Майк Гелприн

Перехват

Короткое предисловие

Я верю, что не всем из тех, кто прочтёт этот сборник коротких новелл, доподлинно известно, что означало по отношению к литературе слово «перехват». На этот случай коротко рассказываю. Перехват – это профессия, зародившаяся в середине шестидесятых и напрямую связанная с литературой. Перехватчик занимал рабочее место вблизи магазина «Старая книга» и проводил там трудовой день, тщательно следя за тем, чтобы книги, обладающие рыночной стоимостью, ни в коем случае до прилавка не дошли.

Профессия насчитывала сотни тонкостей, которые позволяли опытному перехватчику раскрутить на незаконную продажу книг самого недоверчивого гражданина, ненавидящего проклятых спекулянтов преданного строителя коммунизма. Перехваченные книги потом перепродавались на книжных толчках, известных также как чёрные рынки, менялись в книгообменниках или просто ставились на полку.

Этот рассказ – серия коротких историй, заимствованных из моего личного опыта спекулянта-перехватчика.

1. Эта книга – говно

Необходимо сказать, что совершенно любую макулатуру, жуткий бред ослабленного ума и продукт деятельности казённо-милицейских мозгов, можно было с выгодой сбыть на чёрном рынке, иди в опусе речь о ворах, убийцах, растлителях, а также их антиподах из тех, что вышеупомянутых ловят. Обладая этой информацией, я смело перехватил у ханыги книженцию затрапезного вида, но зато с привлекательной обложкой. На обложке бездарной рукой была изображена жуткая рожа с блатным прищуром придурковатых глаз, косой чёлкой на лоб и дегенеративной челюстью. Чтобы ни у кого не оставалось сомнений в том, что означенный фигурант – в доску блатной, рядом с рожей имел место труп с ножом, торчащим из тела в районе первичных половых признаков.

Заплатив ханыге рубль и добавив семь копеек на бутылку плодово-выгодного, я стал обладателем этого шедевра, не удосужившись даже посмотреть, что скрывается под обложкой.

Придя домой, я ознакомился с подробностями. Ни автора, ни названия книги не помню совершенно, но содержание не забуду никогда. На титульном листе, во всю его ширь, синим фломастером был нанесён эпиграф: ЭТА КНИГА – ГОВНО.

Я был настолько заинтригован, что немедленно взялся за чтение, и сразу обнаружил, что неизвестный читатель полностью прав – книга оказалась жутким, отчаянным говном, просто говном божьей милостью. Вдумчивый читатель, впрочем, озаботился не только разукрасить титульный лист, но и оставить пометки на полях.

«Хуйня», – красовалась надпись тем же фломастером напротив фразы «Наши славные ребята знали, как надо выполнять долг». «Пиздец», – значилось напротив сентенции «Ты мне ответишь за все преступления, совершённые против советского народа, партии и правительства». «Ебись ты в рот», – стояло визави к откровению «Золото купил махровый рецидивист, спекулянт валютой и растлитель малолетних детей Шапиро». Каждая страница носила на себе следы вдумчивого освоения материала, а некоторые даже были проиллюстрированы мужскими и женскими гениталиями.

Так и не дочитав до конца, я понёс нетленку на чёрный рынок, мечтая расстаться с ней за трёху. Увы, мечты оставались мечтами. Любители остросюжетной литературы брали книгу в руки, раскрывали, обнаруживали эпиграф, смотрели на меня, как на придурка, и отчаливали. Я уже собирался отправить шедевр в ближайший кювет, когда напротив ящика, на котором лежали нераспроданные книги, остановился здоровенный мужик в форме прапорщика сухопутных войск.

– Эта книга – говно, – членораздельно и громко прочитал прапорщик. – Ты написал? – спросил он грозно.

– Да что вы, товарищ прапорщик, как можно, – начал оправдываться я. – Разве мог я такое написать на книге?

– Вот суки, – помягчел прапорщик. – Ну не суки, а? Хожу по этому сраному рынку, ну, какое только говно не продают! Достоевских, Хуевских, Пушкиных, Отхуяушкиных… А на нормальной книге пишут «говно». Да я этих Толстых, Хуйстых в жизни читать не буду. А такие вот книги, про наших ребят, как начну, так даже службу кошу, пока не докончу. Сутками могу читать и перечитывать – у меня их знаешь сколько? На всём рынке столько нет. А у тебя книга хорошая, редкая, я как раз за такими охочусь. За пятёрку отдашь?

