Майк Гелприн

Пидарас

Ян напялил волглую мешковатую телогрейку, набросил поверху дождевик и сунул ноги в кирзачи. Ссутулившись, двинулся на выход. В дверях обернулся – Зина, подперев кулаками подбородок, сидела за щербатым кухонным столом и беззвучно плакала. Ян смотрел на неё, долго, не мигая. Молчал. Сказать было нечего, правильных слов давно не осталось. Да и какие тут могут быть слова.

– Ничего, – выдавил наконец из себя Ян. – Ничего. Переживём как-нибудь.

Постоял, подумал, что сволочь, и вышел в дождь. Оскальзываясь в грязи, добрался до пересекающего резервацию просёлка. Втянув голову в плечи, зашлёпал по обочине. Дождь обнаглел и косыми струями хлестал по щекам, а потом и вовсе перешёл в колкий крупяной град. Солнце ещё не взошло. Одинокий, пляшущий на ветру фонарь едва освещал размолотую в грязь слякотную щебёнку. С голодухи сводило резью живот.

Резервацию окружала обшарпанная неровная ограда из прохудившегося железобетона. Просёлок, перекусивший ограду насквозь, уходил, петляя, на восток. В месте прокуса когда-то были ворота, но потом их снесли, и теперь в створе стоял шлагбаум, который некому было поднимать. Впрочем, не было и особой нужды – пешие шлагбаум огибали, а автомобили в резервацию заезжали редко. К стреле шлагбаума, косо приколоченная гвоздями, лепилась облупившаяся табличка с надписью «Резервация». Видимо, чтобы исключить все и всяческие сомнения, о какой резервации идёт речь, под надписью значилось уточнение: «Для пидарасов».

Ян привычно обогнул шлагбаум, плюнул на табличку и запетлял по просёлку. Через полчаса тот вывел к пересечению с бетонкой – здесь, на вытоптанной земляной площадке было некое подобие биржи труда. Пидарасы стекались на биржу из трёх соседствующих резерваций и, бывало, бедовали здесь дотемна. А то и ночевали тут же в надежде хватануть хоть какую работу назавтра.

Светало. Дождь подустал и уже не молотил по лицу, лишь трепал нервы ленивой моросью. Несмотря на ранний час, пидарасы уже вовсю толпились на площадке, ёжились на ветру, делились невесёлыми новостями.

– Алекс ушёл, – сказала Яну белокожая голубоглазая Рита.

Были они соседями, истеричного Алекса Ян на дух не переносил, а Рита частенько заглядывала вечерами. Не то к Зине, не то к нему, не поймёшь.

– Когда? – ахнул Ян.

– Вчера. Сказал, что больше не может и ушёл. Не может быть пидарасом.

– Как же так?! И как ты теперь?

– Не знаю, – Рита растерянно потёрла подбородок. – Потом, авось, прибьюсь к кому-нибудь. А пока сюда пришла. Может, найду какую-никакую работу. Я работящая, а одной мне немного надо.

Ян кивнул. Ему тоже надо было немного. Лишь бы Зина… Он не додумал – нарядный серебристый аэрокар мягко приземлился поодаль.

– На очистные сооружения пять человек, – бодро голосил вывалившийся из аэрокара толстун. – Две с половиной монеты в час. На уборку территорий – четверо, по две монеты. На погрузку-разгрузку семеро, полторы монеты в час. На…

– Сука жирная, – сказала со злостью Рита. – Тебя бы на погрузку, за полторы монеты. Как Алекса.

Городские работы были тяжёлыми и оплачивались скверно, частники давали больше и не так издевались. Только вот частника запросто можно было не дождаться.

– Пойду, – решился Ян и двинулся к нанимателю. – На очистные, – сказал он глухо.

Часов десять он отышачил, не разгибая хребта. Смрад, пробиваясь через респиратор, проникал во внутренности и хозяйничал там, швыряя к гортани рвотные спазмы. Когда смена, наконец, закончилась, Ян на неверных ногах добрёл до душевой, с отвращением содрал с себя одежду и встал под разящие хлором едва тёплые струи.

– А ты хорошенький, – гнусаво сообщил голос за спиной. – Надо же, какая у тебя жопа жопастая. И член ничего.

Ян обернулся. Губастый толстощёкий натурал в казённой форме разглядывал его и едва не облизывался.

– В ротик возьмёшь? – осведомился губастый. – Плачу двадцать монет.

– Нет, спасибо, – сдержав отвращение и злость, отказался Ян. – Отойдите, пожалуйста, я моюсь.

