах такое же удивление, а также растущее уважение к Клариссе: ее теперешнее поведение явно было для него в новинку.

Время перевалило за пять, когда дверь распахнулась настежь и в ней появилась Вита, совершенно растрепанная… Волосы ее, растеряв все булавки, копной падали на плечо. На щеке ее виднелся порез, а левый глаз распух и быстро синел.

Мэлори остолбенел.

Побледневший Доминик немедленно вскочил на ноги.

– Что случилось? Что это? – резко воскликнул он, подходя к ней.

Хозяйка дома отодвинулась. Глаза ее были полны ужаса. Женщина содрогалась всем телом и, казалось, находилась на грани истерики. Она пошатнулась, давая понять, что готова упасть в любое мгновение.

Шарлотта торопливо вскочила, постаравшись обогнуть чайный столик, не опрокинув его.

– Идите сюда, садитесь, – распорядилась она, обняв миссис Парментер за плечи и направив ее к ближайшему креслу. – Налей чаю с капелькой бренди, – бросила она Доминику. – И постарайся найти ее служанку и сказать ей обо всем.

Поколебавшись мгновение, Кордэ повернулся к Мэлори.

– Что случилось? – потребовала ответа Трифена. – Мама, ты выглядишь так, словно тебя побили. Ты упала?

– Конечно, она упала! – отрезала Кларисса. – Не говори глупостей! Кто может ударить ее? К тому же все мы здесь.

Ее сестра круглыми глазами обвела присутствующих, и тут все осознали, что за чаем нет одного только Рэмси. Один за другим все обратили свои взгляды к Вите.

Сгорбившись в кресле, та дрожала всем телом. Лицо ее сделалось пепельно-бледным, если не считать темневшего синяка под глазом и красного кровоточащего пореза на щеке. Шарлотта подала ей чашку: миссис Парментер слишком крупно дрожала, чтобы самостоятельно удержать ее.

– Что произошло? – резким тоном спросил Мэлори.

Доминик остановился у двери, желая услышать рассказ хозяйки.

Та набрала воздуха в грудь, чтобы заговорить, но всего лишь всхлипнула.

Шарлотта осторожно обняла ее за плечи, стараясь не задеть какое-нибудь другое ушибленное место:

– Быть может, лучше послать за вашим доктором? – Она повернулась к Клариссе, полагая, что та в наибольшей степени владеет собой и ситуацией.

Мисс Парментер посмотрела на нее, но не шевельнулась.

Трифена смотрела то на одного, то на другого из своих родственников полными обвинения глазами.

Их брат чуть шевельнулся, но застыл на месте.

– Пожалуйста! – попросила миссис Питт.

Подняв голову, Вита произнесла охрипшим голосом:

– Нет… Нет… не надо этого делать! Я… это всего лишь… небольшой порез…

– Это не совсем так, – серьезным тоном возразила Шарлотта. – Синяки никого не украшают, и нельзя заранее сказать, насколько он еще расползется. Не сомневаюсь, что вам может помочь и небольшое количество арники, но тем не менее лучше обратиться к врачу.

– Нет, – решительно возразила Вита. Она отчаянно старалась вернуть себе власть над собой. По щекам ее текли слезы, на которые несчастная женщина не обращала внимания. По всей видимости, ей было больно прикоснуться к лицу. Она по-прежнему дрожала. – Нет… я не хочу, чтобы врач знал об этом.

– Мама, это нужно сделать! – настоятельным тоном потребовала Кларисса, впервые сойдя с места и остановившись в пяти-шести футах от матери. – Почему ты не хочешь позвать врача? Он не сочтет этот поступок глупым, если тебя беспокоит именно это. Люди падают… и случайно. Упасть несложно.

Миссис Парментер сомкнула глаза и вздрогнула от внезапной боли.

– Я не падала, – прошептала она. – Доктор сразу поймет это. Я… не перенесу этого… особенно сейчас. Мы должны… – Глубоко вздохнув, она едва не поперхнулась. – Мы должны проявлять… верность…

– Верность! – взорвалась Трифена. – Чему? Кому?! Говоря про верность, ты подразумеваешь ложь! Сокрытие истины…

Вита негромко зарыдала, погружаясь в собственное несчастье.

– Прекратите! – Доминик вернулся от двери и посмотрел на миссис Уикхэм. – Подобные слова никому не помогут. – Он склонился над Витой и, не сводя с нее искреннего взгляда, проговорил: – Миссис Парментер, по-моему, лучше будет, если вы расскажете нам всю правду. Тогда мы сможем решить, что надо делать. А ограничиваясь воображением или подозрениями, мы, скорее всего, наделаем ошибок. Вы не падали… тогда что произошло?

Хозяйка дома неспешно подняла голову.

– Я поссорилась с Рэмси, – произнесла она глухим голосом. – Доминик, это было ужасно. Я даже не понимаю, как все произошло. Мы только что мирно беседовали, а потом он отправился смотреть письма, которые дворецкий оставил на его столе, и вдруг ни с того ни с сего впал в ярость. Он словно потерял всю власть над собою.

Все это время она не отводила глаз от Кордэ, однако должна была видеть и Мэлори, остававшегося чуть в стороне, слегка сгорбившегося, с гневными и полными смятения морщинками на лице.

Кларисса попыталась было что-то сказать, однако смолкла.

Вита до боли вцепилась в руку Шарлотты, и та не стала отнимать ее.

– Он обвинил меня в том, что я вскрываю его письма… но это просто смешно! – продолжала миссис Парментер. – Я ни разу в жизни не прикоснулась к его корреспонденции. Однако один конверт надорвали при доставке, и Рэмси в большом гневе принялся говорить, что это сделала именно я. – Ее низкий голос звучал очень убедительно, но его переполнял страх. Теперь, начав говорить, женщина не могла остановиться. Полные смятения слова сами собой срывались с ее губ: – Он начал кричать на меня, но негромко… впрочем, кричать – не то слово. Он был в такой ярости, что, скорее, рычал.

Зубы ее так стучали, что она вполне могла прикусить язык.

– Выпейте чаю, – негромко предложила Шарлотта. – Это поможет. Вы только что перенесли жуткое потрясение. Это вполне естественно.

– Спасибо, – поблагодарила Вита, хватаясь и за чашку, и за руки гостьи. – Вы очень любезны, миссис Питт.

– Я вызову доктора, – настоятельным тоном произнес младший Парментер, делая шаг к двери.

– Нет! – воскликнула его мать. – Я запрещаю! Ты слышишь меня, Мэлори? Я абсолютным образом запрещаю это делать.

Голос ее звучал столь напряженно, а лицо наполняла такая мука, что молодой человек замер на месте, повинуясь против собственного желания, чтобы не огорчать мать.

Доминик начал было что-то говорить, однако поймал на себе полный ярости взгляд Мэлори и умолк.

Закрыв глаза, Вита пробормотала:

– Спасибо. Уверена, что со мной все будет в порядке. Пойду к себе и полежу. Брейтуэйт присмотрит за мной.

Она попыталась встать, однако колени подвели ее.

– Простите, – извинилась женщина. – Но все это так… глупо. Я просто не знаю, что делать. Он обвинил меня в том, что я подрываю его авторитет, умаляю его достижения, оспариваю его суждения. Я стала отрицать это. Я никогда не думала… ни разу за всю свою жизнь! И тут он… он ударил меня.

Кларисса молча посмотрела на нее, а затем прошла мимо Трифены и Доминика и бросилась к двери, распахнув ее нараспашку. Шаги ее простучали по коридору, громкой дробью ударили в черные голые деревянные ступени.

– Это ужасно! – воскликнул Парментер-младший полным страдания голосом. – Он безумен! Иначе не может быть. Рассудок оставил его.

Крайне расстроенный Кордэ после недолгих колебаний овладел собственными чувствами и повернулся к Мэлори:

– Мы должны исполнять ее желания. Не следует упоминать об этом случае.

– Мы не можем замолчать его! – возразила миссис Уикхэм. – Вы предлагаете подождать, пока он убьет и ее? Вы этого добиваетесь? А я думала, что она вам дорога! Более того, очень дорога.

Вита с отчаянием посмотрела на дочь:

– Трифена! Прошу тебя…

Пригнувшись, Доминик взял миссис Парментер на руки и понес к двери.

Шарлотта поспешила пошире распахнуть ее перед ним, и он, не оглядываясь, вышел. Миссис Питт повернулась лицом к комнате:

– По-моему, мне нечем помочь вам… разве что тем, чтобы предоставить возможность без меня выбрать тот вариант поведения, который покажется вам наилучшим. Мне очень жаль, что все это произошло.

Принявший на себя в отсутствии родителей обязанности хозяина Мэлори поспешил за ней к двери:

– Благодарю вас, миссис Питт. Я… я не представляю, что можно сказать вам. Вы из любезности посетили нас, а мы поставили вас в ужасно неудобное положение…

Ему было ужасно неловко, и на его бледном лице, на щеках, горели красные пятна. Он стоял в нескладной позе, не зная, на какую ногу перенести вес и куда деть руки.

– Неудобное положение меня не смущает, – не вполне искренне отозвалась гостья. – Подобная трагедия произошла и в моей собственной семье, и мне известно, как она может все изменить. Не беспокойте себя из-за этого.

Шарлотта оказалась возле входной двери. Когда младший Парментер открыл перед ней дверь, она попыталась улыбнуться ему. Их взгляды на мгновение соприкоснулись, и она вдруг ощутила снедавший молодого человека страх, доходивший почти до паники, лежавший сразу под поверхностью и грозивший прорваться наружу, если только ткань его жизни прорвет еще одна опасность, сколь бы малой она ни оказалась.

Миссис Питт захотелось утешить Мэлори, однако она усомнилась в том, что ему станет легче от ее утешений. Скорее всего, нет.

– Благодарю вас, мистер Парментер, – проговорила она негромко. – Надеюсь, что в следующий раз мы встретимся, когда худшее останется позади.

С этими словами молодая женщина повернулась и, спустившись по ступенькам, подошла к краю тротуара, поджидать кеб.

В начале этого дня у Корнуоллиса побывала неожиданная гостья. Констебль из коридора доложил, что его ждет миссис Андерхилл.

– Да… да, конечно… – Поднявшись на ноги, помощник комиссара полиции случайно задел обшлагом перо и торопливо поправил его. – Попросите ее войти. А она… ничего не говорила о причине визита?

– Нет, сэр. Не хотелось спрашивать ее, все-таки епископская жена и все такое. Так, значит, расспросить ее прямо сейчас, сэр?

– Нет! Нет, проводите ее в кабинет. – Джон машинально поправил китель и потянул галстук, на деле перекосив его.

Через мгновение в кабинете появилась Айседора. Она была в темном платье цвета морской волны, чем-то напомнившего полицейскому расцветку утиного хвоста и чрезвычайно шедшего к ее бледной коже и почти черным волосам с полоской седины надо лбом. Хотя прежде Корнуоллис не обращал на это внимание, миссис Андерхилл была прекрасна. Внутренний покой делал ее лицо удивительным. На это лицо Джон мог бы смотреть, не уставая и не ощущая, что он уже выучил наизусть все его выражения и может предсказать, как ляжет на него в следующий момент свет или тень.

Он нервно сглотнул:

– Доброе утро, миссис Андерхилл. Чем могу служить вам?

Легкая улыбка порхнула по лицу посетительницы и исчезла. Айседора явно ощущала некоторую неловкость в отношении предстоящего разговора, каким бы он ни оказался, и предпочла бы не начинать его.

– Прошу вас, садитесь, – предложил хозяин кабинета, указывая на просторное кресло возле стола.

– Благодарю вас. – Женщина беглым взглядом окинула комнату, заметив на полке корабельный секстант и несколько корешков книг. – Простите меня, мистер Корнуоллис, мне не хотелось бы попусту тратить ваше время, – обратилась она к Джону со всем вниманием. – Наверное, я поступаю глупо, и мне не стоило бы приходить и беспокоить вас. Дело мое имеет личный, а не официальный характер. Просто я ощутила, что мы произвели на вас неприглядное впечатление в тот вечер, когда вы обедали у нас. Епископ… – Она назвала его сан, вместо того, чтобы сказать просто «мой муж», как ожидал Корнуоллис, и он отметил этот момент нерешительности. – Епископ глубоко расстроен всем случившимся, – поспешно продолжила Айседора. – И опасается, что последствия его могут повредить многим людям… как мне кажется, он мог показаться менее озабоченным личным… благосостоянием Рэмси Парментера… чем это имеет место на самом деле.

Миссис Андерхилл очевидным образом находила тему чрезвычайно трудной для разговора, и изучая ее лицо, ее притененные ресницами глаза, избегавшие смотреть на него, Корнуоллис ощутил, что она столь же глубоко оскорблена поведением супруга, как и он сам. Однако для Айседоры к оскорблению примешивался глубокий стыд, поскольку она не могла осудить своего мужа, не показавшись нелояльной к нему. Она пришла для того, чтобы исправить представление о ее супруге, сложившееся у Корнуоллиса… Разговор этот был крайне неприятен для этой женщины, и она была возмущена его необходимостью. Не хотела ли она познакомить Джона со своим личным отношением к делу, хотя честь запрещала ей это?

– Понимаю, – проговорил помощник комиссара, нарушая неловкое молчание. – Ему приходится считаться со многими соображениями, помимо чисто личных. Как и всем людям, на плечах которых лежит большая ответственность. – Корнуоллис улыбнулся, посмотрев прямо в глаза своей новой знакомой. – Мне приходилось командовать кораблем, и вне зависимости от моего отношения к любому члену экипажа, симпатий и антипатий, жалости или уважения, на первом месте всегда должен был находиться корабль, иначе мы все погибли бы. Существуют трудные решения, которые не всегда могут показаться красивыми в чужих глазах.

На самом деле Джон не считал, что это правило можно применить к епископу Андерхиллу. «Корабль» Реджинальда имел нравственную природу, он сражался со стихиями трусости и бесчестья… в нем не было ничего от дерева и брезента, противостоящих мощи океана. К числу обязанностей Корнуоллиса относилась необходимость оберегать жизни его моряков, а на Андерхилле лежала обязанность хранить души своих подопечных.

Однако Джон не мог сказать ничего этого сидящей перед ним женщине. Она должна была сама понимать это… По крайней мере, глядя на нее, на ее пальцы, неловко переплетенные на коленях, и на глаза, избегавшие прямого взгляда, полицейский полагал, что она знает это, и не хотел лишний раз напоминать ей неприятную правду.

– Всем нам приходится в трудных ситуациях принимать те решения, которые кажутся наилучшими, – продолжил он. – Проще учить других, чем принимать решения, оказавшись на их месте. Пожалуйста, не думайте, что я этого не понимаю.

Миссис Андерхилл посмотрела на него. Понимает ли эта женщина, что он пытается быть с ней добрым, но не честным? Корнуоллис не привык к женщинам. Он имел весьма отдаленное представление о том, что они думают, во что веруют и что чувствуют. Что, если гостья видит его насквозь и презирает за это? Мысль эта показалась ему удивительно неприятной.

Айседора улыбнулась:

– Вы очень благородны, мистер Корнуоллис, и я благодарна вам за это. – Она снова окинула взглядом комнату. – Давно ли вы ходили в море?

– Чуть больше тридцати лет назад, – ответил он, не отводя от нее взгляда.

– Должно быть, вам не хватает его…

– Да… – Ответ мгновенно сошел с его губ, удивив самого Корнуоллиса глубиной чувства. Он улыбнулся: – Кое в чем там было намного проще. Увы, я не привык к политике. Питт все старается наставлять меня в природе интриги, а также в возможностях и – куда чаще – в невозможностях дипломатии.

– Не думаю, чтобы в море было много дипломатии, – задумчиво проговорила миссис Андерхилл, вновь посмотрев в сторону… На лицо ее снова опустилась тень. – Вы командуете. Просто по праву рождения, возложившему на вас это тяжкое бремя, поскольку все зависят от него. Большая власть означает большую ответственность.

Голос ее сделался задумчивым: она словно бы обращалась к себе в такой же мере, как и к собеседнику.

– Такой мне представлялась Церковь… великолепное утверждение истины, подобное Иоанну Крестителю перед Иродом. – Женщина рассмеялась собственной мысли. – Недипломатичному в той мере, насколько это возможно… прилюдно называвшему царя прелюбодеем, говорившему, что брак его нарушает закон, требовавшему от него покаяния и молитвы Богу о прощении. Должно быть, расставание с головой не стало для него неожиданностью.

Корнуоллис расслабился, и руки его свободно легли на стол.

– Но разве можно высказать подобную вещь дипломатично? – усмехнулся он. – «Ваше величество, мне кажется, что ваши супружеские отношения несколько неправильны, и, быть может, вам будет угодно пересмотреть их или лично обратиться к Всевышнему?»

Айседора рассмеялась, радуясь этому откровенному абсурду:

– A он ответит: «Благодарю вас, однако я не вполне удовлетворен представленными вами аргументами, но вполне удовлетворен существующими с ней отношениями. И если вы повторите подобное утверждение прилюдно, я буду вынужден заключить вас в темницу. A когда представится удобная возможность, прикажу преждевременно пресечь вашу жизнь. Посему будет лучше, если вы донесете до всех и каждого, что все в полном порядке и заслуживает вашего одобрения».

Но затем она встала, снова сделавшись серьезной, и голос ее наполнило подлинное чувство:

– Я скорее вышла бы в море под всеми парусами и с палящими пушками, чем согласилась бы быть заклейменной врагом и замаранной его преступлением. Прошу прощения за смесь метафор и использование ваших флотских образов.

– Я считаю это комплиментом, – ответил Джон.

– Благодарю вас. – Супруга епископа сделала шаг к двери. – Явившись к вам, я сперва чувствовала себя очень глупо, однако вы успокоили меня. Вы очень добры. До свидания.

– До свидания, миссис Андерхилл. – Открыв перед ней дверь, помощник комиссара с сожалением проводил свою гостью. Он едва не заговорил, чтобы задержать ее еще на мгновение, однако представил себе, насколько смешно это будет выглядеть.

Закрыв за нею дверь, Джон вернулся к столу и просидел почти четверть часа, не шевелясь и не прикасаясь к бумагам.

Глава 7

Питт ехал в кебе, громыхавшем по утренней улице. Было самое начало девятого, а вчера он засиделся допоздна, выслушивая рассказ Шарлотты о том, как она провела день. О своем пребывании у Веспасии жена особо не распространялась и лишь мимоходом коснулась завтрака в гостях, однако не забыла передать мнение леди Камминг-Гульд, гласившее, что мужчины убивают не ради идей, а из-за страстей.

Мимо прокатила повозка пивовара, в которую были запряжены великолепные кони с плюмажами на головах и с украшенной медью упряжью. Воздух наполняли стук конских копыт и крики уличных разносчиков. Залаял пес, кто-то окликнул кебмена… Повозка дернулась вперед, а потом резко остановилась. Щелкнул кнут, и они вновь покатили вперед, уже резвее.

Томас вполне мог представить себе леди Камминг-Гульд, говорящую эти слова. Черты ее, как и прежде в молодости, прекрасного лица появились перед его умственным взором. Должно быть, она была в чем-то цвета слоновой кости, серебристо-сером или сиреневом, и с жемчугами, которые обычно носила днем.

Веспасия права. Люди убивают людей, когда желают чего-то в такой степени, что желание это лишает их разума и чувства меры. На какое-то время собственная потребность затмевает все остальное, даже чувство самосохранения. Иногда причиной этого бывает продуманная заранее жадность. Иногда мгновение страха, пусть даже перед реальной опасностью.

Мщение же редко становится причиной убийства. Месть можно осуществить многими другими путями. Кровавые драмы, рожденные слепой, бесчувственной яростью, встречались в карьере Питта не столь уж часто.

Однако, как сказала Веспасия, страсть в подобных преступлениях присутствовала всегда – пусть и в виде холодной и ненасытной жадности.

Собственно, именно по этой причине, несмотря на все свидетельства, суперинтендант не мог поверить в то, что Рэмси Парментер мог преднамеренно убить Юнити. Необходимо было узнать, кто именно являлся отцом ее ребенка. Страх разоблачения мог стать вполне понятным мотивом. Была ли она способна шантажировать отца или даже предать и погубить всю его карьеру?

А почему бы и нет? Ведь ее собственная карьера была погублена. Добиться чего-либо она не могла, разве что некоторой справедливости…

Шарлотта передала мужу содержание полного эмоций, но хаотичного рассказа Трифены о прошлом мисс Беллвуд, о присутствии в нем болезненной трагедии, о любви, куда большей, чем простое романтическое увлечение, о мечте и надежде… Очевидно, вся эта история оставила глубокий след на личности погибшей.

Она была сложным человеком. В общем итоге выходило, что Томасу нужно глубже понять ее. Если отцом ребенка являлся Рэмси, почему Беллвуд вступила в подобные отношения именно с ним? Что именно в сухом и педантичном характере этого человека могло настолько привлечь ее?

Или ее искушала не личность Рэмси, а его положение? Не стало ли для Юнити разоблачение его слабости разновидностью отмщения за все те страдания, которые она претерпела от мужского ханжества? Питт на мгновение попытался поставить себя на ее место – незаурядный интеллект, честолюбивый, рвущийся к работе… претерпевающий нападки и отрицание со стороны предрассудков, со всех сторон окруженный вежливой и слепой снисходительностью. Некую долю подобного ему пришлось пережить самому – по причине происхождения и несчастий своего отца. Он знал, что такое несправедливость – горькая и фатальная – в отцовской судьбе. Полицейский помнил, как лежал в одиночестве в небольшой комнатке под стропилами, сжигаемый яростью и горем, после ареста отца за кражу, которой тот не совершал. Маленький Том с матерью могли бы умереть от голода, если бы не доброта сэра Артура Десмонда. Именно учитель, которого тот содержал для своего сына, научил Питта правильно говорить, заложив тем самым начало его карьеры.

Однако Томасу была знакома и дискриминация, несмотря на то, что знакомство с многими искусствами позволило ему преодолеть бо́льшую часть попыток притеснить его. Но Юнити Беллвуд не могла этого сделать, поскольку всегда оставалась женщиной. Если в глубине ее души присутствовал неистребимый гнев, Питт вполне мог понять его.

Имеющиеся свидетельства, в принципе, позволяли ему арестовать Рэмси Парментера, тем более с учетом его вчерашней выходки. Однако любой достойный своего призвания адвокат отказался бы от рассмотрения этого дела, даже если бы оно и попало в суд. A в том случае, если дело уже было однажды рассмотрено, даже если впоследствии полиция раздобудет неоспоримые доказательства вины Рэмси, закон запрещает второй раз выдвинуть против него обвинение. Итак, доказать его вину необходимо или сейчас, или уже никогда.

Питту нужно было глубже понять Доминика и Юнити Беллвуд. Какие-то моменты их прошлого могли позволить ему получить полное объяснение или же целиком изменить собственное понимание дела. Этого он никак не мог пропустить. Известная ему цепь событий была неполной. Они не образовывали разумной последовательности. По меньшей мере он должен знать, кто являлся отцом ребенка Юнити. Томас внутренне скривился, представив себе, насколько глубоко будет задета Шарлотта, если им окажется Кордэ. Впрочем, низкая и подлая часть его существа будет в таком случае довольна. Суперинтенданту было стыдно за себя.

Он подъехал к Брансвик-гарденс, заплатил кебмену и не обратил никакого внимания на мальчишку-газетчика. выкрикивавшего последние новости, касающиеся жаркой дискуссии о том, что обнаружится на Северном полюсе: суша, лед или вода. Устройство для окончательного, раз и навсегда разрешения этого вопроса создали два француза, месье Безансон и месье Эрми: оно представляло собою надуваемый горячим воздухом шар, размер которого позволял ему нести пять человек, провизию, нескольких собак, чтобы везти сани, и даже небольшую лодку – все это могло долететь до полюса со всеми удобствами. Смерть Юнити Беллвуд поблекла, по сравнению с этим великим событием. С призрачной улыбкой на губах Питт подошел к входной двери. Ему открыл дворецкий Эмсли – с чрезвычайно несчастным видом.

– Доброе утро, сэр, – без всякого удивления проговорил он. Выражение его лица предполагало, что именно Томас являлся воплощением его наихудших страхов.

– Доброе утро, Эмсли, – ответил суперинтендант, проходя сперва в вестибюль, а потом в тот великолепный зал, в котором Юнити встретила свою смерть. – Будьте любезны, могу ли я переговорить с миссис Парментер?

Домоправитель, должно быть, заранее решил, что ему делать в случае появления полицейского.

– Я сообщу миссис Парментер о вашем прибытии, сэр, – серьезным тоном ответил он. – Но, конечно, не смогу прямо сейчас сказать, примет ли она вас.

Питт остался ожидать в утренней гостиной, оформленной в средневосточном стиле, лишь краем сознания воспринимая ее красоты. Минут через десять Вита открыла дверь и вошла, аккуратно притворив ее за собой. Тревоги сделали эту женщину хрупкой и больной. Вокруг ее правого глаза лиловел колоссальный синяк, а порез на щеке еще покрывали алые капельки крови. Никакая пудра с румянами не могла бы скрыть эти «украшения» даже в том случае, если бы она их использовала.

Томас попытался не смотреть на нанесенный ее красоте ущерб, однако столь потрясающее пятно на очаровательном во всем прочем лице не могло укрыться от взгляда.

– Доброе утро, миссис Парментер, – поприветствовал ее посетитель. Ему не было нужды изображать сожаление или удивление: чувства эти были глубоко упрятаны в недрах его существа. – Простите, что я вынужден беспокоить вас по подобному поводу, однако я не вправе оставить случившееся без объяснений.

Рука ее инстинктивно дернулась в сторону щеки. Должно быть, порез оказался чрезвычайно болезненным.

– Боюсь, что вы напрасно потратили свое время, суперинтендант, – ответила хозяйка дома очень спокойным тоном. Впрочем, он едва различал ее слова, настолько негромким и сиплым сделался ее голос. – Для вас здесь нет никакой работы, и мне нечего сказать вам. Конечно, я понимаю, что миссис Питт рассказала вам о том, что видела здесь вчера вечером. Она просто не могла поступить иначе. – Вита попыталась улыбнуться, однако улыбка ее вышла жалкой и похожей на прелюдию к слезам, рожденной скорее обороной, чем вежливостью. – Однако вчерашнее событие является нашим с мужем личным делом и останется таковым.

Она резко умолкла и посмотрела на него, словно бы не зная, что говорить дальше.

Томас не был удивлен. Напротив, скорее удивился бы, если б миссис Парментер непринужденно пересказала ему всю сцену между нею и Рэмси. Она обладала слишком большим чувством внутреннего достоинства, чтобы рассказывать всем о своих бедах… особенно теперь. Полицейский подумал, что ей, возможно, приходилось и прежде сталкиваться с проявлениями насилия. Иногда женщины воспринимали его как неотъемлемую часть собственного зависимого и подчиненного состояния. Плохое поведение жены давало мужу право побить ее. Закон соглашался с этим и не предоставлял женщине никакой защиты. Томас еще помнил те времена, когда закон запрещал жене убегать из дома, чтобы избежать того, что уготовил для нее любящий супруг, за исключением смерти или увечья.

– Миссис Парментер, я понимаю, что не имею права заставить вас говорить, – ответил он невозмутимым тоном. – И я уважаю ваше желание оградить собственную семью и выполнить то, что вы считаете своим долгом. Однако вспышка насилия в этом доме несколько дней назад уже закончилась смертью. Ваша ссора больше не является исключительно личным делом, которое можно оставить без внимания и забыть. Вы были у врача?

Рука женщины снова потянулась к щеке, не коснувшись, впрочем, воспаленной кожи:

– Нет. Едва ли это необходимо. Что он может сделать? Все и так со временем заживет. Обойдусь холодными примочками и ромашкой от головной боли. Или лавандовым маслом. Существенного вреда я здесь не вижу.

– Для вашей щеки или для вашего брака? – уточнил Томас.

– Для моей щеки, – ответила Вита, посмотрев ему прямо в глаза. – И благодарю вас за заботу о моем браке, как человека доброго и хорошо воспитанного. Однако, рассматривая вас уже в качестве полисмена, жалоб я к вам не имею, и посему вчерашнее событие не касается области вашей профессиональной деятельности. – Полным усталости движением она опустилась в одно из кресел и посмотрела на собеседника. – Обыкновенный домашний скандал, каковые тысячами еждневно случаются в Англии. Имело место непонимание. Я уверена, что это не повторится опять. После смерти Юнити все мы находимся под колоссальным напряжением.

Затаив дыхание, хозяйка подождала, чтобы гость опустился в кресло напротив нее.

– И оно, естественно, прежде всего сказалось на моем муже, – продолжила она негромким и уверенным голосом. – Он с нею непосредственно работал и…

Вита умолкла. Конец предложения канул в простирающейся между ней и ее собеседником пропасти, полной страшной неизвестности. Как и Питт, она прекрасно понимала следствия, которые влекло за собой насилие, учиненное вчера над ней Рэмси. Одного взгляда на нее хватало, чтобы оценить степень нанесенных ей травм. Муж не просто ударил ее. От обыкновенного удара остался бы след, отпечатки пальцев, но не обезобразивший ее громадный синяк и порез. Должно быть, он ударил ее стиснутым кулаком, в котором еще и было зажато что-то тяжелое. Природа пореза была очевидна: ее оставило его кольцо с печаткой. Оспаривать это было бесполезно. Что бы избитая женщина ни сказала, Томас видел рану и мог прийти только к одному заключению.

– Понимаю, миссис Парментер, – произнес он с напряженной улыбкой, подразумевая не причину ее молчания, но скрывавшуюся за ним трагедию. – А теперь мне хотелось бы переговорить с преподобным Парментером, если это возможно.

Тон его вопроса не подразумевал отказа, представляя собой любезно сформулированное требование.

Но Вита не поняла его.

– Прошу вас не делать этого! – решительно проговорила она, вскакивая и делая шаг в сторону полицейского. Тот также встал.

– Я не перенесу, если он подумает, что я обратилась к вам! – настойчиво продолжала хозяйка дома. – Я ведь этого не делала! Я запретила членам всей моей семьи упоминать об этом случае, и он может не знать о том, что с нами находилась миссис Питт.

Она резко затрясла головой.

– Я точно не говорила ему об этом. Прошу вас, суперинтендант! Это наше с ним дело, и без моей жалобы вы не имеете права в него вмешиваться. – Голос ее окреп, а глаза округлились и потемнели. – Предположим, я сказала вам, что поскользнулась и упала, когда входила в дверь… налетела глазом на ручку кресла. Забавный такой случай. Свидетелей не было, и никто не сумеет опровергнуть мои слова. Если миссис Питт подумала что-то другое, я буду отрицать ее слова. Она неправильно меня поняла… я была в истерике и наговорила того, чего не было. Вот! Вам здесь нечего делать. – Она победоносно, даже с чуть заметной улыбкой посмотрела на Томаса. – Никакого показания из этого факта вы составить не сможете, поскольку никто ничего не видел. Если я буду все отрицать, значит, ничего не случилось.

– Миссис Парментер, я хочу побеседовать с вашим мужем об академической карьере мисс Беллвуд, – аккуратно объяснил ей полицейский. – И о том, что ему известно о ее личной жизни. Как вы только что сказали, вчерашнее событие не имеет общественного значения и касается лишь вас двоих.

– Ох… Ох, ну ладно. – Вита явно была застигнута врасплох и чуточку смущена. – Конечно же. Простите. Я все решила за вас. Пожалуйста, простите меня!

– Наверное, мне следовало объяснить, – искренне проговорил Томас. – Это моя вина…

Собеседница бросила в его сторону ослепительную улыбку, а затем скривилась от боли в раненой щеке. Но даже синяк и опухшая скула не могли затмить свет ее глаз.

– Прошу вас подняться наверх, – пригласила она. – Рэмси находится в своем кабинете. Полагаю, что он сможет рассказать вам о ней достаточно, так как много разузнавал, прежде чем взять ее на работу.

Проводив гостя к подножию лестницы, она повернулась и очень негромко произнесла:

– Понимаете ли, мистер Питт, на мой взгляд, было бы лучше, если бы он этого не делал. Я не сомневаюсь в том, что она была блестящим, одаренным ученым. Однако ее личная жизнь… – Вита пожала плечами. – Я хотела сказать, была сомнительного свойства. Однако, боюсь, что в ней очень немного вопросов не нашли своего ответа… причем не в ее пользу. Тем не менее Рэмси может рассказать вам подробности. Сама я не могу этого сделать. Но я бы сказала, что муж проявил больше терпимости, чем следовало бы. И как следствие, на его голову свалилась эта трагедия.

Миссис Парментер вновь сделала шаг вверх по лестнице, проведя рукой по блестящему черному поручню. При всей той тяжести, что придавила этот дом, она шла с прямой спиной, высоко держа голову и чуть-чуть, чрезвычайно изящно покачиваясь. Даже новое несчастье не могло лишить эту женщину отваги и твердости характера.

Рэмси поприветствовал Питта, с кротким удивлением на лице поднявшись из-за стола, заваленного бумагами. Его жена вышла, закрыв за собой дверь, и Томас опустился в предложенное ему кресло.

– Чем я могу помочь вам, суперинтендант? – спросил пожилой священник, наморщив лоб и блеснув встревоженными глазами. Он смотрел на посетителя так, будто не совсем четко видел его.

Питтом овладело удивительное ощущение нереальности происходящего. Похоже было, что Парментер просто забыл о полученной его женой травме. Ему даже в голову не приходило, что полицейский мог посетить его именно в связи с этим, или даже то, что он заметил это. Неужели Рэмси настолько привык к мысли о том, что женщину можно ударить? Или, быть может, имея особое понятие о семейной дисциплине, он не чувствует смущения перед заметившим это чужим человеком?

Томас с трудом заставил себя вспомнить о причине, которую выдвинул в качестве оправдания своего прихода – впрочем, эта причина действительно являлась его вторичной целью.

– Мне нужно побольше узнать о прошлом мисс Беллвуд – до того как она появилась в Брансвик-гарденс, – ответил он. – Миссис Парментер сообщила мне, что вы сделали обычные в таких случаях запросы, касающиеся как ее профессиональных способностей, так и характера. Мне хотелось бы услышать, что вы мне можете сказать о последнем.

– O… в самом деле? – Хозяин дома явно удивился; казалось, его занимало что-то еще. – Вы и в самом деле считаете, что сведения о ее личности могут помочь вам? Ну что ж, вполне возможно. Да, я, естественно, затребовал кое-какие сведения и расспросил своих знакомых. В конце концов, не следует проявлять легкомыслия, нанимая сотрудника на важную работу, тем более когда ты рассчитываешь тесно общаться с ним. Так что же вы хотите узнать? – Он не стал предлагать каких-то объяснений – словно бы вообще не представляя, что именно нужно Питту.

– Какое положение она занимала непосредственно перед тем, как перебралась сюда? – начал суперинтендант расспросы.

– O… она помогала доктору Марвею в его библиотеке, – прямо ответил Рэмси. – Он специализируется на переводе древних источников и располагает многими из оригиналов – естественно на латыни и греческом. Она занималась классификацией и организацией их хранения.

– И он не имел к ней претензий?

Разговор получался просто необычайный. Преподобный Парментер рассказывал о женщине, с которой крутил роман, а потом убил, и держался при этом рассеянно – словно беседа с суперинтендантом не имела для него никакой важности, словно все внимание его поглощало нечто иное, и при этом он все же не хотел показаться нелюбезным и бесполезным, и потому был готов отвечать на все вопросы.

– O, напротив, он ее хвалил! Говорил, что она невероятно одарена, – искренне проговорил Рэмси. Не для того ли он сказал это, чтобы оправдать свой выбор? Старый священник, безусловно, не испытывал к ней личной симпатии. Или он сейчас стремится отвести от себя подозрения?

– A до этого? – продолжил расспрашивать его Питт.

– До этого, если не ошибаюсь, она преподавала латынь дочерям преподобного Дейвентри, – нахмурился Рэмси. – Он говорил о Юнити, что не ожидал увидеть таких успехов. Ну а еще раньше она переводила древнееврейские тексты для профессора Олбрайта. Глубже я не копал, поскольку не ощущал такой необходимости.

Суперинтендант улыбнулся, однако ответной реакции на лице его собеседника не последовало.

– Ну а что вы можете сказать мне о ее поведении, о нравственных нормах? – перешел Томас к самой деликатной теме.

Парментер отвернулся. Этот вопрос явным образом смущал его. В его ровном голосе звучало беспокойство, как если бы он винил себя самого:

– Были некоторые замечания о ее манерах… Политические воззрения этой особы отличались крайним экстремизмом и красотой не блистали, однако я не стал обращать на это внимания. Не мне судить о том, о чем мне не положено. С моей точки зрения, Церковь не должна иметь политического характера… по крайней мере, в плане дискриминации кого-либо. Но, увы, в последнее время мне пришлось пожалеть о своем ре шении.

Пальцы его, неудобным образом лежавшие на крышке стола, были плотно переплетены друг с другом.

– Похоже, что, желая проявить терпимость, я не сумел защитить свою веру, – продолжил он, разглядывая ладони, но явно не видя их. – Я… мне не приходилось еще встречать никого подобного мисс Беллвуд, никого, настроенного столь агрессивно в своем желании изменить установившиеся порядки, настолько полного гнева против того, что кажется несправедливым. Конечно, она была неуравновешенна в своих воззрениях. Без сомнения, они восходили к каким-то ее личным неприятным переживаниям. Быть может, она добивалась места, к которому не была пригодна, и отказ озлобил ее. Или, возможно, дело было в какой-нибудь любовной интриге. Она не делилась со мной своими воспоминаниями, a я, естественно, не спрашивал.

Рэмси снова посмотрел на Питта. В глазах его залегла тень, а лицо казалось напряженным, как будто в душе этого человека властвовало почти не поддававшееся контролю чувство.

– А какие отношения складывались у нее с остальными домашними? – задал суперинтендант новый вопрос. Выдерживать непринужденную интонацию не имело смысла. Оба знали, почему он об этом спрашивает и какие следствия проистекут из ответа, сколь бы аккуратно Рэмси его ни сформулировал.

Старый священник пристально смотрел на него, взвешивая все, что может сказать, и просчитывая, какие умолчания вправе допустить. Все это читалось на его лице.

– Мисс Беллвуд была очень сложной особой, – проговорил он неторопливо, наблюдая за реакцией Питта. – Временами она бывала очаровательна, смешила почти всех нас своими остроумными репликами, подчас бывавшими даже жестокими. Душа ее основывалась на… на гневе. – Рэмси поджал губы и принялся крутить лежавший перед ним на столе перочинный нож. – Конечно, она была упряма. – Он печально, едва заметно улыбнулся. – И высказывалась, не считаясь ни с чем. Она ссорилась с моим сыном по поводу его религиозных воззрений, ссорилась со мною… и с мистером Кордэ. Боюсь, что такая склонность коренилась в ее природе. Не знаю, что еще здесь можно добавить.

Он посмотрел на Томаса с неким отчаянием в глазах.

А тот припомнил слова Веспасии. Ему хотелось бы поподробнее узнать о содержании этих ссор, однако собеседник не желал делиться с ним этой информацией.

– Случалось ли этим ссорам принимать личный характер, преподобный Парментер, или они всегда касались религиозных мнений и воззрений? – спросил суперинтендант.

Он не рассчитывал услышать полезный для себя ответ, однако ему было интересно посмотреть, как именно поведет себя Рэмси. Им обоим было известно, что столкнул эту женщину вниз один из находившихся в доме мужчин.

– Ах… – Рука священника стиснула нож. Он нервным, почти дерганым движением начал барабанить им по промокательной бумаге. – Хуже всех вел себя Мэлори. Он очень серьезно воспринимает свое призвание, и боюсь, что ему так и не удалось выработать в себе какое-то чувство юмора. Доминик, мистер Кордэ, старше его и несколько более приучен к общению с… женщинами. Он не поддавался на ее провокации… настолько легко.

Парментер посмотрел на Питта с нескрываемым расстройством:

– Суперинтендант, вы предлагаете мне делать утверждения, которые могут послужить основой для обвинения моего сына или подчиненного мне священника, человека, которого я учил много лет и который теперь находится в качестве гостя в моем доме. Я не способен этого сделать. Я просто ничего не знаю. Я… я – ученый. И не уделяю особого внимания личным взаимоотношениям. Моя жена… – начал было он, но тут же передумал и оборвал фразу. Это было видно по выражению на его лице. – Моя жена подтвердит это вам. Я – теолог.

– Разве ваша профессия не связана с пониманием людей? – поинтересовался Томас.

– Нет. Нет, вовсе нет. Даже напротив… это понимание Бога.

– Но какая в нем польза, если вы не умеете понимать также и людей?

Рэмси смутился:

– Прошу прощения?

Посмотрев на преподобного, полицейский заметил смятение на его лице – не мимолетную неспособность понять слова собседника, а более глубокий мрак разъедающего сомнения в том, что он способен понять даже себя самого. Этого человека мучила пустота неопределенности, страх перед растраченным временем и желанием, перед годами, проведенными на ложной дороге.

И все это нашло свой фокус в Юнити Беллвуд, в ее остром языке и проницательном уме, в ее вопросах, в ее насмешках… И в одном ужасном мгновении ярости перед собственной беспомощностью, вылившемся во вспышку насилия? Что может быть страшнее, чем когда уничтожают саму твою веру в себя? Стало ли его преступление попыткой защиты своей внутренней сути?

Но чем большее представление Питт получал о Рэмси Парментере, тем меньше допускал он возможность того, что этот человек был любовником Юнити. А знает ли он, кто им был? Мэлори или Доминик? Его сын или его протеже?

– Мисс Беллвуд была на третьем месяце беременности, – сообщил Томас.

Священник застыл. Ничто в комнате не шевелилось, не издавало ни звука. Лишь за окном лаяла собака, да чуть шелестел ветер в ветвях находившегося вблизи дерева.

– Очень жаль, – проговорил наконец преподобный. – Чрезвычайно прискорбная подробность.

Подобного ответа Питт совершенно не ожидал. На лице Рэмси читались недоумение и печаль – и только. Никакого смятения и вины.

– Так вы сказали – на третьем месяце? – переспросил Парментер. Теперь, когда он осознал последствия этого факта, на лице его появился страх, и оно еще сильнее побелело. – То есть… вы хотите сказать…

– Это наиболее вероятно, – подтвердил его опасения суперинтендант.

Рэмси склонил голову.

– O боже, – произнес он очень негромко.

Казалось, ему трудно было вздохнуть. Его явно терзала боль, и Питту захотелось чем-то помочь ему – хотя бы физически, если не эмоционально. Однако он был столь же беспомощен, как если бы их обоих разделяла толстая стеклянная стена. Чем дольше Томас знал этого мужчину, тем меньше понимал его – и тем меньше мог без сомнений поверить в его вину в смерти Юнити. Единственным объяснением его виновности могло стать некое безумие, раздвоение личности, позволявшее отделить поступок и вызвавших его людей, от того человека, каким Рэмси был сейчас.

Парментер посмотрел на полицейского:

– То есть вы предполагаете, что это сделал один из находившихся в доме мужчин… а именно, или мой сын, или Доминик Кордэ?

– Это чрезвычайно вероятно, – кивнул Томас, решив не называть самого Рэмси.

– Понимаю. – Преподобный аккуратно сложил руки и посмотрел на собеседника полными горя глазами. – Что ж, я ничем больше не могу помочь вам, суперинтендант. Оба варианта немыслимы для меня, и, на мой взгляд, лучше будет, если я не стану говорить вам ничего такого, что сможет повлиять на ваше суждение. Мне не хотелось бы непредумышленно оговорить ни того, ни другого. Простите. Я понимаю, что это вам не поможет, однако нахожусь в состоянии слишком… слишком большого смятения, чтобы четко думать и действовать. Такого… я не ожидал.

– Быть может, вы сумеете сказать мне, где жил Доминик Кордэ, когда вы познакомились с ним?

– Назвать его адрес? Да. Возможно. Хотя я не представляю, чем это может помочь вам. Прошло уже столько лет…

– Понимаю. Тем не менее мне бы хотелось получить его.

– Отлично. – Священник выдвинул один из ящиков стола и извлек из него лист бумаги. Переписав с него адрес на другой листок, он подвинул его по полированной поверхности стола к Питту.

Суперинтендант поблагодарил его и отбыл восвояси.

Он не стал заезжать в участок за Телманом, занятым дорасследованием финальных подробностей предыдущего дела. Обстоятельства смерти Юнити пока оставались настолько скудными, что Томас не мог подыскать в них никакой работы для своего помощника. Оставаясь исключительно нематериальными, они зависели только от чувств и мнений. Фактическая сторона дела ограничивалась лишь тем, что мисс Беллвуд находилась на третьем месяце беременности и что отцом ребенка, вероятно, являлся один из троих находившихся в доме Парментера мужчин, причем карьера любого из них оказалась бы окончательно и бесповоротно погубленной в том случае, если бы об этом стало известно. Окружающие несколько раз слышали, как девушка ссорилась с Рэмси, причем в последний раз непосредственно перед тем, как упала с лестницы и погибла. Сам Парментер отрицал, что выходил из своего кабинета. Его жена, миссис Парментер, их дочь, Трифена, горничная и камердинер слышали обращенный к нему крик Юнити в предшествующий ее падению момент.

К числу прочих мелких фактов, важных для дела или нет, относилось то, что Мэлори Парментер находился в зимнем саду один и отрицал, что видел погибшую, однако пятно на ее обуви свидетельствовало об обратном, ибо могло быть получено только в саду, причем именно тогда, когда он находился там. На подоле ее платья пятен не было, однако она могла приподнять его, чтобы не запачкать. Чем же вызвано отрицание Мэлори – виной или просто страхом?

В сумме все тянуло на подозрение, однако не настолько серьезное, чтобы Томас рискнул предстать с ним перед судом. И ему приходилось продолжать расследование, не представляя, что именно он ищет и даже существует ли это искомое неизвестное.

Остановив экипаж, суперинтендант назвал кебмену полученный от Рэмси адрес.

– Прямо дотуда, папаша? – удивился тот.

Питт собрался с мыслями:

– Нет… нет, лучше довезите меня до вокзала. Сяду на поезд.

– Вот и ладушки, – с облегчением проговорил возница. – Садитеся.

Питт сошел с поезда на станции Чизлхерст и под ясным ветреным дневным небом направился к перекрестку возле крикетной площадки. Там он осведомился о том, где находится ближайшая пивная, и его направили по правой дороге, где он, пройдя пять сотен ярдов, увидел по левую руку пожарную часть и церковь Святого Николая, а по правую – паб «Голова тигра».

Там суперинтендант превосходно позавтракал свежим хлебом, крошащимся ланкаширским сыром, маринованным ревенем и бокалом сидра. Дальнейшие расспросы позволили ему найти путь в Айсхауз-вуд, к дому, до сих пор занятому группой эксцентричных и несчастных людей, которых он, очевидно, и разыскивал.

Поблагодарив хозяина заведения, Томас направился дальше. На поиски нужного места он потратил не больше двадцати минут. Нужный ему дом располагался среди пока еще голых деревьев и мог бы показаться прекрасным. Цветущий терновник покрывали белые облачка лепестков, по земле были рассыпаны звездочки ветреницы, однако сам дом имел вид запущенный, говоривший о годах нищеты и пренебрежения.

Каким образом элегантный и умудренный Доминик Кордэ попал сюда? И что заставило Рэмси Парментера оказаться на его пути?

Пройдя по заросшей лужайке, Питт постучал в дверь, над которой нависали еще не набравшие бутонов ветви жимолости.

На стук его вышел молодой человек в плохо сидевших на нем брюках и жилете, расставшемся с несколькими пуговицами. Длинные волосы нависали на его вполне доброжелательное лицо.

– Вы пришли чинить насос? – спросил он, с надеждой посмотрев на полицейского.

Тот припомнил свой приобретенный в молодости на ферме опыт:

– Нет, но я могу попытаться, если у вас неприятности.

– В самом деле? Это чертовски благородно с вашей стороны!

Парень пошире открыл дверь и повел гостя неопрятными и холодными коридорами на кухню, где на деревянной скамье и в большой фаянсовой раковине стояли стопки грязных тарелок. Не обратив никакого внимания на беспорядок, молодой человек указал на чугунный, явно заклинившийся насос, очевидным образом абсолютно не представляя, что с ним можно сделать.

– Вы живете здесь в одиночестве? – начал Питт разговор, приступая к изучению насоса.

– Нет, – непринужденно проговорил парень, садясь сбоку на стол и с интересом присматриваясь к его действиям. – Здесь всегда находится пять или шесть человек. Бывает по-разному. Люди приходят и уходят, понимаете?

– А как давно здесь этот насос?

– Много лет. Дольше, чем я.

Суперинтендант посмотрел вверх и улыбнулся:

– А это сколько будет?

– O, лет семь-восемь, точно не помню. Неужели нам потребуется новый? Боже, надеюсь, что нет! Мы не сможем позволить себе такую покупку.

Судя по окружающему разгрому, Питт вполне мог в это поверить.

– Насос изрядно проржавел, – заметил он. – Да и чистили его, на мой взгляд, давно… Наждак у вас есть?

– Что?

– Наждак, – повторил Томас. – Мелкий серо-черный порошок для полировки металла. Может быть, есть наждачная ткань или бумага?

– А… возможно, найдется у Питера. И если найдется, то здесь, на буфете. – Местный житель послушно посмотрел вверх, забрался на стул и победоносно спустился вниз уже с куском наждачной ткани в руках.

Взяв ее, суперинтендант принялся тереть ржавые детали.

– Я ищу друга. Родственника, если честно, – заметил он по ходу дела. – Он был здесь года четыре назад. Его зовут Доминик Кордэ. Вы помните его?

– Конечно, – без колебаний ответил молодой человек. – Он попал сюда в еще том состоянии. Никогда не видел человека, более разочаровавшегося в себе и в мире… за исключением Монти, так ведь он-то и утопился, бедняга…

Он вдруг улыбнулся:

– Но за Доминика не беспокойтесь. Ушел он отсюда совсем другим. Сюда приехал за Монти какой-то священник, и они с Кордэ превосходно поладили. Не сразу, конечно. Так всегда происходит. Священник этот, он черта креститься уговорит, но Доминику тогда ничего другого и не было нужно.

Сняв сюртук и закатав рукава, Питт взялся за насос.

– Ну, славное дело с вашей стороны! – с восхищением проговорил его собеседник.

– А как Доминик дошел до такого состояния? – поинтересовался суперинтендант, стараясь говорить по возможности непринужденно.

Молодой человек пожал плечами:

– Не знаю. Скорее всего, из-за женщины. Но только не из-за денег, я это знаю, и не из-за выпивки или проигрыша, потому что с этими занятиями сразу не порвешь, a он, находясь здесь, не обнаруживал к ним склонности. Нет, я совершенно уверен в том, что причиной была женщина. Он жил в Мейда-Вейл с другими людьми, там были и мужчины, и женщины. Он особо не рассказывал об этом.

– А вы не знаете, где именно он жил, а?

– Холл-роуд, как мне кажется. А вот номера не знаю. Простите.

– Не важно. Думаю, что сам найду этот дом.

– А он кто вам? Брат? Кузен?

– Свояк. Не передадите ли мне вон ту тряпку?

– Так вы его запустите? Это будет чудесно!