– За четыре отдам, товарищ прапорщик, – предусмотрительно сказал я. – Сразу видно что вы знаток, поэтому вам скидка.

Мы расстались, довольные друг другом, и я начал забывать об этой истории, когда через пару месяцев обнаружил, что через толкотню чёрного рынка ко мне приближается давешний прапорщик.

– Пиздить будет, – философски сказал мой друг и партнёр, оказавшийся рядом и бывший в курсе этой истории.

– Похоже, – согласился я. – Ох, похоже.

– Здорово, хлопцы, – поприветствовал нас между тем пробравшийся, наконец, через толчею вояка. – Я тебя помню, – добавил он, пожимая мне руку. – Отличную книжку я у тебя тогда купил. Отдал переплётчику, тот всякую хуйню со страниц ацетоном вытравил, и обложку новую сделал, с золотым обрезом. Два червонца отдал как с куста, но вещь того стоит. Ну, нет чего-нибудь новенького по моей части?

– Да разве что «Приключения сержанта Синичкина», товарищ прапорщик, – отрапортовал я. – Но честно скажу – так себе книга.

– Да ладно тебе, «так себе», – передразнил прапорщик. – Отличная вещь, жаль только у меня уже есть. Ты сам-то её читал? – подозрительно спросил он.

– А то, – сказал я, – здорово там он его по кумполу отоварил.

– Ага, – подхватил прапорщик, – и по роже смазал. Класс!

– Шедевр, – заключил я.

– Бля буду, – подытожил прапорщик.

2. Сифилис бытовой

Мужика заметили на дальних рубежах. Он имел в руке внушительный портфель и целеустремлённо направлялся к букину.

– Сдаём? – окружила книгоношу плотная группа перехватчиков. – Чего хорошего есть?

– Дрянь всякая, – ответил мужик, – никому не интересно.

Этой фразой отвечал каждый второй приличный гражданин, намеревающийся сдать книги государству, и в них совершенно не разбирающийся. Последний раз я слышал эту фразу от декана факультета гидравлики политеха, на котором в своё время учился. Декан принёс сдать за три рубля «Три романа» Булгакова, стоящую на чёрном рынке под сотню. Борьба с косностью граждан всегда входила в джентльменский набор перехватчика.

– А нам как раз дрянь и нужна, – закидывает перехватчик первую фразу.

– Мы больше дадим, – поддерживает другой.

– Если меня заинтересует, я сколько хошь уплачу, – вступает третий.

Редко кто способен выдержать массированную атаку. Сдался и обладатель портфеля. Под алчные взоры присутствующих кожаное книгохранилище было раскрыто. Наступил решающий момент, и тётка Фортуна вступила в свои права – партнёры мгновенно стали конкурентами. С этого момента начинал работать принцип «Кто быстрее ухватит».

Пяток пар рук разом опустились в портфель, и каждая выудила по книге. Та, что досталась мне, была белой, толстой и красивой. Однако рассмотреть её я не успел, и единственной деталью, которую успел схватить, оказалась надпись на корешке: С. БЫТОВОЙ.

– Шухер, менты, – сдавленно прошептал кто-то, и перехватчики дружно попрятали ухваченную литературу за пазухи.

– Спокойно, мужик, – сказал ветеран перехвата инвалид Коля по кличке Коляныч, – стоим, никого не трогаем, ждём, пока менты свалят.

Я между тем проделывал интенсивную мыслительную работу. «Сифилис Бытовой», – вычислил я, – «слово сифилис сократили из цензурных соображений. Книга редкая, пятнашку точно потянет, а если с картинками, то весь четвертной».

– Почём бытовой? – скороговоркой спросил я.

– Да хрен его знает, – сказал мужик и заржал, – а на фига он тебе?

– Нужен, – отрезал я, – никогда не знаешь, что может в жизни пригодиться. За трёшку отдашь?

– Да бери, – согласился мужик и покрутил указательным пальцем в районе виска.

– Беру, – сказал я, и, выудив из кармана три рубля, сунул их в руку новому владельцу.

– Бытовой взял? – завистливо осведомился Коляныч, стоило милицейской машине отъехать, а мужику, у которого действительно ценных книг не оказалось, проследовать в магазин. – В каком состоянии?

– Муха не еблась, – радостно сообщил я, – сейчас посмотрим.

Книга на самом деле оказалась в идеальном состоянии. Семён Бытовой, – было написано на обложке. «Пособие по обработке древесины для учащихся ПТУ».