– Не хочешь, значит, – констатировал натурал. – Цена не устраивает? Могу заплатить больше, но не за отсос, конечно. Очко поставишь? Шестьдесят монет. Хорошие деньги, пидор.

– Нет.

– Ну и дурень, – натурал сплюнул презрительно. – Недоумок. Как вас, пидарасов, земля только носит.

Следующие пять минут натурал делился соображениями насчёт сексуальных отклонений. Сетовал на излишнюю толерантность властей, ностальгировал о прежних временах, когда пидоров без лишних слов сажали в тюрягу, а особо идейных и расшлёпывали. Рассуждал об ошибках природы и о кастрации, как кардинальном методе их исправления. Кряхтел, рыгал, отплёвывался и, наконец, сгинул.

Ян, наскоро растёршись дырявым полотенцем, принялся одеваться. Было противно и тошно, и жить не хотелось, и вообще ничего не хотелось, разве что удавиться. Не будь Зины, он, возможно, так бы и поступил.

Зина… Они познакомились, когда ему было девятнадцать, а ей на год меньше. Ян закрыл глаза, дал волю воспоминаниям. Редкие встречи на пустырях, в заброшенных зданиях, тайком, украдкой. Податливое жаркое тело. Тонкие, едва не прозрачные Зинины руки. Карие доверчивые глаза. Губы…

Они встречались два года, пока не застукала полиция нравов. Ян так и не узнал, кто донёс. М-отца хватил инфаркт, Ж-отец месяцами не отходил от его постели, держал за руку, плакал, молил не умирать. Не вымолил. М-отца хоронили, когда Яна уже водворили в резервацию и ограничили в передвижениях и в правах. На кладбище он так и не попал. Ж-отец, энергичный успешный кинопрокатчик после этой истории сильно сдал. Недавно он навещал Яна. Приехал с новым мужем, молодым, мускулистым и наглым натуралом. Би, ко всему. Раньше Яна передёргивало и мутило, стоило ему представить, чем занимаются отцы по ночам. Теперь он стал к таким вещам равнодушен.

– Твой Ж-папа – замечательный, – манерно уверял Би-отчим. – Чудесный, одухотворённый и чуткий человек. Знаешь, у него обнаружились м-способности, ты не представляешь, насколько нам хорошо в постели.

Ян действительно не представлял. И представлять не хотел, ему было наплевать. Ж-отец, которого он когда-то любил и который, по сути, его вырастил, стал чужим неприятным человеком.

От очистных до стоянки общественных аэробусов предстояло плестись четыре квартала – обратный путь стоимостью три монеты наниматели не оплачивали. Ян двинулся по узкому огороженному проходу для пидарасов. Шумы большого города обрушились на голову, вонзились в ушные раковины. Звукоизоляции здесь не было, в отличие от ухоженных, запаянных в прозрачный пластик пешеходных дорожек, по которым расхаживали натуралы.

– Крем «Душечка» незаменим при анальном сексе, – перекрывая рёв авто-, аэро– и плазмомоторов, орал накачанный пижон с рекламного щита.

– Отсос с заглотом, – вторил ему жеманный большеглазый красавчик со щита по соседству. – Пользуйтесь ароматическим спреем «Нарцисс», он значительно улучшает вкус спермы.

– Не стыдитесь своих природных потребностей, – скалилась большегрудая и большеротая блонда. – Секс с партнёром своего пола, что может быть естественней. В новом экстравагантном шоу «Без преград» вы увидите…

Домой Ян добрался в одиннадцатом часу. Зина ждала – бросилась на шею, прижалась, задышала прерывисто.

– Ужинать будешь?

Ян благодарно поцеловал жену в макушку, отстранил, осторожно заглянул в глаза.

– Как ты тут без меня?

– Никак.

Ян кивнул. Быстро разделся, сполоснул ладони под рукомойником, пошёл по рассохшимся паркетинам к столу. Изба-времянка была старая, латанная, не первым поколением пидарасов обжитая, стылая и худая. Когда-то на месте резервации стоял рабочий посёлок, потом он опустел, и жилища гнили себе от времени, пока их не заселили вновь. Отщепенцами, попирающими общественную мораль и противящимися естеству природы. Людьми второго, да какое там, третьего, четвёртого сорта. Восемнадцатого. Кучкой человеческого дерьма, презрительно называемой пидарасами.

Квартира была огромна. И – чудовищно захламлена. Всем подряд – ещё годными и пришедшими в негодность тряпками, бытовой техникой, мебелью, посудой… Обойдя комнаты, Рита подумала, что такое жилище подобает Гобсеку. Когда взялась за уборку, решила, что не одному, а целому семейству Гобсеков, клану Гобсеков, стаду.