– Наверное. А пока подержите…

Домой Питт явился уже достаточно поздно и ничего не рассказал Шарлотте о своей поездке в Чизлхерст. На следующий день, шестой после смерти Юнити, он взял с собой инспектора Телмана и отправился разыскивать тот дом в Мейда-Вейл, где Доминик жил до знакомства с Рэмси Парментером и обретением своего духовного призвания.

– Не понимаю, что вы намереваетесь здесь узнать, – кислым тоном проговорил его помощник. – Какая для нас разница, где он жил пять лет назад и с кем водил знакомство?

– Сам не знаю, – огрызнулся суперинтендант, продолжая путь к железнодорожной станции. Их ожидала прямая поездка до станции Сент-Джонс-вуд, a потом короткая прогулка до Холл-роуд. – Но один из них троих – убийца, и Доминик тоже может им быть.

– Это сделал преподобный, – ответил Телман, с трудом поспевая за начальником. Томас был на три дюйма выше, и ноги его были заметно длинней. – Вы просто не хотите признать этого, из-за всех неприятностей, которые после этого начнутся. Кстати, насколько я помню, Кордэ является вашим родственником. Или вы уже решили, что как раз родственник-то и убил мисс Беллвуд, так? – Он бросил на Питта косой взгляд. На его лице с квадратной челюстью читались озабоченность и некоторое разочарование.

Суперинтендант вздрогнул, вдруг осознав, сколь значительная часть его души не будет возражать, если убийцей действительно окажется Доминик.

– Нет, нет еще! – отрезал он. – Или вы предлагаете мне не утруждать себя расследованием в его отношении просто потому, что он мне родня… по браку?

– Так чего ради вы это делаете? – проворчал его спутник с явным недоверием в голосе. – Из чувства долга?

Пройдя по платформе, они вошли в вагон. Инспектор захлопнул за ними дверь.

– А вам не приходило в голову, что я с тем же успехом хочу доказать его невиновность? – спросил Питт, когда они сели лицом друг к другу в пустом купе.

– Нет. – Телман посмотрел на него. – У вас нет сестры, так? Кем же он вам приходится? Он брат миссис Питт?

– Муж ее старшей сестры, которой уже нет в живых. Ее убили десять лет назад.

– А он там ни при чем?

– Конечно нет! Однако вел себя тогда совершенно не восхитительным образом.

– И вы не верите в то, что он перевоспитался? Сделался церковником и все такое…

В голосе Телмана сквозила двусмысленная нотка. Он не испытывал уверенности в том, какого именно мнения следовало придерживаться о Церкви. Отчасти инспектор разделял то мнение, что она является частью истеблишмента. И если он посещал храм, то предпочитал священников-нонконформистов. Однако религия оставалась для него священной – любая христианская конфессия… возможно любая религия вообще. Инспектор мог не одобрять некоторую часть ее внешнего блеска и оспаривать ее авторитет, однако уважение к ней составляло в его глазах часть человеческого достоинства.

– Не знаю, – ответил Питт, поглядев в окно на облачко дыма, поплывшее назад мимо окна, как только поезд тронулся с места.

Нужный дом на Холл-роуд они нашли, когда было уже за полдень. Его по-прежнему занимала группа художников и писателей. Из какого количества людей она состояла, сказать было трудно… Вместе со взрослыми там жили и несколько детей. Все они были одеты на богемный манер, совмещая в своем костюме различные стили – в том числе даже восточный, неожиданный в этом тихом и очень английском пригороде.

Главенство в этой компании приняла на себя высокая женщина, назвавшаяся просто Морган и ответившая на вопросы Питта:

– Да, Доминик Кордэ некоторое время жил здесь, однако это было несколько лет назад. Увы, не имею представления о том, где он сейчас находится. Мы ничего не слышали о нем, после того как он уехал отсюда.

По лицу ее, наделенному широко посаженными глазами и полными губами, скользнула легкая тень. Густую копну ее распущенных светлых волос украшала похожая на корону зеленая лента.

– Меня интересует прошлое, а не настоящее, – пояснил суперинтендант. Заметив, что Телман исчез в недрах коридора, он предположил, что тот, как и было заранее обговорено, отправился переговорить с другими обитателями.

– Почему бы это? – Женщина посмотрела ему в глаза. Когда Томас вошел, она работала над стоявшей на большом мольберте картиной. Это был автопортрет: лицо ее на холсте выглядывало из листвы, а тело наполовину скрывалось за ней. Картина показалась Питту загадочной и в известной мере даже прекрасной.

– Потому что недавние события сделали необходимым, чтобы я узнал, что происходило с несколькими людьми, дабы в преступлении не обвинили неповинного человека, – дал он уклончивый и не до конца правдивый ответ.

– И вы хотите обвинить в этом преступлении Доминика? – предположила его новая знакомая. – Но я не стану помогать вам. Мы не рассказываем чужим друг о друге. Наш образ жизни и наши трагедии вас не касаются, суперинтендант. Здесь не было совершено никаких преступлений. Ошибки, возможно, и были, однако это наше дело – исправлять их или нет.

– A что, если я пришел за тем, чтобы оправдать Доминика? – парировал Томас.

Морган внимательно посмотрела на него. Она была хороша какой-то дикарской красотой, и хотя ей было далеко за сорок, нечто в ней еще сохраняло память неизжитого юношеского бунтарства. В чертах ее лица не было мира. Интересно, в каких отношениях эта дама состояла с Домиником? Они отличались друг от друга во всем, в чем только возможно, и тем не менее за последние несколько лет Кордэ полностью переменился. Быть может, в то время, когда он находился здесь, они с ней каким-то образом дополняли друг друга… Тогда он не знал покоя и полноты, и она могла помогать ему в нужде.

– О каком преступлении идет речь? – спросила художница, остановив на полицейском ровный и почти немигающий взгляд своих блестящих глаз.

Питту даже пришлось напомнить себе, что допрос ведет он, а не она. Запустив руки в карманы, суперинтендант постарался расслабиться. При своей лохматой шевелюре, съехавшем набок галстуке и полных всякой всячины карманах, он не казался настолько чужим в этом доме, как Телман.

– Однако Кордэ жил здесь какое-то время? – повторил Томас свой вопрос.

– Да. У меня нет причин отрицать это. Однако мы не делали ничего такого, что может заинтересовать полицию. – Его собеседница поджала губы. – Мы ведем здесь самую обыкновенную жизнь. Единственное, что в нас есть необычного, – так это то, что мы живем в этом доме всемером и с детьми, и все в какой-то мере являемся художниками. Мы ткем, рисуем, ваяем и пишем.

– И Доминик тоже занимался каким-то из ис кусств? – уточнил Томас с недоверием. Он и представить не мог, чтобы его родственник мог обладать каким-то талантом.

– Нет, – не сразу ответила Морган, словно бы на какой-то момент допустив такую возможность, но потом отклонив ее. – Но вы так и не сказали мне о том, какое преступление расследуете и почему я должна отвечать на ваши вопросы.

В коридоре прозвучали чьи-то шаги. Они замедлились, а потом продолжились снова.

– Не сказал, – согласился суперинтендант и снова вернулся к своей теме: – Здесь произошло нечто такое, что причинило Доминику страшную боль, по сути дела привело его в отчаяние. Что с ним случилось?

Собеседница его колебалась. Нерешительность читалась в ее глазах.

Полицейский ждал.

– Одна из нас умерла, – проговорила наконец художница. – Мы все были в таком расстройстве… Она была молода, и мы очень ее любили.

– И Доминик?

Женщина опять немного помолчала, прежде чем ответить. Питт понимал, что она взвешивает, что именно можно ему сказать и какую часть истины можно скрыть, не намекнув ему на другие, более тайные предметы.

– Да, – проговорила она, по-прежнему не отводя от Томаса взгляда своих необычайных, голубых и ослепительно-ярких глаз.

Не то чтобы он не поверил ей, однако у него не возникло сомнений в том, что ответ ее укрывает нечто недоговоренное и очень важное.

– Как она умерла? – Суперинтенданту было понятно, что он не сможет определить, сказала Морган ему правду или нет, однако он мог также расспросить ее соседей и отправить запрос в местный полицейский участок. Запись о таком событии не может не сохраниться. – И как ее звали?

Неудовольствие читалось на лице художницы, в посадке ее плеч и в длинной линии спины.

– Зачем вам это знать? – скривилась она. – Какое отношение этот факт может иметь к вашему нынешнему расследованию? Эта грустная молодая девушка никому не причинила зла. Пусть почиет с миром!

Питт уловил в ее голосе нотку трагедии и настороженности. Если она не скажет, придется выяснять это самостоятельно. Особого труда это не составит, однако придется потратить время.

– Произошла еще одна трагедия, мисс Морган, – проговорил он серьезным тоном. – Умерла еще одна молодая женщина.

На лице его собеседницы проступило потрясение, как если бы он ударил ее. Казалось, что она едва верит собственным ушам.

– Еще одна… Как? – Художница уставилась на него. – Что… что случилось? Я не допускаю и мысли, что это мог быть…

На самом деле она вполне допускала эту мысль, что запросто читалось на ее лице.

– Полагаю, вам следует рассказать мне о том, что здесь произошло, – настаивал Томас.

– Я уже сказала вам. – Женщина стиснула кулаки. – Эта девушка умерла.

– По какой причине? – надавил он на нее еще сильнее. – Либо вы все расскажете мне, мисс Морган, либо я проведу надлежащие расспросы и выясню это в местном полицейском участке, у врача, в церкви…

– От передозировки опия, – недовольным тоном проговорила художница. – Она принимала его для сна, но однажды вечером выпила слишком много.

– А сколько ей было лет?

– Двадцать. – Собеседница позволила ему осознать этот факт – и, еще только делая это, поняла, что проиграла.

– Почему? – спросил суперинтендант неторопливо. – Прошу вас, не заставляйте меня вытягивать из вас всю историю, мисс Морган. Я так или иначе получу ответ. Процесс может занять больше времени, но это ничего не изменит.

Художница отвернулась, вглядываясь в яркие краски своей картины, в изображенные на ней цветы и листья. Когда она заговорила, голос ее зазвучал негромко и напряженно:

– Мы привыкли верить в то, что для того, чтобы любовь была подлинной, пребывала в своей высшей и благороднейшей форме, она должна быть свободной, не стесненной никакими границами или связями, любыми… любыми препятствиями, противоречащими ее воле и искренности. Я по-прежнему верю в это.

Питт ждал. Просившиеся на его губы конструктивные аргументы были здесь неуместны.

– Мы пытались воплощать в жизнь этот принцип, – продолжила женщина, чуть склонив голову, так что свет заиграл на ее волосах цвета едва начинающей созревать пшеницы. – Но не все среди нас были достаточно сильными. Любовь подобна бабочке. Если сжать руку, она погибнет!

Морган стиснула кулак. У нее были удивительно сильные руки, с широкими пальцами, испачканными зеленой краской. Затем она разжала ладонь:

– Если ты кого-то любишь, будь готов отпустить его!

Она с вызовом посмотрела на Питта, ожидая его возражений.

– Ну а вы оставите собственного ребенка, если он надоест вам или помешает интересным занятиям? – поинтересовался тот.

– Нет, конечно нет! – резко воскликнула она. – Это совершенно другое дело!

– Я так не считаю, – возразил полицейский вполне серьезно. – Если человек пришел и ушел по своему желанию – это про удовольствие. А любовь – это когда ты подчас делаешь нечто трудное для себя, расходуешь свое время и чувства ради кого-то другого, и если это прибавляет ему счастья, то ты прибавляешь его и себе.

– Звучит как-то помпезно, – заявила художница. – Надо полагать, вы женаты.

– Вы не одобряете брак?

– Я считаю его излишним.

– Спасибо за снисхождение.

Морган вдруг рассмеялась. Смех осветил ее лицо, сгладил его острые углы и сделал ее еще более прекрасной. Но затем он мгновенно исчез, оставив ее печальной и настороженной, как и прежде.

– Ну, некоторым брак безусловно необходим, – неохотно согласилась она. – Той же самой Дженни. Ей не хватило сил отпустить Доминика, когда пришло время.

– Она наложила на себя руки… – догадался суперинтендант.

Женщина вновь отвернулась:

– Быть может. Но кто знает…

– Доминик в этом не сомневался, вот почему он обвинял себя и в отчаянии бежал отсюда. – Питт не сомневался в том, что слова его как минимум близки к истине. – Он не мог жениться на ней?

– Он не мог жениться сразу на них обеих! – проворчала мисс Морган презрительным тоном, бросив на него гневный взгляд. – Дженни не смогла примириться с необходимостью делить его. Она была…

Женщина смолкла и отвернулась.

– …беременна, – договорил за нее Томас. – И очень ранима. Она больше нуждалась во внимании к себе, чем явившаяся по прихоти и ушедшая столь же эгоистично.

Он вспомнил Шарлотту – с острой и всеобъемлющей лаской.

– Она начала понимать, что любовь есть обязательство, – добавил полицейский невозмутимым тоном. – Что надо давать обещания и сдерживать их, быть там, где ты нужна, удобно это тебе или нет. Она стала взрослой… в отличие от всех вас. Вы были заняты игрой. Бедная Дженни…

– Это нечестно! – воскликнула художница раздраженным тоном. – Вас при этом не было! И вы ничего не знаете о том, что случилось!

– Мне стало известно, что Дженни нет в живых, как вы только что это сказали, и я знаю, что Доминик глубоко прочувствовал тяжесть своей вины, потому что мне известно, куда он пошел от вас.

– И куда же именно? – потребовала у него ответа Морган. – С ним сейчас все в порядке?

– А вам не все равно? – приподнял брови Питт.

Рука женщины дернулась назад, как если бы ей хотелось отвесить ему пощечину, однако она не посмела этого сделать. «Не ты ли та, другая?» – подумалось ему. Впрочем, наверное, все-таки это была не она.

– А Юнити Беллвуд здесь бывала? – спросил суперинтендант вместо этого.

На лице его собеседницы отразилось полное недоумение:

– Никогда не слыхала этого имени. Не та ли это девушка, которая погибла на сей раз?

Невзирая на все старания, в голосе ее слышалась нотка печали, а возможно, и вины.

– Да. Только она не кончала с собой. Ее убили. И она также была беременна, – рассказал Томас.

Художница потупилась:

– Жаль. Я поставила бы все что угодно, на то, что он впредь не допустит ничего подобного.

– Возможно, он и ни при чем. Пока не знаю. И спасибо за откровенность.

– У меня не было выбора, – отозвалась женщина недовольным тоном.

Полицейский улыбнулся, шутливо и победоносно.

Домой он явился поздно. Инспектор Телман смог добавить лишь немногое к составленному им представлению о компании, собравшейся на Холл-роуд. В этом доме поселилась горстка людей, искавших некую разновидность свободы, которая, по их мнению, должна была принести им счастье. Однако свобода эта, наоборот, наделила их смятением и трагедией.

Они изменили по крайней мере часть своих обычаев, но не пожелали признать ошибку или отречься от вздорной мечты. О Дженни вспоминали нечасто. Телман узнал о ней от одного из детей, не особо молчаливого десятилетнего парнишки, слишком заинтересовавшегося мрачными историями лондонского Уайтчепела, в обмен на кое-какую фактическую информацию о собственном, на его взгляд, нудном окружении.

– Развратники, – с осуждением проговорил инспектор. – Причем безо всякой причины. Вот если б они были бедными или невежественными…

Он с великим сочувствием относился к старым, больным или бедным, хотя редко кому открывал свои чувства. Однако от тех, кого этот человек ставил выше себя, или тех, кто считал себя таковым, он ожидал высокой нравственности, и если ее не обнаруживалось, относился к таким людям с презрением.

– Никакого почтения, – добавил он. – Никакой благопристойности.

Сидя в поезде на обратном пути, Питт всю дорогу размышлял над тем, что скажет Шарлотте. Она обязательно спросит его, где он был. Все, что имело какое-то отношение к Доминику, воспринималось ею с особым вниманием. А поступок Кордэ по отношению к Дженни никакого оправдания, по сути дела, не имел. То, что, по мнению их компании, она могла бы жить, деля его с другой женщиной, оправданием служить не могло. Доминик был в два раза старше нее, и уже был женат на Саре и превосходно знал, что подобная свобода ни к чему хорошему не ведет. Он был здесь таким же недалеким и увлекающимся, как и в те времена, когда жил на Кейтер-стрит, ловя удовольствия там, где они предоставлялись, и не пытаясь предусмотреть их последствия.

Могут ли люди действительно преобразиться? Конечно, это возможно. Однако насколько вероятна такая возможность?

Томаса снедало холодное уныние, потому что частью своей души он хотел думать, что в этом деле снова замешан Доминик… тот самый Доминик Кордэ, каким он знал его прежде. Причем Кордэ был куда более вероятным кандидатом в убийцы, чем Рэмси Парментер… сухой, аскетичный, измученный интеллектуал Рэмси, полный сомнений и аргументов, добивающийся бессмертия при помощи головоломных теологических построений и толкований.

В пути Телман держался неразговорчиво. Он познакомился с возмутившим его мирком и нуждался в одиночестве, чтобы обдумать это.

Едва за Питтом закрылась входная дверь его дома, Шарлотта приступила к расспросам.

– Да, – ответил он, снимая пальто и следуя за женой в гостиную. Хозяйка дома была настолько озабочена, что даже не прикоснулась к нему, позволив самостоятельно повесить пальто и шарф.

– Ну и как? – спросила она, поворачиваясь к супругу. – Что произошло? Что ты узнал?

– Я проделал долгое путешествие и хотел бы выпить чашку чая, – проговорил полицейский, задетый ее прытью. Прежняя симпатия жены к Доминику никуда не исчезла.

Шарлотта удивилась:

– Грейси уже поставила чайник. Сейчас принесет. Может, хочешь чем-нибудь перекусить? У меня есть свежий хлеб и холодная баранина.

– Нет. Спасибо тебе. – Томас поступал невежливо и понимал это. Но что сказать ей о ее зяте? Если он скажет неправду и Кордэ окажется виноватым, она будет сердиться из-за его нечестности. – Я нашел дом, в котором жил Доминик до того, как поселился в Айсхауз-вуд.

– Айсхауз-вуд? – переспросила молодая женщина. – Ты не рассказывал мне об Айсхауз-вуд. Где же находится это жуткое место, этот ледяной дом[15]?

– В Чизлхерсте. И он отнюдь не хорош. Хотя мог бы показаться красивым, если бы не пребывал в таком пренебрежении.

Питт опустился в кресло возле огня и протянул к нему ноги; Шарлотта осталась стоять. Она посмотрела на мужа сверху вниз:

– Томас! Что случилось? О чем ты не хочешь рассказать мне?

Суперинтендант был слишком поглощен гневом и нерешительностью, чтобы улыбнуться этому образчику логики.

– Что тебе удалось узнать о Доминике? – Интонация миссис Питт сделалась резче, и за нею угадывался страх.

Полицейский повернулся лицом к жене. День заканчивался, и на лице ее также были заметны признаки усталости. Румянец на них несколько поблек, а из волос высунулись заколки. Она была слишком занята, чтобы привести себя в порядок к его возвращению. Тревога была явным образом написана на ее лице, в тонких морщинках около глаз, в тенях под ними, в напряженно сомкнутых губах…

Томас слишком любил ее, чтобы остаться неуязвимым. А потому, презирая себя, ответил:

– Он жил в большом доме в Мейда-Вейл вместе с несколькими другими людьми. Они исповедовали любовь без обязанностей… в стиле «живи как хочешь». Там он имел двух любовниц. Одной из них была девушка по имени Дженни, двадцати лет… – Он заметил, как супруга вздрогнула, но не стал останавливаться: – Он сделал ей ребенка. Оставшись в одиночестве, она испугалась. И не захотела делить его с другой. Сам он не сделал выбор между ними. Дженни приняла большую дозу опиума и умерла. Понимая свою вину, Доминик в отчаянии бежал оттуда… в Айсхауз-вуд… где его, на пороге самоубийства, и обнаружил Рэмси Парментер.

– Бедный Доминик, – негромко проговорила миссис Питт. – Должно быть, ему уже казалось, что в жизни ничего больше не осталось…

– Ну да, для Дженни и ее ребенка действительно ничего не осталось! – немедленно огрызнулся ее муж.

Его внезапно одолел гнев. Эта бесцельная, жуткая трагедия казалась ему непереносимой. A теперь тот же самый Доминик в священническом воротничке уверяет таких, как Алиса Кэдуоллер, пожилых леди, в том, что он является пастырем слабых и невинных душ! Не говоря уже о Вите Парментер, которая видит в нем силу и совесть дома. И одни только небеса знают, как относилась к нему Юнити Беллвуд. И вот теперь Шарлотта, лучше всех прочих знающая, каков он есть, которая видела, как он бьет ее собственную сестру, вместо того, чтобы отнестись к нему с презрением и пожалеть Дженни, говорит: «Бедный Доминик!»…

Миссис Питт побледнела как мел:

– Ты говоришь страшные слова, Томас!

Она дрожала.

Грейси открыла дверь, держа в руках поднос с чаем.

– Страшны не слова, а поступок. – Полицейский уже не мог остановиться. – Я не хотел тебе это говорить, ты сама напросилась.

– Но ты сказал их! – обвинительным тоном проговорила его супруга, уже не громко, но очень спокойно, с обидой и раздражением. – Ты хотел, чтобы я узнала о том, что Доминик совершил насколько мерзкий, не подлежащий забвению поступок.

Это было правдой. Томас хотел, чтобы она узнала это. Он хотел разбить то ложное, идеализированное представление, которое составилось у нее о Кордэ, чтобы увидела его таким, каким приходится видеть этого человека ему, Питту: настоящим, недалеким, эгоистичным, томимым виной… но надолго ли? Достаточно для того, чтобы перемениться… или же нет?

Грейси опустила поднос на стол. Она была похожа на испуганного ребенка. Другого дома, кроме этого, девушка не знала и потому терпеть не могла редко случавшихся в нем ссор.

Шарлотта повернулась к ней:

– Спасибо. Пожалуйста, разлей чай. Увы, мы получили довольно неприятные известия о моем зяте, мистере Кордэ. Надеюсь, эти новости не верны, однако как знать…

– Ох, – пискнула горничная. – Простите.

Хозяйка попыталась улыбнуться девушке:

– На самом деле мне не стоило так расстраиваться. Я довольно давно знаю его, и подобные вести не должны бы удивлять меня.

Она проследила за тем, как Грейси разливает чай, и после недолгой нерешительности подала чашку Томасу.

– Спасибо, – поблагодарил тот.

Поставив чашку рядом с Шарлоттой, служанка вышла.

– Ты, я думаю, считаешь, что он был отцом ребенка Юнити и убил ее, потому что она занялась шантажом, – без обиняков заявила миссис Питт.

– Знаешь что, ты не имеешь права так говорить, – возразил суперинтендант, ошеломленный этим несправедливым наветом. – Я не делал подобных выводов. У меня нет доказательств, указывающих на то, кто из них убил Юнити, как нет и надежды получить какие-либо практические свидетельства самого преступления. Все, что я могу сделать, – это побольше узнать о каждом из них и надеяться на то, что вскроется обстоятельство, которое докажет чью-то вину или оправдает одного из них. Чего ты от меня хочешь… чтобы я заранее оправдал Доминика?

Его жена отвернулась:

– Нет, конечно нет. Я сержусь не на то, что ты узнал все это, но из-за того, что тебе это приятно. Я хочу другого, хочу, чтобы ты чувствовал себя столь же несчастным, как и я сама.

Шарлотта распрямилась и стала спиной к нему напротив темного окна.

Понимая, что она имеет в виду, полицейский ощутил некоторую отстраненность; и все же мрачный и холодный голосок в его душе твердил, что будет доволен, если убийцей окажется Доминик.

Спал Томас очень скверно и проснулся поздно. Спустившись вниз, он застал в кухне Телмана, попивающего чай и занятого разговором с Грейси. Заметив вошедшего начальника, инспектор, чуть покраснев, вскочил.

– Ешь спокойно, – распорядился Томас. – Я не намерен выходить из дома без завтрака. А где миссис Питт?

– Наверху, сэр, – ответила служанка, не отводя от него глаз. – Перебирает простыни.

– Понятно. Спасибо. – Хозяин дома сел за кухонный стол.

Положив ему овсянки, Грейси поставила на огонь сковородку для копченой рыбы. Томас хотел сказать девушке что-нибудь утешительное, уверить ее, что эта размолвка не затянется надолго, однако так и не смог придумать ничего подходящего. Даже после того, как через полчаса оставил дом, так и не поднявшись наверх, чтобы переговорить с Шарлоттой.

Он отослал Телмана изучать все, что можно найти о прошлом Мэлори Парментера, о его переходе в католичество, a также о его личных привычках и знакомствах.

Сам же суперинтендант обратился к исследованию прошлого Юнити Беллвуд и провел безрадостную субботу, нарушая отдых людей, более тесно знакомых с нею. Получив ее предыдущий адрес от Рэмси Парментера, он направился к дому в Блумсбери, находившемуся менее чем в пятнадцати минутах от его собственного жилья. Томас шел быстро, широким шагом, не обращая внимания на соседей, погруженный в собственный гнев и несчастье.

В доме, куда он пришел, царил дух, не столь уж отличный от того, который присутствовал в Мейда-Вейл. Здесь также были развешаны на стенах картины, а в шкафах и на столах стопками стояли книги – все дышало преднамеренно подчеркнутой индивидуальностью. Его без любезностей встретил бородатый мужчина лет примерно пятидесяти, признавший, что, да, Юнити Беллвуд проживала здесь три или четыре месяца назад, после чего отправилась в какое-то неведомое ему место.

– Как долго она здесь жила? – спросил Питт. Он не собирался допустить, чтобы от него отделались как от досадного недоразумения, портящего тихое субботнее утро, когда люди отдыхают и не желают якшаться с незнакомцами.

– Два года, – ответил мужчина. – Она занимала комнаты наверху. Теперь их сдали милой молодой паре из Лестершира. Обратно сдать их ей невозможно, а других у меня нет.

Он бросил на полицейского задиристый взгляд. Отношение этого человека к Юнити было очевидно.

Томас прессовал его до тех пор, пока тот не взорвался, a потом отправился расспрашивать остальных жильцов дома, формируя в своих мыслях образ Юнити, не слишком много добавлявший к тому, что он уже знал. Несмотря на выдающиеся академические успехи, ее надменность и неистовый характер вызывали в людях двойственное отношение. Ею восхищались настолько бурно, что видели в ее смерти личную и общую утрату. Она демонстрировала великую отвагу в борьбе со всякого рода угнетением, ханжеством и фанатизмом, с узколобыми и несправедливыми законами и прочими налагаемыми на разум ограничениями, которые стремятся подавить чувства и ограничить подлинную свободу мысли и идей. Питт угадывал в этом образе отголоски стремления Морган к благородной и свободной любви.

Ненавидевшие ее завидовали и боялись. Да, были люди, которые боялись ее. Мисс Беллвуд разрушала то, что они знали. Она угрожала их душевному миру и будоражила их разум.

Из рассказов тех, кто восхищался ею, и тех, кто ее презирал, равным образом следовали постоянное стремление к манипуляции людьми, стремление к власти и желание пользоваться ею ради самой власти.

Суперинтендант вел свое расследование до темноты. Спина его болела, и он чувствовал страшную усталость и голод, однако ему удалось обнаружить лишь немногое из того, о чем он не мог бы догадаться. Больше тянуть с возвращением домой было невозможно. Питт прошел по Говер-стрит, миновал перекресток Фрэнсис-стрит и Торрингтон-плейс… Ноги его уже ныли. Быть может, поэтому он шел все медленнее?

Легкая дымка окружала в сыром воздухе тонкий новый полумесяц, повисший над голыми ветвями деревьев. Возможно, заморозки еще не закончились… Что сказать Шарлотте? Сегодня утром она была настолько сердита, что даже отказалась сойти вниз, для того лишь, чтобы не говорить с ним.

Неужели она настолько симпатизирует Кордэ… даже теперь? Доминик был частью ее прошлого, которого Питт никогда с нею не разделит, ибо все это произошло до его знакомства с Шарлоттой. Кордэ был частью той жизни, для которой она была рождена, жизни, не испытывающей недостатка в деньгах и прекрасных платьях, не ношенных до нее тетей Веспасией или подаренных Эмили. Жизни, включавшей приемы и танцы, суаре, театр и собственный выезд вместо кеба в тех редких случаях, когда оставляешь дом. Жизни в модных кругах, не требовавшей пояснений и не заставлявшей скрывать тот факт, что твой муж собственным трудом зарабатывает на жизнь, а в твоем доме живет всего одна служанка и нет мужской прислуги. Жизни в мире досуга. Но и жизни в мире праздности, мире поиска мелких занятий, для того только, чтобы заполнить ими свой день и вечером ощутить недовольство собой. Даже Доминик устал от такой жизни и со страстью обратился к делу трудному и способному занять всю его жизнь. Именно это и восхищало в нем Шарлотту – не симпатичное лицо, не личное обаяние или общественное положение. У него не было общественного положения.

Она сказала: «Бедный Доминик». Но хотел ли он услышать от нее сказанное в той же манере: «Бедный Томас»?

Никогда! От этой мысли у полицейского заныло под ложечкой.

Обогнув угол, он свернул на Кеппель-стрит. До двери дома осталась сотня ярдов. Питт прибавил шагу, свернул к ступенькам своего крыльца и открыл входную дверь. Он будет вести себя так, как если бы ничего не произошло.

Свет горел. Но не было слышно ни звука. Шарлотта не могла быть вне дома. Или он ошибается?

Томас глотнул. Ему хотелось крикнуть. Он чувствовал, как его начинает одолевать панический страх. Но это же смешно! Конечно же, он был неправ в отношении Доминика, однако преступление это не было столь прискорбным, как…

До слуха его из кухни донесся женский смех, веселый и счастливый.

Хозяин дома прошел по коридору, тяжело топая по линолеуму, и настежь распахнул дверь.

Шарлотта стояла возле мучного ларя, а невдалеке, у раковины, находилась Грейси с полным пирожков подносом в руках. Пол был залит молоком. Томас окинул взглядом весь разгром, потом посмотрел на горничную и лишь после этого наконец перевел взгляд на жену.

– Не наступи в лужу! – предупредила та. – Поскользнешься. И не волнуйся, у нас еще есть. Мы разлили только полпинты. Вид, конечно, ужасный, но все не так плохо.

Грейси опустила поднос с пирожками и потянулась за тряпкой. Миссис Питт взяла швабру, выжала тряпку и начала протирать пол, поглядывая при этом на супруга и еще шире разгоняя лужу:

– Ты, наверное, устал. Поесть днем удалось?

– Нет, – признался полицейский. Неужели всё уже в порядке?

– А яичницу будешь? На омлет у меня молока хватит… наверное. Впрочем, пусть лучше будет омлет. Я могу добавить воды. Кроме того, должна тебе кое в чем покаяться…

Суперинтендант сел, стараясь держать брюки подальше от размахов швабры.

– В самом деле? – отозвался он, стараясь, чтобы его голос прозвучал непринужденно и беспечно.

Посмотрев на тряпку, Шарлотта поставила ее на прежнее место.

– Сегодня утром Дэниел проткнул ногой одну из простынь, – проговорила она. – Я пересмотрела все до одной. Вот-вот порвутся. Я купила четыре новых пары белья и наволочки к ним. Две пары для нас с тобой, и по паре для Дэна и Джемаймы.

Она посмотрела на него, ожидая приговора.

Облегчение накатило на Томаса приливной волной. Он обнаружил, что, не желая того, улыбается.

– Великолепно! – Ему было абсолютно все равно, сколько стоило белье. – Очень хорошо. Надеюсь, они льняные?

Шарлотта посмотрела на него с некоторой опаской:

– Да… боюсь, что да. Ирландское полотно. Удачная получилась покупка.

– Еще лучше. Да, пусть будет омлет. А пикули у нас еще остались?

– Да, конечно. – Женщина напряженно улыбнулась. – У меня они никогда не кончаются. Никогда не позволю себе такого, – добавила она негромко.

– Аминь.

Суперинтендант попытался говорить непринужденно, однако радость не позволила ему это сделать. Он хотел смеяться – просто потому, что принадлежавшее ему было настолько драгоценно. Счастье не в том, чтобы брать приятное тебе, как полагала Морган, а в том, чтобы бесконечно ценить то, что имеешь, в том, чтобы иметь возможность посмотреть на свое с благодарностью и счастьем.

– Пусть пикули никогда не кончаются, – повторил он.

Миссис Питт бросила на него взгляд из-под ресниц и улыбнулась.

В то воскресенье Джон Корнуоллис был вновь приглашен отобедать в доме Андерхилла. Ему даже в голову не пришло отклонить это предложение. Он прекрасно понимал, по какой причине епископ прислал ему приглашение. Оно было связано исключительно со смертью Юнити Беллвуд. Реджинальд хотел узнать, как продвигается расследование, – a также убедить Корнуоллиса в том, что скандала надо избежать любой ценой.

Помощник комиссара полиции не испытывал никакого желания портить репутацию Церкви даже среди людей невежественных или настолько неискренних, чтобы судить весть Евангелия по неспособности одного из слуг Слова исполнить один из основных законов страны, не говоря уже о более высоких законах Бога. Однако Джон не намеревался допустить того, чтобы ради сокрытия очевидного зла было совершено другое зло. Ему нечего было сказать епископу Андерхиллу. Он мог бы послать записку с вежливыми извинениями и все же хотел побывать на этом обеде, хотел снова увидеть жену епископа. Если он откажется, Айседора может подумать, будто бы он решил, что она разделяет расчетливость своего мужа и повинна в такой же трусости. Мысль о том, чтобы допустить подобное, не приходила ему в голову даже на мгновение. Полицейского преследовало полное стыда выражение глаз Айседоры, ее беспомощное желание отречься от слов мужа, не проявив при этом неверности к нему.

Корнуоллис одевался весьма тщательно: ему хотелось выглядеть наилучшим образом. Он уверял себя в том, что делает это, потому что епископ в известном смысле является его врагом, ибо сражается за чуждое ему дело. Когда ты ведешь корабль на бой, на всех мачтах полощутся на ветру флаги, трепещут вымпелы. И на черном сукне твоего сюртука не должно быть даже пылинки – как и на белом воротничке или на манишке. Запонки должны блестеть, сапоги – сверкать, и чтоб без единого пятнышка!

Джон явился точно в назначенный час, ни минутой раньше, ни минутой позже. Встретивший гостя лакей провел его в гостиную, где его уже ждала Айседора. Она была в платье густо-синего цвета, мягкого, словно ночь на море. Таким бывает после заката небо над Карибами. Женщина явным образом радовалась встрече и улыбалась:

– Простите меня, мистер Корнуоллис, епископа задержали, однако он скоро будет, самое большее через час.

Помощник комиссара обрадовался. Душа его немедленно воспарила. Ему пришлось постараться, чтобы радость не проявилась на его лице. Что можно сказать в такой ситуации? Искренне, не слишком смело, но все же вежливо? Надо же что-то сказать!

– Ну, это ничего не значит… – забормотал он и осекся. Что за глупость он говорит? С его точки зрения, будет лучше, если епископ совсем не придет! – Я… у меня нет для него никаких новостей. Пока что всего лишь не относящиеся к делу пустяки.

– Думаю, так и останется, – согласилась миссис Андерхилл, и тень легла на ее лицо. – Как по-вашему, они сумеют что-нибудь доказать?

– Не знаю. – Корнуоллис понимал, что ее беспокоит. По крайней мере, считал, что понимает. Темное облако навсегда ляжет на Парментера, вина его так и останется недоказанной, но и не опровергнутой. Он навсегда останется подозреваемым. А это худший приговор, чем прямое обвинение, потому что в нем останется и возмущение, ощущение того, что он обманул правосудие.

– Но если кто-то и сумеет найти разгадку этого дела, так только Питт, – добавил Джон.

– Вы придерживаетесь очень высокого мнения о нем, не так ли? – проговорила его собеседница с улыбкой, к которой примешивалась тревога.

– Да, вы правы. – В голосе ее гостя не слышалось колебаний.

– Надеюсь, что доказательства найдутся, хотя это случается далеко не всегда. – Миссис Андерхилл посмотрела в сторону застекленных створчатых дверей, за которыми прятался сад, и глубокие тени густели под перепутанными, еще голыми ветвями деревьев. – Не хотите ли пройтись?

– Да, – не колеблясь согласился помощник комиссара. Ему нравились вечерние сумерки в саду. – Да, охотно.

Хозяйка первой направилась к выходу, остановившись, чтобы позволить ему открыть перед ней дверь, а затем ступила в тихий ночной воздух, быстро остывавший после еще слабого дневного тепла. Впрочем, если ей и было холодно под тонким платьем, то Айседора не стала показывать это.

– Увы, особенно мне показать вам здесь нечего, – проговорила она, ступая по траве. – Разве что тонкое облачко крокусов под вязами. – Айседора указала в дальний конец лужайки, где можно было различить на голой земле бело-голубое с золотом пятно. – Должно быть, я обманом завлекла вас сюда. Однако вы можете ощутить запах нарциссов.

И действительно, в воздухе висело сладкое благоухание, сразу и сладостное, и резкое, как могут пахнуть только белые цветы.

– А мне нравится этот переход между днем и ночью, – проговорил Джон, обратив лицо к небу. – Все, что происходит между закатом и наступлением тьмы. В этот момент многое остается открытым для воображения. Вечером все выглядит иначе, чем под лучами дневного солнца. Сгущается красота, а с ней крепнет и ощущение того, насколько она мимолетна. Все становится бесконечно более прекрасным, и в этой красоте возникает сожаление, обостряющее чувства, обостряющее понимание времени и утраты…

Корнуоллис нес явную чушь. Утром, вспомнив эти слова, он будет умирать от стыда. Тем не менее именно это он и хотел сказать и потому не собирался умолкать:

– A на рассвете, после того как первый белый луч, блеснувший на востоке, чистый и холодный дневной свет прогонит с полей бледные туманы, а роса покроет все сущее, в тебе поселяется безрассудная надежда, которую нельзя объяснить – и нельзя почувствовать в любое другое время…

Корнуоллис резко умолк. Должно быть, теперь Айседора сочтет его полным тупицей. Не надо было выходить в этот сад! Лучше было бы остаться в доме и, обмениваясь вежливыми и пустыми словами, дожидаться того момента, когда явится епископ и снова начнет уговаривать его арестовать и объявить безумным Рэмси Парментера.

– А вы замечали, насколько лучше многие цветы начинают благоухать в сумерки? – спросила миссис Андерхилл, шедшая несколько впереди него и как будто бы не желавшая возвращаться в натопленную комнату, к свету и теплу. – Была бы моя воля, я предпочла бы жить с видом на воду, на озеро или на море, и каждый вечер наблюдать за тем, как гаснет над нею свет. Вода отдает его, а земля поглощает. – Она повернулась к своему спутнику – он заметил матовое свечение ее белой кожи – и негромко добавила: – Как, должно быть, чудесно встречать на море закаты и рассветы! Наверное, это выглядит так, словно вы плывете в океане света? Только прошу вас, не надо этого отрицать! Разве вы не ощущаете тогда себя наполовину в небе, не становитесь его частью?

Корнуоллис широко улыбнулся:

– Я не мог бы высказаться такими чудесными словами, но да, все именно так. Я смотрю на морских птиц и ощущаю, что становлюсь похожим на них, как будто паруса превращаются в мои крылья.

– Вы страшно тоскуете по морю? – Голос его собеседницы донесся до него из тьмы, откуда-то рядом.

– Да, – произнес Джон с улыбкой. – A когда я находился на море, то тосковал по запаху сырой земли, шелесту ветра в листве и краскам осени. Наверное, можно обладать всем, однако иметь все сразу, одновременно, не получается.

Айседора чуть усмехнулась:

– Для этого существуют воспоминания.

Теперь они шли рядом. Полицейский остро ощущал ее присутствие… ему хотелось прикоснуться к ней, предложить ей опереться на его руку, однако все это было бы слишком очевидно и нарушило бы деликатность мгновения. Облако на западной стороне неба заметно почернело. Корнуоллис едва видел хозяйку дома, однако она шла совсем близко, и этот факт он ощущал острее, чем соседство с любым другим человеком.

Вдруг на траву легли полосы света. Кто-то открыл французские окна в доме. В теплом свете, пролившемся из гостиной, обрисовался силуэт епископа:

– Айседора! Что, скажи на милость, вы там делаете? Темно же, как в угольной яме!

– Ты ошибаешься, – возразила женщина. – Сумерки только начали сгущаться.

Глаза ее привыкли к вечернему свету, и она не заметила изменений.

– Как в угольной яме! – повторил ее муж недовольным тоном. – Не понимаю, что заставило тебя выводить нашего гостя из дома в такой час. Там вообще не на что смотреть. Ты совершила бездумный поступок, моя дорогая.

Последние два слова отчего-то добавили оскорбления к грубости его тона. Они очевидным образом должны были всего лишь спрятать за собой раздражение. Корнуоллис постарался сдержаться, потому что имел дело с важной персоной, и к тому же находился в его собственном доме, а точнее, в саду.

– Вина здесь моя, – четко произнес он. – Аромат вечерних цветов доставляет мне огромное удовольствие. Я до сих пор так и не привык ощущать твердую землю под ногами.

– И где же вам удалось обрести таковую? – едко спросил Андерхилл.

Айседора подавила смешок. Джон услышал его, однако епископ находился слишком далеко, чтобы можно было быть уверенным, что он правильно понял этот звук.

– Вот видишь! – перешел Реджинальд в нападение, приняв ее смех за чихание. – Ты простудишься. Глупо, и даже эгоистично. Другим придется ухаживать за тобой и исполнять твои обязанности. Будьте добры, войдите в дом!

Корнуоллис был в ярости и радовался тому, что лицо его пока еще остается в тени.

– Я привык находить землю с расстояния в много миль, – бросил он едва ли не сквозь зубы. – Приношу свои извинения за то, что эксплуатировал доброту хозяйки дома, миссис Андерхилл, и попросил ее позволить мне пройти в сумерках по саду. Боюсь, что я вышел за допустимые рамки вашего гостеприимства и непреднамеренно вызвал излишнее раздражение. Возможно, мне следует откланяться, пока я не причинил дальнейшего ущерба.

Епископу пришлось проглотить свой гнев. Именно этого он совсем не хотел. Он даже еще не коснулся темы, интересовавшей его в тот вечер, не говоря уже о том, чтобы добиться взаимопонимания с гостем.

– Я даже слышать не хочу об этом! – поспешно возразил Андерхилл, выжимая из себя кривую улыбку. – Не надо говорить о каком-либо ущербе! Смею сказать, меня очень заботит здоровье моей жены. Впрочем, один-единственный чих ничего не значит, и замечать его было неосмотрительно с моей стороны. Я упустил из вида, насколько важным для моряка может быть сад. Обитая с ним рядом, забываешь, какая это приятная вещь. Я рад тому, что вы оценили его. Но прошу, прошу, входите в тепло!

Он отступил назад, и Айседора, а за нею и Джон вошли в дом, после чего хозяин закрыл за ними дверь. Реджинальд даже пошел на страшную жертву, предложив Корнуоллису ближайшее к камину место. При этом он и не подумал предложить его жене: настолько далеко его забота о ее здоровье не простиралась.

Рэмси Парментера Андерхилл помянул только за вторым блюдом, превосходнейшим рыбным пирогом:

– Как продвигаются дела у вашего человека, расследующего трагедию в Брансвик-гарденс? Сумел ли он вывести кого-нибудь из-под подозрений?

Хотел бы Корнуоллис ответить на этот вопрос с долей уверенности!

– К сожалению, нет, – признался он. – Ситуация такова, что в ней чрезвычайно трудно найти какие-либо доказательства. – Он откусил кусок пирога.

Лицо епископа потемнело:

– А можете ли вы авторитетно сказать, сумеет ли он завершить расследование до того, как репутации преподобного Парментера будет нанесен невосполнимый ущерб?

– Пока под подозрением остаются все члены семьи, – настороженно ответил Джон.

– Но вы говорили, что несчастная дочь Парментера уже готова свидетельствовать против него! – заметил епископ. – Она вот-вот допустит опасную оговорку, и весть распространится с быстротой огня. Так что подумайте о том ущербе, который могут нанести подобные слухи. Как мы сумеем остановить их, не имея доказательств? – Сила снедавшего Андерхилла страха ощущалась в его интонации. – От нас будут ждать потворства его поступку. Подумают, что мы покрываем его, что защищаем Парментера от последствий его преступления… Нет, капитан Корнуоллис, такой вариант совершенно неприемлем. Я не могу позволить себе подобную рискованную нерешительность. – Он распрямился. – Я говорю от лица Церкви. И пока получается, что мы не руководим событиями, а позволяем им диктовать нам, что делать.

Тон его заставил миссис Андерхилл скривиться. Она открыла было рот, однако любое сказанное ею слово могло только ухудшить ситуацию. Женщина посмотрела на гостя, потом на мужа, а потом снова на Корнуоллиса, который совершенно не хотел ссориться с епископом – с любым епископом, и уж во всяком случае, с тем, который был мужем Айседоры. Однако если он хотел сохранить свою честь, выбора у него не оставалось.

– Я не предприму никаких действий, пока не установлю истину, – ровным тоном проговорил Джон. – Если я выдвину обвинения против Рэмси Парментера и не смогу доказать их в суде, он останется на свободе, a подозрения падут на Мэлори Парментера или Доминика Кордэ, вне зависимости от того, виноваты они или нет. И если после этого я найду доказательства вины Рэмси, то не смогу уже ничего с этим поделать.

– Боже мой, я совершенно не хочу, чтобы вы обвинили его! – яростным тоном выпалил Реджинальд, уперев локти в стол. – Подумайте же головой, приятель! Это будет ужасно. Представьте себе, какой ущерб будет нанесен репутации Церкви. Вы обязаны отыскать нравственное, а не физическое доказательство его вины. Тогда у нас будет возможность переправить его в сумасшедший дом, где он никому не сможет нанести вреда, где о нем будут заботиться, тихо и благопристойно. При этом не пострадает его семья, и Кордэ без всякого скандала сумеет продолжить свою, вне сомнения, многообещающую карьеру в Церкви. Участь же Мэлори нас не касается. Он выбрал Римскую церковь.

Корнуоллис был возмущен. Он уже не мог сдерживаться.

– Я полицейский, а не врач, – отчеканил он ледяным тоном. – Я не имею никакого представления о том, безумен этот человек или нет. Мое дело – установить, совершил ли он данный поступок. A я не знаю, столкнул ли Рэмси Парментер Юнити Беллвуд с лестницы, тем самым вызвав ее смерть, или нет. И пока это не будет установлено, я не готов к любым заявлениям на эту тему. И вам придется смириться с этим, потому что альтернативы нет.

Он опустил нож и вилку в знак того, что готов прекратить трапезу.

Епископ в упор посмотрел на него и неторопливо проговорил:

– Не сомневаюсь, что когда вы получите время рассмотреть этот вопрос более полно, вкупе с последствиями того, что занимаемая вами позиция принесет Церкви, к которой вы, надеюсь, сохраняете некоторую лояльность, то пересмотрите свою позицию. – Он дал знак лакею, ожидавшему возле двери: – Питерс, уберите тарелки и подайте мясо.

Айседора зажмурила глаза и глубоко вздохнула. Руки ее тряслись. Она поставила бокал, чтобы не пролить вино.

Только ради нее Джон остался до конца трапезы.

Глава 8

В понедельник, примерно через час после завтрака, Доминик поднимался по лестнице, ощущая досаду от того, что он не мог отыскать свой перочинный нож. Он все куда-то засовывал – и забывал, куда именно. Должно быть, это результат того напряжения, которое все они ощущали. На полпути наверх слух священника уловил громкие голоса, доносившиеся из кабинета главы семьи. Слов он не разобрал, однако голоса принадлежали Рэмси и Мэлори, и разговор уже принял откровенно едкий характер. Обвинения и отрицания следовали с обеих сторон. Прежде чем Кордэ оказался на верхней площадке, дверь кабинета распахнулась, и из него вылетел Парментер-младший, хлопнувший за собой дверью. Лицо его раскраснелось, а напряженные губы сложились в тонкую, полную гнева прямую.

Доминик намеревался пройти мимо него, однако Мэлори, очевидным образом, еще не насытился битвой, и встреченный им гость представлял собой превосходную мишень для продолжения боевых действий.

– А не следует ли вам сейчас уже находиться в обществе прихожан или еще где-нибудь? – резким тоном вопросил молодой человек. – Вы могли бы принести им больше пользы, чем оставаясь здесь и утешая мать. Все равно любые ваши слова и действия окажутся бесполезными. – Он поднял брови. – Ну, разве что если вы признаетесь в том, что это именно вы убили Юнити… Вот это действительно было бы полезно!

– Ненадолго, – ответил ему колкостью Доминик. Случались такие моменты, когда Мэлори ужасно раздражал его – так было и в данном случае. Младший Парментер держался очень высокомерно, благодаря принадлежности к «единственной правильной вере», – и тем не менее позволял себе поступки чрезвычайно легкомысленные и порожденные злостью. – Потому что полиция почти непременно вскоре найдет истинного убийцу. Питт и в самом деле отличный специалист.

Он произнес эти слова с пренебрежением, и был вознагражден зрелищем внезапно побледневшего лица Мэлори. Собственно, священник и намеревался испугать его. В любом случае он был наполовину уверен в том, что сын Рэмси был виновен в смерти Юнити… В виновность самого Рэмси он верил меньше.

– O да, – проговорил Мэлори с той долей сарказма, которая была ему доступна и поддавалась контролю. – Я и забыл о том, что у вас в полиции родственники… Вашей покойной жены, не так ли? Странное семейство вы выбрали для брака. С точки зрения карьеры ход не слишком удачный. Вы меня удивили – при вашем-то честолюбии и стремлении оказаться в фаворе!

Они стояли на верхних ступенях. Внизу через холл прошла служанка со шваброй и ведерком воды в руках. Доминик заметил кружевной чепец у нее на голове. Повернувшись к своему оппоненту, он ровным голосом проговорил:

– Я женился на Саре по любви. Это произошло за несколько лет до того, как ее сестра вышла за полисмена. Но вы правы, она совершила странный поступок. Впрочем, Шарлотта никогда не стремилась повысить свой общественный статус. Не думаю, что вы способны это понять.

– Взять жену из такой семьи можно только по любви, – согласился Мэлори. – Но вам все-таки было бы много полезнее оставить дом и заняться сейчас приходскими делами. Здесь нет никакого дела, с которым я не справился бы лучше вас.

– Да неужели? – удивился Кордэ. – Тогда почему вы до сих пор не сделали этого? Пока все ваши деяния ограничивались изучением книг в собственной комнате.

– В книгах сокрыты великие истины, – искусно уклонился от ответа молодой Парментер.

– Естественно. Однако, оставаясь там, они становятся удивительно бесполезными, – парировал Доминик. – Ваша собственная семья нуждается в утешении, в уверении, в опоре, а не в цитатах из книг, сколь бы мудрыми и верными они ни казались.

– В уверении? – Мэлори резко повысил голос. – В чем же? В чем я могу быть уверен? – Рот его искривила попытка изобразить улыбку. – В том, что отец не убивал Юнити? Этого я не знаю. Господи, как я хотел бы знать это! Но ее кто-то убил, и это сделал не я. Предполагаю, что вина лежит на вас… я даже хочу, чтобы это оказалось именно так! – В голосе его прозвучал подлинный ужас. – Она часто вертелась около вас, вечно спорила с вами, насмешничала, старалась задеть колким словом… – Он кивнул. – Я не однажды замечал, как она смотрит на вас. Она знала о вас нечто важное и давала вам понять, что ей это известно. Я ничего не знаю о вашем прошлом до того, как вы явились сюда, но она знал а.