3. Вася Пушкин

Должен сказать, что среди книголюбов попадались совершенно одиозные личности. Самым ярким представителем этого контингента был Вася, удостоенный клички Пушкин. Однажды он явился к букину, подошёл к группе подпирающих стену перехватчиков, сообщил, что его зовут Вася, достал из кармана смятый лист бумаги, и начал задавать вопросы.

– Дрючков есть? – спросил Вася, изучив пункт, значащийся на шпаргалке под номером первым.

– Кто? – хором изумились представители книжного подполья.

– Дрючков, – повторил Вася, – или как его, Дрюченков, вот.

– Дрюон, что ли? – осведомился самый догадливый.

– Точно! – обрадовался Вася. – Он самый, Дрюон. Есть?

– Есть, – успокоили его.

– Почём?

– А тебе какой нужен? Дрюона вышли четыре книги.

– Мне какую подешевле.

– Последний Дрюон самый дешёвый. Шесть рублей.

– Шесть?! Ни себе хуя! А подешевле чего есть?

– Да смотря, что тебе надо.

– Сичас, – Вася углубился в документ. – Дерьма!

– Дюма, что ли? – проявили смекалку спекулянты.

– Ну! Точно, Дюма. Почём?

– Дюма ещё дороже. Похоже, тебе будет не по карману.

– Да, мужики, у вас не забалуешь. Ну, хоть что-то есть подешевле?

– Есть. Пушкин.

– Пушкин? А о чём он пишет?

4. Мордатый

Колю по кличке Мордатый можно было принять за кого угодно, но только не за любителя изящной словесности. Коля отличался небольшим ростом, косой саженью в плечах и свекольного цвета круглой, вечно небритой рожей. Шрам на левой щеке, перебитый нос и заплывшие маленькие глазки его также отнюдь не украшали. Читал Коля исключительно фантастику, и являлся по отношению к этому жанру литературы настоящим знатоком и авторитетом.

На спор он воспроизводил по памяти тексты Стругацких, начиная с любой фразы в любом их произведении, и ни разу не ошибался. Фактически, он учил Стругацких как стихи, и по его собственному признанию, перечитывал их книги сотни раз, вплоть до полного запоминания. Собственный Колин язык, впрочем, сильно отличался от того, что использовали мэтры. Процент мата в его речи был выше, чем у любого другого из тех, кого я когда-либо слышал.

– Охуительная хуйня, хуярил её пока не охуел, – восторженно отзывался Мордатый о полностью захватившем его процессе чтения очередной книги Саймака.

– Пиздец, как опиздинительно пиздёныш пиздячит, – отдавал он должное творчеству Каттнера.

– Ебануться можно, как заебись, просто ёбаный насрать, – возносил Коля хвалу романам Андрэ Нортон.

Вдова профессора Ч. приносила книги на продажу по одной. Я был её единственным покупателем, и дело она имела только со мной, ссылаясь на то, что хочет отдать книгу в хорошие руки. Каждый акт купли-продажи сопровождался у нас беседой на литературные темы. Убедившись, что я знаком с творчеством писателя, с которым она навсегда расстаётся, милая и очень интеллигентная дама уходила, хотя и в слезах, но частично удовлетворённая.

Очередная беседа вертелась вокруг творчества Валишевского. Мы поговорили о российских историках, дружно осудили Пикуля, воспели хвалу Соловьёву и Костамарову, пожюрили Лажечникова, и, наконец, вожделенный томик Валишевского был извлечён из старомодного лакированного ридикюля и передан мне на оценивание.

В этот момент и появился неожиданно Мордатый, отличающийся помимо всего прочего дружелюбием и приветливостью.

– Здорово, ёбаный ты папуас, – заорал он, приближаясь и распахивая объятия. – Сто лет не виделись, ебись ты в рот. А это что за блядища?

На этом мои отношения с профессорской вдовой оказались законченными.

5. Ассортимент

Магазин «Старая книга», у которого я нёс трудовую вахту, был расположен очень удобно. В ста метрах от него находился пивной ларёк, а чуть дальше – винно-водочный магазин и пункт приёма посуды. Поэтому расставшийся с книгами гражданин уже через пять минут мог принять на душу или, по крайней мере, взять две больших с подогревом. Между букином и винно-водочным стояла хрущёвская пятиэтажка с очень удобно расположенной первой парадной – туда отводили продавцов с приличным количеством книг, и товар смотрели уже не спеша, торгуясь отчаянно и умело.