Вместо стада, однако, в квартире жила лишь одинокая, загибающаяся от дряхлости старуха. Тощая и злющая визгливая ведьма, похожая на издыхающую крысу.

– Смотри, пидорша, – скрипела старуха, шаркая вслед за Ритой по длиннющему коридору, забитому добром напополам с хламом и пылью. – Стащишь что-нибудь, я тебя из-под земли достану. В камере сгниёшь, поняла?

– Поняла. Я не собираюсь воровать.

– От вас, пидарасов, жди чего угодно.

До обеда Рита выгребла из спален тонну грязищи, спустила в пневматический мусоропровод, расправилась с кладбищем пыли и принялась за мойку полов. Старуха, устав, видимо, ведьмачить, несколько подобрела. Уставившись Рите в зад, бормотала себе под нос что-то благостное и пару раз даже хихикнула.

Рита не вслушивалась. Двенадцать часов работы – это двадцать четыре монеты. Хватит, чтобы купить нехитрой еды на завтра, пару чулок и пачку сигарет. Алекс страдает без курева.

Рита на секунду замерла. Алекс ушёл, и пора бы к этому привыкнуть. Она знала, что он уйдёт, не думала лишь, что так рано, через полгода после того, как сошлись. На секунду Рита представила, что это означает – «ушёл», и каково ему сейчас. Наверняка придётся ложиться под какую-нибудь гниду, чтобы доказать лояльность. А скорее, уже пришлось. Рита стиснула зубы от боли и гнева. Алекс был слабаком и истериком, она понимала это, но всё равно жила с ним – с кем-то же надо жить. По крайней мере, не с похотливой сучкой-натуралкой, любительницей промежностей и влагалищ.

– Эй, пидорша.

Рита разогнула спину, обернулась. Старуха, оскалившись вставной челюстью, пристально разглядывала её.

– Полижешь мне? Дам сорок монет.

Рита вздрогнула, её едва не вывернуло прямо на пол.

– Спасибо, нет.

– Моя-то уж десять лет как померла, – будто оправдываясь, забормотала старуха. – Я уж и забыла, как это бывает.

– Это бывает отвратительно, – жёстко сказала Рита. – С теми, с кем бывает. Почему бы вам не пригласить натуралку?

Старуха не ответила, но Рита прекрасно знала и без неё. Услуги натуралки обойдутся монет в пятьсот, а с учётом специфики клиентки, наверное, и дороже. Эта сволочь лучше задавится, чем расстанется с такой суммой.

– Ты красивая, – с сожалением прошамкала старуха. – Я когда-то тоже была красивой.

Врёшь, ведьма, отчаянно думала Рита, с ненавистью надраивая пол. Врёшь. Никогда ты не была красивой, никогда. Всю жизнь оставалась безобразной уродливой дрянью. Что на лицо, что внутри.

– Зина…

– Да, милый.

– Тебе надо вернуться.

Ян говорил эти слова не в первый и не в десятый раз. Вернуться. Обе матери ждут, обе целеустремлённые, успешные. И потом, у Зины были однополые контакты. До него. Бессмысленные и бестолковые, из любопытства. И – даже не разочаровавшие, а оставившие равнодушной, словно ресторанный танец с незнакомой разовой партнёршей. Так или иначе, Зина может вернуться. Найти себе подругу, получить разрешение на рождение дочери, а то и двух. Их заботливо выходят в инкубаторе, а не заберут в интернат для детей с плохой наследственностью, как случилось с их первенцем, которого Ян и разглядеть-то толком не успел.

– Я останусь с тобой, милый.

Ян вздохнул, поднялся. Сколько они ещё так протянут? Год? Два года? Три? Иногда Яну хотелось проклясть любовь, которая несмотря ни на что не желала, упорно не желала умирать. Не будь любви, Зина могла бы…

Он не додумал. Не будь любви, он бы давно наложил на себя руки. Зина – всё, что у него есть. Всё, что заставляет изо дня в день корёжиться, надрывая жилы и душу, дёргаясь от унижения и от поганого, прилипшего к нему, к ним всем, слова «пидарас».

Когда-то натуралы были в меньшинстве. В школе учили, что это привело к бесконтрольному увеличению рождаемости, затем к перенаселённости и, в результате, к насилию и войнам. Потом, однако, природа стала брать своё, а натуралы рождаться чаще и чаще. Их стало больше. Ещё больше. Ещё. Потом их стало большинство.