Кордэ ощутил, как кровь отхлынула от его лица, и понял, что Мэлори заметил это. Взгляд молодого человека обрел победоносное выражение.

– Это вам следует бояться Питта, – триумфальным тоном объявил Парментер-младший. – Если он настолько умен, как вы говорите, то раскопает все, что знала Юнити.

– Похоже, что тебе это было бы приятно, Мэл. – Голос Клариссы донесся снизу лестницы, из-за спины обоих спорящих мужчин. И тот, и другой не слышали, как она поднялась наверх, хотя на деревянных ступеньках не было ковра. – Как-то не по-христиански получается? – Она округлила глаза, желая превратить свой выпад в невинный вопрос.

Мэлори покраснел, но скорее от раздражения, чем от стыда.

– Надо думать, тебе хочется представить меня нехристианином? – отозвался он дрогнувшим голосом. – Это тебя отлично устроило бы? Чтобы виноватым оказался не твой любимый отец, которого ты так прытко выгораживаешь, и не священник, которого он создал из бог весть чего… Только твой брат. Это соответствует твоему нравственному кодексу?

– Я возражаю не против твоей веры в то, что виноват Доминик, – невозмутимо ответила его сестра. – По правде сказать, я не знаю, так ли это. Дело в том, что тебе приятно, что ты находишь какое-то удовольствие в том, что он снова окажется замешанным в мрачную трагедию. Не думала, что ты настолько его ненавидишь.

– Я… я не ненавижу его! – запротестовал молодой человек, теперь уже обороняясь, оказавшись загнанным в угол. – Ты говоришь ужасную вещь… несправедливую и… и неправильную.

– Это не так, – возразила мисс Парментер, поднимаясь с верхней ступеньки на площадку. – Если бы ты мог видеть то выражение на своем лице, с которым произносил эти слова, то не стал бы утруждать себя отрицанием. Ты настолько боишься за себя, что готов обвинить любого, a тут тебе представился великолепный шанс уколоть Доминика, потому что Юнити находила его более привлекательным, чем тебя.

Мэлори расхохотался. Но в этом уродливом и неровном смехе не было никакого веселья – лишь нечто болезненное, чем он не смел ни с кем поделиться.

– Ты глупа, Кларисса! – обвинил он сестру. – Ты считаешь себя умной, однако на самом деле это совсем не так. Ты думаешь, что стоишь в стороне, наблюдаешь и все видишь. А на самом деле ты ничего не видишь. Ты слепа… ты не замечаешь подлинной природы Доминика. – Голос его становился все резче и громче: – Ты когда-нибудь спрашивала у него, откуда он к нам явился? Ты расспрашивала его о жене и о том, почему он решил сделаться священником на сорок пятом году жизни? Тебя это интересовало?

Бледное лицо девушки помрачнело, однако она не стала отворачиваться.

– Разоблачение прошлых людских слабостей и горестей не доставляет мне такого удовольствия, как тебе, – не дрогнув, ответила она. – Я ни разу даже не задумывалась об этом.

Она лгала. Кордэ видел это в ее глазах, как и то, что собственная ложь ранит Клариссу. Прежде он не замечал в ней подобной уязвимости. Ему никогда не приходило в голову, что за буйным юмором и семейной верностью скрывается женщина, способная на подобные чувства.

– Я не верю тебе, – решительно произнес младший Парментер. – Ты так отчаянно стремишься доказать, что убил кто угодно, только не отец, что не могла не подумать о Доминике.

– Я подумала обо всех, – невозмутимо согласилась его сестра. – Но в основном о том, как мы будем переживать правду, когда узнаем ее. Как мы будем относиться к этому человеку? Как будем относиться друг к другу? Как нам придется отнестись к тому, что мы думали несправедливо, к тем словам, что сказали, но не сможем вернуть назад и не сможем забыть? – Она чуть нахмурилась. – Как мы будем жить дальше после всего, что увидели в друг друге за эту неделю уродливого, эгоистичного и трусливого, того, что не имели причины заметить прежде? Мэл, я знаю тебя лучше, чем мне хотелось бы, но нравится мне в тебе отнюдь не все.

Мэлори был рассержен, но в большей степени все же задет. Он попытался найти, что можно сказать в свое оправдание, но так ничего и не придумал.

Кларисса не могла заметить его обиды.

– Ничто еще не закончено, – проговорила она, чуть пожав плечами. – Ты всегда можешь перемениться… если захочешь. Ну или… возможно, сумеешь.

– Я не хочу, чтобы кто-то оказался виновным, – покраснев, напряженным тоном проговорил ее брат. – Однако я вынужден смотреть в лицо истине. Одни только исповедь и покаяние могут вернуть вас назад. Я знаю, что не убивал ее, а значит, это сделал или Доминик, или отец… или ты! И зачем, скажи на милость, тебе понадобилось убивать ее?

– Я не делала этого. – Девушка опустила глаза, и лицо ее наполнили смятение и страх. – И вообще, пожалуйста, разреши мне пройти. Ты преграждаешь мне дорогу, a я хочу заглянуть к отцу.

– Чего ради? – спросил ее брат. – Ты ничем ему не поможешь. И не надо ходить туда, чтобы морочить ему голову всякими уютными сказками. В конечном счете от этого будет еще хуже.

Кларисса вдруг взорвалась и с яростью повернулась к нему:

– Я не собираюсь говорить папе ничего, кроме того, что люблю его! И очень жаль, что ты не способен на это! От тебя было бы для всех много больше толка, если бы ты сумел это сделать!

Вихрем развернувшись, она стукнулась локтем о поручень и, не обратив на это внимания, прошествовала по площадке в коридор, а затем – к двери кабинета Рэмси. Не постучав, девушка распахнула ее и исчезла за створкой.

– Быть может, вам стоит пойти почитать еще что-нибудь, – едким тоном предложил Доминик Мэлори. – Попробуйте Писание. Например, ту строку, где сказано: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга»[16]!

И он направился вниз по лестнице в холл.

Там священник столкнулся с Витой, выходившей из утренней гостиной с полной гиацинтов вазой в руках. Она остановилась прямо перед ним, испытующе и строго глядя на него. Понятно было, что она слышала хотя бы часть всей ссоры – как минимум громкие голоса.

– Они здесь засыхают, – бесцельно проговорила хозяйка дома, не глядя на гиацинты. – Должно быть, дело в огне. Наверное, лучше будет на время отнести их в зимний сад. Возможно, там они почувствуют себя лучше.

Она направилась к саду, Кордэ последовал за нею.

– Разрешите помочь? – предложил он.

Миссис Парментер передала ему вазу, и они вместе вошли в зимний сад. Вита закрыла застекленные двери и первой направилась в конец сада, где на скамейке стояли другие горшки с цветами. Священник поставил горшок на скамью.

– Долго ли еще все это будет продолжаться? – проговорила женщина негромко. Казалось, она вот-вот разрыдается и лишь с трудом сдерживает себя. – Эта история губит нас, Доминик!

– Понимаю. – Кордэ хотел помочь ей. Ощущение боли и страха распространялось от нее, словно запах от зимних лилий и белых нарциссов.

– Кажется, вы ссорились с Мэлори, не так ли? – произнесла миссис Парментер, теперь не сводя глаз с цветов.

– Да. Но ничего серьезного, просто нервы обоим отказали.

Повернувшись к своему другу, Вита улыбнулась ему, но с заметной укоризной.

– Ценю вашу любезность, Доминик, – ласковым тоном проговорила она. – Но я знаю, что это не так. И прошу вас не защищать меня. Я понимаю, что с нами происходит. Мы боимся полиции, мы боимся друг друга… боимся того, что можем узнать нечто такое, что навсегда изменит для нас тот мир, который мы знаем. – Она зажмурилась, и голос ее дрогнул: – Началось нечто такое, чего мы не можем остановить, что неподвластно нам… И никто из нас не может предвидеть, чем все закончится. Иногда я ощущаю такой испуг, что, кажется, сердце мое вот-вот остановится.

Что мог Кордэ сказать или сделать, чтобы еще сильнее не ухудшить ситуацию, чтобы не сказать нечто глупое и бесчувственное, чтобы не предложить ложное утешение, в которое неспособны поверить они оба?

– Вита! – Он назвал ее по имени, не осознавая этого. – Мы можем сделать только одно. Нам нужно проживать каждый час таким, каким он нас посещает… делать все лучшее, на что мы способны. Поступать с честью и добротой и верить Богу в том, что в конце концов все сделается терпимым.

Женщина перевела взгляд на него:

– Сделается ли, Доминик? По-моему, Рэмси претерпел какой-то надлом. – Она судорожно глотнула. – Он то кажется обычным, тем Рэмси, к которому все мы привыкли, терпеливым и спокойным… и рассудительным до занудства. – Она поежилась. – А в следующий момент вдруг взрывается и становится совершенно другим человеком. Ну, словно бы в его груди скрывается жуткая ярость против мира, против… не знаю, как сказать… против Бога… потому что Он где-то не здесь, а ведь Рэмси так много лет тратил столько времени и энергии на веру в то, что Бог рядом.

– Но я не замечал… гнева, – задумчиво проговорил священник, пытаясь припомнить свои разговоры с Парментером и эмоции, которые тот обнаруживал при этом. – Возможно, он разочарован, потому что все оказалось не так, как он полагал. Если он сердится, так только на людей, на тех, кто, по его ощущению, мог ввести его в заблуждение. Но в таком случае они заблуждаются сами. Все это просто печально… но обвинять в этом нельзя.

– Это вы не можете обвинять, потому что говорите искренне, – произнесла Вита с кривой полуулыбкой на губах. – Рэмси находится в полном смятении, он очень… не знаю, как сказать. Наверное, он очень испуган. – Она вгляделась в лицо Доминика, чтобы определить, понимает ли он смысл ее слов. – Мне очень жаль его. Вы не считаете меня самонадеянной? Я бы не хотела этого. Но подчас я замечаю страх в его глазах. Он так одинок… и на мой взгляд, так пристыжен, хотя никогда не признает этого.

– Сомнений стыдиться нельзя, – ответил Кордэ, стараясь говорить очень негромко, чтобы его даже случайно не услышал никто из слуг. – На самом деле нужна особая отвага вести себя так, словно ты веришь, когда никто больше уже не верит. На мой взгляд, нет на свете более жуткого одиночества, чем то, которое ощущаешь, когда теряешь веру, хотя прежде имел ее.

– Бедный Рэмси, – прошептала его собеседница, сложив вместе ладони и опустив к ним взгляд. – Когда люди начинают бояться, они делают странные вещи, абсолютно не соответствующие тому их характеру, который нам известен. Помню, как однажды мой брат, с перепугу…

– Я не знал, что у вас был брат, – удивился священник.

Миссис Парментер усмехнулась:

– Ничего удивительного. Я не слишком часто упоминаю о нем. Он был старше меня и какое-то время вел себя не слишком хорошо. Наш отец был очень расстроен и жутко разочарован. Однажды Клайв проигрался и влез в долги, с которыми не смог расплатиться… Тогда он собрал домашнее серебро и продал его. Конечно же, он не смог получить за него столько, сколько оно стоило, и папе пришлось дважды переплатить, чтобы вернуть приборы. Жуткий поступок, и совершенно не похожий на Клайва. Чего только ни сделаешь со страха!

Огромная тяжесть легла на сердце Доминика:

– Так вы считаете, что это Рэмси убил Юнити, так?

Вита плотно зажмурила глаза:

– Боюсь даже сказать… да. Я уверена в том, что это сделали не вы. – Голос ее не допускал и нотки сомнения. – И я не верю в то, что это сделал Мэлори. Я… Доминик, я слышала ее крик! – Женщина чуть поежилась. – Конечно, этого свидетельства недостаточно, но я видела, каков он в гневе. – Рука ее почти неосознанно потянулась к щеке, на которой еще темнели болезненные синяки. – Он утратил власть над собой. Сделался другим человеком. Он никогда не обошелся бы так со мной в… в нормальном своем состоянии. За всю нашу жизнь Рэмси ни разу не поднял на меня руку. – Она поежилась. – С ним что-то происходит, Доминик. Что-то ужасное… как будто нечто в нем сломалось. Я… я не знаю, что делать!

– И я тоже, – признался расстроенный Кордэ. – Быть может, мне стоит еще раз поговорить с ним?

Снова разговаривать с хозяином дома ему хотелось меньше всего. Ему было неудобно даже думать об этом… Но как оставить Виту в одиночестве перед лицом такого несчастья? Она любила своего мужа и теперь наблюдала за тем, как он утопает в эмоциональном водовороте, которого она не понимала, а потому не могла ему помочь. Его затягивало прочь от нее… прочь ото всех. Доминик слишком хорошо знал, каково это, когда тебя увлекает вниз, когда душит отчаяние. Те несколько недель, проведенных в Айсхауз-вуд, он собирался покончить с собой. Его удержала обыкновенная трусость, а вовсе не любовь к жизни или надежда. Однако Рэмси не отвернулся от него, не позволил брезгливости удержать протянутую ему руку помощи.

– Нет… – мягко сказала Вита. – В любом случае еще рано. Он снова будет все отрицать и только расстроится. Вы ведь уже пробовали сделать это… разве не так?

– Да… но…

Миссис Парментер опустила ладонь на руку священника:

– А в таком случае, мой дорогой, самое лучшее, что вы можете сделать – это посетить людей, которые ожидают его. Исполняйте его обязанности, поскольку сейчас он не способен делать это самостоятельно. Поддерживайте то достоинство и уважение, с которыми он обращался к людям… не позвольте им увидеть, во что он сейчас превратился. Сделайте это в том числе и ради них самих. Они нуждаются в том, чем он сам мог помочь им. Следует заняться организацией, принять решения, которые он не в состоянии осуществить в данный момент. Сделайте это ради него… ради всех нас.

Доминик замялся:

– Но у меня нет на это никакого права…

Высоко держа голову, чистым голосом, Вита проговорила с полной уверенностью:

– Вы должны принять его обязанности на себя.

Кордэ хотелось сделать это, найти достойный предлог и покинуть этот дом, погрязший в подозрении и взаимном раздражении, в страхе, который пронизывал здесь все, воистину пробирая до костей. Ему не хотелось снова ссориться с Мэлори, видеть поглощенную горем Трифену или пытаться придумывать себе способ переговорить с Рэмси без уклончивости, навязчивости или обвинений, оставив его в результате в большем одиночестве, чем прежде.

К собственному удивлению, священник обнаружил, что единственным человеком, с которым он может общаться непринужденно, является Кларисса. Да, она вела себя возмутительно, говоря подчас невозможные, жуткие вещи. Однако Кордэ вполне понимал, почему она их говорила, и, несмотря на то, что, с его точки зрения, этого делать не следовало, находил их забавными, даже если никто не разделял его точку зрения. Она была искренна в своих чувствах, и он уважал это.

– Да, – сказал наконец Доминик решительным тоном. – Да, так будет лучше всего.

И не теряя времени на последующие разговоры, он попрощался с Витой, взял нужные адреса и сведения, после чего прихватил пальто и шляпу и отбыл.

Стоял один из тех весенних дней, когда ветер гоняет облака по небу с такой быстротой, что мгновения тепла и света то и дело чередуются с минутами, полными мрака и холода, а буквально в следующий миг все снова становится золотым, и солнце рассыпает серебро в каплях косого дождя. Доминик шел быстрым шагом. Он охотно побежал бы, если бы со стороны подобный поступок не показался бы смешным – таким сильным оказалось овладевшее им ощущение свободы.

Он выполнил все назначенные себе самому дела, по возможности затягивая пребывание вне дома. Однако в половине шестого у него больше не осталось причин держаться в стороне от Брансвик-гарденс, и к шести он уже был дома.

Первой навстречу ему попалась Кларисса, в одиночестве сидевшая на террасе под лучами заходящего солнца. На закрытой от ветра террасе было тепло, тихо, и она наслаждалась недолгими мгновениями одиночества. Священник немедленно испугался, что помешал ей.

– Простите, – он извинился, готовясь повернуться и уйти.

– Не стоит того! – торопливо проговорила девушка. Она была в почти белом муслиновом платье, а плечи ее прикрывала зеленая с белым шаль. Кордэ с удивлением отметил, насколько идет ей этот наряд, сразу напомнивший ему о лете – о прохладных и тенистых рассветах, когда еще ясен свет, и никто даже не начинает думать о том, что нужно будет сделать днем.

Мисс Парментер улыбнулась:

– Пожалуйста, останьтесь. Как прошли ваши визиты?

– В них не было ничего, достойного внимания, – честно ответил Доминик. Ему никогда не приходило в голову лукавить с Клариссой.

– На улице хорошо, – задумчиво проговорила она. – Мне тоже хотелось бы найти какую-то причину улизнуть из дома. Самое худшее во всем нашем положении – это то, что оно заставляет нас ждать, не так ли? – Отвернувшись, девушка посмотрела на лужайку и на ели за нею. – Иногда мне кажется, что ад вовсе не там, где над тобой производят нечто ужасное… Он там, где ты все ждешь чего-то, ждешь и не знаешь, случится это или нет, и потому воспаряешь в надежде, a затем впадаешь в отчаяние, a потом снова вверх и опять вниз. И когда ты слишком устаешь, когда тебе становится все равно, – тогда-то это и происходит. Постоянное отчаяние стало бы едва ли не облегчением, к нему можно привыкнуть. Надежда отнимает слишком много энергии.

Ее собеседник молчал, стараясь вдуматься в эти слова.

Кларисса посмотрела на него:

– Разве вы не намереваетесь сказать мне, что скоро все закончится?

– Мне об этом неведомо.

Сказав это, Кордэ устыдился собственной беспристрастной интонации. Ему следовало бы утешить ее, вместо того, чтобы сваливать бремя с собственных плеч. Он повел себя как ребенок, будучи почти на двадцать лет старше этой девушки. Она заслуживает лучшего отношения. Почему он решил, что она сильнее? Если Доминик способен защитить Виту, то еще в большей степени он должен попытаться защитить Клариссу.

– Простите, – извинился священник. – Это непременно закончится. Питт установит истину.

Мисс Парментер улыбнулась:

– Вы лжете… но это не злая ложь! Не злая… – Чуть поежившись, она поплотнее закуталась в шаль. – Прошу вас, не надо. Я понимаю, что вы хотите быть добрым. Вы исполняете свои пасторские обязанности. Однако снимите на несколько минут свой пасторский воротничок и побудьте простым человеком. Питт способен найти истину, но у него может и не получиться. Возможно, нам придется вести такую жизнь вечно. Я верю в это. – Губы ее чуть изогнулись как бы в насмешке над самой собой. – Я уже решила для себя, во что верить, то есть с чем мне придется жить дальше, и поэтому не лежу ночью, не смыкая глаз, и не мучаю себя, заново прокручивая в голове ситуацию. Мне нужен способ существования.

С полдюжины скворцов, вылетевших из деревьев в конце лужайки, по спирали поднялись в небо, превратившись в уносимые ветром черные пятнышки.

– Даже если это неправда? – недоверчивым тоном проговорил Доминик.

– Вероятно, я не ошибаюсь, – ответила Кларисса, глядя перед собой. – Но так или иначе, нам придется жить дальше. Мы не можем бросить все остальное, не можем вечно ходить и ходить вокруг этой несчастной загадки. Юнити убил один из нас. От этого никуда не денешься. Некуда бежать, и остается только признать неизбежное. И незачем все время думать о том, насколько все это ужасно. Я уже провела достаточно ночей без сна, снова и снова обдумывая ситуацию. Это сделал тот, кого я знаю и люблю. И я не могу перестать любить его из-за этого. Это просто невозможно! Если ты перестаешь любить человека, натворившего нечто ужасное, с твоей точки зрения, никакая любовь не сможет существовать. Никто из нас не сможет остаться любимым, потому что все мы время от времени совершаем поступки низменные, глупые, злые… Любить приходится из взаимопонимания и даже без него.

Она смотрела не на собеседника, а на меркнущий закат и на удлинявшиеся на траве тени.

– И что же вы решили? – спросил Доминик негромко.

Ему вдруг сделалось страшно от того, что Кларисса может сказать: ты и есть убийца. Кордэ поразился тому, насколько ранила его эта мысль. Он невероятно надеялся на то, что она не считает, что он затеял роман с Юнити, здесь, под кровом ее отца, a затем, поддавшись мгновению гнева и паники, толкнул и убил ее – даже в том случае, если, по ее мнению, он сделал это не нарочно. И конечно, она не подумает, что он мог бы позволить себе переложить обвинения на Рэмси – в это священник тоже верил. Это было немыслимо после того, что сделал для него преподобный Парментер.

Доминик ощутил на своей коже капли пота.

– Я решила, что это Мэлори затеял интрижку с Юнити, – негромко сказала девушка. – Без любви. Для него это было грехом, искушением, уступкой соблазну. А она захотела его, потому что он решил провести жизнь в безбрачии и верил в нелепые, с ее точки зрения, вещи.

Описав круг, скворцы вернулись назад и скрылись за платаном.

– Она хотела доказать ему, что он взвалил на себя непосильное бремя и что устремление его в лучшем случае бесцельно, – продолжила Кларисса. – И потому решила совратить его с избранного пути и одержала победу. Добившись некоего триумфа… не только над Мэлори, но и над всей руководимой мужчинами Церковью, унижавшей ее и затыкавшей ей рот, потому что она – женщина. – Мисс Парментер вздохнула. – Однако самое страшное в том, что я не могу полностью винить ее в этом. Это был глупый и пагубный поступок, однако если тебя то и дело унижают, ты испытываешь такую боль, что начинаешь отбиваться и при этом бьешь куда попало. Ты выбираешь жертву среди тех, кто подворачивается под руку, – не обязательно того, кто причинил тебе боль. В известной степени Мэлори представляет собой самую уязвимую точку религии: человеческое желание и потребность. Она также покусилась и на сомнения папы, однако достичь победы над ними и измерить эту победу было много труднее.

Доминик внимал ей в странном состоянии неверия, и все же в словах Клариссы угадывался определенный смысл. Удивительно было другое: тот факт, что она вообще сказала ему все это.

– Но зачем Мэлори понадобилось убивать ее? – спросил он, ощущая, что горло его перехватывает и во рту становится сухо.

– Разумеется, потому что Юнити шантажировала его, – проговорила мисс Парментер, считая ответ очевидным. – Она была беременна. Питт сказал это папе, а папа передал мне. Думаю, что теперь об этом известно всем. – Порыв ветра взъерошил ее волосы и тронул свободные концы свисавшей с ее плеч шали. Девушка снова запахнулась в нее. – Разоблачение погубило бы его, так ведь? – продолжила она. – Согласитесь, нельзя начинать блестящую карьеру католического священника, бросив соблазненную тобою беременную женщину. Даже если на самом дела соблазн исходил от нее самой.

– А ему нужна блестящая карьера? – удивился Доминик.

Это не имело отношения к делу, однако, на его взгляд, младшего Парментера трудно было назвать честолюбивым. Кордэ придерживался другой точки зрения, считая, что Мэлори пользуется католической верой в качестве костыля, удерживающего его на ногах, заполняющего пустоту уверенностью и авторитетом, – там, где Церковь отца подвела его… подвела всех их.

– Возможно, и нет, – согласилась его собеседница. – Однако при наличии подобного хвоста ему, скорее всего, не удалась бы даже посредственная.

– А какие у вас есть причины для подобного мнения? – поинтересовался Кордэ, не зная, что именно хочет услышать от Клариссы. Доминик в некотором отношении понимал, как мало знает ее. Не хваталась ли она за соломинку – из безумной отваги или чистой практичности? Он жил в этом доме уже не первый месяц, а Рэмси знал несколько лет и слишком уж принимал эту девушку как данность.

– Если вы располагаете фактами… – не подумав, начал священник, придвигаясь к ней поближе. И лишь тут он вспомнил, что Мэлори является братом Клариссы. Ее родственные чувства могли оказаться необычайно запутанными. Сложность взаимоотношений и боль угадывались в ее глазах.

– Я сужу по тому, как брат ведет себя, – торопливо проговорила мисс Парментер. – Он совершенно изменился после гибели Юнити, что не вполне разумно с его стороны. Но Мэлори и не слишком умен, если судить по его повседневной жизни и обращению с людьми. – Она посмотрела на свои укрытые шалью руки. Кларисса явно замерзла: солнце уже опустилось за платаны.

– Подобно папе, он весьма хороший книжник, – проговорила она, как бы обращаясь к самой себе. – Но я не могу представить, чем чтение книг способно помочь ему на посту священника. Хотя в жизни Церкви для меня много непонятного… Я не сомневаюсь в том, что она заставляла его кое-что делать. – Под словом «она» Кларисса очевидным образом имела в виду Юнити. – Она наслаждалась этим. Я замечала удовольствие на ее лице. Чем меньше брату нравилось то, чего она добивалась, тем больше удовлетворения это ей приносило. Я могу это понять. – Девушка пыталась быть честной. – Временами он может вести себя невероятно помпезно и так высокомерно, что хочется кричать. Я была готова лично заставить его поплясать, если бы знала, как это сделать.

Ветер вздыхал в деревьях, и оба они не услышали, как из двери гостиной вышла Трифена. Она была в черном платье и казалась болезненно бледной, а кроме того, чрезвычайно раздраженной.

– Я не сомневаюсь в том, что ты охотно заставила бы его плясать, – горьким тоном проговорила миссис Уикхэм. – Ты всегда всем завидовала, потому что не знаешь, чем занять себя. Мэлори нашел себе дело, которому предан всем сердцем, которому может отдать свою жизнь. Я понимаю, что тебе это смешно, но для него это важно. – Она поднялась на террасу. – И для меня тоже. У тебя же ничего нет. При всем образовании, которое, по твоему настоянию, тебе дал папа, ты ничего не делаешь, только слоняешься вокруг со своими замечаниями и путаешься под ногами!

– А что я могу с ним сделать?! – возразила Кларисса, поворачиваясь лицом к сестре. – Что может сделать женщина, кроме как наняться в гувернантки? Сменяется поколение за поколением, каждое предыдущее учит последующее, и никто ничего не делает с этим образованием, кроме как передает его дальше. Это всего лишь глупая игра, как «Передай посылку». Никто не открывает ее и не пользуется ее содержимым.

– Тогда почему ты не борешься за свободу, как делала Юнити? – усмехнулась Трифена, поднимаясь на террасу. Она переоделась в шерстяной костюм, и ей не было холодно. – Потому что у тебя не хватает на это храбрости! – ответила она на собственный вопрос. – Ты просто хочешь, чтобы за тебя все сделали другие и вручили плод тебе после того, как битва закончилась. Просто потому, что ты добилась в учебе таких же успехов, как Мэлори…

– Добилась! И кстати, лучших, чем он, – перебила сестру Парментер.

– Нет, это тебе только кажется. Ты просто соображала быстрее.

– Я была лучше. И получала на экзаменах более высокие оценки, чем он.

– Это ничего не значит, потому что самое большее, на что ты могла рассчитывать, – это стать женой священнослужителя, если бы сумела найти такого, который согласился бы взять тебя в жены. Однако там образование тебе вообще не потребуется. – Миссис Уикхэм пренебрежительно взмахнула рукой. – Хватит одного только такта, милой улыбки и способности с деланым интересом на лице выслушать всякого, каким бы тупым и скучным он ни был… ну, и никому не передавать того, что тебе говорили. A ты не способна на такое даже в том случае, если от этого будет зависеть сама твоя жизнь! – Трифена жгла сестру взглядом. – Никакому священнику не нужна жена, способная сочинять для него проповеди. Преподавать теологию ты не вправе – считается, что ты не способна иметь о ней представление. Если бы ты была наделена внутренней отвагой, то сражалась бы за предоставление женщинам равных прав без всяких условий, а не выдвигала бы против Мэлори абсолютно смехотворные обвинения. – Она посмотрела в сторону гаснувшего заката. – Юнити никогда не унизилась бы до того, чтобы кого-то шантажировать. Твои слова просто доказывают, как мало ты ее знала!

– Они доказывают только то, как мало знал ее кое-кто из нас, – уколола сестру Кларисса. – Кто-то был отцом ее ребенка. И раз ты была так с ней близка, то, надеюсь, скажешь, кто именно?

Лицо Трифены напряглось, и на нем проступили жесткие линии. Если бы света еще хватало, чтобы различать оттенки, можно было бы заметить, как она покраснела:

– Мы с ней не обсуждали предметы подобного рода! Нас интересовали темы более высокого порядка. Не думаю, что ты способна понять это.

Кларисса расхохоталась – с чуть истерической ноткой.

– Ты хочешь сказать, что она не поставила тебя в известность о том, что забавы ради соблазнила Мэлори, a потом шантажировала его? – насмешливо спросила она. – Меня это не удивляет! Хотя и не отвечает тому героическому облику, который остался в твоей памяти, так ведь? Это не тот материал, из которого штампуются великомученицы. Давай-ка понизим градус претензий – а то выходит даже малость нечистоплотно! Если хорошенько подумать…

– Ты отвратительна! – прошипела сквозь зубы Трифена. – Готова обвинить кого угодно, кроме твоего драгоценного папочки. Ты всегда ходила у него в любимицах и ненавидишь Мэлори потому, что считаешь его предателем, потому что он изменил вере отца и перешел в Римскую церковь. – Она коротко усмехнулась. – Так сказать, швырнул отцу в лицо всю его любовь. Доказав тем самым, как слаба его собственная вера, раз уж он не способен даже убедить собственного сына, не говоря уже о своей пастве, о его прихожанах. Ты не способна признать истину! Ты готова отправить на виселицу собственного брата, чтобы только не знать правду. Ты так и не простила его, потому что считаешь, что ему предоставили те же возможности, которые могли бы представиться и тебе, и тогда ты распорядилась бы ими лучшим образом. Ты никогда не стала бы разочарованием для отца… Легко так думать, когда тебе не пришлось чего-нибудь добиваться и вообще что-то делать!

Кларисса прикусила губу. Доминик видел, что она сохраняет спокойствие ценой огромных усилий… и даже, быть может, что она была слишком потрясена, чтобы отыскать нужные слова. Подобная ярость казалась едва ли не материальной.

Трясло и самого Кордэ – как если бы на него напали. Он вмешался в ссору без особых раздумий. Его аргумент не имел никакого отношения к разуму и нравственности и был продиктован скорее гневом и желанием защитить Клариссу. Он повернулся к ее сестре:

– Все, что ни происходило бы в вашей школе, не имеет никакого отношения к Юнити! Кто бы ни сделал ей ребенка, это в любом случае не Кларисса. Вы сердитесь, потому что считали, что Юнити делилась с вами всем – но оказалось, что это неправда. Она умалчивала о вещи абсолютно фундаментальной. – Священник ощущал, что вступает на чрезвычайно опасную территорию, но тем не менее сделал это. – Вы чувствуете себя оскорбленной, потому что она настолько не доверяла вам, и поэтому пытаетесь обвинять всех кругом.

Трифена обернулась к нему с пылающими глазами.

– Не всех! – многозначительно объявила она. – Я знала ее настолько, чтобы понять простую вещь: она не стала бы шантажировать никого из вас. Она не стала бы опускаться до вашего уровня. Ни у кого из вас не было того, что ей было нужно. Она презирала вас! И не стала бы… пачкаться!

– Ну, конечно, – со злостью процедила сквозь зубы Кларисса. – Грядет Второе Пришествие с Новым Непорочным Зачатием… Но если бы ты немного поинтересовалась теологией, если бы ты училась так же хорошо, как Мэл, не говоря уже обо мне, то узнала бы, что в следующий раз Господь спустится к нам с небес, а не родится. Даже у Юнити Беллвуд!

– Не говори глупостей! – возмутилась миссис Уикхэм. – И не богохульствуй! Может, ты и изучала теологию, но об этике не имеешь ни малейшего представления.

– A ты – о любви! – парировала ее сестра. – Твое дело – истерика, самолюбование и навязчивые идеи.

– А ты сама-то хоть кого-нибудь любила? – рассмеялась Трифена, теряя контроль над своим голосом. – Юнити знала, что такое любовь… страсть и предательство… и жертва! Она больше любила в своей, как оказалось, короткой жизни, чем суждено тебе за все отпущенные годы. Ты только наполовину жива. Ты жалка и полна зависти. Я презираю тебя.

– Ты презираешь всех, – отозвалась Кларисса, прихватывая зашевелившуюся под ветром шаль. Волосы ее растрепались. – Вся твоя философия основывается на том, что ты считаешь себя лучше всех. Могу представить себе, как Юнити ненавидела свою беременность – от заурядного мужчины… Она и с лестницы могла броситься, чтобы устроить себе выкидыш.

Миссис Уикхэм обернулась, озираясь ошалевшими глазами, и ударила сестру по лицу так сильно, что та пошатнулась и отступила к Кордэ.

– Ты – злобная женщина!!! – завопила Трифена. – Презренная тварь! Ты готова сказать все, что угодно, так ведь, чтобы защитить того, кого ты любишь, что бы он ни натворил?! У тебя нет ни чести, ни совести. А ты не спрашивала себя о том, где твой папочка подобрал твоего драгоценного Доминика?! – Не глядя на священника, она махнула рукой в его сторону. – Не спрашивала о том, что он там делал? И почему вдруг в таком возрасте решил воцерковиться и стать священнослужителем? Какие ужасные поступки он натворил в своей жизни, чтобы остаток дней своих посвятить покаянию? Только посмотри на него! – Она снова ткнула пальцем в сторону Доминика. – Посмотри ему в лицо. Неужели ты думаешь, что он и в самом деле забыл про женщин и удовольствия? Так посмотри же теперь! Пора научиться видеть мир таким, какой он есть, Кларисса, a не таким, каким он предстает в твоих теологических штудиях!

Кордэ ощутил, как его пронзил ледяной страх. Что могла Юнити рассказать своей подруге? И чему поверит о нем мисс Парментер? И, что еще много хуже, что чревато настоящей и жуткой опасностью: что узнает о нем Питт? Доминик не мог обманывать себя предположением о том, что свояк хотя бы частью своей души не обрадуется возможности обвинить его. Уж этот родственничек не забыл романтическое увлечение юной Шарлотты, хотя там все ограничивалось одними лишь мечтами.

Ему хотелось обороняться, но чем? Где взять оружие?

Захлебываясь в истерике, Трифена засмеялась.

– Вот поэтому ты и стала атеисткой, – спокойным тоном проговорила Кларисса, пресекая ее смех. – Ты не любишь людей, не веришь в то, что они способны перемениться и отказаться от прошлого. Ты не веришь в надежду. Не понимаешь ее. Я не имею ни малейшего представления о том, где папа нашел Доминика и чем он там занимался… да меня это и не интересует. Я знаю лишь то, каким он теперь стал. Если изменения в нем достаточны для отца, их достаточно и для меня. Я не намереваюсь расследовать его прошлое. Это не мое дело. Кто-то в эти последние три месяца наделил Юнити ребенком. Она выходила из дома только в библиотеку, в концертный зал или на эти жуткие политические сборища. Причем ты также была с ней. Так что следует искать виноватого в доме. Ты дружила с Юнити. Кто, по-твоему, это сделал? Миссис Уикхэм посмотрела на сестру, и глаза ее внезапно наполнились слезами. Гнев испарился, и она вновь осталась в полнейшем одиночестве, поглощенная своей утратой. Ярость ненадолго прогнала пустоту в ее душе, и когда она выдохлась, эта охватившая молодую женщину пустота сделалась еще более страшной.

– Прости, – едва слышно произнесла Кларисса, делая шаг к сестре. – Я решила, что это Мэлори, только потому, что иметь некую определенность лучше, чем мучить себя то одним, то другим страхом. Я считаю его наиболее вероятной кандидатурой. И если ты хочешь знать мое мнение о том, как все это произошло, думаю, что произошел несчастный случай. Думаю, что они поссорились, повздорили… а теперь Мэлори боится признать это.

Трифена хлюпнула носом, и глаза ее покраснели:

– Но я же слышала, как она крикнула: «Нет-нет, преподобный!» – Она сглотнула.

Доминик подал ей платок, и она не глядя приняла его.

– Юнити звала отца на помощь, – решительным тоном заявила мисс Парментер.

Трифена заморгала, слегка повела плечами – это был скорее знак боли, чем согласия, – после чего повернулась и вышла, так и не посмотрев на Доминика.

– Простите нас. – Кларисса повернулась к священнику. – Сомневаюсь, что она и в самом деле чувствует все, что наговорила. Не надо… постарайтесь забыть это. И если вы не против, я поднимусь наверх – к папе.

И не дожидаясь ответа, она также исчезла в дверях гостиной.

Доминик спустился с террасы и неторопливо побрел по траве в сгущавшейся тьме. Обильная роса намочила его туфли, a еще не кошенная на краях газона трава промочила и низ его брюк. Он не замечал этого. Его не удивила бы внезапная вспышка гнева, сорвавшая коросту со старых ран. Это сделал страх, обнаруживший все его мерзкие чувства, страх, который иначе остался бы под спудом до конца жизни. Этот испуг обнажил обиды, которых никто не хотел бы хранить. Он гнал к языку думы, которые в более мудрые или добрые времена оказались бы спрятанными в отдаленных закоулках памяти… Пусть даже на самом деле они были верными только отчасти, порожденными его собственным страхом и необходимостью.

Есть вещи, которым лучше оставаться в неизвестности.

Кордэ до сих пор не понимал, насколько тяжелую рану получила Трифена, в каком одиночестве она оказалась после смерти Юнити. А Кларисса поняла это. Она тоже боялась – за отца и за Мэлори. Но она была добрее. Мисс Парментер разила, но не для того, чтобы причинить боль и получить удовольствие от этого. И она явно защищала его, Доминика. Он этого не ожидал. И отчего-то ощущал острое чувство удовольствия.

Священник посмотрел наверх, и проглянувший между разделившихся облаков лунный серп – тонкий, в три четверти, – заставил его понять, насколько уже стало темно. Впрочем, Кордэ мог видеть траву под ногами, ветви, черневшие на фоне неба, и дом, видневшийся позади лишенным красок силуэтом.

Кларисса удивила его. Однако если возвратиться памятью к временам их знакомства, Доминику очень редко удавалось предсказать, что эта девушка попытается сказать или сделать. Мисс Парментер обладала удивительным чувством юмора. Она могла сделать скандальное замечание, рассмеяться абсолютно неприемлемой, кошмарной фразе, увидеть смешное там, где, кроме нее, этого никто не видел.

Стоя в сгущающейся тьме, иногда кривясь и не замечая, что улыбается, священник вспоминал отдельные смешные ситуации, связанные с Клариссой. Раз или два он просто расхохотался. Они были немыслимы… абсурдны. Однако, вспоминая их, Доминик не находил, чтобы хотя бы одна из них была создана для того, чтобы на нее обратили внимание или чтобы выказать собственное превосходство. Бесспорно, шутки Клариссы не обязательно были добрыми: обнаружив чье-либо ханжество, она без пощады разоблачала его. Смех может уничтожать, но может и исцелять.

Засунув руки в карманы, Кордэ повернулся и неторопливо направился к дому, к горевшим на террасе огням. Затем поднялся в свою комнату, собираясь почитать какие-нибудь научные труды. Он решил побыть в одиночестве, и подобный повод был наилучшим. Однако когда дверь закрылась и Доминик взял в руки книгу, оказалось, что взгляд его не способен сфокусироваться на странице. Священник думал о Мэлори, и чем больше он прокручивал в мозгу слова Клариссы, тем больше ему казалось, что она нашла верный ответ. Он точно знал про себя, что не является отцом ребенка Юнити, а того, что им может оказаться Рэмси, не допускал. Не то чтобы Кордэ считал старого Парментера слишком аскетичным или слишком владевшим собой, чтобы никогда не нуждаться в физическом утешении… или что Юнити не могла решить соблазнить его, но он полагал, что в том случае, если бы преподобный поддался соблазну, в нем произошли бы такие изменения, которые Доминик наверняка сумел бы заметить. И если честно, то и мисс Беллвуд вела бы себя иначе. Постоянно снедавшее ее желание добиваться мелких побед над Рэмси не могло бы в таком случае не потерять свою остроту, поскольку она уже доказала бы его уязвимость и себе, и ему. Дальнейших усилий для этого ей уже не требовалось бы.

И теперь Кордэ не мог не вспомнить – за день перед смертью Юнити обнаружила ошибку в одном из переводов Рэмси, и на ее лице светилось огромное удовольствие. Это была крошечная, незаметная с первого взгляда, легко исправимая ошибка, однако девушка с восторгом указала на нее. Были и другие моменты. Лицо ее без труда представало перед мысленным взором Доминика… каждое выражение его оставалось настолько знакомым! Сложно было понять, что ее больше нет в живых. Она оставалась такой реальной, такой уверенной в своих чувствах и в том, что, как ей казалось, точно знала…

Что же он ощущал теперь, после ее смерти? Безусловно, печаль. Женщина эта была в высшей степени живой. А любая смерть есть потеря, умаление. Собственно, смерть представляет собой страшную перемену, напоминание о бренности всего вокруг, бренности твоих любимых и прежде всего твоей собственной.

И все же Кордэ ощущал несомненное облегчение. Теперь он как бы мог расслабить столь давно и долго напряженные мышцы. Облегчение, вопреки всем страхам, ощущал даже его ум – словно бы рассеялась какая-то тень.

Поднявшись, священник подошел к двери. Ситуацию просто нельзя было предоставить самой себе, в надежде на то, что она сама собой вернется к прежней жизни, а Питт каким-то образом обнаружит ответ и докажет его. Томас может это сделать, он может позволить себе сомневаться в Доминике и обнаружить свидетельства – на это ему хватит ума, – доказывающие вину свояка.

Пройдя вдоль по коридору, Кордэ постучал в дверь комнаты Мэлори. Он шел на этот разговор отчасти ради себя самого, однако считал себя обязанным перед Рэмси найти истину, какой бы она ни оказалась впоследствии.

Он снова постучал. Ответа не последовало.

Доминик отвернулся, не уверенный в том, что чувствует: облегчение или разочарование.

По коридору к нему шла Брейтуэйт, служанка Виты. Лицо ее прочертили морщины, как если бы за последние несколько дней ей не пришлось много спать. Седеющие волосы женщины были, пожалуй, уложены не слишком гладко, словно бы она причесывала их без особого внимания. Священник подумал, что сейчас она, должно быть, сожалеет, что не промолчала о том, что слышала.

– Мистер Мэлори сейчас в зимнем саду, мистер Кордэ, – услужливым тоном проговорила она. – Он забрал туда свои книги.

– Ах, вот как… – кивнул Доминик. Спасения не было. – Благодарю вас.

Он повернулся, спустился по лестнице и пересек холл. Теперь Кордэ не мог пройти этим путем, не вспомнив о Юнити. Помедлив самую малость, мужчина вошел в зимний сад. Теперь здесь было темно, однако он заметил пробивавшийся сквозь листву свет и понял, что тот исходит от железного стола в дальнем конце сада, где находился младший Парментер.

Доминик миновал пальмы и лилии. Кирпичи на полу были влажными, и его шаги производили немного шума, который к тому же маскировался бульканьем воды в бассейне.

Мэлори заметил Доминика, только когда тот оказался почти рядом с ним. Он сидел в том же самом кресле, в котором, возможно, находился в момент смерти Юнити, если сказал правду. Однако отметина на домашней туфле Беллвуд превращала его в лжеца – во всяком случае, в том, что он отрицал, когда говорил, что видел ее тем утром.

– Что вам нужно? – спросил сын хозяина дома, даже не пытаясь изобразить дружелюбие. Он завидовал благосклонности отца к Кордэ, завидовал тому, что после трагедии Доминик в известном смысле занял ведущее положение в доме. Тот факт, что он был старше и что сам Мэлори не пожелал занять это положение, не значил ничего.

Доминик задумался, рассказала ли Трифена брату об их ссоре и о том, что сказала Кларисса. Под желтым светом лампы, при этих тяжелых тенях, он попытался прочесть правду по лицу Парментера-младшего, но не смог этого сделать. Слишком много эмоций было уже написано на нем: страх, гнев, сожаление, стремление к покою, которым молодой человек обязан был обладать, и чувство вины от того, что ему не удавалось достичь этого покоя. Вера его оказалась недостойной того испытания, которому он подверг ее. Кордэ понял это по требнику, оказавшемуся у Мэлори в руке.

Священник опустился на край садовой скамейки, не думая о том, что она может оказаться сырой или грязной, а то и сырой и грязной одновременно.

– Питт докопается до правды, – произнес он серьезным тоном.

По тому, как Мэлори посмотрел на него, Доминик понял, что молодой человек намеревается блефовать.

– Возможно, – согласился младший Парментер. – Но если вы надеетесь на то, что я каким-то образом помогу вам выгородить отца, то напрасно тратите время. Дело не только в том, считаю я справедливыми такие старания или же нет. Я не верю в то, что они могут дать нечто большее, чем кратковременный эффект. В итоге все станет только хуже. – Он чуть распрямился в кресле, плотно сжал губы и напряженно посмотрел на собеседника. – Обратитесь лицом к истине, Доминик. Я знаю, что вы восхищаетесь отцом; возможно, просто потому, что он протянул вам руку помощи именно тогда, когда вы отчаянно нуждались в ней, а, ведает Бог, благодарность не относится к числу популярных в нашем обществе добродетелей. Однако она не способна заменить честность или правосудие. Она всегда бывает за чей-либо счет.

Доминик уже хотел спросить: «Не за ваш ли?», когда сообразил, что эту реплику вполне можно переадресовать ему самому, и промолчал.

– Мы принадлежим к различным вероисповеданиям, – продолжил Мэлори. – Но самая суть их обязана быть одинаковой. Нельзя передать свои грехи другому человеку. Один только Христос мог принять на себя чужие грехи, однако мы, простые люди, обязаны влачить каждый свое бремя. Это относится и к вам, и ко мне, и к отцу. Закон здесь – не единственное, и даже не главное соображение. Не можем ли мы сойтись хотя бы на этом?

– Можем. – Кордэ наклонился вперед, оперевшись руками о колени. Желтое облачко света выхватывало их обоих из тени листвы. Все вокруг, включая и сам дом, казалось каким-то неведомым миром. – Вы верите, что ваш отец был любовником Юнити?

Его собеседник медлил, и глаза его были полны вины. На мгновение он дрогнул и понял, что Доминик заметил это. Отступать было слишком поздно.

– Нет. – Молодой Парментер уставился на собственные руки.

Воцарилось молчание. Только в бассейне булькала вода, да откуда-то издали, из листвы, доносилась чуть заметная капель.

– Она шантажировала вас вашей связью? – спросил священник.

Мэлори медленно поднял на него взгляд. С его лица мгновенно исчезло всякое осознанное выражение, стертое страхом.

– Я не убивал ее, Доминик! – воскликнул он. – Клянусь в этом! Меня не было наверху лестницы, когда она упала. Я уже говорил, что находился здесь. Я не знаю, что и почему там произошло. Я искренне думал, что это сделал отец. Я и сейчас так думаю. A если это не он, значит, подозрение падает на вас.

– Это сделал не я, – очень ровным тоном проговорил Кордэ. – А кто еще знал, что она вас шантажировала?

– Кто? – На лице Мэлори появилось удивление. – Кларисса? Она остается единственным возможным преступником из членов семьи. Я и представить себе не могу, чтобы в смерти Юнити был виноват кто-то из слуг.

– Они ни при чем, – безрадостным тоном проговорил Доминик. – Мы знаем, где в это время находились все они. Но нет, я не думаю, чтобы это была Кларисса.

– Во всяком случае, Кларисса могла бы убить для того, чтобы защитить меня, – сухо бросил Парментер-младший. – Это могла бы сделать и Триф, но зачем? Она всегда считала, что из нее получился бы лучший священник, чем из меня. Она умнее, однако ум здесь составляет лишь крошечную часть всего необходимого. Я попытался объяснить ей это, но она не захотела слушать. Нужна вера. А еще больше – послушание. А какое в ней послушание?

Ситуация, впрочем, не располагала к обсуждению сравнительных достоинств послушания и милосердия.

– А не могла ли эта смерть все-таки стать результатом трагической случайности? – предположил Доминик, пытаясь дать своему собеседнику возможность признаться в менее серьезном преступлении.

– Вполне могла, – согласился Мэлори. – Ну конечно же, могла. – Он вскочил. – Но бог мой, это сделал не я… случайно или намеренно! – Голос его стал более громким. – Меня там не было, Доминик! Если там приключился несчастный случай, тогда виноватым остается отец! – Длинные пальцы молодого человека разжались и снова сомкнулись в кулаки. – Может быть, вы хотите заставить его признаться? Я не могу сделать этого, хотя, ведает бог, пытался. Он даже не слушает меня. Похоже, что он отстранился от всех нас. Значима для него теперь одна только его проклятая книга. Он трудится над этими переводами, как над самой важной вещью в своей жизни. Я понимаю, что он хочет опередить доктора Спеллинга, но к чему все это, когда в доме совершено убийство, за которое ответственен один из нас?

Он посмотрел на священника несчастными глазами. Впервые в его взгляде не было заботы о себе самом, не было никакой тенденциозности или настороженности. Посреди блестящих косых листьев доморощенных джунглей казался не знавшим горя и морщин мальчишкой.

– Доминик, с ним произошел, наверное, какой-то умственный коллапс, – пробормотал юноша. – Он больше не пребывает в реальности…

Он не смог продолжить… Из дома донесся и сразу оборвался тонкий и высокий крик.

Оба мужчины замерли на месте, ожидая услышать его еще раз.

Но вокруг только журчала вода.

Мэлори судорожно сглотнул, выругался и неуклюже вскочил на ноги, сбросив локтем на пол требник.

Доминик бросился за ним по мощенной кирпичом дорожке, ведущей к холлу. Распахнув дверь настежь, Мэлори оставил ее открытой и бросился по черно-белой мозаике к открытой двери гостиной. Кордэ следовал за ним по пятам.

Внутри, в одном из кресел обнаружилась съежившаяся комочком Вита. Кокетка ее темно-серого платья была залита кровью, потеки которой спускались на юбку. Окровавленными оказались ее плечи, руки… даже ладони были в крови.

На полу лежала потерявшая сознание Трифена, которой некому было помочь. Наверное, кричала именно она.

Кларисса стояла перед матерью на коленях, держа ее за руки. Обе они дрожали. Миссис Парментер пыталась заговорить, однако не могла набрать воздуха в грудь и только всхлипывала и рыдала.

– O боже! – Мэлори словно врос в землю. – Мама! Что случилось?! За доктором послали? Принесите бинты… воды… чего-нибудь!

Он инстинктивно повернулся к Доминику. Тот нагнулся к Клариссе и взял ее за плечи.

– Дайте нам посмотреть, моя дорогая, – осторожно проговорил он. – Чтобы остановить кровь, нам надо найти рану.

Мисс Парментер против воли, все еще дрожа, поднялась на ноги с помощью брата, вцепившегося в нее так, что костяшки его пальцев побелели. К лежавшей на полу Трифене никто так и не подошел.

– Позвольте мне взглянуть, – приказал Доминик, посмотрев на белое как мел лицо Виты.