Книгоноша вылез из переполненного троллейбуса и направился к букину. В каждой руке он имел по портфелю, раздутому от избытка содержимого, и, кроме того, на спине нёс внушительных размеров рюкзак. Судя по специфике и выражению лица гражданина, подкрепить гаснущие силы портвейном ему было крайне необходимо.

– Сдавать? – окружила клиента группа перехватчиков.

– Сдавать, – подтвердил тот.

– Чего хорошего есть? – продолжался традиционный опрос.

– А всё хорошее, – оптимистически заявил сдатчик.

– Отлично, – пойдём с нами, мы больше дадим.

– А вам они нужны, что ли?

– Ну, ты, мужик, даёшь, а чего мы тогда здесь стоим? Какие есть-то?

– Да разные. Нет, вам серьёзно нужны?

– Серьёзно, серьёзно, пошли давай.

Мужика завели в вышеупомянутую парадную, где оба портфеля были немедленно открыты. Мужик не соврал – содержимое отличалось редким разнообразием – был включён весь ассортимент от зелёных пивных бутылок до пузатых фугасов от бормотухи и прозрачных поллитровок из-под водки.

6. Моозунд

Оборванец выглядел непрезентабельно. Мало сказать, выглядел он настолько непрезентаельно, что иметь с ним дела совершенно не хотелось. Однако пришлось.

– Музузу надо? – спросил оборванец, обдав меня облаком позавчерашнего перегара.

– Нет! – категорично отрезал я. – Ни музузу, ни бузузу не надо.

– Хороший Музузу, – не отставал оборванец. – Может, надо?

– Сказал же, что не надо. Музузу сам читай.

– А мне мужики, что здесь вчера стояли, говорили, что нужен Музузу. Я и принёс.

Я заинтересовался. Раз перехватчики велели нести Музузу, значит, Музузу того стоил.

– Что за Музузу? – стараясь держаться по ветру, спросил я. – Кто написал?

– Написал? – оборванец икнул и надолго задумался. Видно было, что вопрос оказался нелёгким. – Музузу, – выдал он, наконец. – И написал Музузу.

– Может, не Музузу? – расставаясь с последней надеждой, обречённо спросил я. – Может, по-другому как-то?

– Может, – охотно согласился собеседник и просиял. – Точно не Музузу! Мазазун, вот!

– Слышь, может Моозунд? – осенило меня наконец.

– Ну так! Он! – обрадовался оборванец. – Блядью буду, Мудазуд и есть.

Довольно слабый романчик Пикуля «Моозунд» тянул, тем не менее, на толчке верную пятнашку.

– Сколько? – приступил я к деловой части беседы.

– На бутылку.

– Состояние?

– Даже не открывал никто.

– Показывай.

Книга была извлечена из-за пазухи. Да, оборванец не обманул, её действительно не читала ни одна живая душа, и книга находилась в идеальном состоянии. Крупными буквами, золотым по красному, на обложке был обозначен автор – Мао Дзе Дун.

7. К вопросу о меньшинствах

Бородатый здоровяк Юрок, энергичный дёрганый Алик и я в этот пасмурный день стояли на перехвате втроём. Шёл дождь, книгоноши, видимо, сидели по домам, и от нечего делать мы вели неспешную беседу об азартных играх, в которых все трое понимали толк.

– Не о преферансе ли вы говорите, молодые люди? – прервал нашу беседу появившийся невесть откуда гражданин, лысый, с красным носом и круглой, напоминающей поросёнка курносой физиономией.

Мы подтвердили, предварительно осведомившись, не желает ли уважаемый собеседник избавиться от пары-тройки печатных изделий.

Уважаемый собеседник, представившийся Никитой, желал. Более того, он желал вырученные от продажи деньги немедленно проиграть в преферанс. И проделать всё это желал у себя на квартире, расположенной как раз неподалёку. Единственным условием оказалась покупка поллитровки, которую Никита жаждал распить с новыми знакомыми, по его собственному выражению, людьми тонкими, чуткими и одухотворёнными.

Затарившись на всякий случай не одной поллитрой, а двумя, мы вчетвером прибыли на квартиру. Первым разочарованием в ней оказался для нас книжный шкаф. На полках наличествовало собрание сочинений Владимира Ильича в пятидесяти томах, и ютившиеся рядом с ним творения Ильича поскромнее – Леонида. Больше в плане основных перехватнических интересов у Никиты не оказалось ничего.

Неумело оправдываясь, хозяин извлёк из письменного стола две бэушные колоды карт, бумагу, карандаши, и предложил расписать пулю.