Мир изменился. Согласно учебникам – кардинально и к лучшему. Хапнув власть, натуралы не повторили ошибок предшественников-пидарасов. Вся и всяческая толерантность к отклонениям была объявлена проблемой номер один. С отклонениями стали бороться, больных насильственно лечить, а при невозможности вылечить – уничтожать. И лишь через много лет неизлечимые получили послабление – когда выяснилось, что пидарасов вполне рентабельно использовать на неквалифицированных тяжёлых работах, а особой опасности для общества они уже не представляют.

Рита разложила на столе скудный ужин. Четверть хлеба, вялый огурец в трещинах, головка лука, пара яиц. Ей хватит, и ещё столько же останется назавтра. Чай есть, правда, без сахара, зато имеется сто грамм застарелой карамели.

Нужно найти человека, устало думала Рита, надкусывая огурец. Я не выдержу, не сдюжу одна. Не сумею.

Можно, конечно, вернуться. Превозмочь отвращение, брезгливость и ненависть. Найти сладкую мамочку, лучше с м-наклонностями, тогда, по крайней мере, не придётся активничать в постели.

Только дело ведь не в этом. Подавить себя и терпеть ежедневные изнасилования она сумеет. Физически. А вот как жить с осознанием, что ты – шлюха.

Рита смахнула со стола крошки, поднялась. Ей двадцать восемь, стройная, голубоглазая, привлекательная. Пускай она огрубела, пускай нищета и каждодневные унижения покорёжили её, потёрли, обабили. Пускай цена ей две монеты в час, примитивные автоматы и роботы обходятся дороже. Но…

Она ещё способна чувствовать. Способна поддержать, утешить, не дать свалиться за край, наконец. Взять хотя бы Яна, застенчивого, двужильного, тянущего на горбу свою Зину, анемичную безжизненную куклу. Отбить его, увести.

Рита тяжело вздохнула. Она уже забыла, как это – отбивать, да и, по сути, никогда не знала. Забыла нормальные человеческие слова, они заменились на другие, мерзотные и гадостные, те, которыми изъяснялись эти свиньи, натуралы.

«Отлижешь мне, пидорша? Отдрючишь меня? Отполируешь?».

– Суки, самодовольные развратные стервы, – навязчиво бранилась вслух Рита. – Прошмандовки, гадины.

Она набросила на плечи кацавейку, старую, ветхую, с чужого плеча. Натянула рукавицы на распухшие, изуродованные грязной работой руки. Окинула взглядом убогое неприбранное жилище. Стол, две табуретки, застеленный дырявой тряпкой топчан. Кривой комод в углу, раковина, рукомойник. Занозистые бревенчатые стены с заткнутыми паклей прорехами. Затянутый полиэтиленом оконный проём. Другой, забитый фанерой. Тусклая, едва светящаяся лампочка под потолком. Удивительно, что она ещё есть, что в резервацию ещё подают электричество.

Рита двинулась к входной двери, со скрипом отворила, ступила на рассохшееся крыльцо. Дождь встретил водяной оплеухой, усовестился, ослабился, забарабанил по бесформенному дряхлому капюшону. Резервация засыпала, редкие огоньки пробивались через едва пропускающие свет окна.

Даже не резервация – гетто, думала Рита. Добровольно-принудительный концлагерь, куда согнали врагов, у которых отобрали все и всяческие права, взамен предоставив единственное – подыхать. Такое бывало и раньше, Рита помнила из школьных учебников. Только вот нынешние враги – одной с победителями расы, одной национальности, зачастую и одной крови. И – разной ориентации. Надо же, какое скользкое, вкрадчивое, умильное словцо. Пидарасы не враги, не преступники, они всего лишь не сориентировались. А этого им не простили. И не простят.

Дождь, видать, принял присягу на верность – лил ежедневно, непрерывно и с каждым новым разом пуще предыдущего. На бирже труда сухого места не осталось. Как и твёрдого – пидарасы стояли по щиколотки в грязи. Ян, зябко пряча обветренные руки в карманы, тоскливо глядел перед собой.

– Вчера убиралась у одних, – устало цедила сквозь зубы Рита. – Вернее, у четверых, один другого краше. Животные, – Риту передёрнуло. – Затеяли оргию прямо при мне, словно я пылесос или жестянка. «Вам нечего стыдиться своих естественных потребностей, – передразнила она невидимого рекламщика. – Фу, мерзость».

Ян был согласен. Прилюдное отправление похоти он ненавидел. Фильмы с совокупляющимися натуралами, которые приходилось смотреть в юности, неизменно вызывали рвоту. Независимо от пола и состава участников.