– Я не ранена, – едва слышно прохрипела та. – Во всяком случае, не сильно. Наверное, одни синяки. Не знаю. Однако… – смолкнув, она посмотрела на залитое кровью платье, словно увидела его впервые, а потом перевела взгляд на священника: – Доминик… Доминик… он попытался убить меня! Мне… мне пришлось защищаться! Я хотела всего только…

Трясущаяся женщина сглотнула, пытаясь преодолеть едва не удушивший ее спазм, и Кордэ пришлось поддержать ее, пока к ней не вернулось дыхание.

– Я просто хотела отбиться… так, чтобы можно было уйти. Но он совсем обезумел! – Миссис Парментер подняла правую руку, на которой вокруг запястья остался отпечаток кровавой ладони. – Он вцепился в меня! – Она казалась удивленной, словно до сих пор не могла поверить в случившееся. – Я… – Она снова глотнула. – Я сумела дотянуться до ножа для бумаги. Я подумала, что если сумею ударить его в руку, он выпустит меня, и я сумею спастись. Глаза ее, круглые и почти черные, были обращены к священнику. – Он дернулся… дернулся, Доминик! Я только хотела уколоть его в руку.

Кордэ стало дурно:

– Что произошло?

– Он дернулся! – повторила хозяйка дома. – Его рука была здесь! Он держал меня. Руки его были на моем горле! И его лицо! Это не был знакомый мне человек. Это был не Рэмси! Лицо его было ужасно, полно ненависти, и такого… такого гнева!

– Что случилось? – повторил священнослужитель уже более уверенным тоном.

Голос миссис Парментер дрогнул:

– Я ударила его в руку, чтобы он выпустил меня, но он шевельнулся. Нож попал ему в шею… в его… горло… Доминик… по-моему, он мертв!

На несколько секунд все застыли на месте. Вспыхнувшее в камине полено рассыпало облачко искр.

Кларисса повернулась к Мэлори и, уткнувшись в его плечо, зарыдала. Молодой человек склонился к сестре, спрятав лицо в ее волосах.

Остававшаяся на полу Трифена шевельнулась и начала вставать.

Выпустив Виту, Доминик нашарил шнурок колокольчика и потянул за него куда сильнее, чем хотелось бы. Руки его кололи иголки, как если бы они онемели… Он дрожал.

– Пусть Эмсли принесет бренди и вызовет врача, – обратился он к Мэлори. – А я поднимусь наверх.

Кордэ не стал спрашивать миссис Парментер о том, где все произошло. Это нетрудно было предположить, так как Рэмси всю неделю почти не выходил из своего кабинета.

Пройдя верхним коридором, священник открыл дверь этой комнаты.

Хозяин дома лежал на боку возле стола, и одна нога старого священника была подвернута под его тело. Горло его было вспорото, и на ковер вокруг натекла широкая и глубокая лужа крови. Руки его были пусты, но на них и на манжетах оставались алые пятна. Глаза Парментера были широко открыты, и на лице его застыло удивленное выражение.

Доминик нагнулся, ощущая отчаянную грусть. Рэмси был его другом, давшим ему надежду в тот момент, когда ему нужны были надежда и доброта. И вот теперь он утонул в океане, непостижимом для Кордэ. А сам он только смотрел, как тонет его друг, но не сумел помочь ему. Душу священника наполняло ощущение утраты, такой болезненной, горькой – и еще более едкое ощущение собственного поражения.

Глава 9

Когда зазвонил телефон, Питт сидел возле камина в гостиной, положив ноги на край решетки. Событие это было настолько редким, что он никогда не позволял Грейси отвечать на звонок.

Шарлотта с удивлением оторвалась от шитья, вопросительно посмотрев мужу в глаза.

Пожав плечами, хозяин дома встал. Аппарат находился в холле, и ему пришлось выйти в относительную прохладу, однако он начал поеживаться еще до того, как ноги его прикоснулись к линолеуму.

– Алло? Томас Питт слушает, – взял он трубку.

Ему едва удалось узнать ответивший ему голос:

– Томас? Это ты?

– Да. Кто это? Доминик?

– Да, – ответили ему с облегченным вздохом. – Томас… Я нахожусь в кабинете Рэмси Парментера. Слава богу, здесь оказался телефон… Он мертв.

Первой Питту в голову пришла мысль о самоубийстве. Рэмси ощутил, что неизбежная истина смыкается вокруг него, и избрал тот выход, который показался ему наиболее достойным. Быть может, он решил, что такой поступок избавит Церковь от затруднений. Епископ будет доволен. Эта мысль и рожденный ею поток ярости внезапно почти лишили полицейского дара речи.

– Доминик! – охнул он.

– Да? Томас… лучше приезжай поскорее. Я…

– С тобою всё в порядке?

Спрашивать об этом не было смысла. Суперинтендант ничем не мог сгладить то потрясение и расстройство, которые сквозили в голосе его родственника. Итак, он ошибался в нем. Кордэ не в чем было винить – вообще не в чем. Шарлотта будет довольна…

– Да-да, все, – пробормотал Доминик несчастным голосом. – Но, Томас… это был… несчастный случай. Думаю, что ты согласишься со мной… – Голос его умолк.

Теперь Питт подумал, что вообще не готов что-либо говорить. Он не станет лгать, чтобы защитить интересы епископа. У него был долг перед истиной, законом, перед Юнити Беллвуд. Однако разглашение трагедии не принесет добра ни Юнити, ни Рэмси Парментеру.

– Томас?.. – В настойчивом голосе Доминика крылась неуверенная нотка.

– Да, – ответил Питт. – Пока не могу сказать. А как он сделал это?

– Сделал что? – на мгновение смутился его далекий собеседник. – O… он… Томас, он не накладывал на себя руки! Он набросился на Виту… на миссис Парментер. Им овладел… ну не знаю… какой-то умственный припадок. Он потерял власть над собой и попытался задушить ее. Она хотела защитить себя с помощью подвернувшегося под руку ножа для бумаг – это произошло в его кабинете – и, сопротивляясь, ударила его. А рука соскользнула… и зарезала его. Удар оказался смертельным.

– Что?! – изумился суперинтендант. – Ты хочешь сказать… Доминик, это не укладывается в моей голове!

– Я не прошу тебя понимать, – отозвался Кордэ. – Просто приезжай сюда, пока не прибыл местный констебль… пожалуйста!

– Да… конечно. Сейчас буду. Жди.

Еще не осознавая собственных слов, Томас опустил трубку на крючок – ему не удалось сделать это с первого раза, так как руки его тряслись – и вернулся в гостиную.

– Что там произошло? – немедленно спросила Шарлотта. – Что случилось?

Голос ее был полон страха, и она даже поднялась на ноги.

– Ничего такого, – покачал головой ее муж. – Обычное дело. Звонили от Парментера. Доминик. Парментер попытался убить жену и в завязавшейся схватке был убит. Мне придется съездить туда. Ты позвонишь в участок, чтобы Телмана прислали ко мне в Брансвик-гарденс?

Миссис Питт испуганно уставилась на него:

– Миссис Парментер убила своего мужа, когда он пытался убить ее? – Голос ее дрогнул. – Но это же смешно! Она же такая маленькая! Совсем крошечная. Она просто не способна на это.

– Ножом, – коротко пояснил полицейский.

– Не важно чем. Она не смогла бы отобрать у него нож, если он пытался зарезать ее.

– Он не пытался ее зарезать. Он попытался задушить ее. Должно быть, полностью потерял рассудок, бедолага… Слава богу, ему это не удалось. – Томас остановился, повернувшись к жене: – Во всяком случае, этот факт доказывает, что Доминик ни в чем не виновен.

Чуть улыбнувшись ему, Шарлотта согласилась:

– Да, это так. А теперь лучше ступай, a я позвоню, чтобы прислали Телмана.

Питт помедлил, словно бы желая что-то добавить, однако сказать, по сути дела, было нечего. Повернувшись на месте, он отправился в прихожую, надел башмаки и, забрав пальто с вешалки, вышел на улицу.

Когда суперинтендант добрался до Брансвик-гарденс, около дома уже стоял экипаж. Кучер, горбившийся в пальто, явно успел замерзнуть. За полуопущенными шторами на окнах дома горели огни: никто не потрудился опустить шторы.

Томас выбрался из экипажа, расплатился с кебменом и сказал ему, чтобы не ждал. Эмсли приветствовал его у дверей: волосы дворецкого был взлохмачены пятерней, а бледное лицо возле глаз казалось совсем серым.

– Входите, сэр, – проговорил он охрипшим голосом. – Мистрис[17] лежит в своей комнате наверху, с нею мистер Мэлори и, конечно же, доктор. Мисс Трифена… кажется, ушла в свою комнату. Бедная мисс Кларисса пытается приглядеть за порядком в доме, а мистер Кордэ наверху, в кабинете. Он сказал, чтобы я проводил вас наверх, если вы не против, сэр. Ох, не знаю, что теперь будет… Всего лишь несколько дней назад все было как обычно, a теперь вдруг такое…

Домоправитель готов был разрыдаться при мысли о гибели всего, что он считал знакомым и драгоценным… о той повседневной жизни, что образовывала его мир и цель его бытия.

Положив ладонь на рукав Эмсли, Питт сжал пальцы:

– Благодарю вас. Наверное, будет лучше, если вы запрете дверь и опустите все шторы, а затем поможете мисс Клариссе поддерживать спокойствие среди слуг. Пусть все они глубоко расстроены и потрясены, но дом надлежит содержать в полном порядке. Люди должны есть, в каминах – гореть огонь, во всем доме – сохраняться порядок и уют. Чем больше будет дел у людей, тем меньше будет у них времени на расстройство.

– Ах… да. – Дворецкий кивнул. – Да, сэр. Конечно, вы совершенно правы. Нам не нужно, чтобы люди теряли власть на собой и впадали в истерику. От этого никакой пользы. Я позабочусь об этом, сэр. – И он вышел с озабоченным видом.

Питт поднялся по уже знакомой черной лестнице и по коридору отправился в кабинет Рэмси Парментера. Открыв дверь, он увидел за столом бледного Доминика – темные, с проседью, волосы спадали ему на лоб. Он казался больным.

– Слава богу, ты здесь. – Священник поднялся на нетвердые ноги и повернулся, вынужденно посмотрев вниз, за стол, куда не проникал взгляд Томаса.

Полицейский закрыл за собой дверь и обошел кресло. Преподобный Парментер лежал на полу на том месте, куда упал, и вокруг его шеи, на которой открывалась жуткая рана, на ковер натекло кровавое пятно. Борьба была бурной. Рубашка убитого оказалась порванной спереди, а от сюртука были оторваны две пуговицы, словно бы его пытались повалить, держа за одежду. Глаза его были закрыты, но на лице не было покоя – одно только изумление, как будто в самый последний момент он осознал, что делает, и ужас перед ситуацией овладел им.

– Я… я закрыл его глаза, – виноватым голосом произнес Доминик. – Наверное, этого не стоило делать, но я не мог больше видеть этот взгляд. Глаза его были открыты. Это важно?

– Едва ли. Доктор уже был здесь? Эмсли сказал, что он уже в доме.

– Нет… нет еще. Он у Виты… у миссис Парментер.

– Как она себя чувствует?

– Не знаю. По-моему, с ней все в порядке, то есть она не была ранена, во всяком случае серьезно. Прости, я говорю путано. – Кордэ с отчаянием посмотрел на свояка. – Мне кажется, что я потерпел полную неудачу, хуже и быть не может. – Лицо его сморщилось. – Почему я не сумел помочь ему, пока дело не дошло до этого? Что произошло? Почему я не заметил, что все было так… так… что он тонул? Я должен был поделиться с ним верой, чтобы удержать его на плаву, чтобы кто-то сумел понять его. Всем нам, всем нам, а прежде всего мне, стремящемуся стать пастырем, не следовало оставлять его в полном одиночестве! – Он чуть качнул головой. – Что с нами произошло? Как можем мы жить в одном и том же доме, сидеть за одним и тем же столом, когда один из нас гибнет от одиночества?!

– Так обычно и происходит, – будничным тоном заметил Питт. – Тебя удушает окружение других людей, видящих только твою внешнюю сторону, тот образ тебя, который они нарисовали в собственном воображении. Пастухи и лесничие не гибнут от одиночества: это недуг горожан. Дело в не видимых для нас стенах, которые мешают нам соприкоснуться. Не обвиняй себя. – Он внимательно посмотрел на родственника: – Садись. Наверное, тебе стоит хлебнуть хорошего бренди. Если ты заболеешь, никому от этого лучше не станет.

Доминик вернулся к креслу за столом и тяжело опустился в него:

– А ты сумеешь оградить подробности всего этого от попадания в газеты? Полагаю, что мне нужно известить о случившемся епископа…

– Нет, не надо. Пусть это сделает капитан Корнуоллис. – Томас все еще стоял над телом Рэмси. – А ты не знаешь, из-за чего произошла ссора?

– Нет. Даже не помню, сказала она это или нет.

– Кто-нибудь слышал ее?

– Нет. Нет, мы узнали о случившемся, когда миссис Парментер спустилась в гостиную. А точнее… – Кордэ опять скривился, пытаясь собраться с мыслями и говорить связно. – Я находился в зимнем саду с Мэлори. Мы разговаривали. Я услышал… мы услышали… женский крик. Мы оба вскочили и бросились в гостиную. Кричала Трифена, прежде чем упасть в обморок… наверное, при виде крови.

– Я имел в виду слуг.

– О!.. Не знаю. Дело было примерно во время их обеда. Думаю, они находились у себя. Я не подумал расспросить их.

– Возможно, это и неплохо. Я пойду по свежему следу. – Полицейский повернулся и посмотрел на дверь; ключ находился в замочной скважине. – Если ты предпочтешь вернуться в свою комнату или посмотришь, чем сможешь помочь внизу, я запру дверь.

– Ох… – Доминик помедлил, глядя на распростертого на полу Рэмси. – Мне кажется… а не сможем ли мы вынести его, раз ты уже побывал здесь?

– Нет, нельзя – до тех пор, пока его не осмотрел врач.

– Хорошо, тогда хотя бы прикрой его, – запротестовал священник. – Что может сказать тебе врач? Разве и так не очевидно, что здесь случилось?

С этими словами он стал снимать сюртук.

Питт протянул руку, останавливая его:

– После того, как его осмотрит доктор. Тогда его можно будет отнести в собственную комнату и уложить как надо. А пока еще рано. Пошли, оставим его. Ты сделал все что мог. Время позаботиться о живых.

Доминик кивнул:

– Да, конечно. Кларисса должна быть в ужасном состоянии… такое горе, такая боль…

– И Трифена тоже, я полагаю. – Томас открыл дверь перед свояком.

Тот развернулся на пороге:

– Трифена не любила его так, как Кларисса.

Прежде чем суперинтендант успел ответить, наверху лестницы показался Телман, усталый и небритый. У него был долгий и трудный день.

Питт показал на дверь кабинета и отрывисто проговорил:

– Он здесь. Я сейчас же пришлю сюда доктора. Очевидно, произошел несчастный случай. Когда закончишь здесь и уйдет врач, запри дверь и принеси ключ.

На лице инспектора отразился глубокий скепсис, однако он ничего не сказал. Посмотрев на Доминика, помощник Питта что-то буркнул себе под нос – нечто вроде соболезнования – и скрылся в кабинете.

Кордэ показал Томасу, где находится комната Виты, после чего спустился вниз. Суперинтендант постучал. Спустя пару мгновений дверь открыл тот же самый медик, который засвидетельствовал смерть Юнити. На его бледном лице было написано уныние, а в глазах читалось глубокое расстройство.

– Жуткое дело, – произнес он негромко. – Я не имел представления о том, что все настолько серьезно. Я искренне думал, что он просто несколько… переутомился, что следует еще учитывать и то угнетенное состояние, которое вызывали в нем изменения в общественном восприятии религии, из-за влияния теории Дарвина об эволюции на среднего читателя… я бы сказал, в пересказе, в искаженном виде дошедшие до каждого.

Интонация доктора засвидетельствовала его собственную точку зрения на эту теорию.

– Не имею ни малейшего представления о том, что нарушило его умственное равновесие. Я чувствую себя виноватым в этой жуткой ситуации. Я ничего не замечал. С моей точки зрения, для него всегда было естественным… быть, скорее, несчастным. – Врач вздохнул. – По моему впечатлению, у людей Церкви бывают периоды сомнения и смятения. Это нелегкое призвание. Можно с невозмутимой миной проповедовать с кафедры миру по воскресеньям, но это отнюдь не значит, что ты не сможешь затеряться в пустыне своей души… на какое-то время. – Лицо его было полно печали. – Мне действительно очень жаль.

– Никто не ожидал этого, – заверил Питт медика, принимая на себя долю вины. – А где миссис Парментер? Она цела?

Доктор внимательно посмотрел на него:

– Несколько синяков. Думаю, они недолго поболят и пройдут, ничего серьезного. Легкий вывих левого предплечья, но и это тоже пройдет. – Недоуменное выражение все еще не оставляло его лицо. – Слава богу, она женщина ловкая, здоровая и отважная! Ей пришлось побороться за свою жизнь. – Губы его дрогнули. – Но вот эмоциональное состояние – совсем другое дело. За него я не поручусь. Она держится с несгибаемой отвагой, однако я дал ей успокоительное, которое она отказалась принимать до тех пор, пока не переговорит с вами, зная, что вы будете расспрашивать ее об обстоятельствах трагедии. Очень прошу вас по возможности сократить разговор. Проявите к ней те жалость и снисхождение, которые позволяет ваш долг.

– Хорошо, – пообещал ему суперинтендант. – А теперь мне хотелось бы, чтобы вы осмотрели труп преподобного Парментера и сообщили мне все, что удастся выяснить о его смерти. В кабинете находится мой помощник. Он впустит вас внутрь, а потом запрет комнату.

– Сомневаюсь, чтобы я сумел чем-то помочь вам, но, конечно же, я все сделаю. Насколько я понимаю, будет произведено официальное расследование?

– Да, конечно, но я тем не менее прошу вас сообщить мне свое мнение.

Отступив в сторону, Томас пропустил врача, а затем вошел в комнату Виты и закрыл за собой дверь.

Эта просторная комната оказалась прекрасно обставленной, женственной и менее экзотичной, чем общественные помещения дома. Тем не менее там повсюду были заметны следы, свидетельствующие о личном и самостоятельном вкусе хозяйки, пятна восточных красок: переливчатой лазури, красного лака…

Вита Парментер сидела на кровати, подпертая с боков подушками. Первым делом взгляд Питта подметил кровь. Ею был залит весь перед ее платья и забрызгана бледная кожа ее горла – эти брызги подчеркивали пепельно-серое лицо и горящие лихорадочным блеском глаза. В нескольких шагах от хозяйки стояла ее горничная, Брейтуэйт, со стаканом в руке. Вита казалась измученной.

– Прошу прощения за вторжение, миссис Парментер, – начал Питт. – Если бы у меня была какая-то альтернатива, я предпочел бы этого не делать.

– Понимаю, – ответила женщина ровным тоном. – Вы всего лишь выполняете собственный долг. Ну и, на мой взгляд, нам будет проще поговорить с вами прямо сейчас, чем начинать эту тему завтра утром. Нужно сообщить вам… вынести за пределы семьи кое-что, способное снять с меня часть бремени. Не кажется ли вам это желание… эгоистичным?

Она посмотрела на него с полной искренностью.

– Нет. – Не дожидаясь приглашения, полицейский опустился на туалетный стул. – Эта причина кажется мне вполне убедительной. Прошу вас рассказать мне все, что случилось: так, как это запечатлелось в вашей памяти.

– С чего начать?

– С чего вам будет угодно.

Задумавшись на несколько мгновений, Вита глубоко вздохнула.

– Не знаю, какой был час. – Она с трудом кашлянула. – Я как раз переоделась к обеду. Брейтуэйт оставила меня и спустилась вниз. У слуг настало время обеда. Они едят раньше нас, но вам, наверное, это известно? Ну да, конечно.

Она заморгала, а потом с трудом заговорила снова:

– Простите. Я несу какой-то вздор. Никак не могу сосредоточиться. – Ладони ее судорожно комкали постельное белье. – Я решила сходить и посмотреть, как идут дела у Рэмси, быть может, даже поговорить с ним. Он стал таким… одиноким. Почти не выходил из комнаты. Я подумала, что мне стоит попробовать уговорить его хотя бы пообедать с нами. – Глаза ее впились в лицо Питта. – Если вы спросите теперь, зачем мне это понадобилось, я ничего не скажу. Этот жест показался мне совершенно естественным и нормальным.

Она закашлялась, и Брейтуэйт снова подала ей стакан.

– Спасибо, – пробормотала Вита, отпивая воду.

Томас ждал.

Вновь прокашлявшись, миссис Парментер продолжила с легкой и благодарной улыбкой:

– Я постучала в дверь кабинета и, услышав его ответ, вошла. Он сидел за заваленным бумагами столом. – Я спросила о том, как продвигается его работа. Безобидный вопрос и вполне естественный… как вам кажется?

Женщина посмотрела на суперинтенданта, взглядом ища его согласия.

– Вполне естественный, – кивнул тот.

– Я… я подошла к столу и взяла в руки одну из бумаг. – Голос хозяйки дома вдруг сделался хриплым. – Это было любовное письмо, суперинтендант, очень… страстное и очень… очень красочное. Я в своей жизни никогда не читала ничего подобного. Я не знала, что люди… женщины могут пользоваться таким языком, что они могут даже в мыслях применять такие слова. – Вита нервно усмехнулась, не в силах скрыть смущение. – Признаюсь, я была потрясена. Что, должно быть, отразилось на моем лице. Иначе и быть не могло.

– Это было письмо женщины к мужчине? – уточнил Томас.

– O да. Достаточно… очевидного содержания. Как я уже сказала, мистер Питт, оно было весьма… откровенным.

– Понимаю.

Миссис Парментер посмотрела вниз, а затем вновь быстро подняла взгляд к собеседнику:

– Оно было написано почерком Юнити Беллвуд. Я достаточно хорошо его знаю. В доме хватает написанных ею бумаг. Ради этого ее и нанимали.

– Понимаю, – повторил полицейский. – Продолжайте.

– Тут я увидела другие письма, написанные рукой моего мужа. Они также были любовными, однако много более… сдержанными. Более духовными, если угодно… духовными… – Преодолевая душевную боль, она коротко усмехнулась. – Уже в его стиле… вокруг да около, подразумевающими то же самое, но всегда неконкретно. Рэмси всегда предпочитал излагать свои мысли… метафорами, скрывать физическое и эмоциональное под каким-то духовным обличьем. Но если отбросить иносказания, это было все то же самое.

Питт не имел оснований для удивления. Сам факт смерти старого священника должен был подготовить его к чему-то подобному. Подавляемая страсть, тлеющая и подавляемая потребность, прорываясь на свободу, становится бурной, неуправляемой… неизбежно разрушая не только образ тихой и созидательной жизни, но также нравственности и привычек, меняя даже причуды и вкусы. И все же суперинтендант недоумевал. Он не заметил в Рэмси ничего, кроме одержимого духовными сомнениями церковника средних лет, преждевременно постаревшего, потому что он не видел перед собой ничего, кроме пустыни для своей души. Как же Томас ошибался!

– Мне очень жаль, – негромко проговорил он.

Вита улыбнулась:

– Благодарю вас. Вы очень добры, суперинтендант. Много добрее, чем требует ваш служебный долг. – Она чуть поежилась и сгорбилась посреди окружавших ее подушек. – Рэмси, наверное, заметил выражение на моем лице. Я не стала скрывать свои чувства… свое изумление… и… отвращение. Быть может, если б…

Она потупила взгляд, и Питту на какое-то мгновение показалось, что она не в силах продолжать.

Брейтуэйт беспомощно стояла возле нее, то поднимая, то опуская стакан, не зная, что делать. На лице ее было написано полное смятение.

Ее госпожа с усилием взяла себя в руки.

– Простите, – прошептала она. – Не могу вспомнить, что я ему сказала. Наверное, что-то нетактичное или грубое. Мы жутко поссорились. Он как будто бы… полностью потерял рассудок! Внешность его изменилась… он стал похож на безумца. – Она стиснула вышитую простынь. – Бросился на меня, стал кричать, что я лезу в его дела, что я не имею на это права, что нечего смотреть его переписку… – Голос женщины сделался едва слышным. – Начал обзывать меня всякими… жуткими словами: воровкой, ханжой, взломщицей. Сказал, что я испортила его жизнь, что надругалась над его чувствами и вдохновением, назвал меня… пиявкой, недостойным образом присосавшейся к его душе…

Она вдруг смолкла. И сумела продолжить лишь через одно-два мгновения:

– Он совершенно обезумел от ярости, потерял всю власть над собою. Протянул ко мне руки, бросился на меня и вцепился мне в шею.

Вита протянула руки к собственному горлу, но не стала к нему прикасаться. На нем краснели уже начинавшие темнеть пятна, оставленные пальцами ее мужа.

– Продолжайте, – мягким тоном попросил Томас.

Внимательно глядя ему в лицо, миссис Парментер опустила руки:

– Я не могла возразить ему, я вообще не могла говорить. Я попыталась вырваться, но он, конечно же, был сильнее меня. – Она тяжело дышала, то и дело судорожно глотая; грудь ее ходила ходуном. – Мы принялись бороться, не помню в точности как. Хватка его становилась все сильнее, мне едва удавалось вздохнуть. Я боялась, что он убьет меня. И… и заметила на столе нож для бумаги. Дотянулась до него и ударила. Я хотела воткнуть ему нож в руку, чтобы он выпустил меня и я смогла бы убежать. Вита тряхнула головой. – Я не могла крикнуть. Не могла выдавить ни единого звука! – Она снова смолкла.

– Еще бы, – согласился Питт.

– Я… я целила в его руку, в плечо, куда было проще попасть. Если бы я ударила ниже, то могла бы попасть в рукав пиджака. – Она глубоко вздохнула. – Я ударила изо всех сил, и тут же от нехватки воздуха лишилась сознания. Наверное, он шевельнулся…

Женщина сделалась бледной как полотно.

– Я попала ему в шею. – Голос ее превратился в шепот, словно бы удушье еще не оставило ее. – Это было ужасно. Худшего мгновения не было во всей моей жизни! Он отшатнулся назад… глядя на меня так, словно не мог поверить в происходящее. На мгновение он пришел в себя, сделался прежним Рэмси, здравомыслящим, мудрым и нежным. Кровь… была… повсюду. – Глаза ее наполнились слезами. – Не знаю, что я тогда делала, такой ужас вдруг охватил меня… По-моему, он упал, и я стала на колени перед ним. Не знаю. Это был ужас, горе… время остановилось. – Вита глотнула, горло ее напряглось, ей было больно. – Потом я спустилась вниз за помощью.

– Спасибо, миссис Парментер, – поблагодарил ее Томас серьезным тоном. Слушая хозяйку дома, он наблюдал за ее лицом и руками, присматривался к кровавым пятнам на ее одежде. Пока все, что он видел, соответствовало ее рассказу и тому, что он видел в кабинете. Причин усомниться в том, что трагедия произошла именно так, как она ее описала, не усматривалось. – Не сомневаюсь, вы хотите вымыться и переодеться. И, наверное, принять успокоительное, прописанное вам доктором. У меня нет оснований дальше докучать вам.

– Да. Да, конечно. – Женщина поежилась и подтянула простыню повыше, но больше ничего не сказала.

Оставив Виту, суперинтендант вернулся в кабинет. Следует поговорить с врачом, с обеими дочерьми Парментеров, а также лично или с помощью Телмана расспросить слуг. Кто-нибудь из них должен был слышать шум. Не то чтобы это могло принести какую-то пользу для расследования, однако тщательное отношение к делу требовало проверить все.

Около полуночи полицейский приехал в дом, где снимал комнаты Джон Корнуоллис, и слуга впустил его внутрь. Было видно, что этот человек уже собирался спать, и дверной колокольчик разбудил его. Он был в домашнем халате, накинутом поверх в спешке натянутых брюк, и не успел причесать волосы, вставшие дыбом у него на затылке.

– Да, сэр? – проговорил он, пожалуй, с заметной сухостью в голосе.

Томас рассыпался в извинениях:

– Полагаю, мистер Корнуоллис уже в постели, однако мне необходимо срочно переговорить с ним. Простите меня за вторжение!

– Да, сэр, он уже лег. Что ему передать, сэр?

– Скажите, что внизу его ждет суперинтендант Питт с новостями, которые не могут ждать завтрашнего дня.

Слуга скривился, но возражать не стал. Проходя мимо висевшего на стене телефонного аппарата он многозначительно посмотрел на него, однако ничего не сказал. Он оставил неожиданного посетителя в гостиной, комнате, полной мужского уюта, уставленной мягкими кожаными креслами, книгами и сувенирами, такими, как огромная раковина конха из Индии, сиявшая красочной внутренностью, миниатюрная, блестевшая полировкой бронзовая пушечка, деревянный блок с оснастки корабля, два или три куска серой амбры и фарфоровое блюдо, полное мушкетных пуль. На стенах висели несколько изображавших море картин. В самом разнообразном наборе книг с романами и поэзией соседствовали биографии, а кроме того, научные и исторические труды. Заметив «Эмму» Джейн Остин, «Сайлеса Марнера» Джордж Элиот[18] и три тома «Божественной комедии» Данте, Питт невольно улыбнулся.

Корнуоллис вошел в гостиную меньше чем через десять минут, полностью одетым и с двумя бокалами бренди с содовой в руках.

– Что случилось? – спросил он, закрыв за собой дверь и передав гостю один из бокалов. – Судя по вашему лицу и по времени суток, нечто ужасное.

– Увы, Парментер полностью утратил рассудок и набросился на жену. Она стала сопротивляться и убила его, – быстро рассказал Томас.

Джон был явно ошеломлен известием.

– Да, я все понимаю, – не стал возражать его подчиненный. – Это звучит абсурдно, однако он попытался задушить ее, и когда она ощутила, что муж близок к цели, схватила со стола нож для бумаг и попыталась кольнуть его в руку. По ее словам, он шевельнулся, чтобы сохранить хватку на ее горле, и она, метя ему в плечо, со всей силы всадила нож ему в горло. – Он пригубил бренди.

Помощник комиссара полиции сидел с несчастным выражением на лице. Горечь читалась в его морщинах, а тело напряглось, словно бы готовясь отразить удар. На несколько мгновений он замер совершенно неподвижно. Питт подумал, что его начальник, должно быть, пытается представить себе епископа и его реакцию, и думает, что теперь он имеет все основания замять дело именно под тем соусом, который был нужен Андерхиллу.

– Проклятье! – чертыхнулся наконец Корнуоллис. – Я и представления не имел, что он настолько… что его психика так сильно пошатнулась. А вы?

– И я тоже, – признался суперинтендант. – Как и доктор. Последнего вызвали к миссис Парментер, и я расспросил его. Он осмотрел и тело, конечно, но сделать ничего не мог и не сказал ничего полезного.

– Садитесь! – Джон указал на кресла, и Томас с благодарностью принял его приглашение. Он и представления не имел о том, насколько устал.

– Полагаю, у вас не осталось сомнений в том, что произошло? – продолжил помощник комиссара, с любопытством посмотрев на гостя. – Быть может, жена захотела подобным образом спрятать факт самоубийства?

– Самоубийства? – удивился Питт. – Нет.

– Но она могла это сделать, – возразил Корнуоллис. – В конце концов, мы так и не сумели окончательным образом доказать, что он убил эту самую Беллвуд. Однако самоубийство является грехом в глазах Церкви.

– Ну, попытка убийства собственной жены также не считается добродетелью, – заметил Томас.

Лицо его шефа напряглось, однако в глазах у него промелькнула веселая искорка:

– Но он ведь не преуспел в своем намерении. Конечно, преподобный мог иметь такое желание, однако это не подлежит наказанию со стороны закона… тем более раз он уже мертв.

– Аналогичным образом невозможно наказать и самоубийцу, – сухим тоном промолвил суперинтендант.

– Вы неправы, – возразил Джон. – Его можно похоронить в неосвященной земле. На горе семье.

– Ну, это не было самоубийством.

– Вы уверены?

– Да. Нож должен был находиться не в его, а в ее руке.

– С левой или с правой стороны горла? – уточнил Корнуоллис.

– Слева… в ее правой руке. Судя по ее словам, они стояли лицом к лицу.

– Так что нож мог оказаться и в его руке?

– При таком угле?.. Не думаю.

Джон прикусил губу, глубоко запустил руки в карманы и посмотрел на подчиненного безрадостным взглядом:

– Вас удовлетворяет вывод о том, что это именно он убил Юнити Беллвуд?

Томас уже собрался ответить, однако вовремя вспомнил, что, по чести говоря, его по-прежнему смущала некая незавершенность этого дела.

– Не могу найти лучшего ответа, однако мне кажется, что я все же пропустил нечто важное, – признался он. – Впрочем, наверное, нам этого уже не узнать. Быть может, письма помогут…

– Какие письма? – вопросил Корнуоллис.

– Которые вызвали всю ссору, – собрание любовной переписки между Юнити и Парментером, весьма подробные со стороны девушки, по словам миссис Парментер. Он полностью потерял контроль над собою после того, как понял, что она их видела.

– Любовная переписка? – удивился Джон. – Но зачем им было писать друг другу письма? Они жили в одном доме, каждый день работали вместе… Или вы хотите сказать, что они познакомились еще до того, как он нанял мисс Беллвуд?

Тут и вправду требовалось объяснение. Суперинтендант не обратил внимания на эту нестыковку, потому что был слишком удивлен самим фактом существования переписки.

– Не знаю. Я не спрашивал миссис Парментер, стояла ли на них дата… и кстати, почему они оказались вместе. Письма Беллвуд должны были быть у Парментера, а его письма – у нее…

– Итак он оказался отцом ее ребенка, – заключил Корнуоллис, в голосе которого прозвучала низкая и резкая нотка разочарования.

Быть может, если бы любовником Юнити оказался кто-то более молодой, ему было бы проще понять это и простить, подумалось Томасу. Хотя возраст не дает защиты от страстей, желаний, ранимости и смятения влюбленности или от бурь плотского желания, – пусть, утихомирясь, они и оставляют за собой обломки стыда и позора. Неужели Джон настолько утратил связь с жизнью на берегу, причудами мужчин и женщин, чтобы забыть об этом?

– Похоже, что так, – заключил Питт. – Но нам этого в точности уже никогда не узнать, раз оба они мертвы.

– Какая гадость, – произнес его начальник более спокойным тоном; лицо его сделалось печальным, словно бы перед ним разом открылась вся тщета любви. – Все это… настолько напрасно… И чего ради? Нескольких часов развлечения… и какого? – Корнуоллис пожал плечами и внимательно посмотрел на Томаса. – Это не любовь. Они презирали друг друга. Они ни в чем не соглашались. И во что обошлась эта связь! Что должно произойти с человеком, чтобы он настолько вышел из душевного равновесия, чтобы отбросить труды всей своей жизни и веры… ради того, что, как ему было известно, могло продлиться лишь несколько недель и в конце концов оказаться пустышкой? С какой стати? Неужели он сошел с ума – с медицинской точки зрения? Или вся предшествующая часть его жизни была ложной?

– Не знаю, – искренним тоном проговорил Питт. – Я понимаю эту ситуацию не лучше, чем вы. Эти поступки не соответствуют человеку, которого я видел и с которым разговаривал. Выходит, что разум его поделился напополам и в нем уместились две разных личности.

– Но вы согласны с тем, что именно он толкнул Юнити, желая убить ее, или нет? То есть доказывает ли ситуация его вину?

Суперинтендант посмотрел на шефа. По лицу Корнуоллиса сложно было понять, ищет ли он одобрения, дающего право выбросить дело из головы, или же задает прямой вопрос, ответ на который может быть лишь негативным. Томас понимал, как раздражает Джона перспектива капитуляции перед епископом, а также перед Смизерсом, однако не позволил этому соображению повлиять на его решение.

– Вы не ответили, – напомнил ему помощник комиссара.

– Потому что не испытываю уверенности, – откликнулся Питт. – Такой вывод не кажется мне справедливым, потому что я не понимаю мотивов. Однако приходится предположить, что это действительно так.

Плечи Корнуоллиса поникли:

– Благодарю вас за своевременное известие. Завтра же утром первым делом съезжу к епископу и сообщу ему.

В молодые годы Реджинальд Андерхилл поднимался с постели рано и исполнял свои обязанности с рвением, соответствующим его внушительным амбициям. Теперь же, когда карьера вынесла его на самый верх, он полагал, что может задержаться в постели подольше, приказать подать чаю и, может быть, даже свежую газету. Посему епископ не испытал никакого удовольствия, когда в восемь утра к нему явился собственный камердинер и сообщил, что внизу его ожидает мистер Корнуоллис.

– Что… в такую рань? – полным раздражения голосом проворчал Реджинальд.

– Да, сэр, увы, сэр.

Камердинер прекрасно понимал, насколько неуместно подобное явление. Епископ еще не умылся, не побрился и не оделся, а делать все это в спешке он терпеть не мог. Худшая ситуация могла возникнуть в одном только случае – если бы его застали в неаккуратном и неопрятном виде, лишенном всякого внутреннего достоинства. Трудно ставить людей на место, будучи в ночной рубашке и с серой щетиной на щеках и подбородке.

– Чего ему нужно от меня, скажи на милость? – возмутился Андерхилл. – Неужели он не мог бы прийти в более удобное время?

– Следует ли мне предложить ему вернуться попозже, милорд?

Епископ скользнул поглубже в недра теплой постели:

– Да. Сделайте это. Он не говорил, что ему нужно?

– Да, сэр, что-то по делу преподобного Парментера. Кажется, оно обрело самый драматический оборот. Он полагает, что вам следует немедленно узнать новости. – По лицу слуги пробежала тень улыбки. – Прежде чем он предпримет какие-либо действия, которые вы можете счесть неразумными.

Скрипнув зубами, Реджинальд проглотил словцо, которое слугам не подобало слышать в его устах. Откинув одеяло, он выбрался из постели в чрезвычайно скверном расположении духа, которое теперь дополнял страх.

Айседора вставала рано. Часы, проведенные ею в одиночестве до подъема мужа, часто составляли для нее самое счастливое время дня. Год понемногу набирал силу, и рассвет с каждым днем приходил все раньше. А это утро выдалось особенно ясным. Столбы ясного солнечного света чертили свой узор на полу гостиной. Хозяйке дома нравилось завтракать в одиночестве, в состоянии полного мира и покоя.

Когда служанка сообщила ей, что мистер Корнуоллис ожидает в холле, миссис Андерхилл удивилась, и хотя собственный опыт и факт столь раннего появления полицейского чина не сулили ничего радостного, она ощутила приятное волнение.

– Спросите капитана, не присоединится ли он ко мне, – проговорила она поспешно и с меньшим достоинством, чем собиралась. – То есть спросите, не угодно ли ему выпить чашечку чая.

– Да, мэм, – послушно проговорила служанка и через несколько мгновений провела гостя в столовую. Айседора немедленно заметила печаль на его лице. Не просто горькое осознание трагедии, а сложную смесь нерешительности и смущения.

– Доброе утро, мистер Корнуоллис. Боюсь, что епископ еще не спускался вниз, – без всякой необходимости проговорила она. – Прошу вас присоединиться к моему завтраку, если вы не против. Не хотите ли чаю?

– Доброе утро, миссис Андерхилл. Благодарю вас, – принял Джон приглашение, обойдя кресло во главе стола и опускаясь напротив нее.

Хозяйка налила ему чаю из большого серебряного чайника и предложила молоко и сахар.

– Не хотите ли тост? – добавила она затем. – Вот мед, мармелад и абрикосовый джем.

Гость снова согласился, аккуратно взяв тост из горки и намазав его маслом и джемом.

– Простите за столь раннее вторжение, – извинился он спустя некоторое время. – Быть может, мне действительно не стоило так торопиться. Но я не хочу, чтобы епископ узнал эту новость от кого-то другого. Это было бы крайне неудачно.

Корнуоллис посмотрел в лицо миссис Андерхилл – чрезвычайно чистым и прямым взглядом карих глаз. Она могла бы допустить в них любое чувство – но только не уклончивость или обман. Однако она думает совсем не о том, внезапно пришло женщине в голову. После того как закончится расследование дела бедного Парментера, она никогда больше не увидит помощника комиссара. И вдруг Айседора почувствовала невероятное одиночество, как будто бы зашло солнце – на самом деле заливавшее ярким светом весь стол. Теперь свет сделался жестким, далеким, сулящим пустоту…

Она посмотрела на свою тарелку. Желание доесть тост, только что казавшийся таким восхитительным, куда-то исчезло.

– Полагаю, что произошло важное событие, – проговорила хозяйка, со стыдом одолевая внезапно возникшую хрипотцу.

– Боюсь, что вы правы, – ответил ее собеседник. – Я… мне очень неудобно вторгаться в ваш дом подобным образом, еще до того, как вы начали свой день. Это было неловко с моей стороны…

Корнуоллис смутился. Айседора угадывала застенчивость в его словах, едва ли не ощущала ее… Она заставила себя улыбнуться гостю:

– Вовсе нет. Если вы пришли к нам с новостями, этот час ничуть не хуже всех остальных. Во всяком случае, у нас есть время подумать и принять необходимые решения. Можете ли вы рассказать мне, что случилось?

Напряжение оставило Джона, хотя он вдруг усомнился в том, что его привела в этот дом только вчерашняя трагедия. Сделав глоток чая, помощник комиссара ровным взглядом посмотрел женщине в глаза и аккуратно пересказал свою новость.

Айседора пришла в ужас:

– O боже! Он получил серьезную рану?

– Увы, он погиб. – Полицейский с тревогой посмотрел на хозяйку дома. – Простите. Должно быть, мне не следовало рассказывать это вам до прихода епископа. – Он глубоко встревожился и привстал на ноги, словно бы опасаясь того, что она упадет в обморок и ей потребуется физическая помощь. – Простите меня.

– Ах, пожалуйста, садитесь, мистер Корнуоллис, – поспешно сказала миссис Андерхилл, хотя на самом деле ей было чуть не по себе. Новость и правда была ужасна. – Уверяю вас, со мною всё в порядке. В самом деле!

– Точно? – На лице Джона проступили тревожные морщины, глаза его напряглись. Он остался неловко стоять.

– Конечно же. Наверное, вы не представляете, насколько часто жене епископа приходится иметь дело с семейными утратами? Они составляли куда большую часть моей жизни, чем можно было пожелать, но если человек не может обратиться к своей Церкви во времена смятения и горя, куда же еще ему деваться?

Корнуоллис сел:

– Я не подумал об этом. Но все же мне следовало быть более осмотрительным.

– Бедный Рэмси, – неторопливо произнесла Айседора. – Мне казалось, что я знаю его, однако на самом деле это совсем не так. Должно быть, в его душе творилась темная буря, а мы все не замечали этого. Насколько горестно одиноким был он, влача это бремя!

Помощник комиссара смотрел на нее, едва не светясь от радости. Заметив это, женщина ощутила такой прилив тепла в душе, что, сама того не замечая, расплылась в улыбке.

Дверь столовой отворилась, и на пороге появился епископ, с шумом закрыв ее за собой.

– Лучше бы ты оставила нас, Айседора, – резким тоном проговорил он, посмотрев на тарелку жены и почти пустую чашку и занимая свое место во главе стола. – Насколько я понимаю, мистер Корнуоллис прибыл к нам с новостями.

– Я уже знаю его новость, – ответила та, не шевельнувшись. – Хочешь чаю, Реджинальд?

– Я бы предпочел позавтракать! – произнес хозяин дома едким тоном. – Однако сперва нам надлежит выслушать новость, с которой к нам в такую рань явился мистер Корнуоллис.

Лицо Джона оставалось спокойным и невозмутимым.

– Вчера вечером Рэмси Парментер попытался задушить свою жену, и она, защищаясь, убила его, – объявил он самым безжалостным образом.

– Боже милостивый!

Андерхилл был полностью ошеломлен. Он смотрел на гостя так, словно тот ударил его.

– Но как… – булькнул Реджинальд. – Как… – повторил он еще раз и осекся. – O боже!..

Айседора посмотрела на мужа, пытаясь понять выражение на его лице и надеясь увидеть на нем отражение той печали и собственной ошибки, которые испытывала и она сама. Лицо его оставалось доброжелательным, словно бы он скорее думал, чем чувствовал. И она ощутила, что отделяет ее от супруга пропасть, которую она не знала, как пересечь, и хуже того, сомневалась в том, что хочет делать это.

– O боже! – повторил еще раз епископ, чуть поворачиваясь всем телом в сторону Корнуоллиса. – Какой трагической развязкой завершается эта печальная история! Благодарю вас за то, что вы со всей быстротой проинформировали меня. Большая любезность с вашей стороны. Чрезвычайная. Я этого не забуду.

Он чуть улыбнулся, с облегчением забыв о недавнем раздражении. С истинным облегчением. Миссис Андерхилл без труда угадывала это чувство. Не по глазам или рту мужа – для этого он слишком хорошо следил за собой, – но по положению его плеч, по тому, как его руки шевелились над скатертью, больше не напряженные, расслабленные… На женщину накатила волна отвращения, быстро сменившегося гневом. Она посмотрела на Корнуоллиса. Тот сидел прямо, поджав губы, словно бы перед лицом какой-то угрозы, от которой следовало оградить себя. Внезапное озарение подсказало Айседоре, что он чувствует такое же смятение, как и она, гнев и совершенно нежеланное отвращение, смущавшее его, однако неотвратимое.

– Не хотите ли еще чаю? – предложил епископ, подняв чайник, после того, как наполнил свою чашку.

– Нет, благодарю вас, – без малейших колебаний отклонил его предложение Джон.

Вошедшая служанка поставила перед Реджинальдом блюдо с горячим завтраком – беконом, яйцами, картофелем и сосисками. Тот поблагодарил ее кивком, и она вышла.

– Именно этого мы и опасались, – проговорил Андерхилл, беря в руки нож и вилку. – Бедный Парментер! Он страдал от постоянно нарастающего безумия… очень трагичная ситуация. Слава богу, ему не удалось убить свою несчастную жену! – Он оторвал взгляд от тарелки, нацепив на вилку сосиску и ломоть картошки. – Надеюсь, она не получила серьезных ранений?

Мысль эта только что пришла ему в голову.

– Насколько мне известно, нет, – отрывисто проговорил Корнуоллис.

– Я при первой же возможности посещу ее. – Епископ отправил пищу в рот.

– Наверное, она потрясена до основания, – проговорила Айседора, поворачиваясь к гостю. – Едва ли можно придумать худшую ситуацию. Хотелось бы знать, представляла ли она, что муж ее настолько… болен.

– Едва ли это теперь имеет какое-то значение, моя дорогая, – проговорил с полным ртом ее муж. – Теперь все закончено, и нам не следует более утруждать свой ум вопросами, на которые невозможно ответить. – Проглотив еду, он продолжил: – Теперь мы можем избавить ее от нового горя, страданий и докучливого вмешательства прочих в ее трагедию. Полицейское расследование можно закончить. Трагедия нашла объяснение. Теперь нет нужды искать справедливость… она уже совершилась в идеальной икономии[19] Всемогущего.

Корнуоллис дернулся.

– Всемогущего! – взорвалась Айседора, не обращая внимания на округлившиеся глаза Джона и недовольное шипение епископа. – При чем здесь Бог?! Рэмси Парментер, должно быть, месяцами, а может, и годами погружался в бездну отчаяния и безумия, и никто из нас не замечал этого! Не имел даже малейшего представления! – Она нагнулась к столу, посмотрев на обоих мужчин. – Он нанял на работу молодую женщину и затеял с нею интрижку. Она забеременела, и он убил ее, будь то преднамеренно или нет. Теперь он набрасывается на жену, пытается задушить ее и вместо этого гибнет сам. А ты сидишь здесь и говоришь, что все закончилось – по воле Божьей! – Гнев в груди ее не утихал. – Случившаяся трагедия не имеет никакого отношения к Богу! Вся она – людское страдание и небрежение. Двое людей погибли, и ребенок уже не родится… а ты говоришь про Божью волю… и при чем здесь икономия?!

– Айседора, прошу тебя, возьми себя в руки, – прошипел сквозь зубы Реджинальд. – Я вполне понимаю твои чувства, но мы обязаны соблюдать спокойствие. Истерики бесполезны. – Он заспешил: – Я всего лишь хотел сказать, что дело обрело естественный конец и дальнейшие исследования бесполезны. И что Бог вынесет необходимое суждение.

– Ты имел в виду не это, – с горечью проговорила женщина. – Ты хотел сказать, что теперь о нем можно будет благополучно забыть… и тебе не придется трудиться, чтобы замять скандал. Но подлинный скандал совсем не в этом… а в том, что мы столько лет знали Рэмси Парментера и так и не заметили происходившего с ним несчастья.

Андерхилл с улыбкой на устах обратился к Корнуоллису:

– Мне очень жаль. – Он чуть качнул головой. – Трагический поворот событий глубоко расстроил мою жену. Прошу вас простить ее несдержанность. – Затем, поджав губы, он посмотрел на Айседору: – Быть может, тебе лучше прилечь и отдохнуть, моя дорогая… попытаться успокоиться? Тебе скоро станет лучше. Пусть Коллард сделает для тебя ячменный отвар[20].

Жена епископа пришла в бешенство. Он позволил себе говорить с ней, как с умственно отсталым ребенком!

– Я не больна! – яростно воскликнула она. – Я говорю о нашей ответственности за насильственную смерть одного из клириков и пытаюсь понять в своем сердце, могли ли мы… оказать ему какую-то помощь, когда это еще было возможно!

– Вот что… – начал ее муж, побагровев.

– Все мы должны были это сделать, – перебил его Джон. – Нам было известно, что кто-то в этом доме убил Юнити Беллвуд. Нам следовало найти способ избежать второй трагедии.

Реджинальд гневно посмотрел на него:

– Поскольку бедолага был явно неизлечимым безумцем, трагедия не в том, что он умер… слава богу, не от собственной руки. Учитывая уже непоправимые обстоятельства, подобный исход наименее ужасен из всего того, чего мы могли бы избежать. Но кажется, я уже поблагодарил вас за то, что вы доставили мне эту новость, мистер Корнуоллис. Не думаю, что я могу сказать вам еще что-то такое, что может помочь вам в любом другом деле, поскольку это дело можно считать благополучно закрытым.

Помощник комиссара полиции поднялся на ноги. На лице его читалась смесь смущения и замешательства, как если бы он пытался примирить противоречивые, болезненные для него эмоции.

Айседора понимала владевшие им чувства. Душу ее наполнял тот же самый конфликт стыда и гнева.

Корнуоллис повернулся к ней:

– Благодарю вас за гостеприимство, миссис Андерхилл. До свидания, епископ.

Не подавая хозяину дома руки, полицейский повернулся и вышел из столовой.

– На мой взгляд, тебе лучше полежать, пока твои мысли не придут в порядок, – обратился Реджинальд к жене. – Твое поведение в данном вопросе не оправдало моих надежд.

Женщина пристально посмотрела на него с отчужденностью, которой не ожидала от себя самой. И теперь, когда наступил этот странный момент, она ощутила внутри себя центр спокойствия и теплоты.

– На мой взгляд, мы оба разочарованы, Реджинальд, – ответила она. – Ты рассчитывал на мое благоразумие, a я в этом деле благоразумной быть не могу. Я надеялась встретить с твоей стороны сочувствие и честность, a также некоторый самоанализ, для того чтобы определить, могли и должны ли мы были как следует потрудиться, чтобы понять ситуацию, прежде чем это случилось. Похоже, что у тебя просто нет для этого нужной жалости и смирения. Наверное, ты вправе испытывать удивление, поскольку раньше я слишком мало обнаруживала собственные чувства. А у меня нет оснований удивляться твоему поведению. Ты всегда был таким, а я просто отказывалась это замечать.