Нелестно отзываясь о Никитиных умственных способностях, мы, тем не менее, уселись за стол, свернули пробку первой поллитре и приступили к преферансу. Приступили, правда, втроём, так как Никита, обещая вписаться позже, пошёл на кухню делать бутерброды.

Здоровила Юрок сидел к входной двери спиной, а Алик и я – напротив неё.

Юрок как раз прикупил две морды к мизеру и мучался над сносом, когда дверь в комнату открылась, и на пороге появился Никита, несущий подносик с бутербродами в руках. При этом одет Никита был весьма странным образом. Его наряд состоял из чёрных ажурных чулок, обтягивающих короткие волосатые ноги, и розового бюстгальтера с провисшими чашечками, прикрывающего не менее волосатую грудь. Больше на Никите ничего не было, зато было у него нечто другое. Внушительных размеров мужской половой находился в самом, что ни на есть, возбуждённом состоянии. Мы с Аликом опешили, с идиотским видом наблюдая приближающегося танцующей походкой Никиту.

– В чём дело? – спросил Юрок, сделавший, наконец, снос, и вышедший восьмеркой бубён. – Уснули вы, что ли?

– Д-да т-ты оглянись, – заикаясь, сказал я. – Тут такое…

Юрок обернулся и обнаружил прямо напротив своего рта нечто, отнюдь не приведшее его в восторг.

Истерически заржал Алик. Юрку, впрочем, было не до смеха. Вскочив, он наградил гостеприимного хозяина первой оплеухой. Через минуту не прекращающий дико ржать Алик и я оттаскивали от поверженного наземь хозяина разбушевавшегося Юрка, который беспощадно пинал того ногами.

– Не стыдно вам? – укорял с пола Никита. – Пришли, я вам стол накрыл, принял так хорошо, а вы…

– Да ты не волнуйся, мужик, – не прекращая ржать, подначил Алик. – Сейчас мы пулю допишем, и я сам тебя трахну. Ты иди пока на кухню, постой там раком для разминки.

– Нет, – последовала реплика пострадавшего, – ты мне не нравишься. Мне бородатый нравится, я только ему отдамся.

Тут не выдержал и я. Мы с Аликом разразились таким гоготом, что на ногах стоять уже не могли. Мы корчились в конвульсиях от непрекращающегося ржанья, пока бородатый объект сексуального интереса отвешивал влюблённому отборных пиздюлей.

В результате хныкающего Никиту было решено запереть в ванной, а самим докончить пулю. Ванну забаррикадировали – подтащили буфет, взгромоздили на него этажерку, и подпёрли сооружение стиральной машиной. С полчаса узник бесился, бил кулаками в дверь и плакался, а потом притих. Мы расписали пулю, рассчитались, открыли вторую поллитровку и начали новую пулю, когда идиллия внезапно оказалась прервана приходом Никитиной жены. Почтенная дама выглядела так, что классическая мадам Грицацуева имела бы по сравнению с ней бледный вид. В общем, она могла смело устраиваться на работу в кабак в качестве вышибалы.

– Здравствуйте, – поприветствовал даму вежливый Алик. – Семь пик.

– Добрый день, – присоединился Юрок. – Вист.

Я спасовал и стал ждать развития событий. Оно незамедлительно последовало.

– Где? – грозно вопросила пришедшая.

– В ванной моется, – проявил находчивость Алик.

– А вы кто?

– Друзья.

– Друзья? – переспросила дамочка, наливаясь дурной кровью. И вдруг заорала так, что у присутствующих заложило уши.

– Пидарасы! – вопила супруга несчастного Никиты. – Пидоры сраные! Жопники!

– Позвольте, – попытался встрять я. – Мы понимаем, что вам нелегко, но это же не повод…

– Во-oooooooooooooн!!! – заорала дама. – Вон отсюда, козлы!

– Сама дура, – бормотал Алик, скатываясь по ступеням после мощного пинка под зад.

– Лесбиянка хуева, – тряся кулаком, оскорблял получивший по голове пепельницей Юрок.

– Книги читать надо, – увещевал я, потирая скулу, на которой начинал наливаться красочный синяк.

8. Дороги, которые мы выбираем

Перехватчиком я стал по чистой случайности. Однажды, проходя мимо магазина «Старая книга», я остановился прикурить. Было ветренно, процесс разжигания спички затянулся, и я не обратил внимания на подвалившую ко мне нетрезвую личность антисоциального вида.

– Надо? – придушенным голосом спросила личность, озираясь так, будто за ней идёт слежка.