– Я тебе нравлюсь? – Рита не смотрела в глаза, говорила куда-то вбок. – Если что, я одна. Ты… – подняла взгляд, запнулась. – Извини.

День на мойке автокаров. Три дня на городской свалке. Ещё два на уборке в больнице. День на расчистке завала в боковой штольне подземки. Двадцать монет. Двадцать пять. Восемнадцать. Тридцать четыре. Хватит, чтобы свести концы с концами и не загнуться с голоду. И – чтобы Зине не пришлось работать. Она истончала за последние дни, осунулась, кожа обтянула щёки, и появились морщинки у глаз.

– Я беременна, милый.

– Что?!

Ян застыл в дверях. Этого им не хватало. Аборт стоит бешеных денег, у них нет столько. У них и пятой части-то нет.

– Я хочу оставить ребёнка. Пускай забирают.

В этот вечер он кричал на неё. Упрашивал, убеждал, умолял.

– Ты не должна больше здесь жить, Зиночка. Не должна и не можешь. Уходи, прошу тебя. Ради меня, ради нас с тобой уходи, возвращайся в город. У твоих матерей хватит влияния, чтобы разрешили оставить, если будет девочка.

Зина не отвечала, лишь плакала беззвучно сквозь закрывающие лицо пальцы.

Убить себя очень просто, рассуждал на следующий день Ян, остервенело толкая перед собой тачку со строительным мусором. Я сволочь, гадина, до сих пор я думал, что живу ради Зины, ради того, чтобы жила она. Идиот. Гораздо проще и действенней ради неё умереть. Тогда она уйдёт в город, ей ничего не останется, как уйти.

«А если не уйдёт? – отговаривал внутренний голос. – Или уйдёт, но не туда? Она запросто может последовать за тобой. С горя, с отчаяния…».

– Я не люблю тебя, – твёрдо сказал вечером Ян. К разговору он готовился – купил на семь с полтиной пол-литровую водки и в два стакана её опорожнил. – Не люблю больше. Не хочу с тобой жить. Уходи от меня, убирайся!

Потом на коленях просил прощения, обещал, клялся. И думал о том, что и без того худые до прозрачности Зинины руки стали ещё прозрачнее.

Пролетела неделя, за ней просквозила другая, промчалась третья. Приезжали Зинины матери, тощая и вертлявая Ж-мать и жирная грудастая М-. Сулили Яну деньги, потом грозились, вновь обещали озолотить.

– Гнилой пидор, – сказала на прощание М-мать. – Чтоб ты издох.

– Отсосёшь, пидорок? Двадцать монет. Ладно, даю двадцать пять.

– Нет, спасибо.

– Давай тогда в дупло? Семьдесят монет. Или хочешь, засади мне – плачу сорок. Или и то, и другое за сотню.

А ведь это вариант, думал Ян отрешённо. Перетерпеть унижение и боль. Заснять на камеру, у этого гада наверняка есть. И прислать Зине по почте. Боже, какая всё-таки гнусность.

– Спасибо, – сказал Ян.

Он внезапно увидел, нашёл выход. Его передёрнуло – неужели выход нашёлся благодаря этому скоту?!

– Так что, пидор, сговорились за сотню?

Кровь бросилась в лицо. Терпеть и заискивать стало вдруг не нужно.

– Пошёл нахер, урод, – сказал Ян. – Понял, сука?

Натурал заморгал, попятился. Порысил, озираясь, прочь.

Через день Зина ушла. Не сказав на прощание ни слова и не оставив записки. Вечером Ян сидел на её месте – за кухонным столом, напротив входной двери. Вбирал оставшееся от неё тепло. Долго сидел, до полуночи. Затем вышел из нетопленой косорылой избы наружу.

Плакал дождь. Ян, запрокинув лицо, ловил струи губами.

В полусотне шагов слева скрипнула дверь, послышался хлюпающий звук шагов.

– Хочу тебя, – Рита улыбалась, смотрела на Яна из-под опущенного на лоб капюшона. – Впустишь? Или пойдём ко мне?

– Нет, – сказал Ян. – Ни к тебе, ни ко мне. Извини.

Рита отступила на шаг, споткнулась, едва не упала, улыбка слетела с лица.

– Ты же сказал… Если она нас увидит… Ты… ты…

Ян отвернулся. Закусил губу. Не ответил.

– Эх, ты, – в спину ему крикнула Рита. – Эх, ты, пидарас.

Ян побрёл от неё прочь. Дождь плакал. Слезинки дождя стекали к губам.

Content

Майк Гелприн
Пидарас