С этими словами Айседора подошла к двери и открыла ее.

До ее слуха из-за спины донесся вздох. Епископ начал что-то говорить, но она уже вступила в коридор и не стала его слушать. Пройдя через холл, хозяйка исчезла за ведущей на кухню дверью, обитой зеленым сукном[21], куда, как ей было известно, муж за нею не последует.

Питт возвратился в Брансвик-гарденс, чтобы выяснить последние детали смерти Рэмси Парментера. Он не рассчитывал получить какой-нибудь результат – просто это было необходимо.

Полицейского впустил до предела уставший Эмсли, посмотревший на него красными глазами.

– Не стоит беспокоить миссис Парментер, – проговорил Томас, пересекая холл. – Едва ли у меня остались какие-либо вопросы к ней.

– Да, сэр, – с усилием проговорил дворецкий. Он явно колебался, и, если можно сказать такое о столь достойной и полной горя персоне, его просто трясло.

– В чем дело? – аккуратно спросил Питт.

– Не мне это говорить, сэр, – несчастным голосом отозвался Эмсли, – но, быть может, не надо, чтобы все это попало в газеты? То есть я… я хочу сказать, нельзя ли устроить так, чтобы все думали, что мистер Парментер умер в результате несчастного случая? Он был… – Мужчина неровно вздохнул и попытался взять себя в руки. – Он был таким тихим джентльменом, мистер Питт… за все то время, которое мы знали друг друга, он никому не сказал грубого слова. A я прослужил в этом доме больше двадцати лет. Добрейшим человеком он был, сэр. Всегда у него находилось время… и терпение. Самое худшее, что можно было сказать о нем, так это то, что он всегда был чуть отстраненным… как бы рассеянным. Забывал разное. Но это едва ли грех. Все мы бываем забывчивы. И в последнее время он был ужасно встревоженным. – Домоправитель сглотнул и хлюпнул носом. – Вся эта ерунда о Дарвине, обезьянах и всем прочем… Жутко унывал он от этого. – Лицо его скривилось. – Я пытался сказать ему, что все это ерунда, однако не мне говорить подобные вещи… тем более таким церковным господам, как мастер.

– Не важно, кто говорит правду, – ответил суперинтендант. – И я, конечно, не стану делиться информацией с кем бы то ни было. Думается, как и миссис Парментер. Как она сегодня себя чувствовала с утра?

– Сам я не видел ее, сэр, но Брейтуэйт говорит, что она очень расстроена и все переживает вчерашнее потрясение. Однако она – женщина отважная. Вы хотите с кем-нибудь побеседовать, сэр? Я могу позвать сюда мистера Мэлори или мистера Кордэ.

– В порядке любезности можете сообщить миссис Парментер о том, что я здесь, – ответил Питт. – Однако мне нет необходимости беседовать с кем-либо из домашних… благодарю вас. Я бы хотел осмотреть кабинет.

– Да, сэр. Он заперт. У вас, кажется, есть ключ?

– Да, есть, благодарю вас.

– Хорошо, сэр. Вам что-нибудь нужно? Быть может, чашку чая?

– Разве что через час, спасибо, – поблагодарил Томас, после чего извинился, поднялся по черной лестнице и, пройдя по коридору, отпер дверь кабинета.

Комната находилась в том же состоянии, в котором он ее оставил. Возле стола темнели кровавые пятна. Нож для разрезки бумаг оставался в дальнем углу, в том месте, куда упал. Невозможно было усомниться в том, что именно он был орудием убийства… как и в том, что к нему могли прикоснуться еще чьи-то руки. Свидетельство оставалось, однако обсуждать его не приходилось.

Остановившись перед ножом, полицейский замер, пытаясь представить себе вчерашнюю трагедию. Сейчас это было несложно сделать, однако что же происходило между Рэмси и Витой в предшествующие годы? Или, точнее, что произошло с ним? Каким образом сомнения настолько исказили его мышление и ощущения, что из любящего мужа, посвятившего свою жизнь заботе о человеческих душах, он превратился в человека, настолько одолеваемого страстями, что позволил себе вступить в любовную связь с женщиной, которую презирал, да еще под собственным кровом… а когда она принялась шантажировать его своею беременностью, убил ее, после чего попытался убить собственную жену?

Вполне возможно, что ответ заключался в его безумии – одновременно очевидном и совершенно непонятном.

Вернувшись к столу, Томас начал проглядывать сложенные стопками бумаги. Если Рэмси и Вита поссорились из-за писем, таковые должны находиться сверху, так что их можно было легко увидеть. Рэмси находился в кабинете, когда его жена вошла, а значит, она и не искала их: взгляд ее наткнулся на переписку случайно. А после этого у нее не было никакой возможности их убрать.

На самом верху оказалась статья о Святом Павле. Под ней лежал сложенный пополам набросок проповеди по Посланию Святого Иакова под заглавием: «Если же у кого из вас недостает мудрости, да просит у Господа, дающего всем просто и без упреков, и дастся ему!»[22] Еще ниже оказались два коротких письма из заграничных миссий – одно из Африки, другое из Китая. Вновь сложив их в стопку, полицейский посмотрел на поверхность стола. На ней располагался переплетенный в красную кожу томик «Размышлений» Марка Аврелия. Труд философа-стоика, пусть и римского императора, не очень подходил к образу клирика англиканской церкви, однако вполне соответствовал сложившемуся у Томаса представлению о Рэмси. Сухая, смелая и неутешительная мудрость этого римлянина, должно быть, в точности соответствовала философии покойного. Так сказать, это был голос его спутника по жизни. Рядом с этой книгой обнаружилось с полдюжины бумаг, написанных двумя разными людьми. Суперинтендант взял первую, исписанную аккуратным и точным почерком с открытыми греческими «E». Почерк Рэмси. Питт определил это по прочим находившимся на столе бумагам. Он начал читать:

О самая дорогая моя, как могу выразить тебе все то одиночество, которое ощущаю, когда тебя нет рядом? Расстояние между нами неизмеримо, но мысль способна пересечь его, и я могу дотянуться до тебя умом и сердцем в тот краткий миг, за который мне удается найти уединенный уголок, куда могу призвать тебя перед оком моего сердца.

И тогда время исчезает, и мы снова, как прежде, можем гулять и разговаривать. Я могу поделиться с тобой своими мечтаниями, результатами погружения в те истины и смыслы, которые являются нашим величайшим сокровищем. И я более не скиталец среди чужаков, но вместе с тобой в своем доме. Мы дышим одним воздухом, наши души становятся двумя половинками единого целого…

Дочитав до конца страницы, полицейский перевернул ее. Все письмо было выдержано в едином духе и повествовало об одиночестве и разлуке, о единстве умов и сердец, воплощенном в имени Юнити[23].

Второе письмо было написано тем же почерком, и хотя посвящено оно было другой теме, его текст полностью соответствовал первому письму по духу. Тема одиночества проходила по всему тексту неразрывной нитью, вкупе с желанием соединиться с адресатом, устранив все трудности и препятствия, разделяющие их. Основная эмоция казалась глубоко прочувствованной, но тем не менее окутанной метафорой, несколько педантичной, отвлекающей от крайностей словесного воплощения. Читая письмо, Питт едва ли не слышал аккуратный и суховатый голос Рэмси Парментера.

Третье письмо писала другая рука – торопливая, бурная, полная уверенности. Здесь смысл был вполне откровенным. Начиналось оно со страстного признания:

Мой возлюбленный, я невыразимо тоскую по тебе. Когда мы с тобою в разлуке, я утопаю в бездне одиночества, гибну в ночи. Бесконечная пропасть разверзается между нами. Но я все думаю о тебе, и ни ад, ни рай не в состоянии преградить мне дорогу. Пропасть исчезает, и ты снова оказываешься со мной. Я снова прикасаюсь к тебе, снова обнимаю тебя. И мы – снова единое сердце и одна плоть. Я утопаю в тебе, и вся боль забывается, словно сон.

Сладость времен минувших возвращается со всеми отголосками страстей, надежд и пережитых ужасов. Мы вдвоем воспаряем к звездным высотам истины и погружаемся в неведомые глубины веры, величайшего дара жизни, славы, венчающей вечность. Все мое горе улетает прочь, ускользает от меня, как тени перед утренним солнцем. Мы сливаемся воедино в вечном блаженстве…

Тем же напористым почерком были написаны еще три письма. Ничего удивительного, что Вита Парментер была потрясена и потребовала у мужа объяснений! И что мог он ответить?

Суперинтендант аккуратно положил письма на прежнее место. Он был смущен: собственный разум подсказывал ему, что он оказался неспособным к порученному ему делу. Томас не сумел понять Рэмси, пока тот был еще жив, и тем самым предотвратить его смерть. И он не мог отрицать того, что Парментер вполне мог расправиться с Витой. И ответственность за это также легла бы на него, Питта. Теперь он понимал это дело в еще меньшей степени, чем раньше. Он прочел любовные письма, и нетрудно было понять, что они могли спровоцировать ссору. Она стала неизбежной в тот самый момент, когда Вита увидела их… или если бы их увидел кто-то еще из родных хозяина дома, или даже Доминик. Но почему Рэмси оставил их на столе, где их мог увидеть всякий? И потом, почему, кроме писем мисс Беллвуд, у него оказались и его собственные? Впрочем, он мог извлечь их из вещей Юнити после ее смерти. Однако, обладая хоть каплею здравого смысла, он должен был их уничтожить.

Неужели он все же любил ее или же настолько поддался наваждению, что не мог избавиться от писем, невзирая на ту опасность, которую они представляли? Или отверг все надежды избежать ответственности за свой поступок – и просто дожидался неизбежного?

Тем не менее, глядя на безбрежную страсть, разливавшуюся в письмах, Томас не видел за нею ни Рэмси, ни Юнити. Написанные ими слова соответствовали тому представлению, которое полицейский составил о Парментере, познакомившись с ним лично, и о мисс Беллвуд понаслышке. Но вот чувства, выраженные в этих письмах, не подходили им обоим совершенно. Суперинтендант вообще не мог представить этих двоих влюбленными друг в друга, не говоря уже о подобном накале страстей.

Что свидетельствовало о степени его неудачи в данном деле.

Вздохнув, Питт начал просматривать содержимое ящиков стола, содержавших личные счета и тривиальные для профессии Рэмси письма. По обязанности он прочел их все. Они были написаны в еще более сухой манере, чем ожидал Томас: во всех повторялись те же самые сухие педантичные фразы. Возможно, они были написаны вполне искренне, но в это не позволяла поверить присущая им ходульность.

В следующем ящике оказались другие письма – от самых различных людей, коллег, прихожан и друзей преподобного. Полицейский просмотрел и их. Большинству писем было уже несколько лет: очевидно, Рэмси хранил их ради какой-то эмоциональной ценности. Среди прочих оказалось и письмо Доминика. Читать его значило вторгнуться в личную жизнь родственника, однако суперинтендант погрузился в текст еще до того, как решил, правильно ли это:

Дорогой Рэмси,

Я знаю, что много раз говорил это в наших личных беседах, но тем не менее хочу изложить на бумаге свою благодарность за бесконечное терпение, проявленное вами ко мне. Должно быть, подчас я сильно досаждал вам. Со смущением и виною вспоминаю наши долгие споры, когда я снова и снова повторял одни и те же эгоистичные возражения. Тем не менее вы всегда относились ко мне с непреходящей добротой и ни разу не дали мне оснований думать, что больше цените собственное время, чем меня.

Но, быть может, более ценным, чем ваши слова, был предоставленный вами пример служения людям, находящимся в нужде. Если б я смог однажды точно последовать вашему примеру и собственными поступками дать счастье какому-нибудь человеку, тогда вся жизнь моя обрела бы полноту и радость, к которым пока я всего лишь восхожу.

Высшей моей благодарностью, которая, как мне известно, имеет для вас великую ценность, станет мое стремление быть таким, как вы.

Моя благодарность никогда не истощится.

Ваш преданный друг, Доминик Кордэ

Питт с глубокой печалью сложил письмо. На мгновение он ощутил полное сочувствие свояку, на какое даже не представлял себя способным. Теперь полицейский мог понять его боль, его утраченные навсегда возможности. И неизбывный укор собственной совести.

Рэмси считал это письмо драгоценным, так как годами хранил его среди прочих знаков дружбы, полученных от разных людей. Некоторые из писем были датированы еще университетскими днями…

Писем Виты не было. Возможно, они не писали друг другу, а если все-таки писали, священник мог хранить их в другом месте, например в спальне. Это было не важно.

Суперинтендант заглянул в нижний ящик. Там находились только письма, связанные с профессией Парментера. Некоторые из них имели отношение к той книге, над которой он работал в последние дни. Томас торопливо пролистал их. Все они были короткими и чрезвычайно сухими. Наконец он заметил почерк Юнити и мгновенно узнал его. Ее письмо было датировано концом 1890 года, тремя месяцами назад. Это было ее предложение собственных услуг:

Дорогой преподобный Парментер,

Я прочла вашу последнюю работу с огромным интересом и глубоким уважением к вашей учености, a также к понятным и поучительным объяснениям вопросов, доселе остававшихся непонятными и мне, и, скажу откровенно, тем более ученым, чем я, людям, к которым я обращала свои вопросы.

Я слышала, что вы собираетесь написать еще одну работу, требующую исследований и перевода ранней классической прозы и писем. Я специализируюсь в области арамейского и греческого языков и обладаю опытом работы с еврейскими текстами. К сему прилагаю копии своих дипломов по тематике, отзыв с последнего места работы, а также адреса персон, способных подтвердить мою квалификацию.

Смиренно, но с допустимой без навязчивости настойчивостью, прошу вас принять меня в качестве ассистента в этом чрезвычайно важном предприятии. Полагаю, что обладаю достаточной научной квалификацией, a также готова предположить, что вам не удастся найти помощника, более верующего в результат вашего труда, а также испытывающего восхищение вами, как единственным человеком, способным достойно выполнить его.

Пишу с величайшей надеждой, остаюсь искренне ваша,

Юнити Беллвуд

Сложив это письмо, Томас отправил его в стопку с любовной перепиской. Его смутил один факт. Мисс Беллвуд обращалась к покойному как к незнакомцу, хотя до начала ее беременности оставалось чуть больше шести или восьми недель. Слишком короткое время для развития подобных страстей.

Был и еще один момент. У Рэмси обнаружилась записная книжка – томик в дюйм толщиной, переплетенный в коричневую кожу. Бегло пролистав ее, Питт обнаружил, что это не столько дневник, сколько место записи пришедших в голову мыслей. Пробежав глазами страницу, а потом еще одну, суперинтендант обнаружил, что написанное трудно понять. Некоторые из записей казались сделанными на латыни, другие были, должно быть, сделаны изобретенной самим Рэмси скорописью. Томас решил взять книжицу с собой, чтобы изучить ее вместе с письмами пото́м, когда будет время.

Делать в этом доме ему было теперь нечего. Оставалось проститься с Витой, быть может, переговорить с Домиником, а потом наконец переброситься несколькими словами с Телманом и заняться формальностями. Дела об убийствах Юнити Беллвуд и Рэмси Парментера можно было считать закрытыми – пусть и неудовлетворительным для него образом, но все же закрытыми.

Глава 10

Питт рано вернулся домой, радуясь возможности провести время с семьей. Заключение о смерти Рэмси Парментера оказалось именно таким, какого он и ожидал. Лишившись умственного равновесия, он набросился на жену, ставшую защищаться. Смерть по несчастной случайности.

Выбросив дело из головы, Томас оделся в старый костюм и отправился в сад. Дел там было немного. Растения только пошли в рост. Сорняки еще не вылезли, а сажать первые семена было слишком рано, однако в саду всегда можно было что-нибудь сделать или починить.

Дэниел и Джемайма помогали отцу. Каждому из детей был выделен собственный участок земли, где они могли растить что угодно. Садик Дэна занимали в основном камни, которые он как раз начал коллекционировать, однако в нем росла и небольшая фуксия, в данный момент очень болезненная и печальная на вид.

– Цветок погиб! – полным трагизма тоном проговорил мальчик. Он потянулся, чтобы выдернуть его с корнями. Стоя рядом, Джемайма с сочувствием наблюдала за братом.

– Возможно, и нет, – проговорил Питт, отстраняя сына рукой и пригибаясь к чахлому кустику. – Зимой они всегда такие. Они, так сказать, засыпают. Эта фуксия проснется, когда станет теплее, и отрастит побольше листьев.

– В самом деле? – с сомнением проговорил Дэниел. – По-моему, она умерла. Откуда на ней появятся новые листья?

– Сами вырастут, из соков, извлеченных из почвы, если мы будем за ней ухаживать.

– Может, его нужно полить? – предложил ребенок.

– Не надо, я думаю, хватит дождя, – отозвался его отец, прежде чем тот успел шагнуть за водой.

– Тогда что же мне теперь делать? – спросил Дэниел.

Томас задумался:

– Обложи-ка корни компостом. Тогда растение согреется и получит еду.

– В самом деле? – Мальчик посмотрел на него с надеждой.

Так они проработали почти до семи вечера, после чего дети отправились сперва ужинать, а потом в горячую ванну, необходимую продрогшим малышам. Томас снял садовый наряд и отправился в гостиную. На ужин был подан зажаренный до хруста вчерашний картофель с капустой и луком вместе с холодной бараниной, под кисло-сладким индийским соусом чатни из прошлогоднего ревеня, за которым последовали яблочный пирог с хрустящей корочкой и сливки.

Примерно без четверти девять Шарлотта взяла последнее письмо Эмили.

– Прочитать тебе? – предложила она. Ее сестра не отличалась разборчивым почерком, обретавшим истинно новаторские черты с ростом ее энтузиазма.

Суперинтендант улыбнулся, устраиваясь поудобнее в кресле и готовясь получить удовольствие, если не от реальных путешествий, то, во всяком случае, от комментариев свояченицы к ним.

Миссис Питт приступила к чтению:

Мои дорогие Шарлотта и Томас.

Наверное, мне следует начать с того, как мне не хватает всех вас. В известном смысле это действительно так. Дюжину раз на дню я думаю о том, как приятно бы было разделить с вами впечатления от этих удивительных видов и интересных людей, с которыми я встречаюсь. Итальянцы великолепны, они настолько переполнены любовью к жизни и красоте, a кроме того, намного более приветливо относятся к иностранцам, чем я ожидала. Во всяком случае, внешне. Иногда мне удается перехватить нечто другое: взгляд, порхнувший между двумя парами этих удивительных глаз, заставляющий меня предположить, что втайне они вполне могут находить нас неловкими и скучными. Надеюсь, что они не относят меня к этой разновидности! Я пытаюсь вести себя с достоинством, так, словно не в первый раз вижу эти ошеломляющие красоты: игру света в ландшафте, древние здания, ощущение ожившей истории…

Впрочем, что может быть прекраснее весенней Англии? И летней? А в особенности осенней?

Вчера мы ездили на прогулку во Фьезоле[24]. Мне бы хотелось найти время и снова побывать там. Какие виды! Мы возвращались через Сеттиньяно. Там, на дороге, есть одно место, откуда видно Флоренцию… Красота такая, что захватывает дух. Вид этот заставил меня вспомнить о старом мистере Лоуренсе и его рассказе о Данте на мосту. В тот миг ничто не казалось мне невозможным и даже невероятным.

Однако завтра мы выезжаем в Рим! «O, Рим! Страна моя! Город души моей!» – как говорит лорд Байрон. Я уже не могу ждать! Если вы тоже мечтаете и надеетесь увидеть все это, то как-нибудь, вне зависимости от того, кого и каким способом у вас убили, укладывайте вещи и приезжайте сюда! Чего стоят деньги, если их нельзя потратить на знакомство с красотами мира? Я слишком много читала Байрона! Если таковое вообще возможно. Вы меня поняли?

Я напишу вам оттуда!

С любовью, Эмили.

P. S. Джек, конечно, также посылает вам свой привет!

Шарлотта улыбнулась мужу, глядя поверх письма.

– Совершенно в духе Эмили, – проговорил тот с глубоким удовлетворением.

– Надо написать ей. – Миссис Питт сложила листок и поместила его в конверт. – Вот только у меня нет для нее интересных новостей. Быть может, рассказать им об этой трагедии? И конечно, я расскажу ей о Доминике… Не думаю, что это нужно скрывать.

– Да, напиши ей о бедном Рэмси Парментере, если хочешь, – согласился суперинтендант. – Вреда от этого не будет. A Эмили, если потребуется, будет руководствоваться собственным мнением…

Упоминание о Парментере заставило его вспомнить о блокноте священника. Записи в нем пока не складывались во что-то осмысленное, однако они, безусловно, имели смысл – во всяком случае, для самого Рэмси. Впрочем, это ничего не значило. Дело было закрыто. Но Питт не был готов к отдыху до тех пор, пока не сделает все возможное, чтобы осознать причину постигшей его неудачи. Как иначе разжиться мудростью, чтобы не ошибиться в следующий раз?

Он раскрыл записную книжку на первой странице. Даты там не было. Запись касалась какого-то рыбака или человека по имени Фишермэн[25] и неудачной экспедиции или праздничной поездки в некие «летние края». Следующие две страницы были отведены той же теме. Дальше следовал набросок идей для эссе или проповеди о жизни и разочаровании. Тема не показалась полицейскому многообещающей.

Пролистав с полдюжины страниц, он обнаружил упоминание о «господине» и «звонаре», со снабженным восклицательным знаком комментарием: «Но какой бы получился замечательный карильон[26]!» Следом шел вопрос: «Но когда?» А потом: «Звон колоколов, но который час? Погребальный звон, похороны вещей… Не отсюда ли исходил призыв к молитве, хотелось бы знать!» На следующей странице тоже были подобные краткие вопросы: «Бедная душа!» и «Но кто этот живой мертвец?».

Шарлотта с любопытством посмотрела на супруга, оторвавшись от письма.

– Передай мой привет Эмили, – предложил он.

– Передам. А что ты читаешь?

– Записную книжку Рэмси Парментера.

– И что там написано? Это что-нибудь объясняет?

– Совсем ничего. Я даже не улавливаю смысла – одни только странные слова и фразы.

– Например?

– Он что-то пишет о «мастере» и «звонаре», звуках колоколов и живых мертвецах… Должно быть, какая-то метафора.

Миссис Питт улыбнулась:

– Конечно, реальностью тут, надеюсь, не пахнет!

– Надо думать.

– Наверняка метафора, – согласилась молодая женщина. – Хотя колокольный звон – это достаточно конкретный предмет. Наверное, все это относится к службам, проповедям и так далее. Если бы ты был священником, я бы посоветовала тебе подумать заранее о том, чтобы запастись идеями на произнесение приличной проповеди каждую неделю. Нельзя же надеяться на то, что вдохновение осенит вечером в субботу!

– Возможно. Но раньше мне попадались записи о жизни и разочаровании.

– Жалостливая тема. Быть может, он намеревался что-то рассказать о подлинных ценностях, вере… о чем-то еще? – предположила супруга Томаса, задержав перо в воздухе.

– Пока о вере ни слова. Но я еще почитаю. Не отрывайся из-за меня от своего письма к Эмили.

Шарлотта весело улыбнулась:

– Ты хочешь сказать, чтобы я не отрывала тебя от дела. Намек поняла, при всей его тонкости!

Скорчив жене рожицу, Питт вернулся к чтению записной книжки Рэмси. Появилась новая запись о рыбаке. Вполне очевидным образом Парментер не симпатизировал ему и в известном смысле считал вором, однако украденный предмет не называл.

Затем он снова возвратился к господину и звонарю. Здесь почерк сделался очень неровным, свидетельствуя о его эмоциональном напряжении: «Звонарь!! Где все это началось? Вот оно что! Проклятая штука. Снова тот же самый мотив… не так ли? Ох, Господин-Господин, что же ты натворил? И почему, скажи во имя Господне?»

Суперинтендант уставился на страницу. В ней было столько страсти, которую никак не мог пробудить обычный колокольный звон. Никто не станет относиться с таким пылом к бездушному предмету. И потом, зачем писать об этом? И кто такой господин? Образ этот не напоминал ни о чем религиозном!

Однако, быть может, слово «звонарь» представляет собой замену, кличку, имеющую нечто общее с кем-то? Но с кем? В данном случае сомневаться не приходилось. В доме, кроме членов семейства Парментера, знавших друг друга долгие годы, находились только Юнити Беллвуд и Доминик Кордэ. A Томас был абсолютно уверен в Доминике.

Итак, оставалась Юнити. Но насколько важна была ее личность? И какая разница была в том, что она сказала или не сказала?

Звонарь… но во что он звонит? Или же все-таки имелся в виду не звонарь, а звон? Или колокол, звучащий в фамилии Беллвуд[27]? Быть может, священник подразумевал под этим словом Юнити Беллвуд?

Теперь Господин… В заметках Рэмси повсюду присутствовали латинские слова и фразы. Господин… dominus… Доминик!

Полицейский и не подозревал, что произнес это имя вслух, однако его жена оторвалась от письма и посмотрела на него наполнившимися тревогой круглыми глазами из-под наморщившегося лба:

– Что ты сказал?

– Я только что понял, что означает одна из записей, – пояснил Питт.

– И что же он пишет? – строгим голосом спросила женщина, сразу же забыв про письмо.

– Еще не понял. Я только начал расшифровывать, – ответил Томас. Впрочем, иносказание в записках преподобного было не слишком тонким. Заметки эти не предназначались для чужих глаз – и, безусловно, для того, чтобы обмануть Мэлори, самого Доминика или Юнити.

Теперь записи приобрели совершенно другой облик. Они обрели смысл… от которого Питта пробирал мысленный холодок, начинавший казаться едва ли не вещественно ощутимым в этой теплой и знакомой до мелочей комнате. Однако что-либо говорить Шарлотте об этом пока не стоило.

Суперинтендант продолжил чтение. Вывод был неизбежен. Рэмси считал, что Доминик был раньше знаком с Юнити. Нетрудно было заметить указания на какую-то прошлую трагедию, хотя понять, что именно тогда произошло, Томас не мог. Но в том, что событие это имело личный характер и породило в одном из этих двоих или в них обоих глубокое чувство вины, можно было не сомневаться. Парментер полагал, что Юнити утратила связь с Домиником на какое-то время – быть может, на годы – и, заново обнаружив его, добилась места в Брансвик-гарденс исключительно для того, чтобы быть с ним рядом. Учитывая настоятельный характер ее просьбы при такой высокой квалификации, в это было несложно поверить.

Дальше следовало недвусмысленное напоминание о попытке шантажа с ее стороны, чтобы заставить Доминика возобновить прежние отношения между ними вопреки его собственному желанию, каковое, учитывая, во-первых, сам факт его бегства от этой особы, можно было считать отсутствующим.

Записи стали краткими, даже корявыми, почерк Рэмси сделался менее ровным, менее понятным, как если бы рука его дрожала и он слишком сжимал перо. Временами попадались случайные росчерки и кляксы. Страх сквозил не только в словах, но и в самих черных, колючих буквах. Пожилой священник полагал, что Кордэ убил мисс Беллвуд, чтобы не позволить ей разрушить его новую жизнь, сулившую уважение общества, надежду на достойное положение и постепенный подъем к признанию и процветанию.

Рэмси не предназначал свои записки для прочтения. Судя по разным оттенкам чернил и даже разным цветам в отдельных местах, они делались в разные моменты времени. У Питта не было причин сомневаться в том, что преподобный записывал свои впечатления одновременно с вызвавшими их событиями. Томас не мог избежать уверенности в том, что Парментер искренне считал Доминика виновным в смерти Юнити, и это причиняло ему боль вкупе с жутким и глубоким ощущением собственной неудачи. Если он и подумывал о смерти, то не из-за вины в отношении своей помощницы, а потому что жизнь стала казаться ему лишенной цели и надежды на успех. Все его старания обратились в пепел. Кордэ стал для него последним ударом, и самым тяжелым. Суперинтендант не мог не заметить также и следов его желания найти выход из положения, завершить неудачную полосу, обрести новую силу.

Полицейский закрыл записную книжку с прежним ощущением морозца на коже.

Окружавший его домашний уют резко контрастировал со снедавшим его ощущением горя, заставлял более остро ощутить различие между реальностью физической и реальностью ума и сердца. В очаге плясали языки пламени, неровный свет ложился на юбку Шарлотты, на ее руки, плечи и щеки… Он превращал ее волосы в медные, подчеркивал тенями линию ее шеи. Руки ее шевелились – она писала. Было тихо, слышен был лишь ход часов на каминной доске, потрескивание дров, шорох ее пера по бумаге и слабое шипение газовой лампы. Все было таким знакомым, уютным, даже малость потертым от долгого употребления! Некоторые из вещей Питты купили уже подержанными, они составляли часть чьей-то чужой жизни, возможно, уделявшей им столько же любви. Этот семейный покой Томас уже воспринимал как данность. Он всегда был счастлив в этом доме; здесь он не знал ни горестей, ни сожалений.

Словно заметив его задумчивость, Шарлотта посмотрела на мужа:

– Ну как? Что тебе удалось выяснить?

– Я еще не совсем уверен, – состорожничал тот.

Однако отделаться от миссис Питт было непросто:

– Ну а что ты думаешь по этому поводу?

– Думаю, что Рэмси Парментер, скорее всего, не толкал Юнити с лестницы, – неторопливо проговорил полицейский, внимательно глядя жене в лицо.

Шарлотта мгновенно все поняла.

– Тогда кто же это сделал? – нерешительно проговорила она, тоже посмотрев супругу в глаза.

– Могу только предполагать, – попытался он уклониться от ответа.

Уклончивость не помогла.

– Почему? Что он написал в своей записной книжке? – потребовала ответа молодая женщина.

– Он воспользовался своего рода кодом. Впрочем, несложным, если ты поймешь, что он пользуется вульгарной латынью, игрой слов и так далее…

– Томас! – заговорила миссис Питт решительным тоном. – Ты пугаешь меня. Неужели все настолько плохо, что ты даже не можешь решиться быть откровенным со мной?

– Да… – негромко ответил суперинтендант.

Шарлотта побледнела и посмотрела на него опустошенными глазами:

– Доминик?

– Да.

Прежде Питту казалось, что возможность разоблачить перед женой одну из слабостей ее бывшего возлюбленного принесет ему некоторое удовлетворение, но теперь, когда эта возможность превратилась в необходимость, ничего, кроме печали, он не ощущал. Причем печаль эта была обращена не только к жене, но и к себе самому. Он так поверил благодарному письму в столе Парментера, породившему в его душе удивительное тепло…

– Что там написано? – настаивала Шарлотта. – Что такого написал Рэмси, что это заставляет тебя поверить в виновность Доминика? Он не мог ошибиться? Или попытаться снять вину с себя самого? – В ее голосе и глазах не было обвинения. Женщина видела, что на этот раз ее муж не испытывает никакой радости. Она искала спасение.

Снова раскрыв книжицу, полицейский прочитал ей вслух первый же относящийся к делу отрывок. Школьных познаний в латыни его супруге вполне хватило.

– Продолжай, – проговорила она с хрипотцой.

Томас повиновался и прочел второй листок, третий и так далее – все до конца.

– Означает ли это, что он прав? – спросила миссис Питт.

– Нет. Но все это значит, что сам он не убивал.

Суперинтендант не стал называть имени Мэлори, и оно осталось непроизнесенным… Тенью надежды, слишком хрупкой, чтобы за нее можно было бы ухватиться.

– Что ты намереваешься делать? – спросила наконец жена.

– Не знаю.

Шарлотта вновь замолкла на несколько мгновений. Пламя в камине затухало, огненные язычки вспыхивали над не до конца прогоревшим углем и снова гасли. Питт протянул руку к щипцам и подложил в огонь с полдюжины кусков угля.

– Ты не можешь оставить это дело просто так, – заявила в конце концов хозяйка дома. – Даже если нам не обязательно это знать, ты не можешь позволить, чтобы Рэмси Парментера обвиняли в том, чего он не совершал.

– Но он мертв, – заметил Томас.

– Живы его родные. Жива Кларисса. И потом, почему нам не нужно этого знать? Я всегда буду бояться, что это сделал Доминик. Хотя, возможно, это и не так. Разве не лучше знать истину, какой бы та ни была?

– Не всегда.

Молодая женщина отложила в сторону перо и чернила, хотя ее письмо оставалось неоконченным, и, устроившись на софе, поджала под себя ноги. Такую позу миссис Питт принимала, когда ей было холодно и когда она чего-то боялась или считала себя несчастной.

– Если и так, на мой взгляд, тебе лучше бы было узнать все, что возможно. Ты можешь продолжить расследование… не так ли? – спросила она.

– Могу. Записная книжка Рэмси дает мне несколько отправных точек.

– Завтра?

– Наверное, так.

Шарлотта промолчала, обняла себя руками и поежилась.

Питт вышел из дома с записной книжкой Рэмси в кармане. Раздутый карман отягощал полу пальто, однако это ничего не значило. Он шел быстрым шагом. Теперь, когда суперинтендант принял решение, сомнения сделались бессмысленными. Шел сильный дождь, хотя на западе, над крышами, в небе зияли голубые просветы… «Хватит, чтобы пошить штаны моряку[28]», – как говаривала матушка Томаса.

Взяв кеб до Мейда-Вейл, он вернулся к дому на Холл-роуд.

– Ничего не знаю об этом! – огрызнулась Морган.

Одетая в зеленых и белых тонах, с венком листвы в волосах, она походила на некую королеву, не имеющую ничего общего с любым абсурдом. Как и в первый раз, они с полицейским находились в ее мастерской, заставленной холстами, однако теперь тусклый свет обесцвечивал всякую краску, a в стекла окон барабанил дождь. До прихода суперинтенданта эта женщина занималась живописью, и на ее палитре, стоявшей в ярде от Питта на табурете, присутствовали только зеленые и желтые краски.

– Я слыхом не слыхала ни о какой Юнити Беллвуд, – отрезала художница. – И у нас здесь не было никаких трагедий, если не считать смерти Дженни, о которой вам уже известно. – Лицо ее помрачнело. – И вам не следовало посылать своего человека за моей спиной расспрашивать мальчишку. Это некрасиво.

Томас улыбнулся этому наивному негодованию, отреагировав единственным разумным образом.

– Что вы смеетесь надо мной?! – возмутилась женщина, однако по ее глазам можно было понять, что она отчасти поняла своего незваного гостя. – Я не обсуждаю чужие дела, и прежде всего с полицейскими, – продолжила она. – Защищать людей от докучливых незнакомцев – совсем не грех, стыдно поступать наоборот. Сама природа дружбы запрещает нам предавать, особенно когда то, что ты думаешь или чего боишься, может оказаться слабостью.

Она смотрела на Питта чистыми голубыми глазами. Чего бы ни знала или ни подозревала эта особа, она, по крайней мере, была искренней.

– А вы всегда ставите интересы друзей выше интересов других людей? – спросил суперинтендант, перенеся весь свой вес на каминную доску.

– Ну конечно, – ответила мисс Морган, глядя на него.

– Всегда?

На этот раз она промолчала.

– А для вас имеет значение, если ваш друг теряет самую малость, а чужой человек – очень много? Ваш друг всегда прав – вне зависимости от вопроса или его цены? – принялся расспрашивать ее дальше Томас.

– Ну… нет…

– Стоят ли легкие неприятности для Доминика жизни Рэмси Парментера? И как насчет вашей собственной нравственности? Доверяете ли вы себе самой?

Шея женщины напряглась:

– Конечно, доверяю. А разве речь идет о жизни Рэмси Парментера?

– Нет. Это просто вопрос, заданный, чтобы понять ваши мотивы.

– Почему вы заговорили о Рэмси Парментере? – Морган не верила Питту: это читалось на ее лице.

– Его жизнь уже можно не учитывать. Он мертв.

Слова эти потрясли художницу. Краска сбежала с ее лица, оставив на нем лишь следы утомления:

– Но если он мертв, почему вы всё допытываетесь?..

– Догадаться не можете?

– Вы хотите сказать, что его убил Доминик? – Мисс Морган побледнела как мел. – Я не верю этому!

Однако горькая нотка в ее голосе свидетельствовала о том, что она не может полностью исключить подобную перспективу.

– Где он жил, прежде чем поселился здесь? – надавил на собеседницу Питт. – Вы должны это знать. Он ведь не возник на ровном месте. У него была одежда, пожитки, письма и, по крайней мере, знакомые. Он всегда хорошо одевался. У кого он шил одежду? Откуда получал деньги? Или вы содержали его?

Женщина покраснела:

– Нет, я его не содержала! И всего этого я не знаю. Я не спрашивала. Мы не задаем друг другу вопросы. Это тоже часть дружбы и доверия.

– Оставил ли он здесь что-нибудь, когда переселился в Айсхауз-вуд?

– Я этого не знаю. Но если и оставил, всё давным-давно уже убрали. В любом случае эти вещи ничего не сказали бы вам.

– А как насчет одежды? Покупал ли он себе новые вещи, пока жил здесь?

Дама задумалась на мгновение:

– Пальто… коричневое пальто.

– У него было другое?

Художница улыбнулась:

– Конечно же, было. Разве у человека не может быть двух пальто? В любом случае он не стал оставлять себе старое и отдал его Питеру Уэсли – тот жил в соседней комнате. У него вообще не было пальто.

– А этот Питер Уэсли до сих пор здесь проживает?

– Нет. Он переехал отсюда.

– Куда же?

– Какая разница? – Морган пожала плечами. – Я не знаю.

Невзирая на все последующее давление, полицейский не смог узнать у нее ничего, за исключением того, что Доминик помалкивал о своем недавнем прошлом, и у нее возникло впечатление, не нашедшее, впрочем, подтверждения, что он предпочел, чтобы кое-кто не знал места его нынешнего пребывания.

– Он получал какие-либо письма? – спросил ее Питт.

– Нет, никогда, насколько я помню. – Его собеседница ненадолго задумалась. – Да, такого никогда не было. A за все покупки он расплачивался сразу, потому что я не видала счетов от его сапожника и портного.

Эти подробности вполне довершали облик человека, опасающегося преследования и стремящегося скрыть все признаки своего пребывания в этом доме. Но почему? Кто мог разыскивать его и по какой причине?

Томас поблагодарил Морган и отправился искать коричневое пальто, на котором, по крайней мере, могла остаться марка портного. Однако в соседнем доме никто не знал, куда переехал Питер Уэсли. Питт остался на пороге, обозревая достаточно оживленную улицу, которая ничем не подсказывала ему – ни где обитал Доминик Кордэ до того, как въехал в этот дом, ни что выгнало его из дома.

Проехал открытый экипаж, в котором несколько дам рисковали пребыванием под свежим ветерком, чтобы похвастаться модными шляпками и хорошенькими личиками. Они ежились на весеннем холодке, но ослепительно улыбались. Суперинтендант не мог не ответить им улыбкой, наполовину сложенной из удовольствия и приятного удивления их юным тщеславием и оптимизмом.

Проехала угольная телега: кони налегали на упряжь, влача тяжелый груз. Пробежал мальчишка-газетчик, выкрикивавший заголовки статей, в основном политических. Тревожные вести шли из Африки, что-то говорилось о Сесиле Родсе и алмазах в Машоналенде и поселенцах в голландской Южной Африке. Смерть не слишком известного клирика, приключившаяся, как было известно, от несчастного случая в собственном доме, не вызывала в обществе особого интереса.

Уличный разносчик овощей и фруктов шел по улице, толкая перед собою тачку; плечи его натягивали узковатое, но хорошего кроя из дорогого материала пальто. Питт сразу вспомнил про пальто Доминика. Портной, у которого одевался Кордэ, оказался бы удачным местом для начала доследования. Люди не склонны менять портных, даже переезжая в другое место. A если это можно сказать и о Доминике, то есть шанс, что четыре или пять лет назад он пользовался услугами того же самого мастера, который обшивал его во времена Кейтер-стрит. Томас не имел представления, так ли это и кто был портным Кордэ; Шарлотта, вероятно, тоже не знала этого. Но ее матери Кэролайн это могло быть известно!

Быстрым шагом пройдя до пересечения с главной улицей, полицейский остановил кеб и уже уселся в него, когда осознал, что миссис Филдинг могло не оказаться дома. Когда Джошуа где-то гастролировал, она обычно сопровождала его и потому могла оказаться сейчас в любом месте Англии.

Направляясь на Кейтер-стрит, Томас всю дорогу рассуждал о том, что делать, если и его теща не имела ни малейшего представления о том, кто был портным Доминика. Конечно, надежнее всего было бы узнать это через его бывшего камердинера, однако Кэролайн уволила этого человека после смерти Эдварда. Джошуа привел с собой своего слугу. Впрочем, дворецкий Мэддок тоже вполне мог знать, у кого заказывали одежду члены семьи. Домашних счетов десятилетней давности никто не хранил, a счета портного следовало искать у портного…

Кеб грохотал по тихим улочкам вдоль верениц домов: мимо фургонов развозчиков, мимо личных экипажей, мимо других кебов – обычного транспорта обычного жилого района Лондона, насчитывающего три миллиона жителей. Крупнейшего города мира, сердца империи, распростершейся через континенты по Индии, Африке и Азии, по Тихому океану и просторным прериям и горам Канады от одного океана до другого и по несчетным островам во всех известных человеку морях… Где искать человека, решившегося затеряться в толпе пять лет назад?

Но человек – раб привычек. Он блюдет свои отличительные черты. В любой буре, в сумятице трагедии или вины знакомые предметы нередко предоставляют ему единственное утешение. Когда мы теряем людей и знакомые места, обычные вещи обретают в наших глазах дополнительную ценность.

Вот и Кейтер-стрит. Кеб остановился, и через пару минут Питт уже стоял перед дверями, ожидая ответа… Тянулись мгновения. Кто-то должен был оказаться в доме даже в том случае, если Кэролайн и Джошуа находятся в отъезде.

Наконец дверь отворилась, и в ней появился Мэддок, пожалуй, чуточку постаревший и поседевший, с тех пор как Питт видел его в последний раз. Вид его заставил гостя понять, как давно он не был в этом доме. Кэролайн сама посещала их дом на Кеппель-стрит, а Шарлотта недавно побывала здесь, но в одиночестве, потому что Томас был занят.

– Доброе утро, мистер Питт, сэр, – поздоровался с ним дворецкий, старательно пряча удивление. – Все ли в порядке, сэр?

– Все в полном порядке, Мэддок, спасибо, – ответил суперинтендант. – Миссис Филдинг дома?

– Да, сэр. Если вы потрудитесь войти, я сообщу ей о вашем прибытии.

Домоправитель сделал шаг в сторону, и Питт вступил в знакомую прихожую. Один шаг перенес его на десять лет назад, в тот самый день, когда он оказался здесь после первого из убийств на Кейтер-стрит. Он познакомился с Шарлоттой, средней из хозяйских дочерей, в глазах собственного общественного класса казавшейся такой задиристой и чуждой, однако, с его точки зрения, именно такой, какой и должна быть благовоспитанная и незамужняя молодая леди. Полицейский улыбнулся воспоминанию.

В то время Доминик Кордэ был уже женат на Саре, которой суждено было погибнуть от той же самой руки, что и остальным. Что может знать о нем Кэролайн?

Гостю почти не пришлось ждать в утренней гостиной ее появления. Скандальный брак с обаятельным и абсолютно не подходящим ей по социальному положению Джошуа, актером, который был на семнадцать лет младше нее, полностью изменил эту женщину, в прошлом респектабельную вдову, а до этого – жену милого и предсказуемого Эдварда. Теперь Кэролайн казалась сияющей. Она всегда была привлекательной женщиной – конечно, не настолько, как Шарлотта (во всяком случае, с точки зрения Питта), – но тем не менее выглядела отменно. Суперинтендант восхищался ее волосами, кожей и изгибами ее фигуры. На ней была утренняя мантилья с розами, которые во времена своего первого замужества она сочла бы слишком вызывающими и броскими.

– Доброе утро, Томас, – проговорила хозяйка дома, чуть нахмурясь. – Мэддок сказал мне, что у вас всё в порядке, но, может, это не так? Может быть, Шарлотта заболела или чем-то обеспокоена?

– Ни в коей мере, – заверил Питт тещу, – однако случились неприятности в том доме, где сейчас живет Доминик, и они могут быть связаны с ним. Но это всё. Дети совершенно здоровы.

– A ты сам? – Миссис Филдинг посмотрела него серьезным взглядом.

Улыбнувшись, ее зять ответил с полной искренностью:

– У меня есть одна трудность, которую, надеюсь, вы поможете мне разрешить.

Кэролайн уселась на диван, собрав юбки в складки вокруг ног. Питт отметил, что она держалась теперь с меньшим достоинством, но зато с большим изяществом по сравнению с тем, какой была до свадьбы с Джошуа. Позу ее пока еще нельзя было назвать театральной, однако в ней, бесспорно, появился драматический огонек. Короста пребывания в скромности и благопристойности канула в прошлое, сделав эту женщину более яркой.

– Я? – удивилась она. – Что же я могу сделать? В чем состоит трудность?

– Вам известно, куда переехал жить Доминик после того, как оставил этот дом?

Хозяйка посмотрела на зятя ровным, чуть прищуренным взглядом:

– Ты сказал, что неприятности могут быть связаны с Домиником. И ты не тратишь свое время на мелкие кражи, Томас. Лишь очень неприятная ситуация могла привлечь твое внимание. Насколько же она касается Доминика? Только прошу не потчевать меня утешительной и лживой историей!

– Я не знаю, насколько она задевает его, – ответил Питт, невозмутимо встретив ее взгляд. – Надеюсь, что никак. Теперь он совсем переменился и ничуть не похож на того неглубокого, но обаятельного молодого человека, каким был прежде.

– Но… – начала было его собеседница.

– Речь идет об убийстве.

Суперинтенданту неприятно было говорить эти слова. Лицо Кэролайн напряглось, а в глазах у нее появились тени.

– Но ты не считаешь, что это сделал он… надеюсь… – пробормотала женщина.

– Надеюсь, что нет. – Собственная уверенность удивила самого Томаса. Он и в самом деле хотел доказать, что Кордэ не был убийцей.

– Но чем я могу помочь? – серьезным тоном поинтересовалась миссис Филдинг. – Я не знаю, куда он переселился с Бертон-стрит, и не думаю, что он долго пробыл там.

– Бертон-стрит? – переспросил полицейский.

– Доминик снял там комнаты, когда съехал отсюда. Он считал, что не вправе задерживаться здесь, после того как Сара… умерла. – В глазах хозяйки на мгновение промелькнула боль, горькая память, потрясение и скорбь, которые так и не изгладились из ее памяти, однако она немедленно вернулась из прошлого к настоящему мгновению. Ее старшей дочери помочь было уже нельзя, да она и не нуждалась ни в какой помощи. Но Кордэ был жив и уязвим для любой боли и страха. – Зачем тебе это знать? Тебе, конечно, известно, где он сейчас находится?

– Да, в Брансвик-гарденс, – ответил Томас. – Однако меня интересует прошлое… то, что было между Кейтер-стрит и Мейда-Вейл.

– Мейда-Вейл? Я не знала, что он жил там, – удивилась Кэролайн.

– Недолго. А вы знаете его адрес на Бертон-стрит? Возможно, я смогу найти там кого-нибудь, кто сумеет помочь мне.

– Я не помню этот адрес, однако он у меня где-то записан. Я пересылала туда его почту… Надеюсь, ты не поверил тому, что он нарассказал о себе?

Питт с легкой самонадеянностью улыбнулся. Он не расспрашивал Доминика о его жизни. В принципе, тот мог рассказать суперинтенданту и полную правду, однако Томас в это не верил. Если Доминик и в самом деле был знаком с Юнити Беллвуд в настолько трагических обстоятельствах, что, по мнению Рэмси, они могли спровоцировать его на убийство, и намеревался признаться в преступлении, он уже сделал бы это, не позволив своему наставнику попасть в подозреваемые и претерпеть тот страх и изоляцию, которые в конце концов и надломили его. Это была темная мысль, даже не столько темная, сколько мучительная, и до этого момента она еще не приходила полицейскому в голову в такой форме.

Миссис Филдинг все еще смотрела на него, ощущая эту новую, более острую горечь.

– Мне хотелось бы убедиться в этом самому, – с легкой уклончивостью проговорил Питт. – А какого рода письма вы ему пересылали?

Кэролайн выразительно приподняла бровь.

– То есть это были личные письма или счета от торговцев? – поспешно пояснил ее собеседник.

Дама чуть расслабилась:

– Как мне кажется, в основном счета. Да и вообще, их было очень немного.

– Быть может, там были и счета от портного?

– Но зачем тебе это? Неужели для этого… преступления важно, во что он был одет?

– Вовсе нет. Однако если мне удастся найти портного, он может сказать мне, куда Доминик переселился потом. Люди годами шьют одежду у одного мастера, если он их устраивает.

Невзирая на все свое воспитание, теща Томаса не могла не улыбнуться. За все то десятилетие, которое она знала своего зятя, одежда всегда сидела на нем неловко и даже не была пошита по фигуре.

Прочитав эту мысль в ее глазах, Питт весело рассмеялся.

– Прости, – Кэролайн чуть покраснела. – Я не намеревалась задеть твои чувства…

– Этого не произошло.

– Ты уверен?

– Вполне. Когда-нибудь я пошью себе костюм у портного, однако до тех пор мне придется разобраться с делами в сто раз более важными. Так кто был портным Доминика?

– Я не помню его имени, однако рубашки он покупал у Дживса, возле Пикадилли. Это поможет?

– Возможно. Спасибо. Большое спасибо. – Полицейский сделал движение, собираясь встать.

– Томас! – окликнула его вдруг миссис Филдинг.

– Да?

– Пожалуйста, расскажи мне то, что тебе станет известно. Если… если Доминик повинен в убийстве, Шарлотта будет очень расстроена. При всех его грехах он был членом нашей семьи… много лет. Я очень симпатизировала ему. И даже не понимала насколько, до тех пор пока он не уехал отсюда. Он очень горевал после смерти Сары, даже больше, чем думал сам. На мой взгляд, он считал, что мог что-то сделать, чтобы предотвратить ее смерть. – Кэролайн чуть качнула головой. – Я понимаю, что это глупо… крайне самонадеянно воображать, что мы можем предотвратить решение судьбы… однако когда происходит нечто ужасное, мы начинаем гадать, что можно было сделать, чтобы этого не случилось. Нам начинает казаться, что мы теперь в состоянии предотвратить подобное событие… a если мы можем сейчас, значит, могли и тогда.

– Понятно, – осторожно проговорил суперинтендант. – Я передам вам все, что произошло, и, конечно, по возможности облегчу ситуацию для Шарлотты.

– Спасибо тебе, Томас. – Хозяйка также встала, будто бы собираясь еще что-то добавить, однако потом поняла, что они уже сказали друг другу все нужное.

Полицейский передал ей несколько забавных подробностей из жизни своих детей, и они расстались возле двери. Питт дошел до угла, остановил кеб и вернулся в центр города. На Пикадилли он нашел поставщика рубашек Дживса и, предъявив доказательства своего статуса и объяснив степень серьезности дела, спросил его, действительно ли ему приходилось в былые годы обслуживать некоего Доминика Кордэ. Уже через пять минут он получил адрес, по которому проживал Доминик, когда делал свой последний заказ приблизительно шесть лет назад. Скорее всего, после этого его доходы сократились, и ему пришлось отказаться от любви к изысканным рубашкам.