– Надо! – уверенно сказал я. – Надо меньше пить.

– Ну, ты даёшь, – восхитилась личность, – не знаешь, что у меня, а уже торгуешься.

– А что у тебя? – природное любопытство взяло во мне верх над брезгливостью.

– Королева Марго! – гордо сказала личность, – Макулатурная, блядь.

То, что Королева Марго – блядь не простая, а макулатурная, я знал. Очередное достижение совковости – награждать граждан популярными книгами в обмен на сданную макулатуру вместо того, чтобы эти книги попросту печатать, было у всех на слуху. Сомнительное жизнеописание Маргариты Наваррской, выполненное Александром Дюма, было в этом плане первой ласточкой. При номинале два рубля восемьдесят копеек цена макулатурной бляди на чёрном рынке достигала тридцатника. Этой информацией я владел также совершенно случайно – знакомый хвастался, что приобрёл Марго на рынке за четвертной, сбив у барыги цену после получаса отчаянной торговли.

– Почём блядь? – коротко осведомился я.

– Не знаешь, что ли? – упрекнул меня блядевладелец. – Как всегда, на бутылку.

– Водки? – уточнил я, прикидывая Маргошную цену.

– Обижаешь, – шмыгнул носом продавец, – бормотухи, конечно.

– Сделано, – сказал я, извлёкая из кармана трёшку. Через секунду и книга, и купюра поменяли владельцев, личность поскакала к магазину, а я принялся рассматривать покупку.

– Королеву взял? – осведомился подошедший ко мне подозрительный тип, как выяснилось позже, главный перехватчик, милейший дядя с двумя высшими образованиями по кличке Баран.

– Не взял. – объяснил я радостно. – Купил.

– За сколько? – не отставал подошедший.

– На бутылку дал, – признался я честно.

– Водки?

– Бормотухи.

– Понял. – сказал собеседник. – Вот тебе десять рублей, давай сюда книгу, и если ещё раз увижу здесь твою рожу, получишь пиздюлей. Дошло, нет?

От подобной наглости я обалдел, но пока балдел, очевидные вещи начали до меня доходить.

– А пошёл ты, дядя, на хуй, – предложил я Барану. – Ты не обижайся – дело ведь добровольное, если не хочешь, можешь не ходить.

Не прошло и часа, как я получил обещанных пиздюлей – у Барана слово никогда не расходилось с делом. Три оборванца, которых специально держали для подобных мероприятий, били не сильно, но больно.

– Теперь дошло? – осведомился Баран, руководивший экзекуцией со стороны. – Чтобы духу твоего больше здесь не было.

– Дошло, – заверил его я, – не будет, не беспокойся.

На следующий день я пришёл к «Старой книге» с самого утра, опередив даже Барана. Со мной имел место бывший одноклассник по кличке Пиздец, внешность которого кличке полностью соответствовала. Пиздец честно отдежурил возле букина трое суток. Любопытствующим, какого хрена он здесь забыл, Пиздец давал понюхать волосатый кулак размером с футбольный мяч и предлагал отойти в кусты. Согласившихся на это предложение не оказалось. За трое суток я стал в компании перехватчиков своим.

9. Мы все стучим

С того дня, как я начал свою деятельность в качестве перехватчика, прошла неделя. Я овладел начальными навыками, необходимыми для успешного роста, но до профессионала мне было далеко. Этот прискорбный факт подтвердился при следующих обстоятельствах:

К букину целенаправленно двигался среднего роста паренёк, придерживающий нечто, находящееся у него за пазухой. Паренёк был свойского вида, и азы профессии требовали немедленно преградить ему доступ в магазин и строго спросить: «Что сдаём?». Этот элементарный приём я уже знал наизусть, и меня не остановило даже то, что остальные перехватчики вовсе не спешат навстречу пареньку, а напротив, отворачиваются от него с самым индифферентным видом.

– Что сдаём? – приступил я к допросу, грудью перекрыв доступ в магазин.

– Не что, а кого, – поправил паренёк, и, увидев признаки недоумения на моём лице, доброжелательно пояснил: – Тебя, гниду, сдаём в шестое отделение милиции.

Не успел я возразить, что не вижу повода для подобного экскурса, как у дверей букина залихватски затормозил милицейский газон, два сержанта выпрыгнули наружу, сноровисто подхватили меня под локти и закинули вовнутрь.

Через десять минут я уже парился в обезьяннике, наслаждаясь обществом шалавой бабёнки с подбитым глазом, представившейся Мандой.