Искомый дом находился на Принс-оф-Уэйлс-роуд на Хаверсток-Хилл, достаточно далеко от центра: сперва надо было ехать на север, а потом на запад. Томас нашел его уже далеко за полдень. Это оказалось большое и несколько облупленное здание, из тех, которые строят для большой семьи, а потом разделяют на несколько квартир или комнат для дюжины или около того съемщиков, не имеющих иждивенцев или компаньонов.

Суперинтендант постучал в дверь, отметив отшелушившуюся краску на краю панелей и несколько пятен ржавчины на молотке.

На стук вышел мужчина средних лет со взлохмаченной бородой и в одежде, вылинявшей до неописуемого цвета под воздействием солнца и слишком частых стирок. Он с удивлением уставился на неожиданного посетителя:

– М-да? Простите, но разве мы знакомы с вами, сэр?

– Нет. Меня зовут Томас Питт. Я разыскиваю мистера Доминика Кордэ, жившего здесь несколько лет назад. – Тон полицейского не допускал сомнений и не оставлял места для возражений.

По лицу мужчины пробежала тень, такая легкая, что, если бы лицо это не было обращено к свету, суперинтендант мог бы вообще ее не заметить.

– Мне очень жаль, но он давно съехал отсюда, – покачал головой его собеседник. – Не могу сказать вам куда: представления не имею. И он не оставил своего адреса. – Подобное утверждение также не допускало продолжения дискуссии.

– Понимаю, – твердым тоном проговорил Питт. – Мне отлично известно, где он сейчас находится. Меня интересует его прошлое.

Первые капли дождя простучали по порожку.

С прежним невозмутимым и замкнутым выражением мужчина проговорил:

– Простите, сэр, но помочь вам чем-либо я не могу. Всего хорошего.

Он шевельнулся, намереваясь закрыть за собой дверь. Все его тело, чуть сутулые плечи и прочная, основательная осанка свидетельствовали об утомлении и бремени печали, но только не о гневе. От одного взгляда на него на Питта повеяло холодком, несмотря на то, что было еще совсем светло и вечер выдался теплым. Именно здесь оно – то самое – и случилось.

– Простите меня, сэр, – проговорил Томас серьезным тоном. – Но я не могу оставить это дело. Я из полиции, начальник участка на Боу-стрит, и помощник комиссара приказал мне расследовать убийство.

Стоявший перед ним человек вздрогнул, и глаза его широко раскрылись. Он был всего лишь только удивлен, но никак не ошеломлен известием.

Холодок к тому времени уже овладел сердцем суперинтенданта. Он уже видел внутренним взором лицо Шарлотты, выслушивающей от него это известие. С этой новостью рассеется очарование ее последней девичьей мечты, некое невинное доверие, и полицейский мог бы многое дать, чтобы не послужить причиной всему этому. Он даже задумался, прежде чем продолжить.

Упало еще несколько капель дождя.

– Мне известно, что в этом доме произошло нечто неприятное, когда здесь обитал мистер Кордэ, – снова заговорил Питт после недолгого раздумья. – Мне нужно знать, что именно тогда случилось.

Мужчина посмотрел на него, явно взвешивая в уме, что можно сказать, а о чем лучше умолчать, чтобы ему поверили, а если не поверят, то как ему хотя бы унести ноги.

Томас не отводил от него взгляда. Плечи его собеседника поникли.

– Пожалуй, нам лучше войти в дом, – проговорил он наконец, отворачиваясь. – Хотя я не совсем уверен в том, что могу рассказать вам.

Гость последовал за ним, закрыв за собой дверь. Последнее возражение можно было считать простым жестом, и он прекрасно понимал это. И потому позволил мужчине изобразить непонимание.

Комната, в которую провели полицейского, была неопрятна, но по-домашнему уютна. На столах, креслах и даже на полу валялись книги и газеты. На стенах висели несколько относительно недурных картин, но по большей части скособоченных хотя бы на дюйм. На столе лежал брусок дерева, из которого вылезала бурая лягушка, отполированная почти до густого, водянистого блеска. Даже незаконченное, это изделие обнаруживало превосходное мастерство. Посмотрев на фигурку, Питт подумал, что лучше оставить ее как есть. Завершение всех деталей сделало бы это произведение куда более мирским, понятным для профана.

– Вы собираетесь продолжить эту работу? – спросил Томас.

– А вам бы этого хотелось? – поинтересовался хозяин дома едва ли не вызывающим тоном.

– Нет! – поторопился с ответом Питт, приняв решение в тот же самый момент. – Нет, не хочу. Лучше, чтобы все осталось вот так.

Мужчина наконец улыбнулся:

– Прошу прощения, сэр, в том, что принял вас за обывателя. Расчищайте себе место и садитесь. – Он указал рукой в сторону одного из занятых стопками книг кресел, в котором располагался и старый белый кот.

– Не обращайте на него внимания, – непринужденно промолвил скульптор. – Льюис! Брысь!

Кот приоткрыл один глаз, но остался на своем месте.

– Льюис! – повторил его хозяин, громко хлопнув в ладоши.

Белый красавец вновь погрузился в сон.

Взяв его на руки, Питт уселся, положив животное себе на колени в той же позе, в какой оно лежало на кресле.

– Итак, Доминик Кордэ, – проговорил мужчина бестрепетным голосом.

И, глубоко вздохнув, начал свою повесть.

Питт заявился домой перед самой полуночью. В комнатах было тихо, и лишь наверху, в коридоре, горел свет. Суперинтендант буквально крался вверх, кривясь при каждом скрипе под ногами. Он заранее опасался предстоящего объяснения, однако никакой альтернативы и выхода у него не было. Во всяком случае, лучше было бы дождаться завтрашнего утра… однако какой может быть сон, когда заранее знаешь, что тебе предстоит и как воспримет новость твоя супруга?

Полицейский и сам был расстроен, но миссис Питт ожидала еще более неприятная перспектива.

Однако, оказавшись на площадке, он увидел полоску света под дверью. Шарлотта еще не спала. Итак, отсрочки не будет. Впрочем, возможно, это и к лучшему. Ему не придется молча бодрствовать в темной спальне, возле спящей жены, с горечью ожидая ее пробуждения, когда придется выкладывать неприятные новости.

Он открыл дверь.

Хозяйка дома сидела в постели с закрытыми глазами, подперев спину подушками, по которым рассыпались ее волосы. Ее муж тихо закрыл дверь, не опуская задвижку, и, осторожно ступая, на цыпочках пошел внутрь комнаты.

Женщина открыла глаза:

– Томас! Где ты был? Что ты узнал?

Заметив выражение на его лице, она умолкла, блеснув круглыми темными глазами в свете лампы.

– Прости… – прошептал Питт.

– Что? – проговорила его жена, нервно глотая и опустив голову. – Что случилось?

Суперинтендант присел на край постели. Он устал и замерз; ему хотелось раздеться, нырнуть в мягкую ночную рубашку и устроиться под одеялами рядом с любимой. Однако такой способ не соответствовал тому, что он должен был ей сказать. Подобные вещи следует говорить, глядя друг другу в глаза.

– Я обнаружил дом, в котором жил Доминик, прежде чем перебрался в Мейда-Вейл. Я съездил на Кейтер-стрит и повидал твою мать. Она дала мне адрес мастера, у которого он заказывал рубашки…

– Дживс, – с легкой хрипотцой произнесла Шарлотта. – Я сама могла бы тебе это сказать. И чем это тебе помогло?

– У них записаны адреса всех клиентов…

– O! И где же он жил?

Питт до последнего оттягивал мгновение, когда ему придется сообщить ей самое важное, самое болезненное.

– Хаверсток-Хилл, – сказал он наконец.

– Я этого не знала…

– Конечно нет. Твое знакомство с Домиником тогда прервалось.

– И что он там делал?

Следует ли отвечать на заданный ею вопрос? Где тогда работал Кордэ? Томас мог рассказать Шарлотте о финансовых делах Доминика, его банковских консультациях и игре на бирже. Но все это никак не относилось к делу. Суперинтендант устал и замерз, да и время уже перевалило за полночь.

– У него был роман с Юнити Беллвуд, которая жила в Хэмпстеде и работала на одного из его клиентов, – решился Томас наконец рассказать самое главное.

Лицо его супруги побелело как мел.

– Ох… – Она глубоко вздохнула. – Да, это серьезно, иначе ты не стал бы говорить мне. – Затем, глядя ему в глаза, добавила едва слышным голосом: – Что подтверждает и выражение на твоем лице. Что же это получается, Томас? Значит… значит, это Доминик убил ее?

Она посмотрела на мужа, словно бы ожидая удара.

– Не знаю. – Томас положил ладонь ей на плечо и ласково провел по руке. – Однако он солгал, пусть и косвенно; он умолчал об этом, и похоже, что у него были на то веские причины. Юнити отнеслась к их связи очень серьезно. Он сделал ей ребенка, но по какой-то причине она пошла на аборт.

Лицо Шарлотты исказила боль, и глаза ее наполнились слезами. Она уткнулась головой в плечо Питта, и он крепко обнял ее обеими руками. Останавливаться теперь не было нужды. Лучше сразу сказать все… куда лучше, чем останавливаться и начинать снова.

– Он оставил ее, бросил и ударился в бегство. – Мягкий голос полицейского гулко звучал в тишине. – По всей видимости, Доминик запаниковал. Он и в самом деле был очень расстроен. И никто не знает, что привело его в расстройство – то, что она забеременела и он потребовал, чтобы она избавилась от ребенка, или то, что она сделала аборт по собственной инициативе, и он бежал, потому что не мог с этим смириться. Однако он исчез однажды ночью, никому ничего не сказав и не оставив никакого намека на то, куда направляется. Я не знаю, где он тогда остановился, но через несколько месяцев Доминик объявился в Мейда-Вейл без каких-либо пожитков, с одной только одеждой, и никакой почты из Хаверсток-Хилл ему не пересылали.

Шарлотта отодвинулась от супруга. Глаза ее были закрыты, а зубы стиснуты. Он ощущал, как напряглось все ее тело.

– Там он вступил в связь с этой девушкой, Дженни, и она тоже забеременела… и наложила на себя руки, – произнесла миссис Питт ровным, хотя и полным боли голосом. – После чего он перебрался в Айсхауз-Вуд, где его и обнаружил Рэмси Парментер.

– Да.

– A потом, по ужасному совпадению, Юнити получила работу у Рэмси…

– Это не было совпадением. Она увидела объявление о поисках сотрудника в академическом журнале, где было помянуто и имя Доминика. Мисс Беллвуд знала, что он находится в этом доме. Вот почему она столь настойчиво добивалась этого места.

– Чтобы вновь оказаться рядом с Домиником? – Шарлотта поежилась. – Представляю себе, что он ощутил, когда снова увидел ее! – Она вдруг умолкла, лицо ее скривилось. – И поэтому он… Томас, ты уверен в том, что это сделал именно он? Абсолютно уверен?

– Нет. Но она снова была беременна… Ты способна поверить в то, что отцом ребенка был Рэмси Парментер? Ты сама видела его. Неужели ты веришь в то, что он лег с нею в постель, едва она появилась в его доме? И, что более важно, можешь ли ты поверить в то, что она затеяла с ним интрижку, когда рядом был Доминик?

– Нет… – Женщина опустила глаза и отвернулась. – Нет.

Они молча сидели рядом, прижавшись друг к другу… Минуты текли одна за другой.

– Что ты намереваешься теперь делать? – спросила наконец миссис Питт.

– Встретиться с ним, – ответил ее муж. – Если Рэмси не был отцом ребенка Юнити, значит, у него не было оснований убивать ее, и я не могу слепо признать его вину.

– Но почему он тогда попытался убить Виту?

– Бог знает! Быть может, к этому времени он и в самом деле свихнулся. Я не понимаю мотивов этого поступка. Он совершенно бессмыслен. Возможно, Парментер решил, что вокруг него смыкается сеть, и совершил самоубийство, а его жена солгала, чтобы выгородить его… Возможно, она считает его виновным. Она ничего не знала об истории взаимоотношений Доминика и Юнити.

Шарлотта посмотрела на Томаса и чуть нахмурилась:

– Значит, ты не думаешь, что она могла счесть его виновным и убить, так?

– Нет, конечно нет! Она нашла любовную переписку между ним и Юнити… – Полицейский вдруг понял, что совсем забыл про эти письма.

Супруга посмотрела на него круглыми глазами:

– Но ведь переписка существует! Ты сам говорил, что они были написаны его почерком… и ее тоже! Томас, это совершенно ни во что не укладывается. Или же… уже нося ребенка Доминика, она решила влюбиться в Рэмси? Такое возможно? Вообще возможно?! И Доминик убил ее в припадке ревности… Ах, Томас! И она звала Рэмси на помощь!

Шарлотта неторопливо зажмурила глаза и опять уткнулась лицом в плечо мужа. Ладонь ее, скользнув по простыням, нашла его пальцы. И она стиснула их – до боли.

– Я не могу оставить дело в таком состоянии, – сказал суперинтендант, прислоняясь щекой к ее волосам.

– Я знаю это, – ответила она. – Знаю, что ты не можешь этого сделать.

Глава 11

Странный покой воцарился в Брансвик-гарденс – похожий на облегчение, которое приносит смерть после долгой и тяжелой болезни. Ощущение утраты, одиночества и потери немедленно притупляется одной только усталостью. Какое-то время человек ощущает лишь то, что может заснуть спокойно – без страха, без томящего беспокойства и вины. Он расслабляется и забывает про настороженность и страх.

В тот вечер, когда Питт беседовал с обитателем Хаверсток-Хилл, дочери Рэмси Парментера рано отправились спать: Трифена – потому что предпочитала оплакивать Юнити в одиночестве, понимая, что никто больше не станет разделять ее чувства, а Кларисса – потому что гибель отца ранила ее превыше всякой меры. Мэлори предпочел обратиться к своим занятиям. Они позволяли ему сбежать из реальности, которую он находил слишком угнетающей и в которой ему, с его точки зрения, не было места.

Вита спать не пожелала. Она была в глубоком трауре и весь день провела в торжественном покое, к которому, однако, примешивалось облегчение, как если бы она наконец сумела избавиться от тяжелого предчувствия, не выпускавшего ее из своей хватки после падения Юнити. Краски вернулись на лицо миссис Парментер. С чрезвычайно ранимым видом она сидела на широком, слишком мягком диване, немыслимо молодая в мягком свете газового рожка.

– Вы хотите побыть в одиночестве? – заботливым тоном проговорил Доминик. – Я вполне пойму, если…

– Нет! – возразила хозяйка дома, прежде чем он успел закончить, и обратила к нему свои удивительные глаза. – Нет… пожалуйста! Я вовсе не хочу одиночества. Оно мне совсем ни к чему. – Она улыбнулась, как бы посмеиваясь над самой собой, и веселая нотка промелькнула в ее глазах. – Я хотела бы на какое-то время забыть о том, что случилось вчера. И поговорить о других, обыкновенных предметах, как могут поговорить двое друзей, не знающих ни о какой трагедии. Надеюсь, вы не сочтете меня эгоисткой?

Кордэ задумался, не зная, что ей сказать. Он не хотел, чтобы можно было подумать, что он забыл о ее горе или что он способен легко воспринять эту трагедию, как с ее точки зрения, так и со своей собственной. Думала ли она в данном случае о себе, как указывал ее прямой намек, или протягивала ему щедрую руку дружбы, понимая пережитую им неудачу, почти отчаяние, отягощавшее его, потому что он видел утопавшего в боли Рэмси и ничего не сделал для него?

– Доминик? – мягко позвала его собеседница, протянув к нему руку и прикоснувшись пальцами к его руке. Это прикосновение было настолько легким, что священник скорее увидел его, чем ощутил. Он посмотрел на сидящую перед ним даму.

Вита улыбнулась, и улыбка ее была полна необычайной теплоты:

– Друг мой, оплакивайте Рэмси, но прошу, не вините себя. Мы с вами находимся в одинаковом положении, но, пожалуй, мое даже хуже. Мы оба верим, что могли что-то сделать, разве не так? Неудача – горькая вещь. – Она чуть шевельнула ладонью в знак отрицания. – Среди всего того, что мы пытаемся сделать, слишком мало того, что ранит столь же болезненно, затмевает все прочее, сокрушает любые попытки и в конечном счете заставляет нас самих усомниться во всем и даже возненавидеть себя. Прошу вас, не позволяйте, чтобы то же самое приключилось и с нами. Это последнее, чего захотел бы Рэмси в своей подлинной сути.

Кордэ не ответил, обдумывая ее слова. Какая глубокая истина! Вита была права, он хотел ей поверить, он нуждался в этом. И все же эта истина не обладала всей полнотой. Священник не мог выбросить из памяти фигуру Парментера, лежавшего на полу кабинета в луже собственной крови. Это было бы проявлением самого непростительного бессердечия. Одна только благопристойность, не говоря уже о дружбе и благодарности, требовала большего.

– Доминик! – ласковым голосом повторила Вита его имя. Она встала и была теперь всего в паре футов от собеседника. Было совсем тихо, и лишь в камине потрескивали дрова. Кордэ ощущал благоуханный цветочный аромат волос и кожи хозяйки. – Доминик, самое лучшее, что вы можете сделать для Рэмси, – это запомнить его таким, каким он был в своей самой лучшей поре, мудрым и добрым, когда он владел собой и был таким, каким и хотел быть… пока не заболел.

Священник улыбнулся, но улыбка вышла чуточку вялой.

– Мой дорогой, – продолжила миссис Парментер. – Если б вы оказались на его месте, если б вам было суждено утратить рассудок, захотелось бы вам, чтобы ваши любимые запомнили вас таким, каким вы стали в своей болезни, или же вы предпочли бы, чтобы они запомнили вас в пору расцвета, в самое лучшее время?

– В самое лучшее, – согласился он без колебаний, наконец обращая к ней свой взгляд.

Лицо женщины сделалось мягким, полные тревоги морщины исчезли у нее со лба. Тело Виты расслабилось, однако она не сняла ладони с руки Кордэ.

– Ну, разумеется. Так предпочла бы и я. – Голос ее сделался напористым и полным такого чувства, которое заставило ее друга забыть обо всем, что их окружало. – И не просто предпочла, но страстно желала бы, – продолжила миссис Парментер. – И считала бы это самой большой обращенной ко мне добротой со стороны любого человека. А от тех, чье мнение я ценю более всего, я ждала бы этого в первую очередь. Рэмси был небезразличен к вам, и вы знаете это. Он надеялся, что вы станете большим проповедником перед людьми, но еще больше он мечтал, что вы станете лидером. – Взгляд ее обрел теплоту, а щеки чуть зарумянились. – Нам отчаянно необходимо руководство, Доминик. Вы обязаны знать это! Все вокруг становится все более мирским. Самые разные люди прытко рвутся вперед, заявляя о себе в политике, науке, искусстве или в области идей, однако ни у кого не хватает убежденности повести нас путем религии. Похоже, что ее огонь и в самом деле угас – везде и повсюду…

Не осознавая, что делает, она сжала пальцы. Тело ее напряглось, выражая глубину владевшего ею чувства и сознание того, что сама она не способна повести Церковь вперед.

– Где те полные страсти и уверенности голоса, в которых мы нуждаемся, Доминик? – продолжила женщина. – Где те люди, веру которых не может пошатнуть никакая новомодная теория, не может испугать или подорвать любая премудрость, где те люди, у которых хватит отваги встретить лицом к лицу любые веяния времени, преодолеть их, а потом повести нас туда, куда следует? – Она вздохнула. – Новые научные изобретения появляются на свет почти ежедневно… каждую неделю, это уж точно. И из-за того, что мы способны делать столь многое, мы воображаем, что способны вообще на все. Но это невозможно! И немыслимо!

Как это верно… Кордэ в точности понимал ее мысль. Обществом владело ощущение не то чтобы эйфории, но, во всяком случае, уверенности в том, что все будет хорошо. Какая же это самоуверенность, какое заблуждение полагать, что человек – царь природы и способен разрешить любые проблемы! С голодом неведения и стремлением к познанию соседствует небольшая способность к учению.

– Вам потребуется вся ваша отвага, – настоятельным тоном произнесла Вита, покрепче сжав руку священника. – Настанет такое время, когда это станет ужасно трудно – настолько много людей станет против нас, и все они будут уверены в своей правоте, – и тогда наша собственная вера должна стать несокрушимой скалой против всех непогод, даже самых великих бурь. Но я уверена в том, что вы сумеете это сделать. У вас есть сила, которой не было у бедного Рэмси. – Уверенная улыбка легла на ее уста. – Ваша вера коренится в благе, в знании и понимании. Вам известно, что значит страдать, ошибаться и, обретая отвагу и веру в Бога, подниматься вверх и идти вперед. Вера дала вам силу прощать и себя, и других. – Пожатие ее пальцев сделалось болезненным. – Вы можете стать таким, каким мечтал увидеть вас мой муж. Вы способны занять то место, которое не сумел занять он. Разве это не станет наилучшим даром, который вы можете принести ему? Разве это не сделает его жизнь более ценной?

Холодок начал отпускать Кордэ. Ослабла и боль. Быть может, хоть что-то еще можно вернуть назад?

– Да… да, конечно, – ответил священник с огромной благодарностью. – Это было бы лучше всего, это единственно реальный способ.

– Тогда пойдемте сядем, – предложила миссис Парментер, выпуская его руку и направляясь к поставленным возле очага кушеткам.

Яркий огонь наполнял комнату мягким желтым светом, падавшим на столик, стоявший возле одной из кушеток, и делавшим деревянную поверхность более сочной. Вита изящно опустилась на кушетку, непринужденным движением одной руки подобрав подол, как бы случайно про него вспомнив. Ласковое прикосновение света к ее щеке стирало черты усталости и горя на ее лице. Казалось, что, следуя собственному приказу, эта женщина на несколько часов выбросила из памяти все напоминания о трагедии.

Наконец расслабившись, священник сел напротив нее. В комнате было тихо: лишь трещал огонь, тикали на каминной доске золоченые бронзовые часы, украшенные эмалевыми пластинами с изображением херувимов, шелестел за окном ветер да тихо скреблась в окно какая-то ветка. Весь остальной дом словно бы исчез из бытия, не оставляя никаких следов на воцарившейся в комнате тишине.

Вита поглубже устроилась на сиденье и улыбнулась:

– А не поговорить ли нам на какую-нибудь совершенно незначительную тему?

– Какую бы вы хотели предложить? – спросил Доминик, реагируя на ее настроение.

– Ну… – Женщина на мгновение задумалась. – Ага! Куда вы хотели бы отправиться на отдых – если не считаться с расходами?

Она внимательно смотрела на своего друга, и ее глаза наполняли покой и счастье.

Предавшись на мгновение мечтам, Кордэ ответил после недолгого раздумья:

– В Персию. Мне так хочется увидеть древние города – скажем Персеполь или Исфахан… Еще хотелось бы услышать, как звенят в ночи колокольчики на шеях верблюдов, ощутить собственными ноздрями запах пустынного ветра…

Улыбка миссис Парментер сделалась шире:

– Говорите еще.

Священник продолжил, припоминая немногие факты, которые знал, и все собственные фантазии.

Так, рассказывая о своих мечтах и то и дело цитируя Омара Хайяма в переводе Фицджеральда, Доминик потерял ощущение времени. Куда-то канули все недавние горести и подозрения. К тому времени, когда они распрощались на пороге спальни Виты, было уже без четверти час. Кордэ почти засыпал, ощущая себя уже не в такой степени измотанным, как было после падения и смерти Юнити – а на самом деле таким, каким он был задолго до этого… быть может, до ее появления в Брансвик-гарденс, до того самого, полного ужаса мгновения, когда он снова ее увидел…

Заснув глубоким сном, священник не просыпался до самого утра, a пробудившись, обнаружил, что его комната залита солнечным светом. Было поздно, уже девятый час, и он не сразу вспомнил, отчего проспал. Ну, конечно! Они с Витой проговорили несколько часов подряд. Разговор оказался самым увлекательным… Она была превосходной собеседницей и умела слушать, отдаваясь разговору целиком, как умеют немногие; казалось, будто в этот момент для нее никто больше не существовал… Кордэ чувствовал себя польщенным.

Он поднялся, умылся, побрился и оделся, а выйдя в столовую, обнаружил, что Мэлори уже позавтракал и ушел. Трифена утренничала в своей комнате. За столом находились Кларисса и Вита.

– Доброе утро. – Мисс Парментер обратила к нему печальный и несколько враждебный взгляд.

Ответив на ее приветствие, священнослужитель повернулся к хозяйке дома. Та, естественно, вышла к столу в трауре, но выглядела в нем превосходно.

– Доброе утро, Доминик, – негромко, с улыбкой проговорила она, посмотрев прямо на него.

И вдруг он смутился. Пробормотав что-то в ответ, занялся завтраком, непреднамеренно наложив себе больше, чем собирался съесть на самом деле. Усевшись за стол, он приступил к еде.

– Похоже, что вы совсем не спали, – колким тоном проговорила Кларисса.

– Вчера мы засиделись допоздна, – пояснила ее мать, улыбнувшись чуть шире.

Она казалась совершенно спокойной, полностью владеющей собой. Доминик восхитился ее отвагой. Эта женщина окажет неизмеримую помощь членам своей семьи. Насколько большим стало бы их горе, если бы, наоборот, им пришлось поддерживать ее…

Мисс Парментер явно только что плакала. На ее бледном лице выделялись покрасневшие глаза.

– Мы? – резким тоном спросила она, переводя взгляд с Виты на Доминика.

– Мы просто сидели и разговаривали, моя дорогая, – ответила хозяйка дома, передавая дочери масло, хотя та этого и не просила. – Боюсь, что мы забыли про время.

– О чем еще нам осталось говорить? – с горечью отозвалась девушка, отодвигая от себя масло. – Все уже сказано, и ничто не помогло. Я бы теперь порекомендовала всем некую толику молчания. Похоже, мы и так наговорили слишком много.

– Мы разговаривали не о том, что произошло в нашем доме, – попыталась объяснить ей миссис Парментер. – Мы говорили о надеждах и мечтах, идеалах… обо всем прекрасном, что мы могли бы разделить.

Удивленный взгляд Клариссы сделался жестким:

– Могли бы что?..

Ее выпад был слишком смелым и совершенно бестактным. Доминик совершенно не так воспринимал вчерашний разговор.

– Ваша мать хотела сказать, что мы разговаривали о путешествиях, дальних культурах и странах, – уточнил он. – Мы сумели на час-другой забыть о нашей общей трагедии.

Мисс Парментер не обратила на его слова никакого внимания. Забыв про еду, она, выжидая, смотрела на Виту.

Та улыбнулась своему воспоминанию:

– Мы просто сидели у огня и мечтали вслух… Говорили о тех местах, где мы хотели бы побывать, если бы были свободны.

– Что ты подразумеваешь под свободой? – требовательным тоном проговорила ее дочь. – В каком смысле свободны? – Она нахмурила брови, и на лице ее появилось сердитое и испуганное выражение. – О какого рода свободе ты говоришь?

– В самом общем смысле. – Доминик, пожалуй, слишком быстро вмешался в этот приобретавший неприятный оборот разговор. Проведенный им с Витой вместе у камина невинный вечер превращался в нечто совершенно другое. Священник почувствовал, что такая мысль заставила его покраснеть, и одновременно удивился тому, как ранит его то, что недопоняла его именно Кларисса.

– Мечты среди бела дня, – заторопился он. – Ну разве мы можем оставить все дела и броситься во весь карьер в Персию, Кашмир… да куда угодно? Это было бы и дорого, и опасно…

Посмотрев в лицо девушки, он умолк.

– И вы весь вечер проговорили об этом? – бесхитростно переспросила та, глядя на него несчастными глазами.

– О чем-то в этом роде, – согласилась ее мать. – Моя дорогая, тебе не следует волноваться по этому поводу. Зачем? Это было просто короткое мгновение счастья посреди всех наших бед. Нам надо дружить, оставаться близкими друг другу. Я даже не могу сказать, насколько благодарна Доминику за то понимание, отвагу и силу, которые он продемонстрировал во время этого кошмара. На мгновение наша дружба сделалась идеальной. Разве странно, что я была рада возможности разделить с ним прекрасные мечты?

Кларисса сглотнула. Она не могла заставить себя говорить и лишь с трудом выдавила:

– Нет…

– Конечно же нет. – Протянув руку, миссис Парментер похлопала дочь по ладони – привычным жестом, мягким, утешительным и одновременно странно снисходительным, как если бы эта девушка была ничего не понимающим ребенком.

Кордэ вдруг почувствовал себя крайне неудобно. Каким-то образом разговор вырвался из-под его контроля, однако изменить сложившееся у мисс Парментер отрицательное впечатление было невозможно, не допустив при этом бестактности. Говорить, что они с Витой не подразумевали ничего личного, было абсурдно. Это значило отрицать то, чего не думал никто, кроме Клариссы. Кроме того, подобное отрицание смутит ее мать, чего нельзя было допустить. Она вправе подумать такое только в самую последнюю очередь.

Девушка отодвинула тарелку, не доев тост:

– У меня дела. Надо писать письма.

Она вышла без дальнейших извинений, резким движением закрыв за собой дверь.

– O боже! – вздохнула Вита, чуть пожимая плечами. – Я что-то не так сказала?

Священник смутился, потому что не ожидал от нее таких слов, и на мгновение потерялся в поисках нужного ответа.

Миссис Парментер смотрела на него со смесью легкого веселья и терпения:

– Боюсь, что она немного ревнует, мой дорогой. Подозреваю, что это и должно было случиться, но, к сожалению, произошло именно сейчас.

– Ревнует? – растерялся Доминик.

Теперь его собеседнице стало по-настоящему весело – это читалось в ее глазах.

– Вы слишком скромны, – заявила она. – Я понимаю, что скромность – одна из ваших добродетелей, однако неужели вы и в самом деле настолько слепы? Она чрезвычайно… симпатизирует вам. И ей должно было показаться, что она здесь… лишняя.

Кордэ не знал, что сказать. Вчера они провели отнюдь не романтический вечер – как это вообще можно было допустить? Вита была женой Рэмси! Тем более что овдовела она всего пару дней назад! Кларисса не могла быть настолько глупой. Однажды она уже намекала на то, что-де он, Доминик, влюблен в ее мать, однако это была отчаянная и совершенно бездумная попытка нарушить их уверенность в том, что ее отец виновен в смерти Юнити. Никто не мог принять ее выходку за что-либо другое, кроме шутки – причем совершенно дурного тона. Именно шуткой та выходка и была… Или же нет?

– O, я уверен… – начал Доминик и тут же усомнился в собственных мыслях. Он шевельнулся, чтобы подняться на ноги. – Нужно пойти и объяснить ей…

Вита взяла его за руку:

– Не надо! Прошу вас!

– Но…

– Нет, мой дорогой, – негромко проговорила женщина. – Так будет лучше, поверьте мне. Вам не удастся изменить положение дел. Лучше быть честным. Пусть она оплакивает отца так, как это кажется ей верным. Потом она все поймет. Все они поймут. Будьте только верным себе: не отступайте, не сбивайтесь с шага.

Священник пришел в смятение. Итак, он где-то, неведомо где, допустил ошибку, и теперь в сердце его углублялся страх от того, что ошибка эта могла оказаться серьезной.

– Ну раз вы так считаете, – согласился он, освобождая свою руку из руки миссис Парментер, – мне лучше пойти и заняться приготовлениями к службе. Меня попросил об этом епископ. Хотя мне хотелось бы ощущать к нему больше симпатии.

И прежде чем Вита могла упрекнуть его в отсутствии милосердия, Доминик сбежал из столовой.

Однако, оказавшись наверху, в своей комнате, он обнаружил, что никак не может сконцентрироваться на теме похорон Рэмси. Что сможет он сказать о своем друге? Где кончаются сочувствие и благодарность – и начинается ханжество? Если исключить то, что считается подлинным описанием обстоятельств его смерти, то не превратится ли в фарс все это событие? В чем заключается его долг и перед кем? Перед самим Рэмси? Перед его детьми и в особенности перед Клариссой, мысли о которой все чаще приходили ему в голову? То, что Вита сказала о своей дочери, было абсурдом. Да, она симпатизировала ему почти всегда, но это чувство нельзя было считать любовью. Глупо даже думать такое. Мисс Парментер была совсем другим человеком. Ее любовь будет всеобъемлющей, щедрой до экстравагантности. И честной, слишком честной.

Усевшись в кресло и забыв про бумаги, Кордэ улыбнулся собственным мыслям. Разве может человек, рассчитывающий на церковную карьеру, просто подумать о женитьбе на такой женщине, как Кларисса Парментер? Сокрушительно искренней, наделенной даром смертоносного юмора. Кларисса… необыкновенна. У нее прекрасные глаза, a при некотором терпении ее волосам нетрудно придать ухоженный вид… Таким густым и блестящим волосам… A ведь ему нравятся темные волосы. Ну и рот у нее милый – даже очень милый…

Однако ее мать ошибается.

Сама мысль о Вите вселила в священника крайнее беспокойство. Нечто в ее лице и в глазах смущало его. Похоже, что она неправильно истолковала его дружбу и приняла ее за… неведомо за что. За нечто такое, что заставило Клариссу ревновать.

Доминик все еще сидел, прокручивая в голове эту мысль и с энергией клаустрофоба пытаясь выпутаться из нее, и в голове его кружил все усиливающийся ураган, когда в дверь постучали.

– Входите, – Кордэ едва ли не пискнул от страха, думая, что гостьей может оказаться Вита.

Однако в двери появился Эмсли. Доминик ощутил огромное облегчение… даже капельки пота высыпали на его коже.

– Да? – проговорил он.

Дворецкий стоял с виноватым видом:

– Простите меня, мистер Кордэ, однако суперинтендант Питт опять вернулся к нам и говорит, что хотел бы встретиться с вами, сэр.

– Ах так… Хорошо.

Доминик поднялся и без малейшего дурного предчувствия последовал за Эмсли. Конечно, Томас явился только затем, чтобы уточнить какие-то детали. Обсуждать трагедию священнику не хотелось. Боль утраты все еще не ослабевала. Он только сейчас осознал, насколько любил Рэмси. Конечно, как человек, преподобный Парментер был несколько суховат, полон сомнений и осажден сознанием собственной слабости. Однако при этом он был мягок, чрезвычайно терпелив и терпим к чужим слабостям, хотя иногда шутки его бывали острее, чем мог ожидать Кордэ, и к тому же непочтительными. Кларисса во многом напоминала отца, разве что обладала более сильной волей к жизни и меньше сомневалась в себе. Кроме того, ее вера имела более эмоциональный характер, непохожий на ту интеллектуальную разновидность религиозности, присущей Рэмси. Впрочем, эта девушка была способна поспорить на теологические темы с кем угодно. Доминик знал это на собственном опыте. Ее познания были шире и глубже его собственных.

Питт находился в гостиной: он стоял перед камином, который в тот день растопили очень рано. На лице его было абсолютно несчастное выражение. Более того, Кордэ не помнил его таким расстроенным после смерти Сары. Лицо суперинтенданта было бледным как полотно, и все его тело сковывало напряжение.

Священник закрыл за собой дверь с таким нелегким чувством, что вся комната как будто бы закружилась вокруг него.

– В чем дело? – спросил он с внезапной хрипотцой, не зная, что сейчас скажет ему свояк. Что-то случилось с Шарлоттой? Какой-нибудь страшный несчастный случай? – Что произошло? – прохрипел он громче, делая шаг в сторону гостя.

– Лучше садись. – Полицейский махнул рукой в сторону кресла.

– Почему? – Его родственник остался на месте. – Что такое? – Голос его стал еще громче. Он сам слышал в нем страх, однако не мог сдержать себя.

Лицо Питта напряглось, глаза его почернели:

– Я был в доме на Хаверсток-Хилл.

Желудок Доминика стянуло узлом, и какое-то мгновение ему казалось, что его вырвет. На коже его выступил пот. Но даже покоряясь страху, частью своего разума священник понимал, что это абсурдно. Откуда такой ужас? Он не убивал Юнити. Он даже не был отцом ее ребенка – на этот раз. Память о том, прошлом разе, до сих пор жгла его огнем. Он-то думал, что та рана зарубцевалась, что время сгладило этот шрам. Он обрел новую надежду, новый кров, требовавший его попечения и труда. Он научился смеяться столь же непринужденно, как и прежде. И быть может, настанет день, когда он снова полюбит – больше, чем любил Сару. И уж конечно, больше, чем любил Юнити… если он вообще мог искренне сказать, что когда-либо любил ее. Священника терзала память о ребенке, оставляя в душе эту жуткую пустоту. Ему труднее всего было простить мисс Беллвуд именно за это. Пока еще он не сумел добиться успеха.

Питт смотрел на свояка. Несчастные глаза его были полны презрения.

Кордэ хотел рассердиться. Как смеет этот полицейский позволять себе такое превосходство, не имея представления о тех искушениях, которые представали пред ним, Домиником?! Он-то в благополучии, сытости и тепле засел дома, под боком красивой, теплой и счастливой жены… На пути его не возникало никаких трудностей. Тот, кто никогда не испытывал искушений, способен очень легко показаться себе праведником.

Однако священник прекрасно понимал, что никакая ложь не способна ввести Питта в заблуждение. Она не обманула бы и его самого. Он самым отвратительным образом обошелся с Дженни, вложив в этот поступок столько же глупости, сколько и злости, однако это нисколько его не извиняло. Если бы кто-то из прихожан предложил ему подобные оправдания, Доминик сам порвал бы его на части за то бесчестье, которое они представляли.

Но почему его так ранит это презрение, написанное на лице Томаса? Что ему до того, что думает о нем этот сын егеря, сделавшийся полисменом?

Нет, не так: ему очень важно, что именно думает о нем Питт. Доминик симпатизировал этому человеку, хотя тот явно его недолюбливал. И он прекрасно понимал причину этого. Оказавшись на месте Томаса, Кордэ чувствовал бы то же самое.

– Могу предположить, что тебе удалось выяснить, что я давно был знаком с Юнити Беллвуд, – проговорил Доминик, против желания осекаясь едва ли не на каждом слове. Ему хотелось бы произносить эти слова с ледяным достоинством, а не едва ворочая языком во вдруг пересохшем рту.

– Да, – согласился Питт. – Причем интимно знаком.

Смысла в отрицании этого не было никакого. Оно лишь добавило бы ко всему прочему трусость.

– Был знаком некогда… но не после того. Едва ли ты поверишь мне, но тем не менее это так. – Расправив плечи, священнослужитель стиснул кулаки, чтобы у него не тряслись руки. Следует ли рассказать Томасу, что отцом ребенка мисс Беллвуд был Мэлори? Но разве поверит ему Питт после того, что он натворил в прошлом? Никто не поверит в подобное трусливое самооправдание. К тому же доказательств этого не было никаких, кроме признания Мэлори, который легко может взять свои слова обратно. Узнав о связи Доминика и Юнити, он наверняка так и поступит. Она могла делить ложе с любым из них или с ними обоими. Эта дама была способна и на такое. И все, кто был знаком с ее образом жизни, без труда примут подобное обвинение.

– Кто убил ее, Доминик? – мрачно спросил суперинтендант.

Вот оно. На какой-то миг слова застряли у Кордэ в горле. Он не сразу сумел заговорить:

– Не знаю. Я думал, что это сделал Рэмси.

– С чего бы? Или ты хочешь рассказать мне, что он был отцом ее ребенка? – В голосе полицейского ощущался лишь легкий сарказм. Судя по его лицу, этого человека переполнял не гнев, а боль.

– Нет. – Священник судорожно глотнул. Откуда во рту эта не проходящая сухость? – Нет, я думал, что это было вызвано ее непрекращающимися нападками на его веру. Она все время подкапывалась под него. Юнити принадлежала к числу тех женщин, которые превращают свою жизнь в крестовый поход против окружающих людей, стараясь каждый раз ткнуть всех и каждого в допущенные ими ошибки. Она не оставляла чужих ошибок незамеченными. – Ладони Доминика вспотели, и он то сжимал, то разжимал их. – Я думал… я думал, что он наконец вышел из себя и толкнул ее, не пытаясь не то что убить, но даже просто ушибить ее. А потом… потом я думал, что он пришел в такой ужас от содеянного, что отказывался даже поверить в него. Мысль эта разъедала его разум и в конце концов довела его до самоубийства.

– Самоубийства? – Питт поднял брови. – Это не согласуется с версией миссис Парментер.

– Понимаю. – Доминик переступил с ноги на ногу – не потому, что лгал, но от того, что ноги отказывались ему служить, настолько перенапряжены были их мышцы. – Я предполагал, что она придумала эту историю, чтобы обелить его в глазах Церкви. Самоубийство является преступлением с церковной точки зрения.

– Значит, это он совершил убийство?

– Я так думаю. Однако никто так и не доказал, что убил Юнити именно он. Всегда можно сказать, что это был несчастный случай.

– Его смерть… или смерть Юнити? Или обе смерти?

Кордэ вновь переступил с ноги на ногу:

– Обе, наверное… Я понимаю, что в это никто не поверит… но что еще остается делать? Подобный ответ едва ли можно назвать убедительным, однако ничего больше я просто не в состоянии придумать.

Голос его дрожал, и это было нелепо, потому что он говорил чистую правду.

– Это единственное разумное объяснение всех событий, – продолжил он уже с отчаянием в голосе. – Я могу представить, что миссис Парментер решила защитить мужа единственным представившимся ей возможным способом. Хотя и понимаю, что это безнадежно.

– Я не думаю, что Рэмси убил Юнити, будь то случайно или преднамеренно, – помотал головой Томас. Похоже, он был наделен даром оставаться на месте, не имея потребности двигаться. Лицо его сделалось неприступным. Сколь бы мерзким ни казалось ему это объяснение, он не намеревался уклоняться или останавливаться, не добравшись до самого конца. – Я считаю, что это сделал или Мэлори, или ты.

Доминик услышал, как застучала в его ушах кровь, и не нашел ничего, что можно было на это ответить, кроме простого отрицания.

– Это не я… – отозвался он едва ли не шепотом.

– Рэмси считал иначе.

– П-почему? – Этот удар буквально потряс священника. Неужели преподобный мог поверить в такое о нем? Что он убил Юнити, случайно или даже по вполне понятной причине? Знает бог, она умела довести человека до предела! Если хорошенько подумать, то удивительно было уже то, что ее никто не прибил раньше…

Однако Доминик никогда не допускал, даже в худшие мгновения, что Рэмси мог поверить в его вину. Для него это было ужасно. Старый священник так надеялся на своего подопечного, так верил в него… Парментер видел в нем свой единственный успех, достижение, которое у него нельзя было отобрать и оспорить, в котором нельзя было усомниться. Он мог потерять все, даже веру в Бога. Его хрупкая религиозность не смогла выдержать не знающих жалости аргументов Дарвина. Эволюция размыла фундамент его теологии, ничего не оставив на нем. Разве можно любить Бога, которого нет? Рэмси остался один в лишенной света вселенной. Однако он любил людей – не всех, но хотя бы некоторых. Он действительно их любил. И к числу этих людей принадлежал и Доминик. Эта последняя неудача переломила ему спину. Одна лишь Кларисса оставалась с ним до самого конца, однако ее поддержки в итоге оказалось мало.

– Я не убивал, – беспомощным тоном повторил Кордэ. – Не могу сказать, что у меня не было причин для совершения преступления, если предположить, что для убийства другого человека может быть какая-то причина. Она пыталась навязать мне прежние отношения, но я отказался. Ей не оставалось ничего другого, кроме как сделаться в моих глазах досадной помехой, каковой она в итоге и стала. Однако она не могла позволить себе потерять это место и знала, что я также понимаю это. – Он улыбнулся с горькой усмешкой на губах: – Мы обладали равной властью друг над другом.

– Она была влюблена в Рэмси? – спросил Питт.

– Что? – Сам этот вопрос не лез ни в какие рамки. Значит, Томас ничего не понял в характере Юнити, если способен задать его. Или он затеял какую-нибудь изобретательную уловку?

Солнечный свет за дальним окном комнаты погас, и в стекло забарабанил дождь. Суперинтендант подошел к резному креслу, стоявшему возле камина, и наконец уселся в него.

– Так могла ли она влюбиться в Рэмси? – выжидательно повторил он еще раз, вглядываясь в лицо свояка и стараясь уловить малейшее изменение его выражения.

Доминик готов был расхохотаться, если бы не боялся потерять контроль над собой.

– Нет, – проговорил он куда более невозмутимым тоном, чем тот, на который, по собственному мнению, был способен. Он также опустился в кресло, коротким и резким движением – словно бы под ним вдруг подогнулись ноги. – Если ты способен так подумать, значит, совсем не понимаешь характера Юнити. Рэмси обладал душевными качествами, за которые женщины могли любить его, однако подобная целостность не казалась этой особе интересной или привлекательной. – Ему было неприятно говорить такие слова, однако в них была правда, и Питту следовало понять это. – Юнити считала Рэмси занудой, потому что не умела понимать его чувства. А он не любил ее и потому никогда не проявлял при ней свой юмор, воображение или душевное тепло. Она всегда его обличала.

Кордэ мог припомнить не одну подобную ситуацию. Память рисовала ему пренебрежительную усмешку на лице мисс Беллвуд, победоносное выражение в ее глазах так четко, словно это было только вчера.

– Просто она не позволяла ему проявить свои лучшие качества в своем присутствии, – добавил священник. – Не думаю, чтобы она понимала это, что, впрочем, не так уж важно. Ей казалось, что Рэмси не стоило даже бросать вызов. Он оказался за пределами ее досягаемости, быть может, просто потому, что, с ее точки зрения, в нем не было ничего интересного.

Питт приподнял брови:

– А как насчет ее стремления растоптать или уничтожить?

– Да… наверное, так. Она презирала замкнутый академический мирок, в котором властвовавали мужчины, не допускавшие в свой круг женщин, сколь бы великолепными познаниями те не обладали – a ее познания действительно были великолепны. – Это также было истинной правдой, и Доминик мог припомнить много случаев, когда мисс Беллвуд оказывалась права. – В своей собственной области Юнити была блестящим специалистом, большинству ученых-мужчин было далеко до нее. Я… я не могу винить ее за эту ненависть. Снисходительное отношение с их стороны было для нее нестерпимым. На словах уважая ее ум и дарование, эти люди не предоставляли ей никаких реальных возможностей. Единственным их уязвимым местом был зов плоти, и вот в этой области ей представлялась возможность победить их, ранить и даже уничтожить.

– В том числе и Рэмси Парментера?

– Не думаю. Едва ли она могла конкурировать с Витой, даже при желании. – Кордэ не хотелось говорить этого, однако он не оставил себе другого выбора. – Нет. Вызовом для нее был Мэлори… куда более уязвимый и представлявший собой лучший трофей. Победа над ним сулила больше личного удовлетворения, обещала нанести более глубокую рану Рэмси и истеблишменту. В конце концов, Мэлори должен был соблюдать не просто целибат, но и целомудрие.

Томас молчал, однако Доминик видел по его глазам, что суперинтендант готов хотя бы поверить в его слова.

Священник в очередной раз сглотнул. Язык назойливо лип к губам.

– Я не убивал ее, – снова проговорил он. Одолевавший его страх готов была перехлестнуться через грань истерики. Он должен держать себя в руках. Не расслабляться. Все пройдет. Выход найдется.

Кордэ поднялся на ноги, едва осознавая это. Порыв внезапной весенней грозы хлестнул по окнам.

Выхода не было. Вернувшаяся паника охватывала его кольцом, сдавливала ему горло. Сердце отчаянно колотилось. На коже выступил пот. Питт не поверил ему. Зачем ему это? И кто вообще поверит его словам? Судья не поверит, присяжные тоже…

Его повесят! Сколько же времени остается жить после суда до виселицы? Три недели… три коротких недели. Придет последний день, настанет последний час… a затем боль… и после нее ничего.

– Доминик! – резким тоном окликнул его полицейский.

– Да… – прошептал священник. Питт должен был заметить охвативший его ужас.

Он мог видеть его и даже ощущать нюхом. Неужели он поверит в то, что имеет дело с невиновным человеком?

– Лучше сядь. На тебе лица нет, – посоветовал суперинтендант.

– Нет… нет. Все будет в порядке, – пробормотал Кордэ. Почему он говорит эти слова? Будучи в таком состоянии! – Это все, чего ты хотел?

Томас по-прежнему пристально смотрел на родственника:

– Пока – да. Но я не верю в то, что ее убил Рэмси, и намереваюсь узнать, кто именно сделал это.

– Да… конечно. – Священник повернулся, желая выйти.

– Э… – попытался остановить его свояк.

Доминик остановился:

– Что?

– Я обнаружил любовную переписку между Рэмси и Юнити, очень страстную и яркую. Ты не слышал о ней?

– О любовной переписке? – Кордэ был ошеломлен. В других обстоятельствах он заподозрил бы, что Питт намеревается разыграть его в самом дурном вкусе, однако, вглядевшись в черты суперинтенданта, обнаружил на его лице лишь боль и острое разочарование: – Ты уверен в этом?

– Письма оказались на его столе, написанные почерками их обоих, – рассказал Томас. – Интонации этих писем тоже полностью соответствуют их характерам. На каждое письмо есть ответ. Миссис Парментер обнаружила их, когда вошла в кабинет, чтобы поговорить с мужем. Из-за них и возникла ссора… по этой причине он и набросился на нее. Очевидно, он как-то по-особенному относился к ним.

Священник потерял дар речи. Это было немыслимо. Если Питт ничего не напутал, значит, все его, Доминика, восприятие людей ошибочно… Все его знание жизни можно выбросить на свалку. Он как будто загреб рукой холодный снег – и обжег пальцы о горячие угольки.

– Вижу, что ты ничего не знаешь, – сухо промолвил его свояк. – Ей-богу, хотел бы я сказать, что подобное поведение освобождает тебя от подозрений, однако боюсь, что это не так. – Он поднялся на ноги. – Сам факт существования между ними любовной переписки свидетельствует о том, что у тебя были основания для ревности, вне зависимости от того, любил ты ее или нет. A если отцом ребенка – на сей раз – был Мэлори, это тоже свидетельствует не в твою пользу. Она была опасной женщиной, глупой и склонной к раздуванию раздора. Быть может, трагедия точно была обязана произойти… вопрос только когда. Не оставляй Брансвик-гарденс, Доминик.

Вяло и безрадостно взмахнув рукой, полицейский повернулся и направился к двери.

После того как он вышел, Кордэ остался стоять на своем месте, не чувствуя, как идет время. Он не заметил, что огонь погас, рассыпая искры, и только когда часы на каминной доске пробили час, ему в голову пришла мысль о том, что кто-то забыл приглушить их бой. Надо сказать Эмсли. Доминик удивился, что Кларисса еще не сделала этого. Неужели Вита умолчала об этом, потому что знала, что ее муж покончил с собой, и в душе своей она понимала, что это грех?

Он отказался признать эту мысль. Она несла собой слишком много боли, перепутанный комок которой охватывал почти все в его душе.

Наконец, шевельнувшись, священник вышел из комнаты и в холле едва не столкнулся с домоправителем.

– Где Мэлори? – спросил он резким тоном.

Эмсли изумился. Волосы его были взлохмачены на макушке – там, где их не коснулась щетка; румянец исчез с его лица, на котором залегли следы невероятной усталости.