– Это от Марии-Мандалины, – проявила эрудицию Манда, пока я удивлялся столь необычному имени. – Тебя Сугробов повязал?

– А хуй его знает, – честно признался я. – Молодой такой, белобрысый.

– Он, пиздёныш, – уверенно сказала Манда и заорала копающемуся в бумагах дежурному: – Выводи меня, мусорюга, а то обоссусь.

– А ссы, – вальяжно предложил дежурный, – мне по хуй.

– И нассу! – гордо заявила Манда. – Прямо сейчас и нассу.

Я робко принялся её урезонивать и отговаривать от этого опрометчивого поступка. Секунд пять Манда пребывала в раздумьях, но в результате победила принципиальность. Не утруждая себя раздеванием, она оросила пол обезьянника мощнейшей струёй.

Спасаясь от потопа и сопутствующих миазмов, я забился в самый угол и уже настраивался на мученическую борьбу с волнами стремительно распространяющегося амбре, как появился давешний паренёк.

– Здорово, Маша, – принюхавшись, поприветствовал он Манду. – Молодец, что не насрала. Так, давай, спекулянт, выходи, знакомиться будем.

Дежурный отпер обезьянник, я тепло распростился с Мандой и проследовал в кабинет.

– Так, – приступил к своим обязанностям Сугробов, – на тебе бумагу, подписывай.

– Что за бумага? – спросил я, – и зачем понадобилась моя подпись?

– Стоять на перехвате хочешь? – вместо ответа спросил Сугробов. – По глазам вижу, что хочешь, сучий сын.

– Хочу, – не стал я скрывать.

– А в тюрьму хочешь? – участливо осведомился Сугробов.

– В тюрьму – нет, – сказал я искренне.

– Тогда подписывай, – подытожил он, – и стой спокойно.

– Да что подписывать-то?

– Заявление, что согласен стать добровольным сотрудником угрозыска шестого отделения и сообщать о происходящем у магазина.

– А поконкретней можно? – въехал я в соответствующие тонкости.

– Конечно, можно. Вот, например, принесут рыжьё, иконы, антиквариат, ты сразу беги к телефону и звони – скажешь, что было и кто взял, мы сразу приедем.

– И всё?

– И всё.

– Попрощаться пришёл, мужики, – покаянно сказал я, возвращаясь к букину. Больше не приду.

– Чего так? – лениво спросил Коляныч.

– Стучать подписался, – скорбно признался я.

Присутствующие заржали.

– Мудила, мы все стучим, – оторжавшись сказал Коляныч, – без этого нельзя.

– Как же так? – опешил я. – На кого?

– Ну не друг на друга же. Короче, не кипяшись. Увидишь – поймёшь.

Случай увидеть и понять представился уже на следующий день.

Магазин закрывался на обед, перехватчики разошлись, лишь один я замешкался, и ко мне подвалили два сильно нелицеприятных гражданина.

– Котлы берёшь? – спросил тот, что попротивней.

– Какие котлы? – попытался отлынить я. – Здесь не котельная.

– Часы, фраер, – уточнил тот, что поприличнее.

– Нет, спасибо, – отказался я, – часы не беру.

– Берёшь, гнида, – заверил противный, – за пятнаху отдаём. Сказав это, он извлёк из кармана часы фабрики «Победа», пошарпанные, без циферблата и минутной стрелки.

– Не беру, – заупрямился я.

– А не возьмёшь, мы эти часы тебе в жопу засунем, – пообещал противный.

– Понял, – сказал я. – Тогда беру. Три рубля.

– Четыре, – сказал приличный. – На водку.

– Уговорили, – согласился я, заплатил четыре рубля, забрал часы и побежал стучать.

Сугробов не обманул. Оперативники были на месте меньше, чем через пять минут. Им-то я и сдал под расписку несчастную «Победу», которая ко всему не заводилась.

– Хороший внештатник – мёртвый внештатник, – сказал деревенского вида сержант, брезгливо засовывая конфискат в полиэтиленовый пакет. – Барабан, блядь…

– Служу Советскому Союзу! – хотел отрапортовать я, но в последний момент сдержался.

10. Книголюбы

Этой новеллой я заканчиваю серию. И посвящена новелла тем, кто находится по другую сторону барьера – потребителям. Среди них встречались личности ещё более одиозные, чем перехватчики.

Ёбнутая приходила к «Старой книге» каждый божий день. Завидев её, стоящий снаружи перехват срочно ретировался вовнутрь. Суеверные трижды сплёвывали, отгоняя нечистую, прочие покорялись неизбежности. Ёбнутая налетала на магазин смерчу подобно.