– Простите, – торопливо извинился Доминик. – Я не хотел говорить столь грубо.

Глаза дворецкого округлились. Он не привык, чтобы перед ним извинялись. Слугам извинения не приносят, и он не знал, что на это ответить.

– Вы не знаете, где находится сейчас мистер Мэлори? – теперь уже вежливо осведомился Кордэ. Он не смог заставить себя произнести «мистер Парментер»; таковым для него по-прежнему оставался Рэмси. – В гостиной никто не заглушил бой часов. Будьте добры сделать это.

– Да, сэр. Простите, сэр. Как-то ускользнуло из памяти. Мне действительно жаль, – принялся оправдываться домоправитель.

– Смею сказать, что у вас было много дел, куда более важных, чем присмотр за действиями остальных слуг. – Священник пристально посмотрел на старика. – Кстати, как они справляются со своими обязанностями?

– O, вполне прилично, сэр, – ответил Эмсли, и Доминик понял, что он лжет.

– Простите меня, – вновь извинился он. – Я даже не поговорил с ними со всеми. Потому что… потому что был слишком расстроен. Очень эгоистично с моей стороны. Когда я повидаюсь с мистером Мэлори, то зайду на вашу половину.

– Наверное, сэр, будет лучше, если вы зайдете к нам перед вечерней трапезой, тогда будет удобней всего? – предложил дворецкий. – Поговорить лучше после того, как закончился рабочий день. Некоторые из служанок могут быть… излишне возбуждены, поймите меня правильно.

– Да, конечно.

Кордэ подумал, что зайти к слугам придется, вне зависимости от того, что еще может случиться в доме. Они, конечно, потрясены двумя смертями, разделенными всего несколькими днями. После первой они уже были смущены воцарившейся в доме атмосферой вины и подозрительности, и сознанием того, что один из тех людей, которым они служили и от которых зависели, на которых, возможно, смотрели снизу вверх, был виновен в убийстве… А теперь случилась еще одна, совершенно непонятная для них смерть. Они, должно быть, гадают о том, что было ее причиной – случайность, убийство или самоубийство? Рухнул весь порядок, к которому они привыкли, та окружавшая их безопасность, обеспечивавшая все их физические потребности. Теперь слуги даже не знали, останется ли у них в будущем кров над головой. После смерти Рэмси прислуга будет распущена, и они лишатся жилья. Вита не могла оставаться в принадлежавшем Церкви доме, который автоматически переходил к следующему приходскому священнику. Об этом Доминик даже и не подумал. Собственные эмоции полностью завладели его умом, отогнав всякие другие мысли.

– Мистер Мэлори находится в библиотеке, сэр, – сообщил ему Эмсли. – Сэр, мистер Кордэ…

Священник посмотрел на дворецкого, ожидая, что еще тот скажет, и повернувшись вполоборота к двери библиотеки.

– Благодарю вас… – тихо произнес старик.

Доминик заставил себя улыбнуться, а затем быстрым шагом прошел по мозаике под гулкое эхо своих шагов. Он так и не привык к этим звучным отголоскам. Даже не подумав постучать, священник распахнул дверь настежь и прикрыл ее за собою.

Мэлори стоял на коленях около самой нижней из книжных полок. Он обернулся, раздраженный вторжением, а увидев Кордэ, удивился. Молодой человек неторопливо поднялся, став спиной к коричневым бархатным шторам и мокрым окнам, теперь блестевшим под солнечными лучами.

– Что такое? – спросил он не без злости в голосе. Теперь хозяин здесь он. И чем скорее это поймет Доминик, тем будет лучше. Прежнего отношения к себе младший Парментер не допустит. – Вы хотели меня видеть?

– Питт только что побывал здесь, – проговорил священнослужитель не допускающим возражений тоном. – Такое положение не может продолжаться. Я не могу допустить этого.

– Тогда прикажите ему уйти. – На лице Мэлори отразилось нетерпение. – Я могу и сам сделать это.

Он шевельнулся, словно намереваясь немедленно отдать приказание.

Доминик остался стоять спиной к двери:

– Питт является представителем полиции. Он будет приходить сюда столько раз, сколько ему надо, чтобы найти удовлетворительное решение дела…

– Оно решено. – Юноша остановился в паре ярдов от Кордэ. – Я просто не могу представить себе, что еще можно ему сказать. Эту трагедию следует побыстрее забыть – если только это вообще возможно. И если вы пришли только ради того, чтобы сказать мне о Питте, тогда, будьте добры, позвольте мне продолжить занятия. Это предоставляет мне хоть какую-то цель.

– Виновник не найден. Ваш отец не убивал Юнити, – сказал священник.

Лицо Мэлори оставалось безрадостным и напряженным:

– Нет, убил он. Ради бога, Доминик, всем нам и так слишком трудно! И без этих попыток переворошить дело снова и снова, пытаясь найти возможность уклониться от истины. Но от нее спасения нет! Найдите в себе честь и отвагу признать это, a заодно и веру, если это слово вообще имеет к вам отношение.

– Я пытаюсь это сделать. – Кордэ услышал гнев в собственном голосе, a также презрение, предназначенное не только ему самому, но и его собеседнику, угрюмому и возмущенному. – И в качестве примера могу признаться перед вами в том, что Рэмси считал убийцей именно меня.

Глаза Мэлори округлились.

– Неужели я слышу признание? – На лице его проступило сомнение и новая боль. – Не запоздали ли вы с ним? Отца больше нет в живых. Назад его не вернешь. Так что ни в честности, ни в жалости смысла больше нет…

– Нет, это не признание! – отрезал Доминик. – Я имею в виду то, что если Рэмси думал, что ее убил я, отсюда следует, что сам он этого не делал. И я тоже ее не убивал. В качестве кандидата в убийцы остаетесь лишь вы, и у вас имелись вполне достаточные для этого причины.

Парментер-младший резко побелел.

– Я этого не делал! – Тело его напряглось, а плечи сгорбились. – Я не убивал ее!

Однако в его голосе угадывался несомненный страх.

– У вас были все причины для этого, – настаивал священник. – Юнити носила вашего ребенка! Как этот факт отразился бы на вашей карьере, на вашем честолюбии…

– Священство не имеет ничего общего с честолюбием! – взвился Мэлори, и на щеках его выступили красные пятна. Стоя перед широким столом, посреди узоров, оставленных солнечными лучами на дубовом полу, он казался очень молодым. – Это призвание, – проговорил он уже критическим тоном. – Служение Богу, образ жизни. Священником можно стать, чтобы заработать денег, известность, даже славу… да что угодно. Но я хочу служить, потому что знаю истину.

– Не будьте ребенком, – раздраженно проворчал Доминик, отворачиваясь. – Мы служим не по одной-единственной причине. Сегодня ее основание может быть чистым, а завтра оно исказится от нашего высокомерия, надменности, трусости или обыкновеннейшей глупости. Дело не в этом. – Он посмотрел на собеседника. – Юнити носила вашего ребенка. Она если и не шантажировала вас, то, безусловно, оказывала на вас давление, заставляя вас делать то, что ей нужно, и наслаждалась своей властью. Разве она не угрожала вам поставить вашего епископа в известность о вашем поступке?

Молодой человек покачал головой.

– Нет, не трудитесь отвечать. Просто не стоит. Что бы она там ни говорила, вы прекрасно знали, что она была способна это сделать, – заявил Кордэ.

Мэлори покрылся испариной.

– Я не убивал ее! – снова произнес он. – И она не собиралась губить мою карьеру. Просто… просто ей нравилась власть надо мной. Это было для нее развлечением. Она смеялась, потому что знала… – Он зажмурился, понимая, что наговорил слишком много и не в свою пользу. – Я не убивал ее!

– Тогда почему же вы солгали о том, что не видели ее в то утро? – бросил ему вызов Доминик.

– Я не видел ее! Я был в зимнем саду… занимался! Я ее не видел! – Молодой Парментер возвысил полный негодования голос, в котором тем не менее отчетливо звучала нотка страха, с точки зрения Кордэ, не просто угадывавшаяся, но буквально висевшая в воздухе.

Мэлори, безусловно, лгал. Если Рэмси не убивал Юнити, это мог сделать только один он. Доминик понимал, что не виноват в новой трагедии. Да, когда-то он сделал мисс Беллвуд ребенка; да, он виновен в том, что не смог поддержать Дженни; виновен в том, что не смог помочь Рэмси, что позволил ему умереть в горести, одиночестве и отчаянии… виновен во всем этом – но только не в смерти Юнити.

– Но если она не заходила в зимний сад, как могло появиться пятно на ее туфле? – спросил он холодным тоном.

Кордэ вполне мог понять тот ужас, который заставлял его молодого собеседника лгать даже теперь, когда ложь была бесполезна, но ему было противно. Ужас лишал Мэлори последней капли достоинства. Он растягивал вчерашнюю боль дольше, чем это было допустимо. Кроме того, Доминик не мог простить ему того, что он позволил, чтобы обвинение в убийстве легло на Рэмси. Одно дело – страх и даже трусость только в отношении себя, и совсем другое – молча смотреть, как другой человек отвечает за твою собственную вину.

– Не знаю! – Молодого Парментера уже трясло. – Это не лезет ни в какие ворота. Я не могу этого объяснить. Знаю только то, что я не выходил из зимнего сада и она туда не входила.

– Она должна была туда войти, – устало проговорил священник. – Посадить это пятно на обувь в другом месте она просто не могла. Значит, выходя оттуда, Юнити наступила в лужу.

– Тогда почему в эту лужу не вляпался я? – В голосе Мэлори зазвучала надежда, и он взмахнул рукой, словно это движение каким-то образом освобождало его. – Почему не осталось пятна на моих ботинках?

– Не осталось? – Доминик поднял брови. – Я в этом не уверен.

– Что ж, ступайте и смотрите! – крикнул юноша, резко кивнув головой в сторону двери. – Ступайте… пересмотрите все мои ботинки! Вы не найдете пятна ни на одном из них.

– Почему же? Вы уже счистили его? Или выбросили ботинки?

– Ни то ни другое, черт бы вас побрал! Я не выходил из зимнего сада.

Может ли этот парень говорить правду? Да и возможна ли подобная ситуация? Если Мэлори ни при чем, тогда опять получается, что убил Рэмси. Неужели он и вправду подлинно свихнулся? До такой степени, что безумие вытеснило из его памяти все то, что он натворил, и несчастный поверил в собственную невиновность?

– Ступайте и смотрите! – повторил молодой человек. – Спросите у Стендера: он подтвердит, что я не выбрасывал никакой обуви.

– И не очищали ее от пятен? – Доминик не мог допустить, чтобы Мэлори так легко отделался от него. В таком случае виноватым оказывался Рэмси, a после предоставленной ему Питтом отсрочки было слишком трудно вернуться на шаг назад и признать как его вину, так и являющееся ее условием безумие. В котором было нечто очень страшное, даже недоступное… не укладывавшееся ни в какие рамки.

– Я не знаю! – Высокий и громкий голос младшего Парментера рассек воздух, его мог бы услышать всякий случайно оказавшийся сейчас в холле слуга. – Я даже не пытался этого делать! Я вообще не видел этой лужи! Но, скорее всего, если бы такое пятно существовало, оно въелось бы в подошву. Пятна, оставленные химикалиями, нельзя вывести. С обыкновенными пятнами и то замучаешься, если верить Стендеру.

Другого выхода, как пойти и посмотреть, просто не оставалось. Препираться в библиотеке с Мэлори уже не имело смысла.

– Схожу посмотрю. – С вызовом произнеся эти два слова, священник повернулся на месте, вышел в холл и, поднявшись по лестнице, резким тоном позвал: – Стендер! Стендер!

Камердинера нигде не было видно, чему в данных обстоятельствах удивляться не приходилось.

На зов появилась Брейтуэйт:

– Не могу ли я помочь вам, сэр?

Женщина казалась усталой и испуганной. Она прожила с Парментерами много лет, с самого юного возраста. Интересно, а кто-нибудь здесь хотя бы раз подумал о чувствах слуг, об охватившем их горе, потрясении и смятении, об их страхе за будущее?

– Мне нужно осмотреть туфли мистера Мэлори… с его разрешения. Это важно, – сказал Кордэ служанке.

– Все его туфли? – Она пришла в полное недоумение.

– Да. И, пожалуйста, пришлите ко мне Стендера! Немедленно.

Мисс Брейтуэйт подчинилась без особой охоты, и Доминику пришлось прождать почти десять минут до того момента, когда по лестнице с глубоко несчастным видом поднялся наверх камердинер. Он очевидным образом успел переговорить с Мэлори, поскольку без всяких вопросов направился в гардеробную и открыл обе створки шкафа, явившие взору Кордэ аккуратный ряд ботинок с распорками.

– Вам известно, какая пара была на нем в день смерти мисс Беллвуд? – спросил Доминик.

– Не скажу точно, сэр. Должно быть, эти, – Стендер указал на пару довольно поношенных черных ботинок – Или эти. – Он показал на другую пару, чуть поновее.

– Благодарю вас.

Протянув руку, священник достал из шкафа первую пару и поднес ботинки к окну под прямой солнечный свет. Облик их не вселял никаких сомнений. Каблуки порядком сносились, однако на них не было ни пятен, ни следов какой-то потертости, которые непременно остались бы при удалении оставленного химикатом пятна.

Вернув их на место, Кордэ взял в руки вторую пару из тех, на которые указал слуга. Подобным же образом обследовав их, он обнаружил, что в чистоте ботинок усомниться невозможно. Они поражали идеальным блеском.

– Может быть, он в тот день ходил в другой обуви? – уточнил священнослужитель.

– Нет, сэр, такого не могло случиться. – Камердинер явно был полностью озадачен.

– Тем не менее я просмотрю всю обувь.

Доминик произнес эти слова как утверждение – он не спрашивал разрешения. Он не позволит обмануть себя или ввести в заблуждение тем, что ему подсунут не ту пару ботинок. Доставая их по очереди, Кордэ осмотрел все «собрание» обуви, к счастью, оказавшееся не слишком многочисленным. Мэлори не был экстравагантен: всего в его шкафу насчитывалось семь пар, включая совсем старую пару сапог для верховой езды. Ни на одном из предметов не оказалось химических пятен.

– Вы нашли то, что искали, сэр? – озабоченным тоном спросил Стендер.

– Нет. Однако, по чести сказать, не думаю, чтобы хотел найти. – Кордэ не стал пояснять свои слова, не зная, впрочем, действительно ли он так думает. – И это всё? То есть не было ли здесь еще одной пары? Не пропадали ли из шкафа какие-то ботинки за последнюю неделю?

Слуга смотрел на него со смятением и тревогой, исказившими его обычно спокойное лицо:

– Нет, сэр. Насколько мне известно, других ботинок за все время после возвращения домой у мистера Мэлори не было. То есть кроме тех, которые сейчас на нем, конечно.

– Ах… да. Я и забыл про них. Спасибо.

Доминик закрыл шкаф. Оставалось сделать две вещи: проверить те ботинки, которые были на молодом человеке в данный момент, и поговорить с мальчишкой садовника, чтобы узнать, где именно был разлит химикат и как долго он оставался достаточно влажным, чтобы оставить пятно.

– Эва, я и знать не знаю, как ево звать, сэр, – ответил ему мальчишка, хмуря лоб. – Об ентом вам надобно спросить у мистера Боствика. Однако оно через час высыхает, ежели пролить. Я сам после того наступил в евойную середину, и никакого следа не осталось.

– Ты в этом уверен? – настаивал Кордэ. Они стояли на мощенной камнем площадке перед зимним садом. Яркий солнечный свет пробивался сквозь все расширявшуюся прореху в облаках, а на каждом свежем листке и травинке трепетали капли дождя.

– Да, сэр, точно уверен, – ответил мальчик.

– А ты помнишь, в какое именно время пролил эту штуку?

– Не… не могу сказать…

– А если попробовать? Задолго до того, как мисс Беллвуд упала с лестницы, или нет? Постарайся вспомнить? – Доминик замер на влажных камнях, не замечая окружившей его красоты, думая лишь о времени и пятнах.

– Ну да, сэр! Канешна, помню. – Юнец явно был потрясен тем, что кто-то мог подумать, что он способен забыть такую вещь.

– Прикинь, что ты делал до того, как услышал о… о смерти, – настаивал священник.

Мальчишка задумался на несколько мгновений.

– Значицца, так: я чистил горшки для папоротников. Затем мне и спонадобилась эта жижа, – произнес он серьезным тоном. – Приходится бороться с красными клещами и ентими паучками. Точут листья, паразиты, а те гниют… – Мнение подростка о подобных тварях немедленно отразилось на его лице. – Никак от них не избавиться! Потом я поливал нарциссусы и гиацинты. Вот пахнут здорово! Те самые, которые с оранжевыми сердцевинками, мои любимые… нарциссусы то есть. Мистер Мэлори занимался, поэтому я успел подмести с его стороны. Он не любит, когда ему мешают. – Юноша не стал пояснять, в какой мере его уборка может стать помехой, однако выражение на его лице оставалось красноречивым. Теология теологией, однако место ей не в зимнем саду, где люди выращивают разные растения.

– А все остальное ты подметал? – продолжал расспросы Доминик.

– Да, сэр, подметал.

– А мистер Мэлори выходил оттуда?

– Не знаю, сэр. Я увидел, что внутри мне все доделать не удастся, и пошел поработать в саду. Так што я мог пролить эту жижу за полчаса до того, как упала мисс Беллвуд, а можа, парой минут позжее.

– А не за час?

– Вот уж нет! – с горячностью возразил мальчик. – Мистер Боствик сожрал бы меня живьем, коли б мне потребовался час на такую работу!

– Итак, пятно еще оставалось сырым, когда мисс Беллвуд упала с лестницы?

– Да, сэр, должно быть, так.

– Ну, спасибо…

Оставалось только одно дело, хотя священник был заранее уверен в результате… Так и оказалось: ботинки на ногах Мэлори были столь же чисты, как и те, что хранились в его гардеробе.

– Благодарю вас, – бесцветным тоном проговорил Доминик и, ничего больше не объясняя, в полном унынии удалился в свою комнату.

Мэлори не был виновен в убийстве. Теперь Кордэ верил в это, не зная, радует его этот факт или нет. Отсюда следовало, что виноват все-таки Рэмси, и ему было больно признать это. Впрочем, сам Рэмси сейчас уже не ощущал боли, находясь за пределами земных мук и страданий. А о более далеких последствиях для него священник не смел и помыслить.

Однако Питт считал, что старший Парментер не виновен в убийстве. А отсюда следовало, что он считал убийцей его, Доминика.

Кордэ расхаживал по комнате от шкафа к окну, а потом поворачивался и возвращался от окна к шкафу, едва замечая рассыпавшиеся по полу пятна солнечного света.

Томас будет задет подобной перспективой. Ему будет неприятно арестовывать свояка – из-за Шарлотты. Однако он выполнит свой долг! Отчасти даже испытывая при этом известное удовлетворение. Таким образом будет подтверждено его мнение о Доминике, сложившееся еще тогда, на Кейтер-стрит.

А Шарлотта будет ужасно горевать. Она так радовалась за него, когда узнала, что он наконец нашел свое призвание… В радости ее не было ни малейшей тени. Его арест сокрушит ее. Однако она не поверит в то, что ее муж совершил ошибку. Возможно, просто потому, что не вправе позволить себе сомнение в нем. Но если и не поверит, это ничем не поможет Доминику. Просто будут глубоко задеты все ее чувства.

Но глубже всего священника смущало то, что подумает о нем Кларисса. Она любила отца и верила в него, Доминика. А теперь она будет думать о нем с ненавистью и презрением, каковые трудно даже представить. Кордэ трудно было даже вот так стоять в этой давно знакомой комнате – с ее красным турецким ковром, полированными деревянными часами на каминной доске, шелестом листьев за окном – и представлять себе реакцию мисс Парментер. A ведь обвинение против него даже еще не выдвинуто! Почему-то до сих пор священник даже не представлял еще, насколько важным для него оказалось мнение Клариссы. Для этого не было никаких причин. Скорее, он должен был думать о Вите. Рэмси был ее мужем. Дом этот был ее домом. Это она обратилась к Доминику за поддержкой в своей тревоге, в своем горе. Это она доверилась ему, разглядела в нем доброго человека, полного силы, отваги, чести и веры. Она даже верила в то, что он способен стать вождем Церкви, маяком для простых людей…

Кларисса никогда не предрекала ему никакого величия. Ему придется разрушить мечты Виты, и разочарование в нем еще сильнее увеличит боль утраты и потери не только мужа, но и того, каким был некогда ее друг. Ей придется поверить в то, что Юнити убил он, Доминик. Питт, конечно, объяснит ей причину. Во всяком случае так, как он понимал ее… Питт расскажет ей об их прошлой любовной связи… если эти отношения можно было назвать любовью…

Любила ли его Юнити? Или просто была им увлечена, испытывала ту поедающую страсть к партнеру, которая может включать благородство, щедрость, терпение, способность отдавать ему все от сердца… а может и обойтись без них. Чувство это могло без особых усилий оказаться смесью некоего очарования и голода, временно разбуженного одиночеством.

Любила ли его Юнити?

Любил ли ее он сам?

Священник вернулся памятью к этим дням, пытаясь по возможности точно оценить их взаимоотношения. Воспоминания были болезненными, но в основном потому, что он стыдился их. Нет, он не любил мисс Беллвуд. Он был очарован, взволнован тем вызовом, которым она для него была. И когда Юнити наконец отреагировала на его намеки, Кордэ ощутил несомненный восторг. Эта женщина отличалась от всех его предыдущих подруг жизненной силой… силы, как и ума, ей было отпущено так много! Как и страстности.

Кроме того, она была собственницей и подчас проявляла жестокость. Теперь священнику куда острее припоминались ее жестокие выходки по отношению к другим людям, чем к нему самому. В памяти его не было никакой нежности, никакой жалости к этой женщине, которых, в известной мере, требовал факт ее смерти. С позиций жестокой честности, задним умом он понимал, что все его чувства к ней носили чисто эгоистичный характер.

Стоя возле окна, Доминик разглядывал свежие распускающиеся почки.

Да любил ли он вообще кого-нибудь?

Он был ласков с Сарой. В их отношениях было намного больше нежности, больше общности… Однако она в итоге надоела ему, потому что его в первую очередь заботили собственные потребности, желание переживаний, перемен, лести, ощущение власти в новых победах.

Боже, каким ребенком он был!

Теперь он мог возместить кое-что из своих прошлых проступков: нужно было пойти к Питту и сообщить ему, что Мэлори невиновен. Томас вполне может и сам обследовать пятно на полу зимнего сада. Но это не обязательно. Мэлори все расскажет ему, как рассказал Доминику. Но поверит ли ему Томас?

Тень висельной петли уже начинала ложиться на Кордэ, и скоро она примет вполне реальные и ощутимые очертания. Он невиновен. Рэмси считал себя невиновным.

Невиновен в убийстве и Мэлори.

Чему поверит Томас? Кроме троих мужчин, следовало учитывать Клариссу. Только Вита и Трифена вместе находились внизу и просто физически не могли быть виновными. Все слуги также были под присмотром друг друга или исполняли такие работы, что просто не могли незаметно прервать их.

Доминик не мог заставить себя поверить в то, что Кларисса может оказаться виновной. Зачем ей убивать? У нее не было никаких реальных причин для убийства. Разве что для того, чтобы спасти Мэлори, если она знала о ребенке Юнити и понимала, что та способна погубить ее брата… Или, быть может, потому что она прочла те любовные письма, о которых говорил Питт, не сумела объяснить их и запаниковала… Или об этом рассказала ей сама Юнити, пригрозив, что погубит Рэмси?

Священник не мог поверить этому. Но, быть может, на мисс Парментер, как и на всех, кого он знал, мог накатить непосильный припадок ярости, боли или страха… не позволяющий отчетливо мыслить или предвидеть последствия ужасного всепоглощающего забвения?

Однако Кларисса никогда не позволила бы обвинению пасть на голову ее отца. Каковы бы ни были последствия для нее самой, она честно шагнула бы вперед и сказала правду.

Или это не так? Но Доминик верил в это. Раньше он не осознавал, что чрезвычайно высоко ценил эту девушку, но ведь ценил же! Эта мысль вдруг заполнила весь его разум. К боли в ней примешивался некий восторг, в котором крылось нечто большее, чем простая констатация факта.

И тем не менее он удивился, когда какое-то время спустя в дверь его комнаты постучали, и на пороге появилась Кларисса – бледная как мел. Священник даже чуть запнулся, начав говорить:

– Что… в чем дело? Что-то слу…

– Нет, – поспешно возразила девушка, попытавшись улыбнуться. – Все живы и здоровы… во всяком случае, я надеюсь на это. В последние полчаса никаких криков в доме не раздавалось.

– Прошу вас, Кларисса! – порывисто проговорил Кордэ. – Не надо…

– Понимаю. – Войдя внутрь, она закрыла за собой дверь и остановилась, припав к ней спиной и держа обе руки на ручке. – Пора поговорить серьезно… смертельно серьезно. – Зажмурив глаза, мисс Парментер виновато прошептала: – O боже! Никак не могу избавиться от этой привычки…

Вопреки желанию, ее собеседник улыбнулся:

– Увы, так просто такие вещи не даются. Хотите попробовать еще раз?

– Благодарю вас. – Девушка открыла глаза, такие чистые, темно-серые… – С вами все в порядке? Насколько я знаю, у вас только что побывал полисмен. Он ваш свояк, конечно, однако…

Священник решил действовать осмотрительно, не обременяя ее теми решениями, которые ему пришлось сделать, их неопределенностью и ценой.

– Вижу, что вы неспокойны, так? – спросила его гостья негромко. – Это сделал Мэлори?

Доминик не смог солгать. Да, он потратил полные страха часы на размышления о том, что ему надлежит делать, что нужно сказать Питту и что скажет ему совесть, если он не сделает ничего. И теперь решение ушло из его рук.

– Нет, это не он, – ответил Кордэ. – Он не мог этого сделать.

– В самом деле? – В голосе мисс Парментер слышалась неуверенность. Она понимала, что эта весть не обязательно является доброй. В глазах ее угадывалось скорее смятение, чем облегчение.

Священнослужитель не стал прятать глаза:

– Нет. К моменту гибели Юнити химикат, разлитый на дорожке в зимнем саду, еще оставался сырым. Он оставил следы на ее туфлях, но не на ботинках Мэлори. Я выяснил это у мальчишки-садовника и у Стендера, а потом осмотрел все ботинки вашего брата. Он до сих пор лжет, утверждая, что Юнити не входила в зимний сад, чтобы поговорить с ним. Не знаю почему. Это полностью бессмысленно. Однако сам он не выходил из сада и потому не мог оказаться наверху лестницы.

– Так, значит, это все-таки сделал папа… – Кларисса была потрясена. Подобная истина оказалась для нее непереносимой.

Повинуясь инстинктивному порыву, Доминик взял обе ее руки в свои.

– Он считал, что это сделал я, – произнес он, опасаясь ее реакции, того мгновения, когда она, как и должно быть, с отвращением отстранится от него, однако не мог допустить, чтобы их разделяла ложь. – Питт нашел его дневник и расшифровал записи. Ваш отец действительно считал, что это я убил Юнити…

Девушка уставилась на него с удивлением:

– Почему? Потому что вы прежде были знакомы?

По телу Кордэ поползла сковывающая язык немота.

– Вы знали это? – спросил он с внезапной хрипотцой.

– Она сама мне сказала. – Кларисса коротко улыбнулась. – Она думала, что я влюблена в вас, и решила избавить меня от подобных мыслей. Она надеялась на то, что я рассержусь или стану вас недолюбливать. – Нервно усмехнувшись, она продолжила: – Она рассказала о том, что была вашею любовницей и что вы бросили ее.

Сказав это, девушка стала молча ждать реакции Доминика.

В это самое мгновение он отдал бы все на свете, чтобы иметь возможность сказать ей, что на самом деле все не так, что это – выдумка ревнивой женщины. Однако одна ложь с неизбежностью порождает другую, и он уничтожит ею единственные в своей жизни чистые взаимоотношения, лишенные эгоизма и не испорченные желанием, иллюзией и обманом. И гибель их будет вызвана прошлым, а не настоящим. Нет, он не пожертвует будущим ради нескольких дней или часов, если только его не сломает Питт!

– Я бросил ее, – признался он. – Она сделала аборт, убила нашего ребенка, и ужас и горе заставили меня бежать. Я понял, что мы не любили друг друга… каждый любил только себя, собственную страсть. Это не оправдывает ни мой поступок, ни то, что я творил потом. Я не намеревался стать бесчестным человеком, но тем не менее стал им. У меня были другие любовницы; мне хватило ума думать, что женщина способна делить мужчину с другой женщиной. A потом, когда она… та, другая девушка, оказалась слишком… ранимой… я узнал, что это невозможно.

Доминик до сих пор не мог подобрать должного определения своему поступку.

– Мне следовало бы знать это… я мог все понять заранее, если бы заставил себя не лукавить с собой. Я был достаточно зрелым и опытным человеком, чтобы не поверить в такую ложь. Но я позволил это себе, потому что хотел поверить, – признался священник.

Мисс Парментер не отводила от него глаз.

Кордэ хотелось замолчать, однако тогда ему пришлось бы сказать ей все это потом, снова вернувшись к этому разговору. Лучше прояснить все вопросы сейчас, сколь бы тяжелым ни оказался разговор. Доминик выпустил ее руки: было бы слишком тяжело ощутить, как она их отдергивает.

– Я отвергал привязанность единственной любви, ответственность за любимого человека не только в легкие, но и в трудные времена, – проговорил он удивительно ровным и бесстрастным для столь ужасных слов голосом. – Это ваш отец вытащил меня из бездны отчаяния после того, как Дженни наложила на себя руки, и я понял, что вина за ее смерть лежит на мне. Он научил меня храбрости и прощению. Он показал мне, что не бывает пути назад – только вперед. И если я хочу, чтобы моя жизнь складывалась стоящим образом, то сам должен выбраться из той грязи, в которой увяз. – Он сглотнул. – А когда уже ему потребовалась моя помощь, я не сумел ничего сделать. Только стоял в сторонке и смотрел за тем, как он тонет.

– Как и все мы, – прошептала Кларисса, голос которой наполняли слезы. – Как и я сама. Я не имела представления о том, что и почему происходит… Я веровала, но не могла помочь его неверию. Я любила его, но не могла понять, что происходит с Юнити. Я до сих пор не понимаю, любил он ее или просто нуждался в чем-то таком, что она могла дать ему…

– Не знаю. Я тоже этого не понимаю. – Бессознательным движением священник снова взял девушку за руки, стиснув покрепче ее пальцы. – Но я обязан сказать Питту, что Мэлори не мог этого сделать, а он и так уже убежден в невиновности вашего отца. Словом, единственным кандидатом в убийцы остаюсь я, и доказать свою невиновность мне нечем. На мой взгляд, он может арестовать меня.

Кларисса резко затаила дыхание и как будто собралась что-то ответить, но передумала.

Что еще остается сказать? Предложения хлынули в голову Доминика. Надо извиниться перед мисс Парментер за всю причиненную им ей боль, за все свое мелочное и бесцельное самолюбие, за все данные ей косвенно обещания, которые он не смог выполнить, и за то, что им еще предстоит… Кордэ хотел сказать ей о том, как много она значит для него, насколько важно для него то, что она думает о нем, и как, в свой черед, относится к нему. Но это было бы нечестно. Он только возложил бы на нее новое бремя, когда она и так пережила слишком много.

– Простите, – проговорил он, пряча глаза. – Я хотел быть лучше, чем являюсь на самом деле. Должно быть, я слишком поздно приступил к покаянию.

– То есть вы не убивали Юнити, так? – Это был не вопрос, а скорее утверждение; голос девушки не дрожал, требуя не помощи, а подтверждения.

– Нет.

– В таком случае я сделаю все от меня зависящее, чтобы вас не обвиняли в убийстве. Если потребуется, я буду драться! – проговорила Кларисса свирепым тоном.

Доминик посмотрел на нее.

Постепенно она залилась румянцем. Глаза выдавали Клариссу, и она понимала это. Какое-то мгновение девушка старалась не смотреть на собеседника, но потом оставила это безнадежное занятие.

– Я люблю вас, – признала она. – Можете ничего не говорить мне, разве что, бога ради, не извиняйтесь и не благодарите. Я этого не перенесу!

Священник невольно рассмеялся, потому что ее опасения ни в коем случае не соответствовали переживаемым им чувствам. Это была, конечно, благодарность, непомерная, радостная благодарность. Он был рад, даже если было уже слишком поздно и перед ними не было ничего, кроме борьбы и горя. Знание о любви мисс Парментер было в высшей степени драгоценным, и все, что говорил или делал Питт, все, о чем думал сам Доминик, не могло отнять у него настоящего мгновения.

– Почему вы смеетесь? – возмутилась Кларисса.

Священник крепче сжал ее руки, которые она пыталась высвободить.

– Потому что твоя любовь есть то единственное на земле, что может сегодня принести мне счастье, – ответил он. – Одна лишь она добра, чиста и мила во всей этой трагедии. И я не понимал этого до того самого мгновения, когда ты вошла сюда. Похоже, что все истинные драгоценности в своей жизни я замечаю тогда, когда уже становится слишком поздно… но я тоже люблю тебя.

– Правда? – удивилась девушка.

– Да. Да, люблю!

– В самом деле? – Она чуть нахмурилась, пристальным взглядом изучая лицо Кордэ, его глаза, рот… И убедившись в том, что он говорит правду, потянулась вверх и очень деликатно поцеловала его в губы.

Чуть помедлив, он обнял ее, прижал к себе и тоже поцеловал… а потом еще раз и еще. Он сходит к Питту и поговорит с ним… но потом. А этот час, это мгновение принадлежит ему. И пусть оно продлится так, чтобы запомниться на веки вечные!

Глава 12

Лежа в постели, Томас Питт вспоминал события вечера с удивлением, никак не позволявшим ему заснуть. Доминик побывал у него, чтобы сообщить о невиновности Мэлори, о том, что тот не имел возможности совершить убийство. Питт уже знал эти факты и вывод из них: Телман прояснил ситуацию еще несколько дней назад.

Удивило суперинтенданта то, что свояк сам нашел доказательство невиновности молодого человека и представил его Томасу, понимая, каким образом это воздействует на его собственное положение. И тем не менее он сделал это – с открытым взглядом и без колебаний. Этот поступок дорого стоил ему, что и было видно по его лицу. Доминик выглядел так, как будто ожидал, что родственник немедленно заключит его под стражу. Он трепетал, но высоко держал голову. Он вглядывался в глаза Питта, рассчитывая увидеть в них презрение… но так и не нашел его. Напротив, чувство, которое испытывал к нему полицейский, скорее следовало назвать уважением. Впервые со времени их знакомства – там, в прошлом, на Кейтер-стрит – Питт ощутил подлинное и глубокое восхищение этим человеком.

На мгновение Доминик заметил это, и лицо его чуть порозовело от удовольствия, которое, впрочем, тут же прогнало понимание подлинной ситуации, в которой он находился.

Суперинтендант принял его сообщение, не сказав, что уже все знает. Поблагодарив священника, он отпустил его, сказав лишь, что должен будет продолжить расследование.

Теперь Томас был на пороге сна, пребывая в том же недоумении, что и в самом начале. Дело не закрыто. Мэлори не был убийцей. Не убивал, по мнению Питта, и Доминик, хотя для этого у него имелись и причины, и возможности. Кроме того, Томасу казалось, что слишком многие соображения не позволяли обвинить в убийстве и Рэмси… А могла ли убить свою гостью Кларисса? Таков оказывался единственный ответ, который также не казался Питту справедливым. Когда он предложил подобное решение Шарлотте, она отмахнулась от него как от совершенно нелепого, оспаривая даже малейшую вероятность этого.

Полицейский погрузился в беспокойный сон, едва не просыпаясь через каждый час или два. Наконец он полностью проснулся к пяти часам и погрузился в размышления о любовной переписке между Рэмси и Юнити Беллвуд. Он не понимал эти письма. Они абсолютно не укладывались в его представления об этих людях.

Пролежав с полчаса во тьме, Томас попытался каким-то образом придумать нечто такое, что придавало бы им какой-то смысл, старался вообразить ситуацию, в которой их можно было бы сочинить. Пытался понять, что мог чувствовать Рэмси, чтобы рискнуть перенести подобные слова на бумагу. Должно быть, он ощущал великую страсть, если его оставило всякое ощущение опасности… И зачем вообще было писать письма, когда объект пылкой страсти находился в доме и ее можно было увидеть если не через минуту, то через час? Поступок, возможный для человека, утратившего всякое чувство меры; для человека, находящегося на грани безумия…

Это слово – «безумие» – возвращалось к суперинтенданту снова и снова.

Неужели Рэмси был безумен? И трагедия разрешается столь бесхитростным ответом?

Выскользнув из постели, полицейский поежился, прикоснувшись босыми ногами к холодному полу. Надо еще раз просмотреть эти письма. Быть может, при внимательном рассмотрении в них обнаружится и разгадка.

Чтобы не разбудить Шарлотту, Питт прихватил одежду с собой: одеться можно было и в кухне. Было еще слишком рано, чтобы мешать супруге спать. Пройдя на цыпочках через комнату, Томас осторожно отворил дверь. Она чуть скрипнула, однако он сумел тихо – ну, почти тихо – закрыть ее.

Внизу было холодно. Тепло вчерашнего вечера рассеялось, и его остатки можно было ощутить только возле камина. Впрочем, Грейси оставила возле печи полное угольное ведерко, чтобы облегчить себе утренние труды. Питт зажег лампу и оделся, а потом разворошил угольки и через несколько мгновений на них снова вспыхнул огонь. Суперинтендант принялся аккуратно подкладывать в печку новые куски угля. Если их положить слишком много, огонь задохнется. Дело требовало определенного мастерства.

Когда языки пламени окрепли и поднялись, Томас наполнил водой чайник и достал из буфета банку с заваркой, а также снял с крючков самую емкую чашку и блюдце. Огонь уже вполне разгорелся. Добавив еще пару кусков угля, хозяин дома закрыл заслонку. Печка немедленно начала нагреваться. Поставив на нее чайник, Питт вышел в гостиную и взял в руки письма и дневник.

Вернувшись в кухню, он сел за стол и начал читать.

Суперинтендант успел по разу прочитать все письма и уже начинал перечитывать их по второму разу, когда шипение кипящего чайника наконец пробилось в его сознание, после чего он отложил бумаги и заварил чай. Обнаружив, что забыл про молоко, Питт сходил в кладовку, принес оттуда кувшин и аккуратно снял с него круглую муслиновую, отороченную бисером салфетку. Наполнив чашку, он осторожно прихлебнул напиток. Слишком горячо.

Письма, как и прежде, абсолютно не соответствовали известному ему порядку вещей. Разложив бумаги перед собой, он осторожно отпивал чай, время от времени дуя на чашку. Пока ему ничего не удавалось выяснить, и он понимал это.

Питт не заметил, сколько времени просидел, однако к тому моменту, когда в кухне появилась Шарлотта, его чашка почти опустела. Он оглянулся. На жене была ночная рубашка и плотный халат. Томас купил его ей, еще когда дети были совсем маленькими, и ей приходилось по нескольку раз за ночь спускаться вниз, в их комнату, однако халат все еще оставался мягким и очень соблазнительно охватывал ее фигуру. С тех пор халат пришлось заштопать в паре мест, да Джемайма оставила на нем неяркое пятно, когда ее вырвало на плечо матери, однако оно было заметно лишь при определенном освещении, а чаще всего казалось естественным отливом ткани.

– Это и есть те самые любовные письма? – спросила миссис Питт.

– Да. Не хочешь чашку чая? Он еще не остыл.

– Да, пожалуй. – Женщина села, ожидая, когда муж принесет еще одну чашку и наполнит ее. Она взяла ближайшее к ней письмо и, нахмурившись, принялась читать его.

Питт поставил чашку возле нее, однако Шарлотта была слишком погружена в чтение, чтобы заметить это. Она взяла второе письмо, а за ним третье, четвертое и пятое…

Следя за ее лицом, Томас заметил, как недоверие и удивление на нем преобразовались в глубокую сосредоточенность, по мере того, как она стала читать все быстрей и быстрей.

– Твой чай стынет, – заметил он.

– Мм… – в рассеянности отозвалась его супруга.

– Удивительно, согласись? – продолжил полицейский.

– Мм…

– Ты можешь понять, почему он написал нечто подобное?

– Что? – Шарлотта впервые оторвалась от чтения. Рассеянным движением протянув руку к чашке, она отпила немного и скривилась: – Остыл!

– Я тебе напоминал.

– Что?

– Я говорил тебе о том, что чай стынет.

– Да? В самом деле?

Суперинтендант невозмутимо поднялся, взял у жены чашку, вылил в раковину теплую жидкость, а затем ненадолго поставил маленький заварочный чайник на большой с кипятком, после чего налил Шарлотте новую чашку.

– Спасибо. – Она с улыбкой приняла у него чай.

– Чего еще изволите? – усмехнулся ее супруг, вновь усаживаясь и наполняя собственную чашку.

– Томас… – Шарлотта глубоко задумалась. Она даже не расслышала его слова, потому что раскладывала письма попарно.

– Письмо и ответ? – спросил Питт. – Они соединяются парами, так?

– Нет… – проговорила женщина с окрепшей уверенностью в голосе. – Нет, это не письмо и ответ. Посмотри на них, посмотри внимательно. Посмотри на начало этого письма.

И она начала читать:

– «Ты, драгоценность моя, как выразить тебе одиночество, которое я чувствую, когда мы оба разлучены? Расстояние между нами неизмеримо, и все же мысли способны преодолеть его, и я могу дотянуться до тебя сердцем и умом…»

– Я знаю, что там написано, – перебил ее муж. – Какая-то ерунда. Их не разделяло никакое расстояние! В крайнем случае, коридор между двумя комнатами в одном доме.

Миссис Питт отмахнулась нетерпеливым движением головы:

– A теперь посмотри на это: «О, мой возлюбленный, невыразимо стражду по тебе. Когда мы разлучены, я утопаю в бездне одиночества, погибаю в ночи. Бесконечность разверзается между нами, и все же я думаю о тебе, и ни небо, ни ад не способны преградить путь моей мысли. Тогда бездна исчезает, и ты снова со мной». – Она умолкла и посмотрела на него: – Ну как, понял?

– Нет, – искренне признался суперинтендант. – Тот же самый абсурд, только изложенный более драматичным образом. Все ее письма написаны с большей страстью и куда более драматичны. Я уже говорил это тебе.

– Нет! – объявила его собеседница внушительным тоном, наклоняясь над столом. – Я хочу сказать, что в них передается одна и та же мысль – только у Юнити в более пылком изложении! Они полностью разделяются на пары, Томас. Идея к идее. Даже в том же порядке.

Питт опустил чашку:

– Что ты хочешь сказать?

– Что это вовсе не любовные письма – то есть что их никогда не адресовали друг другу, – поторопилась с ответом Шарлотта. – Они оба были знатоками древней литературы: он занимался исключительно теологией, она – разной тематикой. Мне кажется, что мы имеем дело с двумя переводами одного и того же оригинала.

– Что?

– Более сухие тексты написаны почерком Рэмси. – Женщина показала на записи, сделанные рукой священника. – А более яркие и страстные принадлежат Юнити. Она усматривала в них сексуальный подтекст или сама вносила его, он же писал в более метафорическом или духовном стиле. Готова держать пари, что если мы обыщем дом – а может быть, только кабинет, – то найдем латинский, греческий, еврейский или какой там еще оригинал этих писем.

Шарлотта снова указала рукой в сторону писем, коснувшись чашки рукавом халата, и добавила:

– Возможно, они были написаны каким-нибудь ранним святым, или отпавшим от веры, или же введенным во искушение некоей злосчастной особой, вне сомнения, помеченной клеймом вечной грешницы, благодаря способности совратить даже святого с истинного пути. Но кем бы ни был автор, мы найдем оригинал, с которого были переведены эти отрывки.

Она подвинула к мужу письма. Лицо ее светилось уверенностью.

Неторопливо приняв бумаги, Томас тоже разложил их парами, сравнивая указанные женой отрывки. Шарлотта была права. Все они различным образом выражали одни и те же мысли, или же их произносили два персонажа, полностью различных в своем восприятии, в чувствах, в использовании слов… во всем том, как они видели и воспринимали мир внутри себя и снаружи.

– Да… – проговорил мужчина, ощущая быстро крепнущую уверенность. – Да… ты права! Рэмси и Юнити никогда не любили друг друга. Эти письма являют собой еще один предмет, в отношении которого они так и не смогли договориться. Он воспринимал их как проявление божественной любви, а она видела в них страстную любовь между мужчиной и женщиной и толковала текст подобным образом. Он сохранил их, поскольку письма относились к теме его работы.

Шарлотта улыбнулась мужу:

– Именно. В таком свете они обретают бесконечно больше смысла. Мысль о том, что Рэмси мог быть отцом ее ребенка, следует выбросить из головы. – Она взмахнула рукой, словно отбрасывая что-то, и едва не сбросила на пол молочный кувшин.

Питт переставил посудину в более надежное место.

– Тогда остается Мэлори, – нахмурилась его супруга. – A он клянется, что не выходил из зимнего сада и не видел там Юнити… Хотя мы знаем, что в это самое время, пока он находился в саду, она заходила туда, благодаря пятну, оставшемуся на ее туфле.

– И он в это время не выходил из зимнего сада, – согласился Томас, – потому что на его ботинках пятна отсутствуют.

– Ты проверил это?

– Ну, конечно. И то же самое сделал Телман.

– Значит, она вошла в сад… a он не выходил оттуда… значит, он солгал. Почему? Если он мог доказать, что не выходил из зимнего сада, какая разница, входила она туда, говорила с ним или нет?

– Никакой, – согласился Питт, прикладываясь к чаю. Он вдруг почувствовал голод. – Не сделать ли мне тосты?

С этими словами он встал.

– Ты сожжешь их, – проговорила Шарлотта, также вставая. – Может быть, будет лучше, если я приготовлю завтрак? Яйца будешь есть?

– Да, будь добра. – Полицейский немедленно с улыбкой сел.

Миссис Питт бросила на него взгляд, говоривший, что она прекрасно поняла его уловку, однако охотно приготовит завтрак, но после того, как он снова разведет огонь.

Лишь через полчаса, когда они смаковали бекон, яйца, тосты и мармелад, Шарлотта возвратилась к теме.

– Однако пока что все это не имеет особого смысла, – проговорила она с набитым ртом. – Впрочем, если мы сумеем найти оригиналы этих писем, то, по крайней мере, сумеем доказать, что между Рэмси и Юнити не было никакой любовной интриги. Даже если не считать того, что тогда мы еще больше приблизимся к истине, сама честь требует от нас сделать это. Семья Парментеров убита горем. Миссис Парментер должна ощущать себя полностью преданной. Я не пережила бы, если бы вдруг обнаружилось, что ты способен писать подобные письма кому-нибудь, кроме меня.

Питт едва не поперхнулся беконом.

Его супруга залилась смехом.

– Ладно, такой стиль совершенно не отвечает твоей природе, – согласилась она.

– Совершенно… – булькнул он, с трудом проглотив очередной кусок.

– Однако нам нужно съездить к Парментерам и посмотреть, – руководящим тоном проговорила миссис Питт, берясь за чайник.

– Да, завтра я отправлю Телмана сделать это.

– Телмана! Он не узнает написанное клириком любовное послание даже в том случае, если оно окажется у него под носом!

– Вполне возможно, – сухо промолвил полицейский.

– По-моему, надо ехать нам с тобой. Сегодня как раз будет вовремя.

– Но сегодня воскресенье! – запротестовал Томас.

– Я знаю это. Наверное, у них никого не окажется дома.

– Наоборот, все будут дома!

– Ты не прав. Это же церковное семейство. Все они будут на воскресной службе. Возможно, будут отпевать Рэмси. Они все должны при этом присутствовать.

Питт медлил. Он хотел провести этот день в покое – дома, с женою и детьми. Но, с другой стороны, если они сумеют найти письма, это докажет, что Рэмси неповинен хотя бы в супружеской измене. Что, впрочем, теперь не особо важно. Однако чем дольше размышлял суперинтендант, тем больше хотелось ему немедленно установить истину. Поиск ее можно было отложить на завтра и заняться им, когда вся семья будет находиться дома. Однако в таком случае присутствие его в доме сделается более явным и более болезненным для всех. A сам он не получит от сегодняшнего дня никакого удовольствия, так как мысли его все равно будут устремляться к Рэмси Парментеру до тех пор, пока вопрос не найдет разрешения.

– Да… наверное, ты права, – согласился Томас, доедая последний ломтик бекона и протягивая руку к тостам и мармеладу. – Действительно, все можно сделать сейчас, не дожидаясь завтрашнего дня.

Шарлотта даже не представляла себе, что она может остаться на Кеппель-стрит, когда ее муж отправится в Брансвик-гарденс. Он же не сумеет правильно обыскать кабинет без нее! Так что вопрос о том, чтобы ей туда не ехать, даже не возникал.

Около парадной двери дома Парментеров они оказались без четверти одиннадцать, в самое удобное время для того, чтобы никого не застать дома – хозяева должны были уже находиться или в церкви, или на пути к ней. Дворецкий впустил их, проявив лишь легкое удивление при виде жены полицейского.

– Доброе утро, Эмсли, – с широкой улыбкой поздоровался Питт. – Сегодня за завтраком мне пришло в голову, что некие письма, способные уличить мистера Парментера в недостойном поведении, на самом деле могут иметь совершенно другое и вполне невинное объяснение.

– В самом деле, сэр? – Лицо домоправителя просветлело.

– Да. Идею подсказала мне миссис Питт. Эта область знаний знакома ей, и поэтому я взял ее с собой, чтобы рассмотреть все подробнее. Если вы разрешите мне войти в кабинет мистера Парментера, я поищу в его бумагах оригинал. Тогда наше предположение можно будет считать доказанным.

– Да-да, конечно, сэр! – бодро отозвался Эмсли. – Боюсь, что все члены семьи сейчас находятся в церкви, мистер Питт. Сегодня там поминальная служба по мистеру Парментеру, и, скорее всего, она закончится нескоро, сэр. Могу ли я предложить вам чем-нибудь подкре питься? – Затем он повернулся к Шарлотте: – А вам, мэм?

Молодая женщина очаровательно улыбнулась дворецкому:

– Нет, благодарю вас. Нам лучше всего немедленно приступить к делу. Если мы успеем выяснить все до возвращения родных покойного, это станет для них самой приятной новостью.

– Действительно, мэм, надеюсь на это! – С этими словами дворецкий отступил к лестнице, учтиво приглашая гостей войти, a затем с легким поклоном извинился.

Питт поднимался первым. Супруга следовала за ним, разглядывая этот необычайный холл с его мозаичным полом, яркими плитками на стене первого этажа и поддерживающими площадку коринфскими колоннами. Обстановка здесь воистину была невероятной. Росшая в горшке огромная пальма под верхним пролетом перил, в сравнении с остальной обстановкой, казалась совершенно обычной. Она стояла непосредственно под тем местом, где должна была находиться Юнити, когда ее толкнули. Шарлотта не стала торопиться следом за мужем, с ходу направившимся в кабинет. Она решила догнать его чуть позже.