– Книги есть? – подбоченившись, отклячив зад и выпятив сиськи, неотвратимым кошмаром нависала она над перехватчиком. – Есть книги, спрашиваю, ёбаный ты спекулянт, чтоб ты сдох?

– Нету, – отважно лгал пойманный с поличным. – Завтра, завтра приходи.

– Есть, падла! – восстанавливала истину Ёбнутая. – По глазам вижу, что есть, обезьяна бесстыжая. Показывай, сволочуга.

Понимая, что отвертеться не удастся, жертва обречённо извлекала из портфеля или сумки первую попавшуюся книгу.

– Сколько? – азартно орала Ёбнутая. – Сколько за книгу, ссученный твой рот?

– Рубль, – покорно признавался спекулянт. – Для тебя рубль. – На самом деле цена не имела значения, дальнейший спектакль проходил по однажды установленному и никогда не меняющемуся сценарию.

– Скоооо-лькооооо!? – вздымала тощие руки к небу Ёбнутая. – Сколько ты сказал, мерзавец?

– Рубль, – терпеливо повторял книговладелец.

– Сам читай за рубль, блядский сын, – выдавала Ёбнутая свою коронку, – суки вы все немытые, пиздострадальцы хуевы.

Высказав таким образом своё отношение к проблеме книжного дефицита, Ёбнутая разворачивалась и гордо покидала поле боя, чтобы неминуемо возвратиться назавтра.

В отличие от Ёбнутой, Занудный никогда не сквернословил, но появлялся так же, как она, ежедневно.

– Что имеется из книг, молодые люди? – произносил дежурную фразу Занудный в ответ на предложение идти на хуй, поступающее от присутствующих при его приближении.

– Для тебя – залупа конская, – удовлетворял перехват любопытство потенциального покупателя.

– Меня интересуют книги по списочку, – игнорировал Занудный скудный перечень ассортимента, состоящий из одного, мало относящегося к литературе предмета. – Вот -двенадцатый томик Дюма, третий Майн Рида…

– Хватит, хватит, – перебивали Занудного, список которого все давно знали наизусть. – Ничего нет, гуляй отсюда.

– За Дюма дам шесть рубликов, – гнул своё Занудный, – за Майн Рида – пятёрочку.

– Слушай, ну ты хоть когда-нибудь способен уяснить, что Майн Рид стоит не пятёрочку, а тридцатку? – совестили Занудного. – Ну, заебал же, сколько можно?

– А я дам пятёрочку, – проявлял твёрдость характера Занудный. – Тридцатку не дам, а пятёрочку – с дорогой душой.

Занудный проводил у магазина с полчаса. Напомнив присутствующим, что если появятся книжечки из списочка, то они интересуют, он обещал непременно прийти завтра и откланивался. Занудный держал своё слово крепко – на следующий день он являлся и начинал программную беседу.

– Что имеется из книг, молодые люди? – блеял Занудный, интеллигентно смахивая носовым платком перхоть с облезлого воротника поношенного пальто.

В отличие от двух предыдущих персоналий, Озабоченный пользовался всеобщей любовью и уважением. Появлялся он, к сожалению, редко, но за каждый заход уносил с собой столько макулатуры, на сколько хватало денег.

– Про еблю есть? – жизнерадостно орал Озабоченный, выскакивая из подкатившей к самым дверям букина инвалидной машины и воинственно размахивая костылём.

– Есть, есть, – утешали его перехватчики. – Вот Рабиндранат Тагор – чрезвычайно ебливый писатель.

– Сколько? – орал Озабоченный. – Беру. Ещё есть?

– Есть. «Анна Каренина».

– Ебётся?

– Естественно.

– Беру. Что ещё?

– Чернышевский «Что делать?». Ебёт, в основном, мозги, зато сильно.

– Это хорошо. Беру. Спасибо вам, ребята, теперь чтива надолго хватит. Ну, бывайте.

На этой мажорной ноте я заканчиваю эпопею, дорогой читатель. И если случилось так, что тебе удалось дочитать до конца, автор выражает тебе свою искреннюю благодарность.

Content

Майк Гелприн
Перехват

Короткое предисловие

1. Эта книга – говно

2. Сифилис бытовой

3. Вася Пушкин

4. Мордатый

5. Ассортимент

6. Моозунд

7. К вопросу о меньшинствах

8. Дороги, которые мы выбираем

9. Мы все стучим

10. Книголюбы