Повернувшись, миссис Питт посмотрела сверху лестницы на холл. Он был прекрасен, однако она не могла представить себе это помещение в качестве жилого. Какая же бурная страсть должна была поселиться в этом доме, чтобы вызвать подобный взрыв, закончившийся двумя смертями!.. Какая любовь – и какая ненависть…

Томас и Доминик совместными усилиями сумели много рассказать ей о мисс Беллвуд, и Шарлотта почти не сомневалась в том, что не полюбила бы эту женщину, если бы была с ней знакома. Однако характеру покойной были присущи и некоторые восхищавшие миссис Питт черты, и она в известной степени понимала владевшую Юнити неудовлетворенность, ощущала ту надменную снисходительность, которая заставила ее нанести ответный удар. Терпеть несправедливость невозможно.

Однако Беллвуд изгнала из своего чрева ребенка Доминика. Этого Шарлотта понять не могла, тем более что Кордэ находился рядом и готов был жениться на ней. Аборт был сделан не из страха, отчаяния или ощущения того, что ее предали.

Что же было назначено ребенку, которого эта девушка носила в момент гибели? Намеревалась ли она вытравить и его? Юнити была по меньшей мере на третьем месяце и должна была осознавать собственное положение. Миссис Питт вспомнила свои собственные беременности – сперва Джемаймой, потом Дэниелом. Тошнило ее не так уж часто, однако головокружение и дурнота на третьем месяце стали слишком заметны, чтобы усомниться в их причине или проигнорировать их. Сперва она не толстела, однако к третьему месяцу талия ее округлилась. Происходили и другие изменения, более интимного плана.

Суперинтендант выглянул из двери кабинета, разыскивая жену взглядом. Шарлотта поднялась на последнюю ступеньку и прошла по площадке.

– Прости, – поспешно извинилась она, после чего вошла вслед за ним и закрыла дверь.

Муж настороженно посмотрел на нее:

– С тобою все в порядке?

– Да. Я просто задумалась… о Юнити, о том, как она падала…

Питт ласково прикоснулся к руке жены, задержал ее на мгновение в своей ладони и еще раз посмотрел ей в глаза, а затем вернулся к шкафам, уже начиная поиск оригиналов писем.

Его супруга начала поиски с нижних полок, по очереди пролистывая книги и возвращая на место те, что показались ей не относящимися к делу.

– Я думаю посмотреть еще в библиотеке, – проговорила она минут через пятнадцать. – Раз Юнити работала там, то и книга скорее окажется там, а не здесь.

– Хорошая мысль, – согласился Томас. – А я досмотрю все, что есть здесь, и проверю те книги, которые находятся вон там, позади стола.

Однако, когда Шарлотта оказалась в коридоре, ее осенила другая идея и, оглядевшись, чтобы убедиться в том, что ее никто не видит, она направилась по коридору в сторону спален. Заглянув в первую, женщина догадалась, что комната принадлежит Трифене – по книге Мэри Уолстонкрафт[29] на столике возле кровати. Мебель там была в основном обита розовой материей, шедшей светловолосой миссис Уикхэм.

Следующая комната оказалась намного больше просторной и чрезвычайно женственной, хотя расцветки здесь были смелее; в ней царил экзотический и более современный дух, напоминавший главную приемную дома. Вкус Виты – в обстановке звучала нотка арабского, турецкого колорита, а возле окна даже стояла китайская лакированная шкатулка.

Шарлотта вступила внутрь и закрыла за собой дверь, ощущая, как колотится в ее груди сердце. Если ее застанут здесь, извинения не помогут… Милостивый Боже, сделай так, чтобы все служанки оказались в церкви на службе!

Миссис Питт на цыпочках прошла к туалетному столику. Взглянув на склянки с лавандовой водой и розовым маслом, щетки для волос и расчески, она выдвинула верхний ящик. В нем оказалось несколько коробочек для пилюль: одна была из резного мыльного камня, одна из слоновой кости, а остальные – золоченые и покрытые эмалью. Женщина открыла первую. Полдюжины пилюль; как знать, от чего они? Она заглянула в следующую коробочку. Пара золотых запонок с выгравированными на них инициалами – «ДК». Доминик Кордэ!

Шарлотта вернула крышку на место чуть дрогнувшими руками и принялась искать дальше. Следующей ее находкой стал платок с вышитым вензелем «Д», перламутровая запонка, небольшой перочинный ножик, не имевшая пары перчатка и план проповеди, записанный на оборотной стороне меню почерком Доминика. Миссис Питт помнила его по прошлым годам, он не переменился.

Шарлотта задвинула ящик обеими руками, трясшимися так сильно, что ей пришлось сесть и отдышаться, прежде чем удалось взять себя в руки, встать и вернуться к двери. Воспоминания заставили молодую женщину покраснеть. Десять лет назад она так же была одержима Кордэ, влюблена настолько, что могла твердить про себя его обращенные к ней слова еще несколько дней. Когда он входил в комнату, она буквально лишалась дара речи от чувств. Шарлотта помнила каждый жест его рук, каждый обращенный к ней взгляд, выражение на его лице… Она проходила по его следам и трогала вещи, которые он брал, словно бы те сохраняли на себе какой-то отпечаток его личности. Она собирала потерянные им или ненужные ему предметы – платок, шестипенсовик, перо, отброшенное в сторону, когда он закончил писать…

Одним словом, ей было незачем размышлять над тем, что делала миссис Парментер с вещами священника и почему.

Осторожно приоткрыв дверь, Шарлотта огляделась. В коридоре никого не было. Выскользнув наружу, она аккуратно притворила дверь и вернулась к лестнице. Если не считать Трифены, то лишь Вита просто не имела возможности столкнуть Юнити. А представлял ли сам Доминик, как относится к нему хозяйка дома?

Должно быть, всякий мог бы решить, что он просто не мог не заметить этого. Но миссис Питт абсолютно точно знала, что десять лет назад он не имел ни малейшего представления о ее чувствах. Она ясно вспоминала тот ужас и недоверие, когда он узнал об этом.

Однажды это уже было… Но возможно ли пережить подобное бесчувствие дважды? Или же он знал и был… что же? Польщен, испуган, смущен? Или же Юнити все заметила и угрожала рассказать об этом… всей семье и в том числе Рэмси?

Остановившись наверху лестницы, женщина посмотрела вниз: в доме царила полная тишина. Эмсли должен был дежурить где-то поблизости, на тот случай, если его позовет Питт, – возможно около одного из колокольчиков, которые должны находиться в холле у слуг и в кладовой дворецкого. Кухарка, наверное, где-то готовила холодную полдневную трапезу. Никаких признаков жизни, если не считать Томаса, копошившегося в кабинете.

Юнити поссорилась с Рэмси, как нередко случалось и прежде. Она вылетела из его кабинета, пробежала по коридору и выскочила на лестничную площадку. И остановилась там, где сейчас находилась Шарлотта. Быть может, она еще что-то крикнула Рэмси, а затем повернулась, чтобы спуститься вниз. Возможно, взялась за поручень… что, если она поскользнулась?

Однако поскользнуться здесь ей было не на чем.

Что, если она сломала каблук?

Однако и этого не произошло. Туфли ее находились в идеальном состоянии, если не считать полученного в зимнем саду пятна.

Что, если у нее закружилась голова? Все-таки она была уже на третьем месяце! Так сильно закружилась, что девушка свалилась с лестницы?

Не похоже.

Чуть перегнувшись через поручень, Шарлотта посмотрела вниз. Росшая в горшке пальма стояла как раз под нею. Миссис Питт находила это растение уродливым и в своем доме пальм не признавала. Они всегда казались ей несколько пыльными, a из ствола этой к тому же повсюду торчали сухие черешки, оставшиеся на месте срезанных старых ветвей. Должно быть, в пазухах их гнездились пауки и валялись дохлые мухи. Какая гадость! Но как можно вычистить такую вещь?

Однако в макушке пальмы что-то застряло. Нечто бледное, размером где-то полтора на полтора дюйма… нечто совсем непонятное!

Женщина неспешно спустилась по лестнице, не зная почему, стараясь ступать на цыпочках, и посмотрела на пальму с более удобной точки. Интересовавший ее предмет застрял между стволом и одним из сухих черенков. По форме он был почти квадратным.

Шарлотта чуть шевельнулась, чтобы посмотреть на него с другого угла. Сверху эта вещь была похожа на деревяшку. Однако, нагнувшись между балясинами и вглядевшись, миссис Питт заметила отблеск света на атласной материи. Что же это такое?

Спустившись до самого низа, она втиснулась между стеной и огромным медным горшком и засунула руку между ветвей, заранее скрипя зубами от страха перед возможными пауками. Ей пришлось немного пошарить рукой, прежде чем ее пальцы нащупали предмет и вытащили его наружу. Он оказался каблуком от женской туфельки.

Давно ли он застрял в этой пальме? После того, как Юнити сломала каблук при падении? Наверное, у нее все-таки слегка закружилась голова, и она слишком резко повернулась, сломала каблук, а потом, потеряв равновесие, инстинктивно вскрикнула – уже падая, в ужасе осознавая, что происходит?

Однако нашли ее в целой обуви!

И тут в голове миссис Питт сложился полностью примирявший все эти факты ответ.

Зажав каблук в руке, она взбежала по лестнице и, промчавшись по площадке, ворвалась в кабинет.

– Я нашел эту книгу! – сообщил ей муж, прежде чем она успела заговорить. С довольной улыбкой он показал ей тощую книжицу. – Письма взяты отсюда.

Разжав ладонь, Шарлотта показала ему каблук.

– Я обнаружила его в пальме, которая стоит в горшке у подножия лестницы, – проговорила она, вглядываясь в лицо суперинтенданта. – И это не всё. Я… я побывала в спальне Виты. Я понимаю, что совершила недостойный поступок, можешь не говорить мне об этом! Томас… Томас, она собирала всякие мелкие реликвии, связанные с Домиником, его вещи!

Шарлотта вспомнила краску стыда, окрасившую в этот момент ее щеки. Она во всех отношениях предпочла бы не признаваться в этом, однако альтернативы не было.

– Томас… она влюблена в него, – объявила молодая женщина. – По самые уши.

– В самом деле?.. – неторопливо проговорил полицейский. – Ты так считаешь?

Кивнув, супруга протянула ему каблук.

Взяв вещицу в руки, Томас внимательно разглядел ее:

– Так ты говоришь, что нашла этот каблук в пальме у подножия лестницы?

– Да.

– Прямо под верхними перилами?

– Да.

– Так, значит, ты утверждаешь, что Юнити просто сломала каблук и упала?

– Вполне возможно. На этой стадии беременности случаются головокружения.

Питт пристально посмотрел на жену:

– Ты хочешь сказать, что когда Вита оказалась возле тела, она скрыла этот факт, обменявшись с ней обувью! Это Вита была в зимнем саду и наступила в лужу. Мэлори сказал правду. Юнити погибла по несчастной случайности, но Вита придала ее смерти вид убийства, чтобы обвинить в нем Рэмси.

– A Юнити сама «подсказала» ей эту идею, позвав на помощь именно Рэмси, – добавила Шарлотта.

– Возможно. Но, скорее, Вита крикнула сама, – поправил ее супруг, – когда увидела тело Юнити у подножия лестницы.

Миссис Питт пришла в ужас. Какая расчетливость, какая преднамеренная жестокость! Каким хладнокровием должна была обладать эта женщина, чтобы воспользоваться представившейся возможностью без долгих размышлений! Задумайся она на мгновение, и возможность исчезла бы. Шарлотта смотрела на Томаса такими глазами, словно перед ней вдруг разверзлась ледяная пропасть… Столь глубокий эгоизм воистину мог вселить ужас.

Питт понимал ее чувства: в глазах полицейского отражался его собственный страх.

– Ты и в самом деле считаешь, что она осознанно так поступила? – прошептала Шарлотта. – Потому что хотела, чтобы вина легла на Рэмси? Но как тогда быть с его нападениями на нее? Или она страхом довела своего мужа до безумия? Как, по-твоему, он понимал, что она делает? Если да, то почему молчал? Потому что не мог ничего доказать и думал, что ему никто не поверит? Бедный Рэмси… он потерял голову и набросился на нее. Конечно, мы никогда не узнаем, что она ему наговорила, чем искушала его…

Она умолкла.

– Может, и так… – неторопливо проговорил суперинтендант, задумчиво морща лоб. – А может, и нет. Давай-ка заново переиграем всю сцену.

– Какую? Смерти Рэмси?

– Да. Давай проделаем это вместе. Ты исполняешь роль Виты, я – Рэмси. Раньше я не сомневался в ее описании, потому что в этом не было необходимости, но что, если… В общем, так: я сижу за столом…

Питт тут же выполнил задуманное, усевшись на место Парментера, и указал на дверь:

– Ты входишь оттуда.

– А как насчет ножа для разрезания бумаг? – спросила его жена.

– Сейчас он находится у нас в участке. – Оглядев стол, Томас заметил на нем ручку: – Возьми вот ее. Будем считать ее ножом. Потом спросим служанку о том, на каком именно месте лежал нож после убийства. Но сперва разыграем саму сцену…

Шарлотта послушно вернулась к двери, как если бы только что вошла в кабинет. Надо было придумать какое-то начало разговора. Что могла произнести Вита, входя? Годится любая фраза. До того как она увидела письма, разговор не имеет никакого значения.

– По-моему, будет неплохо, если сегодня утром ты позавтракаешь со всеми нами, – сказала миссис Питт.

Ее муж с удивлением посмотрел на нее, но сразу же сообразил, в чем дело.

– А? Нет, едва ли, – отозвался он. – У меня много работы. Нужно еще многое сделать для книги.

– Чем ты сейчас занят? – Женщина подошла к столу.

– Перевожу письма, – ответил Питт, внимательно глядя на нее. – Но, конечно, на весь труд еще уйдет много времени…

– Понимаю. – Взяв со стола лист бумаги, Шарлотта посмотрела на него. Это была записка о встрече с приходским советом. Миссис Питт изобразила на лице удивление и боль: – Что это такое, Рэмси?

Томас нахмурился:

– Перевод послания одного из ранних святых. Того, над чем мы работали. А что ты подумала?

Шарлотта попыталась придумать какое-нибудь обидное соображение:

– Это любовное письмо! Святые не писали подобных писем.

– Все это метафора, – ответил полицейский. – Ради бога, не воспринимай этот текст в романтическом плане, он не для того предназначен!

– A этот? – Схватив другой лист бумаги, миссис Питт яростно замахала им перед носом супруга. Это было письмо епископа об изменениях, вносимых в ход вечерней службы. – Скажешь, еще одно чисто духовное письмо? – Голос ее был полон сарказма.

– Это сделанный Юнити перевод того же самого письма, – рассудительным тоном проговорил суперинтендант. – Здесь я полностью не согласен с ней. Как ты можешь видеть из моего перевода, она истолковала это письмо совершенно неправильно.

– Не получается, – пожала плечами Шарлотта. – Здесь нет никакого повода для ссоры. Никто его здесь не найдет. Просто смешно! Ссора должна была произойти из-за чего-то другого.

Питт встал:

– Что ж, тогда будем считать, что она произошла из-за чего-то другого, слишком личного для того, чтобы Вита могла рассказать нам, и поэтому она предпочла прикрыться письмами.

– Я в это не верю, – покачала головой молодая женщина.

– Я тоже, но как бы то ни было, давай попробуй изобразить драку. Лучше стань поближе к столу, чтобы ты могла дотянуться до ножа.

– У нас может ничего не получиться, – заметила Шарлотта. – Ты на несколько дюймов выше Рэмси.

– Примерно на три, я бы сказал, – согласился Питт. – Но ты где-то на те же три дюйма выше Виты, так что сойдет.

Протянув руки, Томас аккуратно взял жену за горло и пригнул ее к самому столу. Она попыталась сопротивляться, однако при его росте, весе и силе сопротивление было бесполезно. И это еще при том, что он не сжимал ее горло!

– Возьми нож, – приказал Питт.

Заведя руку назад, Шарлотта попыталась нашарить ручку на крышке стола, но та не попалась ей под руку.

Взяв ручку, полицейский подал ее супруге.

– Спасибо, – напряженно проговорила она.

Питт еще немного пригнул ее к столу.

Шарлотта подняла «нож», на мгновение задержала ее, чтобы дать Питту время отшатнуться, как, по словам Виты, сделал Рэмси, а потом ударила изо всех сил, но держа ручку за кончик пера, так что удар практически был нанесен рукой. Она попала мужу в щеку, и Питт дернулся. Однако с тем же успехом женщина могла угодить ему и в горло. Попробовав еще раз, она попала в его шею под ухом.

Распрямившись, суперинтендант потер рукой место удара, который оказался сильнее, чем его жене хотелось бы.

– Вполне возможная ситуация, – без радости в голосе признал он. – B отличие от самой ссоры. Причина ее кажется мне совершенно непонятной. Как по-твоему: он действительно попытался убить ее? Зачем? В самих письмах нет ничего предосудительного, если знать их природу, a ее нетрудно определить, располагая оригиналами. Но даже без них существуют и другие экземпляры. В некотором смысле это известно всем. Их может отыскать любой знаток классической литературы. Рэмси не мог не знать, что его оправдания основательны.

– Но может быть, речь пошла о чем-то еще? – предположила миссис Питт, посмотрев супругу в глаза.

– Возможно, и нет, – Томас не стал торопиться с ответом. – Возможно, она с самого начала задумала убить его. О том, что Рэмси ударил Виту тогда или в первый раз, мы знаем только с ее слов.

Взявшись за шнурок звонка, он потянул его.

– Что ты собираешься делать? – удивилась Шарлотта.

– Хочу узнать, где лежал нож для бумаг, – ответил Томас. – Судя по тому, как упал Рэмси, он мог лежать только где-то здесь.

Он указал в сторону одного из концов стола и продолжил:

– То есть со стороны его левой руки. Рэмси был правшой, и класть нож слева от себя ему было бы неудобно. Если он стоял перед Витой – а он должен был стоять именно так, чтобы упасть так, как он лежал, – то она должна была лежать на столе так, как лежала ты. Нож должен был оказаться прямо под ее рукой, так как у нее не было возможности повернуться и отыскать его взглядом. Ты не сумеешь повернуться, когда кто-то держит тебя за горло и пытается убить или предпринимает нечто похожее на попытку убийства. Поэтому нож должен был находиться у переднего края стола, вдалеке от Рэмси, если он сидел в кресле, как и должно быть, когда ты пользуешься ножом для бумаги.

– Так где же, по-твоему, находился нож? – уточнила женщина.

– Не знаю, но, кажется, не там, где она говорила.

Дверь отворилась, и в нее заглянул дворецкий с вопросительным выражением на лице:

– Да, сэр?

– Должно быть, вы часто заходите в эту комнату, Эмсли?

– Да, сэр, по нескольку раз на дню… то есть так было раньше, когда был жив мистер Парментер. – По лицу старого слуги пробежала тень.

– А где обычно находился нож для бумаги, где его точное место? Можете показать?..

– Который из них, сэр?

– Что?

– Который из ножей, сэр? – повторил Эмсли. – Один находится в холле, другой – в библиотеке, и третий – здесь.

– Тот, который был здесь, – нетерпеливым тоном проговорил Питт.

– На столе, сэр.

– В каком именно месте?

– Вот здесь, сэр. – Домоправитель указал на дальний правый угол. – Симпатичный такой, изображал что-то вроде Экскалибура… меча короля Артура.

– Да, конечно… Однако мне он скорее показался похожим на французскую саблю.

– Французскую саблю, сэр? O нет, сэр, простите меня, но он определенно изображал старинный английский меч, совсем прямой и с кельтской рукоятью. Рыцарский меч. В нем не было ничего французского! – вознегодовал дворецкий, на бледных щеках которого проступили красные пятна.

– Значит, в доме есть два ножа для бумаги, похожих на мечи?

– Да, сэр. Тот, который находится в библиотеке, больше соответствует вашему описанию.

– Вы уверены? Абсолютно?

– Да, сэр. Я всегда был любителем чтения, сэр. И «Смерть Артура» перечитывал несколько раз. – Эмсли, не замечая того, чуть расправил плечи. – Я способен отличить рыцарский меч от французской сабли.

– Но вы уверены в том, что сабля находилась в библиотеке, а меч – здесь? Их не могли поменять местами на какое-то время?

– Могли, сэр, но не меняли. В тот самый день я видел Артуров меч на этом столе. Более того, мы с мистером Парментером говорили о нем.

– А вы уверены в том, что это было в тот же самый день? – продолжил расспросы Питт.

– Да, сэр. Этот разговор произошел в день смерти мистера Парментера. Я никогда не забуду об этом, сэр… Но почему вы спрашиваете? Это имеет какое-то значение?

– Да, Эмсли, имеет. Благодарю вас. Мы с миссис Питт уходим. Спасибо за содействие.

– Благодарю вас, сэр. И вас, мэм.

Оказавшись на улице под солнце и ветром, Шарлотта повернулась к Томасу:

– Она взяла этот нож с собой, правда? Она заранее задумала убийство! Никакой ссоры не было. Она выбрала такое время, когда все слуги обедали, а члены семьи находились или в зимнем саду, или в гостиной. Никто не услышал бы его криков, даже если они и были!

Суперинтендант занял место по правую руку от нее, направляясь в сторону церкви:

– Да, похоже, что так. Наверное, с того самого мгновения, когда Вита увидела Юнити лежащей у подножия лестницы, даже до того, как убедилась в ее смерти, она решила во всем обвинить Рэмси. Она подстроила обстоятельства так, чтобы можно было заподозрить, что он теряет контроль над собой, вплоть до полного лишения разума и попытки задушить ее. В подобной ситуации она могла убить его и остаться при этом невинной и скорбной вдовой. Она посчитала, что со временем ей удастся выйти за Доминика и таким образом добиться всего, чего она хотела.

– Но Доминик ее не любит! – возразила Шарлотта, прибавляя шагу, чтобы поравняться с мужем.

– Не думаю, чтобы она понимала это. – Питт быстро взглянул на жену. – Если человек любит пылко и страстно, вплоть до наваждения, он видит лишь то, что хочет видеть.

Он не стал напоминать любимой о ее собственных прошлых переживаниях.

А миссис Питт смотрела прямо перед собой, и щеки ее порозовели лишь самую малость.

– Это не любовь, – негромко проговорила она. – Вита могла обманывать себя тем, что заботится о благополучии Доминика, но это не так. Она никогда не открывала ему свои замыслы и не позволяла сказать, чего он хочет или не хочет. Все, что делала, она делала ради себя. Таково наваждение.

– Понимаю.

Последнюю сотню ярдов до церковной двери они преодолели молча.

– Я не могу войти туда в этой шляпке! – вдруг встревожилась жена полицейского. – Мы не одеты подходящим для церкви образом. Нам следовало прийти в черном. Все-таки хоронят Рэмси…

– Уже слишком поздно. – Мужчина поднялся по ступеням, и Шарлотта заторопилась следом.

Навстречу им вышел привратник, с легким неодобрением взиравший на неопрятную внешность Томаса и голубую с пером шляпку его жены.

– Суперинтендант Питт и миссис Питт, – властным тоном произнес полицейский. – У нас судебное, срочное дело… иначе я не пришел бы сюда.

– Ах… Ах да, понятно, – отозвался привратник, ничего, конечно, не понимавший. Тем не менее он отступил в сторону.

Церковь была наполовину пуста. Похоже, что многие сомневались в том, стоит ли приходить, и некоторые так и остались дома. Естественно, ходили слухи и сплетни о том, что именно произошло, и самое главное, почему это случилось. И все же Томас заметил нескольких уже знакомых ему прихожан, среди которых выделялась мисс Кэдуоллер, сидевшая с идеально прямой спиной в заднем ряду, в черном пальто и черной шляпке с великолепной вуалью – которой, на взгляд Шарлотты, было по меньшей мере лет пятнадцать. Там же находился и мистер Ленделлс, лицо которого дергалось, словно он готовился разразиться слезами. Должно быть, ему слишком отчетливо припомнилась другая смерть.

На кафедре находился епископ Андерхилл – в великолепном, буквально сверкавшем облачении. Если он и сомневался в том, можно ли проводить похороны Рэмси с полными, подобающими священнику почестями, или же следует по возможности замять мероприятие, то очевидным образом сделал выбор в пользу помпы и бравады. Он не говорил ничего, что конкретно относилось бы к Парментеру, однако его звонкий голос разносился над головами собравшегося малого стада и наполнял рождающее эхо пространство под сводами.

Айседора сидела в первом ряду, очень серьезная и собранная на вид. Она была великолепно одета, и поля ее широкой черной шляпы, украшенной с одного края перьями, были загнуты кверху. Однако при более близком рассмотрении на лице супруги епископа читалось несомненное беспокойство. Напряжены были и ее плечи, и держалась она, как будто бы ощущая готовую прорваться внутреннюю боль. Бесстрастные глаза ее были прикованы к лицу мужа, но не оттого, что она была поглощена его словами, а потому, что миссис Андерхилл просто боялась посмотреть в другую сторону.

По другую от нее сторону прохода между рядами скамеек косой свет из высокого окна проливал радугу на голову Корнуоллиса. Он тоже смотрел строго перед собой, не поворачивая головы ни вправо, ни влево.

Шарлотта поискала взглядом черноволосую голову Доминика. Он должен был находиться где-нибудь впереди, подумалось ей, но она тут же осадила себя, вспомнив, что ее зять принадлежит к числу пастырей, а не к пастве. Бесспорно, он должен был сейчас исполнять какие-нибудь официальные обязанности. Пока церковные власти не назначат официального преемника Рэмси, в этом храме будет распоряжаться Кордэ.

И тут миссис Питт заметила его. Доминик был облачен в священническую одежду, и ее удивило, насколько естественным выглядел он в подобном наряде – словно бы родился в нем, а не надевал его только по воскресеньям. И только в этот момент молодая женщ ина осознала, насколько глубокая в нем произошла перемена. Это был не тот знакомый ей Доминик, всего лишь исполнявший новую для себя роль; это был совершенно другой человек, внутренне изменившийся и почти не известный ей. Шарлотта не могла не восхититься им, ощутив прилив светлой и высокой надежды.

Кларисса тоже смотрела на Кордэ. Миссис Питт видела ее лицо только в профиль, и оно, естественно, было под вуалью, но эта вуаль была настолько тонкой, что ее пронизывал свет, выхватывая слезинки на щеках девушки. Она гордо, с отвагой держала голову.

Трифена казалась более мрачной. Белая кожа делала ее черное платье и кружевную вуаль еще более драматичными. Она смотрела прямо перед собой, куда-то в сторону все не смолкавшего епископа.

Не заметить Виту было просто невозможно. Подобно дочерям, она была в черном платье, великолепно пошитом, идеально облегавшем ее стройную фигуру и от этого обретавшем несравненную элегантность и шик. Поля ее широкой шляпы были отогнуты под идеальным углом. Шляпа без всякой навязчивости передавала личность, изящество и особые черты своей хозяйки. Естественно, присутствовала и вуаль, столь сильно просвечивающая, что она скорее затеняла лицо вдовы, чем скрывала его. Подобно Клариссе, миссис Парментер тоже смотрела на Доминика, а не на епископа.

Тот наконец подвел проповедь к концу и, как и следовало ожидать, ограничился очень общими словами. Имя Рэмси прозвучало с кафедры всего только раз. И, если не считать этого упоминания в самом начале, его проповедь могла относиться к любому, к каждому человеку, повествуя о бренности человеческого бытия, о вере в воскресение из смерти в жизнь в Боге. По сухому, почти ничего не выражавшему лицу Андерхилла невозможно было понять, какие чувства испытывает этот человек, да и верит ли он вообще в то, что говорит.

Шарлотта ощутила прилив резкой неприязни. Эта проповедь могла бы во всех отношениях показаться блестящей, если бы не странное отсутствие в ней сердечности. В ней не было не то чтобы радости – скорее не было утешения.

Когда епископ сел, Доминик встал со своего места и подошел к кафедре – с прямою спиной, гордо держа голову, с тенью улыбки на лице.

– Мне нечего особо добавить к уже сказанному, – начал он низким и сочным, полным уверенности голосом. – Рэмси Парментер был моим другом. Во время моего отчаяния он протянул мне руку любви. Любви неподдельной, не знавшей эгоизма или нетерпения, любви, снисходительно взирающей на неудачи и не ищущей удовлетворения в наказании. Он взвесил мои слабости, чтобы помочь мне преодолеть их, и не осудил меня, но нашел достойным спасения и любви.

Собрание притихло. Не слышно было свиста атласных юбок или шелеста тонкого сукна по баратее[30].

Шарлотта еще не ощущала подобной гордости в своей жизни, и ее глаза защипало от слез.

Голос Кордэ несколько притих, однако его можно было слышать даже на последней скамье.

– Рэмси заслуживает того, чтобы мы отнеслись к нему с подобной любовью. Если все мы в конечном итоге намереваемся искать у Бога подобную любовь к себе самим, разве можно ради спасения собственных душ предложить кому бы то ни было нечто меньшее? Друзья мои… пусть Рэмси не благословил вас своей дружбой в той же мере, что и меня, однако прошу вас присоединиться ко мне в молитве об упокоении его души и о вечной ее радости там, на небесах, когда все мы узнаем Бога так, как Он всегда знал каждого из нас, и когда мы узнаем всё как есть.

Выждав мгновение, он склонил голову и начал знакомую всем молитву, к которой присоединилось все собрание.

Наконец прозвучали последние гимны, затем – благословение, и все поднялись на ноги.

– Что ты будешь делать? – шепнула Шарлотта мужу. – Ты не можешь арестовать ее в церкви!

– Я и не собираюсь, – тихонько пробормотал он в ответ. – Подожду и провожу ее до дома. Однако я не намерен выпускать ее из вида, на тот случай, если она с кем-нибудь заговорит, уговорит Эмсли изменить свои показания о ноже или даже уничтожит оригиналы писем… Или выбросит вещи Доминика из ящика в своей спальне. Я не могу…

– Понимаю.

Навстречу им по проходу шла Вита во всем великолепии вдовьего траура. Она скорее шествовала как невеста, высоко подняв голову и распрямив плечи. Двигалась эта женщина с чрезвычайным изяществом, не желая опираться на руку Мэлори и полностью не обращая внимания на дочерей, тянувшихся следом за ней. Остановившись возле двери, вдова начала принимать соболезнования от прихожан, парами и поодиночке проходивших мимо нее.

Шарлотта и Томас находились достаточно близко, чтобы слышать слова бравурного представления.

– Я так сожалею, миссис Парментер, – неловким тоном произнесла пожилая леди, не зная, что еще можно сказать. – Как вы должны горевать… я просто не могу…

– Вы очень любезны, – ответила с улыбкой Вита. – Конечно, это было ужасно, однако в жизни каждого из нас случаются трагедии. К счастью, я пользуюсь любовью и поддержкой членов моей семьи. Ни одна женщина не могла бы найти лучших друзей! – Она бросила взгляд на подошедшего Доминика. – Друзей, более сильных, преданных и верных, чем у меня.

Пожилая леди казалась несколько озадаченной, однако была благодарна тому, что оказалась избавлена от поисков выхода из абсолютно немыслимой, на ее взгляд, ситуации.

– Я так рада, – пробормотала она, не замечая недоумения во взгляде Трифены. – Я так рада, моя дорогая…

И заторопилась прочь.

Ее сменил мистер Ленделлс. Вернув себе самообладание, он произнес вполне обкатанную тираду:

– Мне очень жаль, миссис Парментер. Я знаю, что переживает человек, теряя любимого спутника жизни. Ничто не способно восполнить утрату, однако я не сомневаюсь в том, что вам хватит сил, а время поможет вам обрести душевный мир.

Вите потребовалась пара мгновений, чтобы придумать ответ. Посмотрев на шествовавшего к ней по проходу между скамьями епископа, она, чуть приподняв подбородок, вновь повернулась к Ленделлсу:

– Конечно. Все мы должны верить в будущее, каким бы жестоким оно ни оказалось. Однако я не сомневаюсь в том, что Бог предоставит нам не только то, в чем мы нуждаемся, но также и то, что наилучшим образом послужит Его целям.

Глаза ее пожилого собеседника преисполнились удивления:

– Не могу даже сказать, насколько я восхищен вами, миссис Парментер! Вы являете всем нам пример душевной силы и веры.

Вита улыбнулась в знак благодарности. Трифена теперь стояла за ней, спиной к церковным дверям, а Кларисса остановилась с другой стороны от матери, ближе к скамьям. Мэлори прятался за ними, очевидным образом считая себя виноватым в самом посещении протестантской службы. Она была для него слишком знакомой, отнюдь не чужой – и полной памяти о мгновениях его нерешительности, неполной веры, утверждений, двусмысленных и сделанных без уверенности. Шарлотте даже показалось, что она заметила в линии губ молодого человека некое сожаление, ощущение того, что, не желая пребывать здесь, он одновременно сердится на то, что Доминик, пусть и отчасти, исполняет ту роль, которая должна бы принадлежать ему. Младшему Парментеру предстоит еще долго пожить, чтобы понять ту любовь, о которой говорил Кордэ. Миссис Питт задумалась над тем, какие ранения должна была претерпеть в молодости вера Мэлори, чтобы до сих пор оставаться настолько ранимой. Сколько же раз считал он себя оставленным?

Мимо прошли еще с полдюжины прихожан, произносивших неловкие соболезнования и торопившихся прочь сразу же, как только этого позволяли приличия.

Подошла еще одна пожилая леди, сперва кивнувшая и улыбнувшаяся Доминику:

– Я не могла даже представить, мистер Кордэ, что кто-то может сказать здесь такие слова, которые могут принести мне утешение, однако вы идеально справились с делом. Я запомню вашу короткую речь на тот случай, когда буду горевать и сожалеть о чьих-нибудь поступках. Я так рада, что вы сумели сказать столь прочувствованные слова о преподобном Парментере.

– Благодарю вас, – улыбнулся в ответ священник. – Ваше одобрение много значит для меня, миссис Гардинер. Насколько мне известно, преподобный Парментер весьма ценил вас.

С довольным видом дама повернулась к Клариссе, a затем Трифене. Мэлори отступил назад, словно бы подчеркивая свою отделенность от всех остальных.

Епископ, тоже стоявший отдельно, елейно кивнул:

– Очень любезно с вашей стороны, что вы пришли, миссис… э…

– Я пришла не из чувства любезности, – сухо проговорила старая леди. – Я пришла для того, чтобы проститься с человеком, чье благородство меня восхищало. Не важно, как он умер. При жизни он относился ко мне с большой душевной щедростью, проводил со мной время, представлял всякую возможную помощь…

Она отвернулась от побагровевшего Андерхилла, не заметив, как вспыхнули глаза Айседоры и как она посмотрела на Корнуоллиса, встретив полное симпатии выражение на его лице.

– Сочувствую вашей утрате, миссис Парментер, – проговорила миссис Гардинер, посмотрев на Виту. – Не сомневаюсь в том, что вы глубочайшим образом ощутите ее, и мне хотелось бы в будущем как-то помочь вам, однако я опасаюсь показаться навязчивой. Могу только уверить вас в том, что всем нам, каждому по-своему, будет не хватать вашего мужа и все мы будем думать о вас с сочувствием.

– Благодарю вас, – едва ли не шепотом проговорила вдова. – Вы очень добры. Как я уже говорила, единственное мое утешение состоит в том, что у меня есть такие удивительные друзья.

Лицо ее смягчилось, и на нем появилась тихая, отстраненная улыбка, однако теперь она не смотрела на Доминика.

– Время лечит всякое горе. Надо лишь исполнять свой долг и ждать исцеления. Уж это я понимаю как никто другой, – кивнула Вита. – Увидим. Но надо жить, идти вперед. Прошлое нельзя изменить, но по нему можно учиться. И у меня нет сомнений в том, что в Церковь придут новые учителя, вожди, которые поведут нас вперед, вдохновляя нас и заново утверждая нашу веру. Еще придет человек, который огнем характера рассеет все наши сомнения и научит нас тому, как надо принадлежать к Церкви.

– Как это верно, – искренне согласилась ее собеседница. – Я надеюсь, что все у вас сложится так, как надо.

Миссис Парментер улыбнулась.

– Я совершенно уверена в этом, миссис Гардинер, – проговорила она, и голос ее наполнила такая убежденность, что к ней начали поворачиваться.

Епископ явно удивился, и на лице его проступило неудовольствие. Он уже готов был открыто не согласиться с Витой, однако Айседора бросила на мужа столь свирепый взгляд, что он тут же закрыл рот, не столько повинуясь, сколько опасаясь того, что она могла заметить нечто такое, что прошло мимо его глаз.

Корнуоллис посмотрел на миссис Андерхилл, и на какое-то мгновение Шарлотта заметила промелькнувшую в его глазах неприкрытую благоразумием нежность, от которой у нее перехватило дух: столь неожиданным оказался открывшийся в нескольких ярдах от нее мир чувства, полностью сокрытого от паствы.

А мимо Виты все проходили сочувствующие прихожане, бормоча учтивые слова, стараясь сказать нечто вежливое, a потом исчезнуть за дверью.

Когда ушел последний из них, миссис Парментер, просияв, обратилась к Доминику:

– А теперь, мой дорогой, по-моему, мы можем вернуться домой и заключить, что эта трагедия сыграна и последняя часть ее завершена.

– Я… я… возможно. – Кордэ был явно недоволен выбранными ею словами.

А она протянула руку, как бы желая, чтобы он взял ее под локоть. Священник заколебался, не зная, как на это отреагировать. Он посмотрел на Питтов. Глаза его наполнил страх, однако он не отступил.

– Это обязательно нужно сделать здесь? – внезапно охрипшим голосом проговорил Доминик, инстинктивно потянувшись к руке Клариссы. Та придвинулась к нему и, взяв его под руку, посмотрела на Томаса не то чтобы протестующим, но полным свирепости взглядом, не допускавшим непонимания.

Взглянув на них, Вита нахмурилась:

– Кларисса, моя дорогая, ты ведешь себя неподобающим образом. Постарайся хотя бы как-то взять себя в руки.

Бросив на мать яростный взор, мисс Парментер процедила сквозь зубы:

– Они пришли арестовывать Доминика. И как, по-твоему, в такой ситуации надо вести себя подобающим образом? Я не могу представить себе ничего другого. Весь мой мир подходит к своему концу. Или мне нужно положить на землю еще один белый крест, вырезать на нем: «Здесь покоятся мои мечты», а затем улечься в постель? Я не вполне уверена в том, как именно надлежит медленно угасать, однако не сомневаюсь в том, что в какой-нибудь книге об этикете для молодых леди найдутся соответствующие пояснения.

– Не паясничай! – оборвала ее мать. – Ты выставляешь себя на смех. Суперинтендант Питт пришел, чтобы воздать дань почтения твоему отцу, а не для того, чтобы кого-то арестовывать. Все мы знаем имя виновного, но я считаю прискорбным – более того, почти непростительным, – чтобы ты поднимала эту тему на его погребальной службе.

С этими словами она повернулась к полицейскому:

– Спасибо, что вы пришли, суперинтендант. Очень любезно с вашей стороны. А теперь, если вы простите меня, церемония была достаточно изматывающей, и мне хотелось бы вернуться к себе домой. Доминик?

Кордэ посмотрел на свояка. Глаза его переполняли удивление и надежда.

Кларисса не выпускала его руку, и сам он тоже не выказывал стремления освободиться.

– Я пришел не для того, чтобы арестовать тебя, – невозмутимо проговорил Питт. – Я знаю, что ты не убивал Юнити Беллвуд.

Из глаз мисс Парментер хлынули слезы благодарности и почти невозможного счастья. Даже не думая о том, насколько неуместен этот порыв и что могут подумать окружающие, она обняла Доминика, как можно крепче прижавшись к нему, и уткнулась лицом в его плечо.

– Кларисса! – полным ярости тоном воскликнула Вита. – Ты совсем потеряла разум? Немедленно прекрати!

Она шагнула вперед, словно бы намереваясь немедленно применить силу к своей дочери.

Быстрым движением Томас остановил ее руку:

– Миссис Парментер!..

Вдова на мгновение застыла, а затем с гневом повернулась к нему, краем глаза наблюдая за Домиником и Клариссой.

– Пустите меня, мистер Питт, – приказала она.

– Нет, миссис Парментер, боюсь, что я не вправе этого сделать, – серьезным тоном возразил он. – Видите ли, мне известно, что ваш муж не убивал Юнити Беллвуд. Как и кто-либо другой. Она погибла в результате несчастного случая, а вы увидели в этом возможность обвинить мужа, в котором разочаровались и которого разлюбили.

Лицо Виты посерело.

– Это вы кричали: «Нет-нет, преподобный!», а не Юнити, – продолжил полицейский. – Она сломала каблук наверху лестницы. Он застрял в листьях пальмы, откуда я его недавно извлек.

– Это какая-то ерунда, – вдруг подала голос Трифена, делая шаг в сторону матери. – С туфлями Юнити ничего не произошло. Я видела их. Каблук был на месте.

– Это было, когда вы видели тело Юнити, – поправил ее Питт. – Миссис Парментер обменялась с нею туфлями. Вот почему на них оказалось пятно химиката из зимнего сада. – Он посмотрел на Мэлори. – Вы говорили, что Юнити в то утро не заходила в зимний сад. Но ваша мать побывала там, правда?

Молодой Парментер облизнул пересохшие губы:

– Да…

– A любовные письма? – резко спросила побледневшая как мел Трифена. – Насколько я понимаю, папа не был влюблен в Юнити? Чем же они были тогда? A если они имели невинное содержание – чего не может быть, – почему он тогда пытался убить маму?

– Это были переводы литературных произведений, над которыми они работали, – ответил суперинтендант. – Написанные почерком Рэмси – его переводы, а написанные рукой Юнити – ее переводы тех же самых писем.

– Нелепица! – проговорил так же побледневший Мэлори, явно теряя уверенность. – Если это было бы так, ему незачем было бы нападать на маму.

– Он не нападал на нее. – Питт качнул головой, по-прежнему держа Виту за руку. Та как будто окаменела – Томас чувствовал напряжение ее тела. – Это было преднамеренное убийство. Миссис Парментер решила убить мужа, если я не арестую его и не отправлю на виселицу за смерть Юнити. Шаг за шагом она постаралась создать о нем впечатление как о человеке, склонном к буйным и неподконтрольным припадкам. Переводы, похожие на любовные письма, предоставили ей превосходное оправдание, поскольку мы не понимали, что они собою представляли, a Рэмси и Юнити, по понятной причине, уже ничего не могли объяснить.

– Но… но ведь он напал на нее! – возразил Мэлори.

– Нет, он этого не делал, – поправил его Томас. – Она принесла с собою нож для бумаг и сама на него напала.

Доминик был потрясен. Он смотрел на миссис Парментер так, словно она на его глазах превратилась в немыслимое чудовище.

– Я сделала это для нас! – решительным тоном проговорила вдова, не глядя на Питта и даже не пытаясь высвободиться из его руки. – Разве ты не понимаешь этого, мой дорогой? Так, чтобы мы всегда могли оставаться вместе, как это и предназначено нам судьбой!

Ее сын охнул.

Трифена пошатнулась и привалилась к епископу.

– Вы… вы и я? – Голос Кордэ был полон ужаса. – O нет… я… – Он придвинулся еще ближе к Клариссе. – Я не…

– Не надо притворяться! – настоятельным тоном проговорила Вита, на лице которой заиграла понимающая улыбка. – Мой дорогой, теперь это не нужно. Все кончено. Теперь мы можем быть искренними. Мы можем все рассказать свету. – Она говорила мягким и рассудительным тоном. – Ты можешь занять место Рэмси. Ты можешь стать всем, чем он так и не сумел стать. Твоя судьба – быть вождем, a я всегда буду рядом с тобой. Я открыла для тебя такую возможность.

Доминик закрыл глаза, не имея больше сил видеть ее. Тело его содрогнулось.

Епископ пошатнулся на ногах.

– Боже мой! О боже мой! – беспомощно пробормотал он.

– Вы делали это не для меня… – голосом, полным предельной муки, проговорил Кордэ. – Но я никогда… никогда не хотел этого…

– Да нет же, хотел, – проговорила умиротворяющим тоном миссис Парментер, словно бы успокаивая дитя. – Я знаю, что ты любишь меня столь же сильно, как я тебя. – Она пожала плечами, невзирая на хватку суперинтенданта. – Ты говорил это мне сотнею различных способов. Ты всегда думал обо мне, заботился обо мне, делал разные мелкие вещи ради моего удобства и утешения. Ты сделал для меня столь многое! Я храню знаки твоего внимания в своей комнате – там, куда никто не заглянет. Каждую ночь я достаю их и прижимаю к сердцу, чтобы быть рядом с тобой…

Епископ что-то прошипел сквозь зубы в знак неодобрения. Айседора опустила каблук на пальцы его ноги и основательно надавила. Андерхилл взвыл, однако его голоса никто не услышал.

– Скажи, чтобы он ушел, – попросила вдова, указывая на Питта движением локтя. – Доминик, ты ведь можешь все: у тебя есть сила. Ты станешь великим вождем Церкви нашего века. – В глазах ее светились уверенность и гордость. – Ты восставишь Церковь на то место, которое принадлежит ей по праву… и все будут взирать на нее, на ее клириков, как положено – снизу вверх. Церковь вновь станет главой и сердцем каждого общества. Ты покажешь людям путь, ты сделаешь так. Вели этому глупому полисмену уходить. Объясни ему, почему так случилось. Это было не преступление, а простая необходимость.

– В этом не было никакой необходимости, Вита, – ответил Кордэ, открывая глаза и заставляя себя посмотреть на миссис Парментер. – Вы ошиблись. Я люблю вас так, как люблю всякого человека, не более того. И я собираюсь жениться на Клариссе, если она захочет этого.

Вита перевела взгляд на него.

– Кларисса? – произнесла она имя дочери так, словно оно ничего для нее не значило. – Ты не можешь так поступить. В этом нет необходимости. Нам больше нет нужды притворяться. И потом, это неправильно; ты не можешь жениться на ней, потому что любишь меня. Ты всегда любил меня, с самой первой нашей встречи. – Голос ее вновь обрел уверенность. – Помню, как ты смотрел на меня в тот самый день, когда появился в нашем доме. Ты уже тогда знал, что Рэмси слаб, что он потерял веру, что он больше не годится в вожди народа. Я видела твою силу даже тогда… и ты понимал, что я верю в тебя. Мы понимали друг друга. Мы…

– Нет! – твердо проговорил священник. – Вы нравились мне. А это совсем другое. Вы были женой Рэмси, и для меня всегда останетесь ею. Я не люблю вас. И никогда не любил. Я люблю Клариссу.

Лицо Виты неспешно преобразилось. Оно сделалось твердым, а взгляд ее больших глаз ожесточился, зажегся гневом. Губы женщины сложились в полную ненависти гримасу.

– Трус! – прошипела она. – Слабак, недостойный трус! Я убила ради тебя! Я взяла на себя всю опасность, все актерство, все эти глупые вопросы и ответы, для того лишь, чтобы ты смог исполнить свою роль в судьбе, мог быть рядом со мной! Я придумала этот блестящий план и осуществила его. Я продумала все! A посмотри на себя! Ты боишься! Ты жалок!!! – И внезапно лицо ее вновь сделалось мягким, и на нем затрепетала улыбка. – Но я прощу тебя, если…

Доминик отвернулся, не имея больше сил терпеть. Кларисса обхватила его руками, и так, рядом, они побрели назад, в недра церкви.

Питт посмотрел на Корнуоллиса. Тот кивнул, и на его тонкие губы лег отпечаток ужасной печали.

Томас покрепче взял вдову за руку.

– Пойдемте со мной, миссис Парментер, – сказал он ровным тоном. – Говорить больше не о чем. Все закончено.

Она посмотрела на суперинтенданта так, словно бы только что вспомнила о том, что он находится рядом, хотя тот ни на мгновение не выпускал ее руки.

– Мы уходим, – повторил Питт. – Вам здесь больше не место.

Он повел арестованную вниз по ступеням, на улицу. Корнуоллис обогнал их, чтобы остановить кеб.

Шарлотта посмотрела на дверной проем, в котором исчезли Доминик и Кларисса, а потом, с улыбкой и странным удовлетворением, последовала за мужем.

Примечания

1

Нижняя горничная – служанка, работающая в нижней части дома, т. е. не обслуживающая спальни.

2

Библия короля Якова (King James Version) – перевод Библии на английский язык, выполненный под патронажем короля Англии Якова I и выпущенный в 1611 году.

3

Т. е. в католическую.

4

Р. Лавлейс «К Люкасте, уходя на войну». – Пер. А. Лукьянова.

5

Вазы работы Рене Лалика ценятся по сей день. Начал свою карьеру как свободный художник-ювелир в 1881 г., изготовлял вазы, чаши, бутылочки для духов, украшая их рельефными изображениями животных и растений. Кроме того, изготовлял столовую посуду, лампы и часы.

6

Целибат – обет безбрачия, обязательный для всего католического священства.

7

Данте Габриэль Россетти (1828–1882) – английский живописец, график и поэт. Сын итальянского политического эмигранта.

8

Оратория Георга Фридриха Генделя.

9

Диоцез – церковно-административная территориальная единица в некоторых церквях.

10

Французское селение Обюссон являлось центром производства ковров и мебельных тканей с XVI в. В 1743 г. там были организованы мастерские по производству ковров методом плоского плетения с цветочными узорами и рисунками в китайском стиле. В XIX–XX столетиях название обюссонских стало прилагаться к любому ковру плоского плетения французского производства.

11

Бейлиф – в англоязычных странах: помощник шерифа, полицейский при судебных органах.

12

Мейфэр – фешенебельный район лондонского Вест-Энда, известный дорогими магазинами и гостиницами; в старину был местом весенних ярмарок.

13

В респектабельных английских домах существовало правило: перед прочтением проглаживать газеты утюгом.

14

Министрант – в латинском обряде католической церкви мирянин (обычно юноша), прислуживающий священнику во время мессы и иных богослужений; в лютеранстве – помощник пастора, выполняющий функции, аналогичные обязанностям католического министранта. Термин «министрант» соответствует термину «алтарник» в византийском обряде.

15

Айсхауз (англ. Icehouse) – ледяной дом.

16

Ин. 13:34.

17

Мистрис (устар.) – то же, что и миссис.

18

Третий роман английской писательницы Мэри Энн Эванс, писавшей под псевдонимом Джордж Элиот, опубликованный в 1861 г.

19

Икономия (от греч. οικονομια – устроение дома, дел) —

в христианстве принцип богословия и решения церковных вопросов с позиции снисхождения, практической пользы, удобства.

20

Традиционное общеукрепляющее средство.

21

В крупных домах георгианской и викторианской Англии обитые зеленым сукном двери отделяли хозяйскую половину дома от служебной, занимаемой слугами.

22

Иак. 1:5.

23

Имя Юнити в английском языке переводится как Единство.

24

Город в Тоскане, расположенный в чрезвычайно живописной местности, на крутом холме, господствующим над долиной Арно, в получасе езды от Флоренции.

25

Рыбак (англ.).

26

Карильон – музыкальный инструмент, имитирующий колокольный звон.

27

Колокол по-английски bell.

28

Поговорка, связанная с флотом, опорой Англии. Матросы носили синие штаны.

29

Мэри Уолстонкрафт (1759–1797) – британская писательница, философ и феминистка.

30

Баратея – ткань, состоящая из шерсти и шелка.

Content

Энн Перри
Реквием в Брансвик-гарденс

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания