И аз воздам

… mea est ultio et ego retribuam in tempore ut labatur pes eorum iuxta est dies perditionis et adesse festinant tempora[1]

(De.32:35).

Пролог

Летний воздух Гельвеции, чистый, звенящий, тепел даже ночью, когда небесный свод укутывается тьмою с частой россыпью звезд, и лишь легкая свежесть нет-нет, да и охладит щеки, если подует невесомый, едва заметный ветерок. Если неспешно брести по свежей, сочной, как спелый плод, траве, любуясь красотою, сотворенной Господом, можно вдыхать полной грудью и этот воздух, и, мнится, даже запахи снега с далеких ледников.

Но если бежать, бежать изо всех сил, чувствуя, что того и гляди отнимутся ноги, что мышцы, кажется, вот-вот лопнут, как перетертая веревка — тогда воздух жжет легкие, а дыхание обдирает горло, словно точильный камень. Ноги запинаются, и каждый шаг по каменистой жесткой земле превращается в пытку, перед взором стоит пелена, не давая видеть путь, а вместо ночной тиши слышится звон и шум крови в ушах. Споткнувшись и упав, надо подняться, невзирая на то, что любое движение отзывается жаркой болью, и бежать дальше, не оглядываясь, не мешкая, выжимая из себя последние силы…

То, как стрела входит в тело, поначалу почти не чувствуется; просто что-то толкает в спину, сбивая равновесие, дыхание перехватывает, и лишь потом приходит боль — на вдохе. Подкашиваются ноги, и тело падает на колени, руки упираются в прохладную траву, и от удара ладонями в землю боль в груди взрывается горячими острыми осколками, разрывая легкие и мешая дышать. Сквозь туманную мглу в глазах видно древко стрелы, прошившей тело насквозь — темное, влажное от крови; видно, как сбегают крупные капли к наконечнику и там исчезают, не падая наземь, будто холодный гладкий металл вбирает их в себя, точно губка. Но, быть может, это уже бред — бред умирающего сознания, последнее, что удается увидеть перед тем, как упасть на траву и больше не шелохнуться…

И вновь тишина, не нарушаемая ни топотом ног, ни надсадным дыханием, и луна, яркая, точно забытый на столе светильник, равнодушно озаряла пустые холмы и неподвижное тело в траве. Протянулась и истекла долгая, как вечность, минута, миновала вторая, третья, и из темноты донесся далекий звук шагов — неспешных, спокойных, и можно было бы подумать, что это кто-то мучимый бессонницей вышел на свежий воздух, однако до ближайшего жилища по меньшей мере час пути таким вот безмятежным шагом…

Человек, явившийся из темноты, приблизился к убитому и остановился, в задумчивости легонько покачивая луком в руке. Несколько мгновений он стоял не шелохнувшись, потом наклонился и, упершись в мертвеца ногой, выдернул стрелу.

Глава 1

В коридорах было тихо и почти безлюдно, лишь однажды навстречу попался сосредоточенный хмурый инквизитор. С Куртом он поздоровался, назвав его по фамилии; лицо показалось смутно знакомым, однако имени собрата по служению вспомнить не вышло, посему Курт лишь приветственно кивнул, на ходу пробормотав неразборчивое. Лишь когда следователь остался далеко позади, вспомнилось расследование три или четыре года назад; Нюрнберг… или Аугсбург?.. или Франкфурт… Сколько их было, городков и городов, в которые забрасывала судьба и начальственная воля…

У тяжелой двери за поворотом Курт остановился, глядя на двух далматинцев, лежащих у порога. Завидя его, псы поднялись с места, молча, без лая или даже рыка сделав шаг навстречу; он протянул к ним открытые ладони, затянутые в потертые кожаные перчатки, и терпеливо дождался, пока собаки обнюхают его руки и пыльную, пропитавшуюся солнцем одежду.

— Благодарствую, — произнес Курт насмешливо, когда далматинцы нехотя, будто исполняя какой-то обязательный, но давно наскучивший ритуал, вяло махнули хвостами и отступили назад, давая ему пройти.

— … и так всегда, — успел услышать он, открыв дверь, и голоса внутри смолкли.

Курт приостановился на мгновение, окинув быстрым оценивающим взглядом людей у стола. Кардинал Сфорца явно физически утомлен и морально вымотан; изборожденное глубокими морщинами лицо осунулось и со времени прошлой встречи явно похудело. Без малого восемь десятков лет — не шутки, а когда приходится держать на собственных плечах громаду Конгрегации — удивительно, как до сих пор старик еще держится, даже учитывая тот немаловажный факт, что половину забот папский нунций уже сгрузил на преемника… Преемник, к слову, тоже не в лучшем виде: взгляд мрачный, лоб нахмуренный, под глазами заметные круги, да и в целом Антонио Висконти, каковой младше майстера инквизитора на семь лет, выглядит сейчас как хорошо потрепанный жизнью следователь после недели оперативной работы. Да и Бруно, сидящий чуть в сторонке, одарил вошедшего взглядом тяжелым, точно скала, и таким усталым, будто за последние пару суток духовник не спал, не ел и даже не присел ни на минуту…

— И что же «всегда»? — осведомился Курт, переступив, наконец, порог, и прикрыл дверь за собою.

— Всегда опаздываешь, Гессе, — недовольно отозвался Висконти и, вздохнув, кивнул: — Не стой караулом, садись, коль уж соизволил почтить нас своим присутствием.

— Я не могу опаздывать, — возразил Курт; помедлив, подтянул к себе табурет, уселся и вытянул гудящие ноги под столом. — Я не член Совета, и ваши заседания меня, вообще говоря, не касаются.

— Ты агент совета, — возразил итальянец хмуро. — И посему, когда я говорю, что ты должен быть здесь — ты должен быть здесь. Желательно в назначенный день и желательно — позабыв привычку врываться на заседание, распахивая дверь пинком.

— Клевета, — фыркнул Курт. — Это было лишь однажды, и то — потому что я спешил, а руки были заняты. И вот, вместо того, чтобы вынести мне благодарность за невиданную добычу и, быть может, даже выписать премию…

— К слову, книги он тогда притащил и впрямь уникальные, — заметил кардинал, и Висконти вздохнул:

— Да. Вынужден признать, дон Сфорца. Какие бы порицания я ни возводил на него, а работу Гессе исполняет должным образом.

— И даже сверхдолжным, я бы сказал, — усмехнулся Бруно, взиравший на эту короткую перепалку со скучающим видом. — Рад видеть тебя живым и даже целым, Курт. В твоем случае это явление уникальное.

— Что задержало? — спросил Висконти уже серьезно, дозволяюще кивнув на винный кувшинчик посреди стола, и Курт с готовностью придвинул его к себе вместе со стаканом духовника. — Судя по тому, что ты не потрепан, не ранен, не явился сюда при последнем издыхании на лекарских носилках по своему обыкновению — дело для разнообразия завершилось благополучно?

— Дела и не было, — отозвался он, наливая себе на самое донышко; поднес стакан к губам, помедлил и, не отпив, поставил его снова на стол. — Снова не по нашей части.

— Но ты задержался, — повторил Висконти; Курт кивнул:

— Пришлось.

— Мы уже достаточно заинтригованы, — заверил его Бруно, приглашающе поведя рукой: — Прошу. Вещай.

— Малефиции не было, — все-таки отпив глоток, отозвался он. — Новобрачная баронесса невинна, как овечка, новобрачный супруг-барон счастлив, свекор-барон доволен, детки-барончики… Родятся — там и поглядим, насколько будут невинны и счастливы. Баронское семейство в полном составе просило передать руководству Конгрегации благодарность, что я и делаю.

— Подробности?

— Подробности излагаю. Лет двенадцать-тринадцать назад сосед этого вашего барона, тоже, что характерно, барон, ввязался в междоусобицу со своим соседом, тоже бароном. Точнее — он ее сам и затеял: земли от императорского ока далекие, свои владения — крохотные, у соседа — не просто большие, а еще и выгодно расположенные (пахота, пастбище, лес). Земли мало, баронов много, вопрос решается просто. К тому же, у зачинщика одиннадцать сыновей, а у соседа — один, да и тот малолетний. Все говорило, что победа будет легкой, а добыча солидной. Но — увы, не рассчитал. Сосед не стал отбиваться: он решил напасть. Для чего и пригласил наемников, которым не только заплатил за работу, но и обещал в случае взятия замка неспокойного многодетного папы сей замок на разграбление. Что, собственно, и случилось. Замок взяли, владельца убили. Особо замечу, что наемников сосед вел сам, замок зачищал вместе с ними; это важно. Итак; замок разграбили, сыновей вырезали до единого, и единственный, кто остался в живых из семьи зачинщика — дочка лет четырех. Имение ее папеньки без затей присвоили, но дочку убивать не стали — видно, на девчонку рука не поднялась — а не мудрствуя лукаво подарили каким-то крестьянам. Те люди были небедные, набожные, поэтому ребенка приняли. Она с годами все забыла и жила в уверенности, что растет в родном доме.

— Как я понимаю, это предыстория подозреваемой? — уточнил Висконти хмуро. — И приемные родители об этом не рассказали даже ее будущему мужу?

— Твой приятель-барончик намеревался взять в жены красавицу с приданым, — пожал плечами Курт. — Какое ему дело до того, что у нее за спиной?

— Такие браки, — возразил итальянец мрачно, — баронский сын и крестьянка — не столь уж часто совершаются открыто в наше время, и я бы тебя попросил следить за словами, Гессе. Михаэль — глубоко верующий, добросердечный и образованный парень, и он смотрел не на приданое, а на Эльзу.

— Пусть на Эльзу, — согласился Курт. — Красавица, умница, рукодельница, девственница. С приданым. Не все ли ему равно, что у нее в прошлом, при таких-то данных?.. Впрочем, — сам себя оборвал он, — это было бы верно, если б то самое прошлое не возникло внезапно и все не испортило. Когда справляли свадьбу, в замок съехались халявщики… прошу прощения, знатные гости, дабы урвать, что удастся… прошу прощения, разделить радость с новобрачными и родителями. И вот среди гостей обнаружился тот самый сосед, чьи наемники перебили братьев нашей девочки. Эльза, как я уже говорил, все случившееся забыла, но увидела лицо человека, который вырезал ее семью — и что-то у нее в голове щелкнуло. Воспоминания не пришли, но что-то начало прорываться из глубины памяти. Ночью после празднования ей снились сперва кошмары, а после — привиделось явление Ангела.

— Ангела, — уточнил Бруно недоверчиво-напряженно; Курт невесело улыбнулся:

— Ты услышал про Ангела, но пропустил слово «привиделось». Похоже, что во сне смешались обрывки воспоминаний, Писание, сказки, легенды — словом, все сварилось в одном котле, и получилось неудобоваримое блюдо, из-за которого и весь сыр-бор, из-за которого мне пришлось тащиться за тридевять земель к приятелю нашего Висконти и торчать там почти три недели.

— Не томи, — подстегнул Сфорца; Курт кивнул:

— Слушаюсь… Эльзе явился Ангел и рассказал, что прежде она жила в прекрасном дворце с прекрасным отцом и прекрасными братьями, которых заколдовала злая колдунья, завидующая красоте и набожности их семьи. Колдунья превратила братьев в одиннадцать прекрасных лебедей, и сейчас они летают где-то в северных землях (не спрашивайте, не знаю, почему именно там), но вскоре вернутся, чтобы увидеться с любимой сестрой. Вернуться они должны были, если точнее, осенью. И вот, сказал ей Ангел, чтобы расколдовать их, надо нарвать волшебной крапивы…

— «Волшебной крапивы»? — переспросил Бруно; Курт усмехнулся:

— А чем волшебная крапива хуже волшебной же свечи из жира повешенного? Я бы сказал, она даже лучше. Уж pro minimum выглядит и пахнет всяко приятнее… Так, стало быть, Эльзе полагалось нарвать крапивы, размять в волокно, ссучить нить — и из нее сплести одиннадцать рубашек; если надеть их на лебедей, сказал Ангел, те превратятся в людей снова. Причем, годится на это не всякая крапива, а именно кладбищенская или та, что растет на земле ее отца. Но что главное — рассказывать об этом никому нельзя, иначе братья погибнут «в тот же миг». А дальше и начинается самое интересное. Поскольку до «земли отца» далеко, а кладбище близко, наша Эльза стала наведываться туда ночами, а вечером или днем, когда никто не видел, давила и сучила крапиву в одной из нежилых комнат. Служанки ее любили — девица мягкая, добрая, веселая… была; кто-то ее откровенно прикрывал, кто-то делал вид, что ничего не замечает, но со временем странности стали все очевиднее, твой приятель начал замечать, что руки у его женушки в волдырях, а уж когда он проследил ее до кладбища…

— Это я знаю, — оборвал Висконти. — Все это Михаэль описал мне в письме, а я — тебе перед направлением на место. Говори то, чего я не знаю. Если малефиции не было, то болезни в замке — что это?

— Кишечная инфекция, — пожал плечами Курт. — Попросту твоему глубоко верующему и образованному парню вместе с его, прямо скажем, не слишком образованным папашей следовало не ужасаться ведьме-жене, а пригласить из города лекаря. Что я и сделал вместо них. Отчет о расходах напишу позже и крайне рассчитываю на их возмещение, к слову…

— Итак, это не просто не малефиция, — подытожил Сфорца, — но даже и не преступление вовсе?

— Если не считать преступлением вытоптанную и оборванную крапиву на кладбище — то да. Простая слабость человеческого разума и духа.

— Слабость духа… — повторил Бруно медленно. — Я бы так не сказал. Зная, чем ей это может грозить, не имея возможности объясниться, рискуя de facto жизнью…

— Она была не в себе, — возразил Курт. — Это не геройство, не подвиг, а простая потеря свойственных человеку чувств и понятий.

— «Была»? — уточнил Висконти с нажимом; он кивнул:

— Последняя неделя ушла на то, чтобы встряхнуть девчонку и привести ее в разум. Я наговорился на год вперед и сам едва не рехнулся… Но дело в итоге сделано. Инфекцию лекарь остановил, молодая жена пусть и не в полном душевном здравии, но хотя бы не пребывает уже в мире грез и осознает, что с ней случилось и почему, а дальше уж все в руках Господа, ее духовника и молодого мужа.

— А сам Михаэль как?

— В расстроенных чувствах. С одной стороны, радуется тому, как все разрешилось, с другой — корит себя за то, что натравил Инквизицию на собственную возлюбленную… Я поддержал его, как мог.

— Id est[2]? — настороженно уточнил Висконти.

— Рассказал ему, как когда-то арестовал и сжег свою, и объяснил, что ему еще крупно повезло.

— Ты спятил? — нахмурился Бруно; он отмахнулся:

— Когда человек узнаёт, что кому-то хуже, чем ему, это его ободряет. Паршивая человеческая сущность… Ничего, сдюжат. Девчонке куда хуже них, и это держит их на плаву: они занимаются ею, отчего не остается времени на собственные волнения и метания. Все счастливы.

— А сосед? — уточнил Бруно; Курт усмехнулся:

— Вот на его счет я сомневаюсь; до счастья ему далеко. Он, само собою, был тогда вправе защищаться, но как ни крути — пределы он превысил. А тот факт, что захват им чужой собственности прошел без препон и столько лет никем не замечался — означает, что есть у него и сообщник в кругах, близких к имперскому канцлеру, который и протолкнул нужные документы… Впрочем, сие уже вовсе не мое и не наше дело, пускай разбираются императорские дознаватели.

— Вот только очередного барона-разбойника Рудольфу для полного счастья и не хватает, — хмуро заметил кардинал. — У Императора сейчас деньки веселые: с австрийским герцогом назревает уже прямое столкновение, в Гельвеции бунт, герцог Баварский пытается удержаться за власть на фоне слухов о том, что к власти этой пришел через убийство родичей…

— Забавно вы поименовали наследника императорского трона, Сфорца, — усмехнулся Курт; кардинал пожал плечами:

— Это все дальние планы, в то время как необходимость удержать герцогство — насущная проблема.

— Фридрих, хоть и мальчишка, но мальчишка рассудительный и цепкий, — сказал Курт уверенно. — Да и слухи эти не столь уж назойливы и популярны, куда популярней другие — «враги Императора истребляют лояльную знать».

— Популярней нашими стараниями, — уточнил Бруно недовольно. — До чего дожили: перешибать лживые сплетни правдой приходится все тем же методом распускания сплетен…

— Не суть. Пусть и с нашей помощью — а наследник неплохо справляется, и главное сейчас — попросту не хлопать ушами… Так что ж с делом Эльзы? Я его закрываю?

— Уже закрыл, — вскользь улыбнулся Висконти. — Не могу не выразить тебе благодарность за удачное разрешение ситуации.

— Отчет…

— Позже напишешь, забудь.

— Даже так, — отметил Курт, медленно обведя взглядом лица собравшихся. — Стало быть, стряслось нечто и впрямь необычное… Что у вас, и по какому поводу было заседание?

— Быть может, сперва передохнешь? — возразил Бруно; он усмехнулся:

— Конечно. Сейчас я пойду есть да спать, и разумеется, я спокойно усну, не терзаясь любопытством и не пытаясь угадать, отчего у членов Совета столь постные физиономии, будто завтра наступает Конец Света… Говорите уж. Что происходит?

Бруно переглянулся с Висконти, бросил взгляд в сторону молчаливого кардинала и, помедлив, поднялся.

— Сейчас вернусь, — вздохнул он, направившись к двери. — Услышишь все из первых уст.

В комнату Бруно возвратился спустя несколько минут; войдя, посторонился, пропуская вперед своего спутника, выглянул в коридор, бросил взгляд в обе его оконечности и плотно прикрыл дверь.

— Курт Гессе, следователь первого ранга, особые полномочия, — сообщил он, усаживаясь снова к столу, и кивнул на табурет рядом с собою: — Прошу вас.

Вошедший молча кивнул, тяжело опустившись на сиденье, и оперся о стол локтями, перенеся на него вес и как-то неловко отставив ногу в сторону. Итак, больная спина и что-то не так с коленом; рана? Просто суставные боли, возраст?.. Вполне вероятно; лет ему не меньше сорока пяти-семи, и судя по изможденному лицу — годы эти проведены не в тиши и скуке скриптория…

Знакомое лицо…

— Дитер Хармель… — продолжил Бруно, и Курт оборвал, договорив:

— … curator rei internae[3].

— Знаете меня? — поднял бровь вошедший; он усмехнулся:

— В некотором роде. Одиннадцать лет назад, когда я был начинающим двадцатидвухлетним следователем, вы пытались затащить меня на помост за халатность или преднамеренное саботирование дела. Кельн, расследование убийства студента университета…

— … погибший на допросе соучастник.

— После допроса, — возразил Курт с нажимом. — Повесился ночью в камере. Отто Рицлер, университетский переписчик. Вам не терпелось доказать, что я должен разделить его судьбу.

— Вашим обидчиком опасно становиться, — усмехнулся Хармель. — Какая нехристианская злопамятность.

— Просто хорошая память. Злобность прилагается в довесок.

— Да, я вижу, — уже серьезно согласился куратор. — Память и впрямь отличная; я бы спустя столько лет имя не вспомнил. Я и не вспомнил, собственно… Оправдываться за свою ошибку не стану: надеюсь, вы понимаете спустя столько лет службы, что я не мог не предположить самого худшего.

— Даже не представляете, насколько хорошо, — согласился Курт, не задумавшись. — И как я понимаю, вы здесь для того, чтобы привести еще один пример этого худшего?

— В том числе, — кивнул Хармель и, помедлив, спросил: — Скажите, Гессе, когда вы в последний раз слышали от осужденного «я невиновен»? Не от подозреваемого, не от обвиняемого, не в процессе расследования, а в минуту, когда он уже стоит перед палачом — когда?

— Занятный вопрос, — осторожно заметил Курт, искоса бросив взгляд на хмурые лица начальствующих. — Должен заметить, что я вообще такое слышал нечасто. Если подумать, то последний такой случай имел место несколько лет назад, да и то — мне стало об этом известно с рассказов свидетелей и случилось не после моего расследования.

— Я здесь не для того, чтобы снова попытаться навесить на вас служебное несоответствие… — начал куратор, и Курт оборвал, не дав ему договорить:

— Я это понял, Хармель. Я лишь имел в виду, что в последние годы Конгрегация работает так, что невиновные на костре практически не оказываются. Разумеется, я не исключаю ни судебных ошибок, ни халатности, ни сознательного вредительства, но все ж основная часть осужденных поднимается на помост не просто так. Я бы даже сказал, эти самые ошибки и недобросовестность — явление редчайшее.

— А если я вам скажу, что за последний год таких случаев отмечено больше десятка?

— Больше десятка случаев, — уточнил Курт, помедлив, — это statistica по Империи, по Германии или какому-то региону?

— По одному городу.

— По городу, — повторил Курт размеренно. — Занятно. На мой взгляд простого oper’а здесь возможны лишь два варианта: внезапная активность малефиции или грубейшая corruptio; и судя по тому, что вы сидите здесь — уже доказан именно второй. Но в таком случае, не вполне понимаю, как это касается меня.

— Не скромничайте, — хмыкнул куратор. — «Простой oper»… Это касается вас именно потому, что вы — это вы. Гессе Молот Ведьм, известный во всех уголках Германии и практически по всей Империи; да вашим именем того и гляди начнут изгонять бесов.

— Кхм, — многозначительно проронил кардинал, и Хармель покаянно склонил голову:

— Простите, мессир Сфорца.

— Давайте от славословий к делу, — поторопил Висконти, — покуда вы не возвели его в чин святых.

— Да, — кивнул куратор, — к делу. Отделение Конгрегации в Бамберге — вот причина, по которой я здесь. Как вы понимаете, это и есть тот самый город с повышенным содержанием невиновных на помостах. Предвижу вопрос — точно ли невиновных? Мало ли, что и кто может крикнуть напоследок… Но, как вы сами верно заметили, Конгрегация в последние годы относится к расследованиям и определению вины с особым тщанием; в том числе и нашими стараниями. Что бы ни думали о нашей работе следователи или бойцы зондергрупп, а мы все же не плюем в потолок, время от времени снимая с кого-либо из служителей Знак просто от скуки. Можно допустить, что где-то ошиблись в сборе улик или при вынесении приговора, можно предположить, что кто-то решил напоследок напакостить Конгрегации — и перед казнью заявил о собственной невиновности, дабы посеять семена сомнения в людях. Хорошо, пусть не один, пусть двое. Даже трое. Но не тринадцать человек за год. И это, замечу особо, те случаи, о которых нам стало известно; но неведомо, сколько их прошло мимо нашего внимания, слухи о скольких таких осужденных до нас не добрались.

— Так это слухи или подтвержденная информация? — уточнил Курт с нажимом. — Не подумайте, что я хочу опорочить кураторское отделение, но…

— Позвольте вам кое-что объяснить, Гессе, — оборвал его Хармель. — Мы так работаем. Мы читаем отчеты, протоколы допросов и судебных заседаний — и ищем в них нестыковки. Мы отзываемся на донесения самих служителей Конгрегации; информация приходит к нам разными путями, но всю ее мы проверяем. Проверяем дотошно. Вы припомнили, как я едва не отправил под суд вас? Я тоже это запомнил. Всякий раз, когда мне приходится усомниться в честности или добросовестности кого-то из служителей, я вспоминаю одного из лучших инквизиторов Империи; и не говорите, что это незаслуженная слава, а все дело всего лишь в желании руководства создать легенду. Знаю, вы любите это повторять. Но это неправда, и вам это известно не хуже меня. Так вот, вас, Гессе, я вспоминаю при каждом подобном деле. Вспоминаю, чего достиг и кем стал служитель, которого когда-то я заподозрил. И поверьте, у каждого из нас есть что вспомнить и чем одернуть себя. Но — да, слухи. Их мы проверяем тоже. В этом отношении наша служба ничем не отличается от следовательской. И на сей раз слухи донесли до нас следующее: тринадцать человек за последний год, за минуты до гибели заявившие о своей невиновности.

— «До гибели», — повторил Курт медленно. — Вы не сказали «до казни»; стало быть, уже уверились в том, что слухи правдивы?.. И, постойте-ка, Хармель; позвольте я уточню. Эти тринадцать — те, что не признали себя виновными, но (я правильно вас понял?) это значит, что остальные умирали молча или с признанием? Alias[4], в Бамберге за год было казнено больше тринадцати человек?

— Около двухсот.

Курт присвистнул, чуть подавшись назад и на мгновение замерев, и куратор грустно усмехнулся:

— А мне говорили, что удивить вас невозможно… Да, сто девяносто четыре человека за последний год. О тринадцати из них известно, что вину свою они отрицали до последнего, об остальных сказать не могу ничего, кроме того, что прочел в протоколах.

— Куда ваше отделение смотрело целый год? — поинтересовался Курт, переглянувшись с хмурым Висконти. — На месте вашего руководства я постановил бы, что бамбергское отделение в полном составе надо гнать поганой метлой.

— О том, что вы прямолинейны в беседах, мне тоже говорили, — кивнул Хармель со вздохом. — Но я даже не стану пытаться изобразить возмущение, ибо вопрос ваш вполне логичен и закономерен. Ответ прост и в то же время сложен: мы не знали.

— О том, что в городе казнится в среднем по дюжине человек в месяц? Вы будете изображать возмущение, если я в этом усомнюсь?

— В Бамберге нет священников, вышедших из стен академии. Ни направленных туда открыто, ни… — Хармель замялся, бросив взгляд на Висконти, и, увидев короткий кивок, продолжил: — ни кого-либо из тех, чья принадлежность к святому Макарию скрывается. Иными словами, внутренних относительно независимых источников мы не имеем. Отчеты же местного инквизиторского отделения выглядели безупречными. Ситуация на первый взгляд… да и на второй тоже… была схожей с той, что имела место в Кельне во время вашей там службы: множество дел, которые по тем или иным причинам приходилось расследовать служителям Конгрегации, но которые в итоге по большей части оказывались не имеющими ничего общего с малефицией. Редко — местная «политика» — участие в заговоре против власть имущих, чаще — заурядные мирские преступления: убийства (в основном отравления) из-за ревности, конкуренции гильдий, наследства… Материалы по дознаниям передавались светским службам, которые завершали расследования и выносили приговоры; казненных по решению Конгрегации — не более двух десятков. Согласен, и это много, но отчеты следователей были заверены и подтверждены бамбергским обер-инквизитором, подтверждались материалами суда, а главное — бамбергским епископом, что, согласитесь, бывает не так часто. Обыкновенно духовные лица чинят нам препоны, не желая упускать из рук власть и не брезгуя толкнуть в спину или подставить ногу; здесь же все до единой казни, осуществленные Конгрегацией, получили подтверждение и одобрение епископа Георга фон Киппенбергера. Мало того; от городского совета, каковой тоже прежде не испытывал к Конгрегации теплых чувств, также не поступило ни одной жалобы на неправомерную казнь или халатно проведенное дознание.

— Но если все так красиво, — помедлив, проговорил Курт, — откуда возникли слухи, что бамбергское отделение недобросовестно, и с чего вообще засуетилось кураторское отделение?

— Слухи, — повторил Хармель со вздохом, — это такое явление, которое возникает в нигде и переносится по миру ни на чем.

— А если без философии?

— Мясницкая почта[5], — пояснил куратор. — С ней мы получили письмо, которое и привлекло наше внимание. Дочь одного из арестованных передала письмо, в котором просила о защите…

— О защите от кого?

— От следователей Конгрегации. Как вы понимаете, — продолжил Хармель, выждав многозначительную паузу, — это тоже событие не рядовое. Допросить мясника не удалось — письмо прибыло к нам через десятые руки, пройдя множество людей, не знакомых друг с другом, и будучи переданным нам через случайного прохожего на улице. Видимо, тот, кто вез его, не горел желанием встречаться со служителями Конгрегации, что только добавляет веса всему, написанному в этом письме.

— И что там было написано?

— Заявление о невиновности члена городского совета Иоганна Юниуса, арестованного по обвинению в малефиции; и скажу вам, я много видел заверений в собственной и чужой безгрешности, но от того письма проняло и меня.

— Люди бывают красноречивы, — возразил Курт, — особенно когда пытаются спасти от смерти или пытки близкого человека.

— Не пойму я вас, — покривил губы в улыбке куратор. — Минуту назад вы заявили, что бамбергские служители должны сдать Сигнумы и торжественным строем прошествовать на казнь, а теперь выгораживаете их же?

— Я никого не выгораживаю, Хармель, никогда. Я лишь пытаюсь найти истину: она единственная имеет важность и значимость.

— Вот именно потому я и здесь, — кивнул тот уже серьезно. — Потому я говорю с вами, Гессе, потому вы мне… нам и нужны. Именно вы, именно потому что ради поиска истины вы пойдете на все и поступиться готовы всем и всеми… Что? — уточнил куратор, перехватив его взгляд. — Это правда. Истина для вас важнее собственной и чужой жизни; вы это не раз доказывали. Я не ваш духовник и, по счастью, вообще ничей, и не мне судить о том, насколько это красит вас как образ Божий; я лишь знаю, что как инквизитора это делает вас незаменимым.

— Нет незаменимых, — возразил Курт тихо. — Есть те, кого заменять никто не хочет… Так для чего вам я? Почему со всем этим вы обратились не к собственному руководству и не к своим сослуживцам?

— Обратился, отчего же. Было принято решение направить в Бамберг inspector’а, в чью задачу входило выяснение всех обстоятельств дела; говоря проще — проверить отчеты, если удастся — пообщаться с обвиняемым лично, а если же по какой-либо причине это не будет возможным — то с его дочерью, и в любом случае — с ведущими расследование служителями.

— И? — подстегнул Курт, когда куратор умолк; тот вздохнул:

— Наш inspector исчез. Через два дня после своего прибытия, еще до того, как успел отправить свой первый отчет. В городе он появился, представился обер-инквизитору и прочим служителям бамбергского отделения, но с кем беседовал в те два дня и где бывал — нам не известно. Из сообщения, присланного обер-инквизитором, следует, что однажды он просто вышел на улицы — и больше его никто не видел.

— Убит, — уверенно подытожил Курт, и Хармель поджал губы.

— Да, верней всего, — кивнул он тяжело. — Убит, а тело уничтожено или захоронено тайно; оно ведь — тоже улика, тоже след… Особенно если смерть была причинена методом необычным и это можно было бы обнаружить при осмотре.

— А своих вы проверяли?

— «Своих»? — переспросил куратор; Курт кивнул:

— Служителей из кураторского отделения. Напомню вам расследование все в том же Кельне — спустя год после нашей с вами памятной встречи. Тогда был выявлен предатель в ваших кругах, и допросить его не удалось — он, если не ошибаюсь, вскрыл себе вены, пока зондергруппа проникала в дом. Уверены ли вы в том, что больше таких нет, что ваши ряды чисты?

— Разумеется, нет, — вздохнул Хармель. — И разумеется, проверка идет. Мы проверяем в первую очередь всех, кто знал о направлении в Бамберг нашего inspector’а…

— А мне, если я верно вас понял, предлагается по вашему поручению отправиться в Бамберг и провести расследование убийства служителя Конгрегации.

— Вы поняли правильно, Гессе, — кивнул куратор. — Как я уже и говорил, вы — лучший; а дело, как видите, сложное и неоднозначное, у нас нет ни зацепки, под подозрением никого — и вместе с тем все сразу. Никаких улик, никаких предположений, и главное — никакой убежденности в том, что inspector’а, присланного на замену убитому, не убьют так же тихо, незаметно и без единого следа.

— Вот последний пункт в перечисленном вами меня и настораживает, — угрюмо заметил Бруно. — Не сочтите меня циником, но я что-то не вижу причин, по которым гибель Гессе станет меньшим ущербом для Конгрегации, нежели смерть кого-то из ваших служителей. Я, напомню, все еще не решил, давать ли добро на то, чтобы он рисковал и подставлял шею; именно потому, что это лучшая шея в Конгрегации.

— А я-то, дурак, полагал, что меня ценят за голову, — хмыкнул Курт, не дав куратору ответить. — Брось, Бруно. Я, правду сказать, не разделяю всеобщего восторга моей персоной, прохладно отношусь к версиям о моей богоизбранности и с еще большим скепсисом — к дифирамбам моим следовательским талантам, но если единственным препятствием для положительного решения являются твои опасения по поводу моей безопасности…

— А он прав, Гессе, — заметил Висконти со вздохом. — Если вероятность сгинуть на бамбергских улицах так реальна, как это утверждается, то слать туда именно тебя — идея не из лучших.

— Предлагаю залить меня в смолу. Покрыть тонким прозрачным слоем и поставить в углу в рабочей комнате ректора — на вечную память… А теперь послушайте, что скажу я. Primo[6]. Если вы все правы, и я такой единственный и неповторимый, лучший из лучших — то это дело как раз по мне и для меня; что толку в достоинствах инструмента, если его не использовать, опасаясь потерять или испортить? Secundo[7]. Если вы все ошибаетесь, и меня укокошат в Бамберге прежде, чем я успею что-то нарыть и о чем-то узнать — стало быть, не столь уж уникальным был этот инструмент, а его потеря никак не отразится на всеобщем процессе. Нашедшему прореху в моей логике предлагаю высказаться… Желающих, как я вижу, нет, — удовлетворенно кивнул Курт, выждав несколько мгновений и не услышав в ответ ни слова. — Conclusio[8]: стало быть, решено.

— Можно узнать, что вас так развеселило, майстер Хармель? — хмуро уточнил Висконти, и куратор распрямился, попытавшись согнать с губ невольную ухмылку:

— Ничего. Всего лишь отрадно видеть, что субординация в Совете не препятствует братской душевности… Но, если позволите, он прав…

— Не позволю, — оборвал Бруно решительно и, вздохнув, кивнул итальянцу: — Он прав, Антонио. Для того мы его и держим, потому он и ездит по всей Империи, потому мы и затыкаем им все дыры — потому что, если где-то что-то случается, именно он как правило и способен это разрешить.

— Забыл упомянуть о том, что, если Гессе направить куда-то, где ничего до сей поры не случалось — там непременно что-нибудь случится, — буркнул Висконти, одарив куратора тоскливо-неприязненным взором. — Завтра посвятите его в подробности, майстер Хармель. Снабдите его всей необходимой информацией, какой только возможно. Я не хочу, чтобы он задерживался в этом вашем Бамберге дольше необходимого, а особенно — чтобы погружался в этот омут наобум.

Глава 2

От привычки столоваться в общей трапезной, а не в отдельной комнате, Бруно так и не избавился — он по-прежнему садился за общий стол, как и во времена своей службы под началом Курта, и к такому поведению нового ректора академии святого Макария все уже, кажется, привыкли. Этим утром майстер инквизитор снова нашел своего духовника там же, где и обычно — у второго стола от двери, поглощающим свой завтрак неспешно и задумчиво.

— Всё так же и всё то же? — уточнил Курт, с подчеркнутым омерзением бросив взгляд в его миску. — По-прежнему пробавляешься постной вареной преснятиной? А между тем мяса, особливо жареного…

— …мне хватило и за годы службы, — договорил Бруно равнодушно. — Я ничего не имею против традиций, однако сей разговор не считаю необходимой частью каждой нашей встречи. Иными словами, оставь вычуры моего разума в покое, и я не буду трогать твои, интересуясь, не избавился ли ты еще от своей пирофобии.

— Срезал, — признал Курт, установив свою миску на стол, и уселся напротив Бруно. — Не скучаешь по этой самой службе?

— По дням, когда я таскался за тобой по всей стране, ежеминутно рискуя попасть к кому-нибудь на клинок, в лапы вервольфа, под руку подъятого мертвеца или провалиться в межмирье и заплутать там на веки вечные?.. О да. Разумеется, скучаю. Здесь просто-таки унылейшая тоска: какие-то императорские планы да конгрегатские проекты, подличающие курфюрсты да убитые агенты… Скука.

— Что на сей раз?

— Ничего особенного, — передернул плечами Бруно. — Судя по донесениям из Ватикана, Косса вот-вот получит кардинальский чин; а судя по тому, что никаких активных действий он не предпринимает — сей нечестивец не в курсе, что нам известна его принадлежность к тройке «Каспар — Мельхиор — Бальтазар». Либо же он имеет какой-то план, к исполнению коего идет, не желая отвлекаться на такую мелочь, как Конгрегация.

— А судя по его активности — он таки метит в Папы.

— Верней всего, — кивнул Бруно хмуро. — И если, опять же, правы наши осведомители — случится это вот-вот, возможно даже в грядущем году. Вот тогда, чую, и начнется веселье…

— А что с Гельвецией? Сфорца сказал «бунт»?

— Скорее — пока лишь «беспорядки». Но беспорядки, грозящие перейти в нечто серьезное, а потому принц сейчас находится там лично, во главе своего войска, но, — с усталой нарочитой торжественностью уточнил Бруно, — ему, как вассалу Рудольфа, оказана честь вести его под Reichssturmfahne[9].

— Даже так… И это в девятнадцать-то лет, — произнес Курт, недоверчиво качнув головой. — Не знаю, не знаю. Он, конечно, отлично показал себя в Баварии, но так рано швырнуть мальчишку в дела такого полета…

— Скоро уж двадцать, вообще-то… Давно вы с ним виделись?

— А то ты не знаешь. Этой весной, в лагере Хауэра. Фридрих делает успехи, должен сказать; и не только в воинском деле: он заметно повзрослел, в нем чувствуется тот самый «настоящий правитель»… Но все же рано взгружать на парня Империю; ему бы еще хоть пару лет…

— Нет у него пары лет, Курт, — вздохнул напарник понуро. — Их ни у кого нет. К слову, он обижен на тебя: ты так и не появился на его бракосочетании.

— В это время я был на другом конце Империи, — покривился Курт, — и при всем желании не мог успеть вовремя. Я поздравил его позже, в лагере Хауэра. Хотя, ты прав, поздравлять не с чем… Она хоть симпатичная?

— Ничего, — кивнул Бруно и, вздохнув, повторил: — Ничего; он справится. Я в восемнадцать уже тянул почти на одном себе жену и ребенка; у него задача посерьезней, само собою, но и помощников побольше будет, и они куда толковей, нежели те, что были у меня. Принц уже не ребенок, хочет он того или нет…

— Но тревожит тебя вовсе не Гельвеция и не Бавария, — заметил Курт уверенно. — Как-то между делом ты обо всем этом говорил сейчас. Итак? Давай-ка, колись: чего ты мне еще не рассказал?

— Инквизитор, — хмыкнул Бруно с невеселой усмешкой и тяжело вздохнул, отложив ложку в пустую миску.

— Побойся Бога, сколько лет я тебя знаю? Здесь и никаких инквизиторских навыков не надобно… Так в чем дело?

— Помимо Бамберга, есть и еще новости, — не сразу ответил Бруно, помявшись. — И тоже касаются тебя. В наше ульмское отделение явилась молодая женщина, которая разыскивала инквизитора Курта Гессе… Не давись. Не в этом смысле.

— Предупреждать надо, — выговорил Курт с усилием; духовник пожал плечами:

— Я и предупредил. Ведь сказал — «новость касается тебя». Так вот; та женщина выглядела странно, вела себя и того странней, зачем ты ей нужен — говорить отказывалась…

— В чем странность?

— Платье на ней сидело, по выражению ульмского обера, «как камзол на овце», волосы обрезаны по самые плечи, и вела она себя (с его, опять же, слов) так, что «захотелось найти ее отца и поговорить с ним о порке как непременной части воспитания». Но главное не в этом. Назвалась она «Крапивой», а всем, кто пытался слишком назойливо лезть к ней с расспросами о том, для чего ей понадобился инквизитор Гессе, отказывалась что-либо объяснять и тыкала в нос потрепанный пергамент с подписью этого самого инквизитора. И судя по всему — не имея при этом ни малейшего представления, что на этом пергаменте написано. А написано было…

— … что ей разрешено заниматься врачеванием на территории Германии и Империи in universum[10], — договорил Курт, — и никто не должен чинить ей препятствий, ибо ереси, малефиции или чего иного непозволительного ее деяния не содержат… Нессель[11]. Все-таки выбралась из своего лесного логова.

— А ты довольно спокоен, — заметил Бруно, и он передернул плечами:

— Почему я должен беспокоиться?

— Женщина, которая в прямом смысле вытащила тебя с того света, упертая в своей нелюбви к Инквизиции, принципиальная лесная ведьма, которую ты не видел… сколько?.. десять лет, внезапно решила-таки выбраться к людям и разыскивает тебя, путешествуя по Германии в одиночестве… Я бы умирал от любопытства и желания узнать, что происходит.

— Мне любопытно, и я хочу знать, что происходит, — подтвердил Курт, — но ведь ты мне это сейчас расскажешь.

— Не расскажу. Я сам не знаю.

— То есть, вытрясти из нее причину ее интереса ко мне ульмскому оберу не удалось? — недоверчиво уточнил Курт; духовник вздохнул с нарочитой укоризной:

— Вот в этом весь ты. Сразу «вытрясти»… В Ульме решили, что это твой агент или кто-то в таком духе; репутация у тебя соответствующая, поэтому особенно к ней никто и не цеплялся. Нессель пообещали тебя найти, приютили, отправили сюда донесение, и я распорядился перевезти ее в академию. Она здесь, в одной из дальних келий у лазарета, от греха подальше, вот уж третий день.

— И ты ничего не сумел от нее добиться?

— Я не слишком и стремился; ты вскоре должен был вернуться, посему я предпочел не давить на девчонку, разумно рассудив, что вскоре она все равно расскажет о своем деле тебе, а ты — мне. К слову, должен отметить, что вкус у тебя есть: ведьмочек ты находишь себе далеко не самых безобразных… Идем, провожу; не знаю, как ты, а я и впрямь извелся за эти дни, гадая, что стряслось.

— Я их не нахожу, — буркнул Курт, вставая, — это они ко мне липнут… Так стало быть, все-таки что-то стряслось?

— Я так подумал, — кивнул Бруно, тяжело поднимаясь из-за стола. — Я старался не донимать ее лишними разговорами; она натуральная дикарка и от людей шарахается, особенно священников…

— … особенно инквизиторских.

— Не без того, — согласился духовник, первым выйдя из трапезной и зашагав по коридору. — Но за несколько бесед с нею у меня сложилось впечатление, что искать тебя за половину Германии она направилась не для того, чтобы пожелать доброго утра. Да и, в конце концов, что еще могло ее заставить выбраться из уютной лесной сторожки в большой мир, от которого она столько лет упорно пряталась? Только несчастье, в котором ей нужна твоя помощь. А ты, уверен, в своем обыкновенном духе именно помощь, случись что, и пообещал в качестве платы за свое излечение. Я прав, Курт?

— Она мне жизнь спасла, — заметил он серьезно, и Бруно так же серьезно кивнул:

— Я это помню. И именно потому старался ненароком ничего не испортить, а с нею обращался, как с дорогим гостем.

— И именно поэтому ничего не сказал мне вчера, — уверенно договорил Курт. — Ведь так? Ты предположил, что она попросит о помощи, и я не смогу ей отказать: слишком многим обязан. Но на мне повисло бамбергское расследование, и мне нельзя разрываться на два дела. И чтобы я свыкся с мыслью о важности порученной мне службы, чтобы уже не мыслил о проволочках или возможности отказаться (а я мог бы) — ты выждал ночь и лишь теперь все рассказал. Теперь я не поставлю нужды Нессель выше службы, что бы с ней ни случилось… Умно. Становишься циничным сукиным сыном; начинаю тобой гордиться.

— С твоего позволения, — недовольно отозвался Бруно, — я пропущу сию сомнительную похвалу мимо ушей. Но признаю, что ты прав. Да, я знаю, что личное выше служебного ты не ставил никогда, но — сам пойми…

Курт лишь усмехнулся, удовлетворенно кивнув, и до самой двери дальней кельи шел молча. Духовник шагал чуть впереди, глядя исключительно под ноги, на истертый подошвами пол, и свое смущение скрывал не слишком удачно. Все-таки, порой Курт задумывался над тем, не совершил ли отец Бенедикт ошибку, определив Бруно своим преемником; для должности ректора, требующей принятия порой тяжелейших решений, он был слишком мягок и потому уязвим. Решения, как ни крути, он принимал всегда верные, но это подчас стоило ему немалых душевных мук, и Курт всерьез опасался, что его бывший напарник попросту перегорит и однажды растает, как свечка, и хорошо, если оставшись при том в своем уме…

— Здесь, — объявил Бруно, раскрыв дверь в одну из келий, и вошел первым.

Курт шагнул следом, остановившись в двух шагах от порога; сидящая у стола девушка рывком обернулась и на несколько мгновений замерла, глядя на вошедших со смесью настороженности, растерянности и затаенного испуга в серых глазах.

Ульмский обер-инквизитор был прав: в не слишком ладно сидящем не ней платье, явно с чужого плеча, привыкшая к охотничьей одежде Нессель чувствовала себя откровенно неуютно; волосы, некогда коротко обрезанные, едва достигали плеч, и по ровно загоревшему лицу было ясно видно, что полагавшихся женщине головных уборов лесная ведьма не носила никогда. Что бы ни заставило ее выбраться из своего уютного тайного гнездышка, произошло это наверняка впервые в жизни.

— Здравствуй, Готтер, — произнес Курт, шагнув ближе, и Бруно позади него аккуратно, почти без стука, прикрыл дверь, оставшись в комнате. — Рад тебя снова видеть.

— Это ты?.. — проронила она неуверенно, медленно поднявшись и сделав два шага навстречу. — Я тебя и не признала…

— Ты тоже изменилась, — улыбнулся он, окинув гостью выразительным взглядом. — Повзрослела.

— Да и ты, знаешь ли, не помолодел, — буркнула Нессель и запнулась, бросив исподтишка взгляд на Бруно у двери. — Что у тебя с лицом?

— Ликантроп, — машинально коснувшись длинного кривого рубца, пересекающего правую бровь и лоб, отозвался Курт. — Давно дело было.

— Выглядит ужасно. Какой умелец тебя штопал?

— Один наемник.

— Странно, — покривилась Нессель. — Как можно наемничать, когда руки растут из такого места…

— Кое в чем ты все-таки не изменилась, — хмыкнул Курт; пройдя вперед, уселся на один из табуретов и, оглядевши лежащее на столе истрепанное полотно и внушительную горку корпии, спросил с наигранным вздохом: — Бруно, ты заставил гостью работать на академию?

— Это я попросила, — поспешно возразила Нессель, неловко примостившись напротив и все так же искоса наблюдая за тем, как ректор академии святого Макария усаживается чуть в отдалении. — Здесь скучно до ужаса, а я к безделью не привыкла. Отец Бруно заходил ко мне несколько раз и читал мне, но все остальное время я просто умирала тут от скуки, вот и попросила дать какое-нибудь дело, чтоб не выходя из комнаты. Поработать в саду или на огороде меня не пустили — сказали, здесь одни мужчины кругом, ни к чему, да еще и не знают, можно ли меня показывать людям.

— Ведь ты не сказала, в чем твое дело к нему, — кивнув на Курта, пояснил Бруно мягко. — А стало быть, я не мог решать, безопасно ли раскрывать твое присутствие здесь и можно ли позволить посторонним видеть тебя. Ради твоей же безопасности в первую очередь.

— Да, понимаю, — снова внезапно смутившись, кивнула Нессель, опустив взгляд и снова смолкнув; Курт вздохнул:

— Рассказывай, Готтер. Если ты ждешь, когда он оставит нас наедине — вынужден тебя огорчить: разговор будет проходить при нем. Я же все равно ему все расскажу. Это мой духовник, напарник и друг, и он знает обо мне все.

— А говорил, что никому не расскажешь обо мне, — не поднимая глаз, зло пробормотала Нессель. — Соврал. А я тебе поверила.

— Кроме нас с ним, — возразил Бруно, — о тебе знают только еще два человека. В данном случае — это все равно что никто; эти люди не из тех, кто примется рассказывать о случившемся на площадях или за кружкой пива, а главное — не из тех, кто мог бы причинить тебе вред. Я уже пытался объяснить тебе, что верить мне можно так же, как ему…

— Я не верю Инквизиции, — тихо пробурчала Нессель, и Бруно улыбнулся:

— Но пришла к ней за помощью.

— За помощью я пришла к нему, — уточнила ведьма чуть уверенней, подняв, наконец, взгляд. — Потому что он обещал, что поможет, если у меня что-то случится.

— И я помогу, — согласился Курт, приглашающе кивнув. — Рассказывай, Готтер. Долги я всегда плачу аккуратно; по меньшей мере — стараюсь это делать. Что у тебя случилось, раз ты проделала такой путь?

Нессель медленно выдохнула, по-прежнему косясь на Бруно и явно с трудом пытаясь подобрать слова, и, наконец, решительно выдохнула:

— У меня украли дочь.

— Дочь, — повторил он ровно. — Ты замужем? Почему ее судьбой озабочена ты, а не ее отец?

— Отца у нее нет. Это моя дочь. И я не замужем.

Курт помедлил, глядя на свои руки, лежащие на столешнице, чувствуя, как напрягаются сцепленные замком пальцы, и взгляд духовника ощущал на себе всей кожей — напряженный, острый, оторопелый…

— Сколько ей?

— Девять, — ответила Нессель, добавив с расстановкой: — И нет, она не твоя.

— Ну, уже легче… — пробормотал Курт, натянуто улыбнувшись. — А чья? Если ты не замужем? Неужто с тем… как его… с Петером все зашло дальше подаренных кошек?

— Нет, — передернула плечами она. — У нас не заладилось; потом Петер женился и… Да какая разница, чья?

— Все может иметь значение. Он жив? Возможно, он же ее и забрал; мне, знаешь ли, приходилось видеть отцов, которые внезапно начинали пылать родительскими чувствами и спустя пятнадцать лет.

— Он умер, — неохотно пояснила Нессель. — Это был путник, такой же, как ты. Наемник. Я встретила его в лесу, точно так же у дороги, летом того же года. Он был ранен и ослаблен, валился с седла… Словом, я приютила его. Но вылечить не сумела: он умер спустя неделю. Рана была слишком старой и серьезной, а тело слишком ослабленным; поначалу казалось, что он пошел на поправку, но… У нас все могло быть серьезно, чтоб ты чего не подумал, понял?

— Попрекать тебя любовниками и в мыслях не было, — заверил Курт. — Я не приходской священник, и сердечные дела — не моя епархия… Итак, ты встретила мужчину, и у вас что-то закрутилось, но он умер. Так?

— Да. А зимой родилась Альта — тоже слабой и больной, да к тому же недоношенной; я билась над ней не один день, поначалу она даже ела с трудом и… Найди ее, — попросила Нессель тихо. — Это все, что у меня есть. Все, что меня в этой жизни еще держит.

— Я сделаю все, что смогу, — осторожно ответил Курт. — Но для этого, Готтер, давай условимся: я буду задавать тебе вопросы — много вопросов — а ты будешь отвечать на них: честно, прямо, без уловок и попыток встать на дыбы. Это — понятно?

— Да, — все так же едва слышно отозвалась Нессель; он кивнул:

— Хорошо. Тогда расскажи, как это случилось. Она просто пропала, или ты видела человека, который похитил ее?

— Она пропала. Не вернулась однажды домой.

— Предвидел такой ответ, — вздохнул Курт, переглянувшись с духовником. — Потому и спросил… Ведь твой дом — это глухой лес. Напомню, что даже меня ты предупреждала об опасности нападения зверья; а ведь она еще ребенок, и случись что…

— Нет, — резко оборвала Нессель. — Альту не мог тронуть никто.

— Твоя дочь унаследовала твои способности?

Лесная ведьма поджала губы, невольно скосившись на молчаливого Бруно, и Курт все так же мягко напомнил:

— Ведь мы решили, да? Договорились? Говорить правду. Пойми, тебе здесь бояться некого и нечего; и уж точно не этого человека.

— Да, — помявшись, неохотно ответила она. — Альта тоже… кое-что может. И когда подрастет, сможет больше, чем я. Я это чувствую. И нет, ее не мог тронуть ни один зверь в моем лесу; но я понимаю, я знаю, что ты скажешь — что случается все, да и люди есть, помимо зверей, а посему я проверила…

— Ты обыскала весь лес? — поднял бровь Курт; Нессель качнула головой:

— Не совсем. Поначалу я просто искала ее — там, где она должна была идти. А потом прощупала лес вокруг — далеко вокруг своего дома, по дороге, где Альта могла быть, и в стороне от нее, и…

— Прощупала? — переспросил Бруно, и ведьма вздрогнула, словно кто-то невидимый внезапно ударил ее спину.

— Я… не знаю, как это объяснить, — медленно произнесла Нессель, запинаясь на каждом слове и не глядя в его сторону. — Это… похоже на то, как собака ищет след, только… это не запах и не отметины…

— Ведьмовское умение «сыскать украденное»? — с легкой полуулыбкой уточнил Бруно — благодушно, словно говоря о чем-то малозначительно и обыденном, вроде покупки кухонной утвари, и Нессель молча кивнула, потупившись.

— Уверена в своих силах? — спросил Курт, и, когда ведьма медленно подняла взгляд, пояснил: — Ты не могла упустить что-то, не увидеть, не почувствовать? В конце концов, это не чужой человек, дочь; ты явно была на взводе и тревожилась, могла быть невнимательна, и если она мертва…

— Нет. Я не могла упустить ничего; я нашла бы ее, будь она жива или убита, неважно. Именно потому что дочь. Я не могла ошибиться: в моем лесу Альты нет.

— Хорошо, — кивнул Курт, снова исподволь переглянувшись с духовником; по тени в глазах Бруно было ясно видно, что бывший напарник уже нарисовал в воображении все то, что мог бы дать Конгрегации такой человек, как их нынешняя гостья. — В таком случае, возвратимся в самое начало и пойдем шаг за шагом вперед. Расскажи о последних днях перед исчезновением Альты. Не случалось ли чего-то необычного, не вызвала ли ты недовольство кого-то из жителей деревни? Ты сказала «не вернулась домой»; откуда?

— Из деревни. Я стала часто общаться с людьми оттуда, когда ты уехал. А когда забеременела, тамошние бабы вовсе как-то стали по-другому на меня смотреть… Знаешь, я боялась сначала. Они и так считали, что я мерзость какая-то, а тут такое — без мужа, непонятно от кого, и я думала, что меня тогда вовсе прибьют. А они наоборот… Как будто я не я стала.

— Просто человека в тебе увидели, — пожал плечами Курт. — Не диковинное существо из дремучего леса, а женщину, такую же, как они… Кто-то из них взял покровительство над тобой, и Альта стала наведываться к ней в гости?

— Да… — неуверенно ответила Нессель и, подумав, сама себе возразила: — Нет. Не совсем. Сначала я принесла дочь крестить, и они собрались все смотреть на это. Может, ждали, что меня поразит молния в доме Господнем, или что Альта сгорит в купели, не знаю… Но народу много было. Кто-то потом подходил ко мне и говорил, что это хорошо — ну, что я «решила вернуться к Богу и людям»; как будто это я такую жизнь выбрала, а не они и их отцы мою мать вынудили… А потом, когда я приходила по какому-нибудь делу, они стали говорить — мол, приведи дочку-то, чего она у тебя дикаркой растет… — Нессель снова помедлила и вздохнула, вяло пожав плечами: — Я и стала приводить. Подумала — к чему ей это, правда, жить, как я, зверем в лесу? Может, хоть она как-то приспособится, и у нее все наладится… И как-то все так пошло хорошо, она играла с детьми из деревни, и даже ко мне стали относиться… лучше.

— Как-то все подозрительно ладно, — хмыкнул Курт; Нессель невесело улыбнулась:

— Я тоже так думала. И долго не верила им. А еще и священник… Пока деревенские ко мне просто ходили по всяким надобностям — он на меня и внимания не обращал, как-то спускал им с рук, что ходят к ведьме. А когда я стала сама наведываться в деревню, да еще и Альту крестить принесла… Как он на меня косился — я, знаешь, поняла, что он думает, а не сдать ли меня вашим. Я уж и писульку твою приготовила, чтобы ему, как ты тогда сказал, «в нос ткнуть». А потом однажды меня опять позвали к болящему, я пришла — а священник в горячке. Ну, а что делать, поставила на ноги… Он в бред не срывался, все время был в сознании, наблюдал, что я делаю…

— И что ты делала?

— Да ерунда там была сущая, — поморщилась Нессель. — Травами обошлась, ничего иного и не потребовалось; ну, а как выздоровел, святой отец и коситься на меня перестал, и, как я поняла, кляузничать тоже передумал. Видно, потому что как же теперь жаловаться на ведьму, если сам ее же услугами пользовался-то…

— Или просто увидел, что опасаться в тебе нечего, и ереси в твоих действиях никакой нет, — предположил Бруно. — А стало быть, и смысла обращаться к нам — нет тоже.

— Не знаю, — передернула плечами она. — Мне, в общем, все равно; отстал — и ладно. Единственное вот — стал зудеть в уши, чтобы пришла на исповедь, и так и зудел год за годом.

— А ты так и не пришла?

Нессель на миг умолкла, поджав губы и глядя на Бруно искоса, явно с трудом удерживая резкость, готовую вот-вот сорваться с языка, и, наконец, недовольно выговорила:

— Исповедь — это же значит, про все рассказывать. Иначе само по себе будет грех. А я про всё — не могу; Богу — могу, а человеку не буду, не его это собачье дело. Я знаю, что это вроде как и не человеку на самом деле, но он же слышит, все-таки? И запоминает.

— Хорошо, эту тему мы обсудим как-нибудь позже, — не дав Бруно продолжить, кивнул Курт. — Рассказывай дальше по делу.

— Ну… Так вот и жили несколько лет. Бояться меня вроде как перестали, зато вдруг все жалеть начали. Вот я даже и не знаю, что хуже; раньше ко мне хотя бы не лезли и не пытались воспитывать все кому не лень.

— Ты просто не привыкла к человеческому вниманию. Особенно женскому. Оно, согласен, может довести до белого каления.

Нессель не ответила, поджав губы и неопределенно качнув головой, и продолжила, помедлив:

— А пару лет назад у нас поселилась семейная пара — торговец с женой. Старые уже, лет по пятьдесят обоим, и одинокие. Берта про это прямо не говорила, но я поняла так, что детей у них никогда не было; я предлагала узнать, кто из них бесплоден, и попытаться сделать что-то, но они отказались — сказали «а теперь зачем нам, в такие-то годы». Я и не лезла больше…

— Постой, — осторожно и по-прежнему мягко перебил ее Бруно. — «Попытаться что-то сделать»? Ты умеешь изменять природу бесплодных? Как?

— Я не умею, — торопливо и напряженно отозвалась Нессель, все так же не глядя на него прямо. — Точнее, я никогда не пробовала — мне только мама рассказывала, что надо увидеть и на что прилагать силы, но сделать что-то такое я не пыталась. Не с кем было. Я и не уверена, что у меня получилось бы, но в таких случаях ведь терять все равно нечего, а брать какую-то плату, если бы ничего не вышло, я бы не стала. Да я вообще без платы хотела, просто так, потому что они были добры с Альтой и потому что мне их было жалко…

— Не волнуйся, — улыбнулся Бруно. — Я не пытался тебя в чем-то упрекнуть; попросту я, прямо скажу, удивлен. Никогда о таком не слышал и не знал, что нечто подобное возможно.

— Ну да, — буркнула Нессель чуть слышно, — ведь ведьмы творят только зло. Убить только кого или порчу навести, или вот плод выкинуть — это да, а помочь — да ни за что.

— Прямо скажу, что да, — кивнул Бруно со вздохом. — Даже не представляешь, насколько и какая ты редкость. Но удивлялся я не этому, а твоим возможностям.

— Говорю же, нет никаких возможностей: я не знаю, умею ли я это.

— У тебя еще вся жизнь впереди, чтобы это узнать, — заметил Курт, взглядом велев духовнику умолкнуть. — Так стало быть, к Альте они были добры, ты сказала… И это к ним твоя дочь ушла перед тем, как исчезнуть?

— Да, к ним, — болезненно дернув уголком губ, подтвердила Нессель. — Она часто ходила к этой паре в гости; да к ним все окрестные ребятишки бегали, они всех привечали. Берта их угощала вкусностями, а Томас вырезал всякие фигурки из дерева — лошадок, лодочки… Эти двое даже ко мне относились так, будто мне десять лет, я едва отбивалась от них.

— От таких лучше не отбиваться, — хмыкнул Курт сочувствующе. — По себе знаю: проще смириться.

Нессель не улыбнулась в ответ, молча уставившись в столешницу перед собою и словно решая, стоит ли произносить вслух то, что роится в ее мыслях.

— Они мне… не нравились, — произнесла она, наконец, подняв глаза к собеседнику.

— Та-ак, — протянул Курт, посерьезнев, — а вот отсюда поподробней. Чем именно не нравились, в каком смысле и почему? Когда такое говоришь ты, есть смысл над этим задуматься.

— Я не знаю, что сказать, — нерешительно отозвалась Нессель. — Не хочу обвинять людей на пустом месте, понимаешь? Но мне было неуютно рядом с ними. В их присутствии все было в порядке, ни о чем таком я не думала — не скажу, что они были неприятными людьми, что вели себя как-то не так, и говорить с ними было легко и приятно, а уходишь от них — и чувство такое, словно вылезла из глухого колодца.

— А что с… — Курт помялся, скосившись на Бруно, и докончил: — с «нимбами»? Ты говорила, помнится, что он есть у любого человека, и у меня он неприятного серо-багрового цвета. Что было у них?

— Я не могла их увидеть, — вздохнула Нессель. — Никак.

— Вот это уже интересно… Тебя это не насторожило? Или такое случается?

— Случается; ведь тебя я видеть перестала, как только ты узнал о том, что я это могу. А ты не обладаешь никакой силой, кроме сильного духа, который и ограждает тебя. И есть люди, редко, но попадаются, которых тоже нельзя разглядеть, потому что они не любят пускать в душу посторонних. Над ними тогда только что-то вроде дымки, по ней видно: к ним лучше не лезть, они могут быть добрыми, злыми, благодушными или ненавидящими, но ты этого не поймешь, потому что они не хотят. Можно проломить такое, но я не стала. Я решила — это из-за детей. Наверно же их за столько-то лет уже извели расспросами да сочувствием, а то и порицанием; ты же знаешь, как любят люди находить Господню кару во всем подряд…

— Да уж, представляю, — согласился Курт. — И еще вопрос. Ты говоришь о них «были». Почему? Просто потому что они остались в прошлом, в деревне, из которой ты ушла, или для этого есть иные причины?

— Они пропали оба. В тот же день, что и Альта.

— Кхм… — проронил Курт, распрямившись, и медленно выдохнул, увидев, как опустил голову духовник. — Готтер, я надеюсь, что в твоей жизни больше не возникнет ситуация, когда тебе придется отвечать на вопросы следователя — любого; но на будущее все-таки имей в виду: с этого и надо было начинать.

— Ты сказал, что «начнем сначала», — огрызнулась она. — А начало было там, где на меня перестали смотреть волком в деревне, а мою дочь начали считать почти за свою.

— Она права, — заметил Бруно тихо; Курт отмахнулся:

— Да-да. Права, признаю, я бы все равно об этом спросил… Но сейчас давай все же к делу; судя по всему, именно к его сути мы и подобрались. Иными словами, твоя дочь исчезла вместе с этой парой?

— Она исчезла с ними в один день, — уклончиво ответила Нессель. — Я не хочу…

— … обвинять кого-либо на пустом месте; знаю. И все-таки.

— Да, — неохотно согласилась она. — Думаю, они исчезли вместе. А точнее, я думаю, что Томас и Берта украли мою дочь. Я не знаю, как они вынудили ее остаться с ними — обманом или запугали — но это они. Слишком совпало все… Найди их, Курт. Пожалуйста. Я знаю, слышала, что Инквизиция может найти кого угодно, из-под земли достанет, я понимаю, что это не по вашей части, но ведь ты обещал, что поможешь, так помоги!

— Я помогу, — успокаивающе произнес Курт. — Хотя не могу не сказать, что слухи… скажем так, не всегда правдивы; а если точнее, то они порой приписывают людям свойства, коими эти люди не обладают. Словом, наше всемогущество несколько преувеличено. Но я обещаю, что сделаю все, что только будет в моих силах. Для начала — мне надо знать, как выглядели эти двое, вообще знать о них как можно больше — как ходят, как говорят, прикрывают ли рот, когда чихают, нет ли в их речи каких особых словечек; все, что вспомнишь. Начнем с Берты. Какая она?

— Она… обычная, — растерянно проговорила Нессель, и на мгновение показалось, что сейчас она расплачется. — На вид такая добродушная пышка… Не толстуха, но баба в теле. Говорила всегда тихо и так ласково-ласково, как будто у нее все кругом — дети, и рядом еще дети спят. Невысокая, с меня ростом, почти седая уже, но когда-то волосы точно были темные. Не черные совсем, но темные. Глаза карие, нос такой… пупочкой. Знаешь, как гриб, когда он только-только вылез из мха и еще не раскрылся. Никаких особых повадок за нею не замечала или чего-то такого.

— Хорошо, — кивнул Курт, — к ней еще вернемся. А Томас? Вообще, сходу сможешь сказать, кто на твой взгляд в их семье был главный — он, или там жена верховодила?

— Мне кажется, что он, — нетвердо предположила Нессель. — Томас — он другой совсем. Уверенный такой, крепкий, как вяз. По виду ясно, что уже немолодой, но силой от него просто пышет; рослый, широкий, тяжелый… Точно медведь. Глаза у него серые, волосы светлые, но тоже уже с сединой… Что еще сказать… Вот ладони еще — широченные, будто лопата; я даже удивлялась, как он такими лапищами управляется с фигурками, что детям вырезал…

— Стой-ка, — для самого себя неожиданно тихо проронил Курт, и она умолкла, гладя на него оторопело. — Погоди, — повторил он медленно, тщательно выговаривая каждое слово. — Сейчас не перебивай меня и послушай; я кое-что скажу, а ты потом поправишь меня, если я неправ или что-то напутал. Договорились, Готтер?

— Да… — растерянно согласилась она, бросив на напрягшегося Бруно испуганный взгляд; Курт кивнул:

— Стало быть, дело было так: около двух лет назад в вашей деревеньке поселилась семейная пара, которую раньше там никто не видел. Он — торговец; id est, уезжал время от времени и потом возвращался снова, и это никого не беспокоило. Так?

— Так.

— Он проявлял внимание к твоей дочери, приглашал ее в гости, проводил с нею много времени; говорилось с ним легко и вообще, он располагал к себе людей с легкостью. Он высокий, сероглазый, лет около сорока семи, с очень широкими ладонями и… крючковатым, как у совы, носом.

— Да… — повторила Нессель чуть слышно. — Но… Ты знаешь его? Знаешь этого человека, знаешь, где моя дочь?

— Я знаю этого человека, — согласился он так же негромко. — Но я не знаю, где твоя дочь.

— Сукин сын… — вымолвил Бруно тоскливо. — Он даже не утруждает себя тем, чтобы поменять тактику…

— А зачем, — безвыразительно отозвался Курт. — Если и эта работает. Приехать в далекую глухую деревушку, обосноваться там, жить тихо, время от времени выбираясь во внешний мир, чтобы обтяпывать свои делишки — и снова в берлогу. А пока наши люди рыщут по дальним селениям Империи, он спрятался там, где никому из нас и в голову не пришло бы его искать.

— Кто он? — напряженно спросила Нессель. — Откуда ты знаешь его? Что ему нужно?

— Его зовут Каспар Леманн. Это мой давний враг: я ищу его вот уж больше десяти лет, и всякий раз ему удается уйти. Что ему нужно… вот это вопрос. В пределе — гибель Конгрегации, Империи, христианской веры и меня лично. Что ему может быть нужно от твоей дочери, я могу лишь гадать.

— Позвольте и я задам вопрос, — снова вклинился Бруно, придвинувшись ближе. — Вам обоим. Я знаю, что между вами случилось десять лет назад; всего однажды, но порой и этого бывает довольно. Вы понимаете, о чем я. А вопрос мой такой. Курт, когда ты покинул ее домик, то заезжал в деревню; не обмолвился ли ты тамошним жителям о том, что довелось погостить в лесном логовище их ведьмы? И ты, Готтер: за эти годы не говорила ли кому, что у тебя была близость с инквизитором, а главное — не называла ли его имени или хотя бы особых примет, вроде обожженных рук или того, что он носит перчатки, не снимая? Особенно — не делилась ли этой тайной с «Томасом»? Словом, мог ли кто-то подумать, что твоя дочь — и его тоже?

— Но она не его!

— Каспар об этом не знает, — мрачно возразил Курт. — Я — никому не говорил о случившемся. А ты?

— Да ни слова! — возмущенно вскинулась Нессель. — Ты за кого меня принимаешь? Я даже твою писульку никому не показывала, пока не отправилась тебя искать — она так и валялась у меня в кладовке, я ее едва сумела найти, как понадобилась… Я кто, по-твоему, гулящая девка, которая похваляется такими вот сомнительными радостями?

— Ты одинокая двадцативосьмилетняя женщина с внебрачным ребенком, у которой жизнь — далеко не мед, и которой не с кем об этом поговорить, — возразил Курт ровно, и лесная ведьма запнулась, глядя на него тоскливо и зло. — Каспар, если это он (а это он) умеет расположить человека к себе, это один из его талантов, отчасти — талант сверхъестественный. В деревне, где мы с ним столкнулись впервые, он лишь одними словами сумел поднять на бунт все ее население, что уж говорить о том, чтобы вызвать на откровенность о житейских невзгодах. Да и прочие жители, если ты с ними сошлась за эти годы…

— Я никому о тебе не говорила, — твердо сказала Нессель. — Об отце Альты — рассказывала, да. О тебе — нет. Решить, что моя дочь имеет к тебе отношение, было просто не с чего.

— Есть и другая версия, — кивнул Бруно. — Ты сказала, что она унаследовала от тебя твой дар. Об этом знали в деревне?

— Знали… — внезапно растеряв всю свою злость, пробормотала Нессель. — Даже начали шутить, что они теперь целительницами обеспечены на будущее и надо непременно подыскать Альте жениха, чтоб вышла замуж и не надумала уехать куда…

— И ты сказала, что твоя дочь, когда подрастет, станет сильней тебя.

— Да, если правильно воспитать, если помочь ей и научить… Думаешь, из-за этого? — вновь обернувшись к Курту, спросила Нессель; он коротко дернул плечом:

— Других предположений нет. Или это похищение с целью насолить мне и чего-то от меня добиться, и тогда надо ждать весточки от Каспара… Сколько времени прошло с тех пор?

— Больше месяца.

— Стало быть, эту версию отсекаем, — вздохнул Курт. — Остается одна. Каспар решил прихватить себе ценное приобретение и воспитать «правильно»; то есть, вырастить из девочки свое подобие. Даже женщиной запасся для бытовой помощи; не верю, что эта «Берта» не в курсе дела.

— Вопрос лишь — как Каспар узнал об их существовании, — заметил Бруно, — ведь не совпадение же это, в самом деле.

— Все просто. Он знал, что в лес въехали два инквизитора, и оба были отравлены людьми Мельхиора. Он знал, что спасения от этого яда нет. И он знал, что один из инквизиторов из этого леса выехал — живым и здоровым. Он не мог не заинтересоваться, отчего и как это могло случиться. Дальше — лишь дело времени и желания: явиться на место и узнать, что в лесу обитает целительница, у которой — вот удача — подрастает способная девочка, каковую надо просто направить в нужное русло в ее развитии.

— Столько стараний ради одного ребенка… — с сомнением произнес Бруно; Курт качнул головой:

— Я знаю, на что способна Готтер. И поверь мне, если она говорит, что ее дочь будет еще сильней — то оно того стоит. Сам подумай: это же отличный инструмент. Чародеи различного пошиба так или иначе зависят от ритуалов, артефактов или своих богов, а одаренные от рождения — лишь от себя, а главное — способны к развитию и преумножению своих сил. Ведьма, в чьем арсенале имеется magia naturalis[12] — настоящая находка.

— Так что же делать? — поторопила его Нессель. — Как и где его искать? Ты гоняешься за этим человеком десять лет, сказал ты, и все еще не сумел найти? Это значит, что… Значит, надежды у меня нет?

— За эти десять лет мы узнали о нем многое, — не дрогнув лицом, возразил Бруно. — И сейчас…

— Сейчас он два года жил в свое удовольствие, — перебила она, — и вы не знали, где!

— Словом, так, — решительно выговорил Курт. — Готтер, слушай меня внимательно. Вчера я получил назначение на службу в один город; я не могу отказаться, не могу отложить это дело, не могу все бросить и заняться поисками Каспара…

— Ты обещал!

— Поэтому, — кивнул он, — я постараюсь завершить то расследование как можно скорее. А пока я буду там, наши люди сделают то, что можно сделать без меня: соберут сведения. Они отправятся в вашу деревню и расспросят жителей, обыщут дом, в котором жил Каспар, обшарят окрестные селения и дороги, узнают, не видели ли Альту там — согласись, эти двое с ребенком в таких годах будут приметной компанией. Все равно я не сумел бы сделать все это один. И как только — слышишь? — сразу же, как только смогу, я продолжу поиски лично. И я найду Альту.

— Пообещай, — настойчиво потребовала Нессель. — Дай мне слово, что найдешь.

— Хорошо, — кивнул Курт, — даю слово. Вывернусь наизнанку, сделаю все, что смогу, не брошу поиски, что бы ни случилось. Этого тебе довольно?. Вот и славно, — подытожил он, когда та лишь вздохнула, вяло кивнув. — А ты, пока будут идти поиски, останешься здесь и…

— Вот уж нет! — вскинулась Нессель, решительно мотнув головой. — Даже и не думай! Ты забудешь обо мне в своих расследованиях. И я — я здесь умру от тоски и изведусь от неведения! Я поеду с тобой в этот твой «один город». Я хочу знать все то же, что будешь знать ты, хочу видеть, что ты не забросил поиски…

— Пусть едет, — коротко осек Бруно, когда он попытался возразить, и повторил, встретив удивленный взгляд: — Ты направляешься в Бамберг открыто, в своём чине, а зная твою репутацию, никто не удивится тому, что ты притащил за собою какую-то девицу. Если кто-то начнет интересоваться уже всерьез — представишь ее как нашего expertus’а; Антонио, случись что, это подтвердит.

— Да ты спятил. А если меня там убьют? Что с ней-то будет? А если и ее уберут как свидетеля — что тогда?

— Зато если тебя ранят, при тебе будет лучший лекарь из всех, о ком я только слышал, — безмятежно пожал плечами духовник, мимоходом улыбнувшись. — Да и прочие ее возможности вполне могут оказаться кстати в твоем расследовании. Присмотрись там…

«… не пригодятся ли они нам и в будущем», — договорил взгляд Бруно, и его принужденная улыбка стала похожей на болезненную гримасу.

— А поиски девочки я возьму на себя, — добавил напарник, тяжело поднявшись и как-то неловко расправив рясу. — Подберу хороших следователей и буду согласовывать их работу на месте. Как ты верно заметил, соскучился я в этом каменном мешке по инквизиторской службе.

Глава 3

Крепостной стены в Бамберге не было никогда — он сразу раскрывался навстречу путникам, встречая церквями, лавками, домами и извилистыми, точно лабиринт, улочками; издалека еще было видно, что «град на семи холмах» отнюдь не фигура речи, прилагаемая аборигенами для вящего позерства. Простёршийся на берегах Регнитца город разбегался по подъемам и склонам, похожий на поселение неведомых созданий из старой сказки.

— Ульм был больше, — тихо заметила Нессель, и Курт усмехнулся:

— Можно и так сказать. Тут, думаю, жителей и трех тысяч не наберется.

— Три тысячи… — повторила она, поежившись. — Мне и это много. Неуютно.

— Привыкнешь, — возразил он уверенно.

Нессель не ответила, лишь бросив в его сторону напряженный взгляд и неловко расправив складки платья. О том, что будет после, с нею не говорили ни Бруно, ни сам Курт; никто не интересовался ее планами на будущее, никто не спрашивал, намерена ли она возвратиться в свое лесное убежище или ее выход в мир окончателен. Не догадываться о том, что ректор академии святого Макария положил на нее глаз, Нессель не могла — как бы ни был предупредительно-мягок и немногословен Бруно, как бы ни избегал Курт заводить об этом разговор, а не понимать инквизиторской заинтересованности в собственной персоне могла лишь наивная глупышка, каковой лесная ведьма не являлась.

Во время всего пути до Бамберга об этом не было сказано ни слова и не было сделано ни единого, ни малейшего намека; Нессель и Курт беседовали о людской природе и болезнях, о Каспаре в пределах допустимого закрытостью сей темы, равно как и о цели путешествия майстера инквизитора, о погоде этим летом и о верховой езде, которая давалась нежданной спутнице не слишком легко.

Нессель сидела в седле неловко, к тому же явно тяготясь необходимостью ношения женского наряда. Подаренный ей деревенской доброй душой допотопный мешок, по недоразумению зовущимся платьем, она сменила на строгое облачение, выданное ей руководством академии, в каковом облачении смотрелась по-прежнему несколько неуклюже, но хотя бы достаточно благопристойно для того, чтобы пребывать в сопровождении инквизитора. Посовещавшись и прикинув так и этак, Бруно и Висконти постановили обрядить ведьму в одеяние терциарки — монахиня из нее вышла бы никудышная, однако образ простой мирянки по понятным причинам даже не рассматривался как вариант. Теперь Нессель красовалась в белом платье с черной накидкой в подражание доминиканскому хабиту и белом же крюзелере, полностью скрывающем ее коротко обрезанные волосы. Обвившийся вокруг запястья розарий явно мешал ей, и ведьма лишь ко второму дню пути перестала поминутно спрашивать, нельзя ли обойтись без него и вправду ли он так нужен для соблюдения образа.

По улицам города она перемещаться верхом не рискнула, и Курту тоже пришлось спешиться, пойдя дальше пешком и ведя жеребца за собою. Лесная ведьма с каждым шагом выглядела все более несчастной и подавленной и шагала, точно деревянная кукла, стараясь не смотреть по сторонам и плотно сжав губы, точно вокруг витало невыносимое зловоние.

— Тебе нехорошо?

На Курта она не обернулась, лишь коротко мотнув головой, и, помедлив, отозвалась негромко:

— Слишком много людей. Давит.

— Потерпи, — ободрил он, чуть придержав шаг. — Попытаюсь найти трактирчик поспокойней и комнаты поудаленней; там отоспишься в тишине — полегчает. Слава Богу, тебе оттуда выходить куда-либо будет не обязательно.

— Комнаты? — переспросила Нессель, нахмурясь. — То есть, я буду в четырех стенах одна с утра до вечера и с вечера до утра? Мне это не нравится, я не хочу быть в одиночестве в чужом городе, где (ты сам говорил!) меня могут даже убить. Я не буду тебе мешать, уж ты-то должен знать, что я не из болтушек. Или ты вдруг меня застеснялся?

— Я с удовольствием не отпускал бы тебя с глаз даже в соседнюю комнату, — вздохнул Курт, — хотя про «убить» — это я, должен сказать, перегнул. И если я пойму, что нащупал нечто серьезное, по каковой причине не только мне, но и тебе что-то грозит — я найду способ сплавить тебя из Бамберга или спрятать до приезда наших. И разумеется, пребывание с тобою в одной комнате меня не смущает, однако оно смутит окружающих. Надо же хотя бы делать вид, что мы оба — благовоспитанные люди.

— Тебе это будет сложно, — без улыбки сообщила Нессель; он лишь молча пожал плечами и приостановился, глядя на человека в инквизиторском фельдроке в другом конце улицы, что направлялся прямо к ним торопливо и решительно.

— Майстер Курт Гессе, — не доходя нескольких шагов до гостей города, скорее не спросил, а констатировал молодой парень с открыто вывешенным Знаком и, не дожидаясь ответа, расплылся в улыбке: — Добро пожаловать в Бамберг! Перво-наперво хотел бы сказать, что для меня большая честь увидеть живую легенду Конгрегации, и совместная служба с вами будет…

— Эй, эй, полегче, — осек его Курт, отступив назад и краем глаза увидев, как напряженно замерла рядом Нессель. — Primo — ты даже не взглянул на мой Сигнум и не удостоверился в моей личности. Secundo — не сказал, кто ты, откуда знаешь о моем прибытии и как исхитрился меня отыскать спустя несколько минут моего пребывания в городе. Для начала разберемся хотя бы с этим.

— Прошу меня извинить, — спохватился инквизитор, выбрасывая вперед раскрытую ладонь. — Петер Ульмер, следователь третьего ранга, служу в бамбергском отделении под началом обер-инквизитора Гюнтера Нойердорфа. Вас я сразу узнал по описанию: человек со Знаком и вашими приметами никем другим быть и не мог. О вашем прибытии было сообщено в донесении, которое нам доставили позавчера, по расчетам вы должны были добраться до Бамберга сегодня, и когда я узнал, что в город вошел наш сослужитель — вышел навстречу, чтобы помочь вам освоиться и, если потребуется, в чем-то помочь.

— А если точнее — тебя послал майстер Нойердорф?

— Да, — запнувшись, смутился Ульмер. — Это было его указание… Но я исполняю этот приказ с удовольствием: для меня большая честь…

— Брось, — отмахнулся Курт с усмешкой. — И не тревожься: я не буду во время своего пребывания в Бамберге делать из тебя мальчика на побегушках и корчить из себя легендарную персону. Однако за предупредительность — благодарствую; в этих улочках блуждать можно долго, и если ты укажешь мне дорогу к местному отделению, чтобы я мог переговорить с обер-инквизитором…

— Идемте, я провожу вас, — с готовностью откликнулся следователь, и Курт вскинул руку, оборвав:

— Чуть позже. Сперва порекомендуй мне трактир — не из самых грошовых, но и не дорогой, нечто средней руки, но чтобы там можно было снять две смежных комнаты. Это Готтер, приписанный ко мне лекарь, — пояснил он, когда любопытствующий взгляд Ульмера скользнул к молчаливой Нессель. — Предыдущее расследование завершилось… скажем так, не столь складно, как я планировал, и теперь еще некоторое время для поддержания себя в активном состоянии я буду нуждаться в постоянном присмотре эскулапа. Точнее, — усмехнулся Курт, — так полагает начальство, и на сей раз мне не удалось его переспорить.

— В Бамберге есть врач, к помощи которого служители нашего отделения обращались не единожды. У него добрая слава среди горожан и отличные рекомендации; если ваш… лекарь столкнется с какими-либо трудностями или возникнет нужда в редких снадобьях или составах — скажите только слово, майстер Гессе, помощь вам окажут немедленно и безвозмездно… Прошу вас, — кивнул Ульмер, приглашающе поведя рукой, и двинулся вперед, указывая дорогу. — Но если желаете, при нашем отделении есть общежитие и…

— Нет-нет-нет, — возразил Курт решительно, не дослушав. — Это не обсуждается. Я предпочитаю нейтральную территорию, где мой распорядок будет зависеть лишь от меня, и где никто не будет дышать мне в затылок и маячить за спиною.

— Понимаю, — сочувствующе улыбнулся Ульмер. — Я думаю, что знаю обиталище, которое вам подойдет, майстер Гессе.

«Обиталище», указанное молодым инквизитором, обнаружилось довольно скоро — по кривым и запутанным улочкам их маленькая процессия шла всего несколько минут, выйдя к постоялому двору напротив огромной, похожей на старый дуб, полузасохшей липы. Корни дерева топорщились неровными буграми, частью омертвелые ветви с редкой листвой закрывали окно верхнего этажа дома, подле которого когда-то пробился упрямый липовый росток, однако срубить этот памятник старины, похоже, в голову никому не приходило.

— Одна из здешних достопримечательностей, — пояснил Ульмер с извиняющейся улыбкой. — Листвы, как сами видите, на дереве почти нет, тени оно почти на дает, да еще и в окно лезет… Но срубить ее владелец дома не хочет: то ли его отец, то ли дед, стоя под еще молодой липой, сделал предложение своей будущей жене, потом кто-то из их детей выпал из окна, да зацепился за ветки и отделался ушибами, а потому семейство считает это дерево своим талисманом. Ничего серьезного, — торопливо оговорился молодой инквизитор, — никаких еретических теорий, просто… Сами понимаете, как оно бывает. Мы и не цепляемся. Стоит себе дерево, никому не мешает… Даже есть в этом что-то божественное, не находите, майстер Гессе?

— В дереве? — недоуменно уточнила Нессель, и Ульмер с улыбкой кивнул:

— Да. Столько десятилетий минуло, а оно все стоит. Время идет, люди умирают, сменяются поколения, а оно все живет и смотрит на мир, на людей, на само время… Напоминает нам и о конечности бытия, и о вечности вместе. Статуи или камни, или человеческие строения в себе такого ощущения не несут: они изначально мертвы, в них вечность застыла, они не живут и не могут умереть, только разрушиться. А вот такие стражи времени — они ближе к нам и потому, наверное, люди еще в языческие времена порой относились к деревьям с каким-то трепетом. Разумеется, это были суеверия, но кто мешает нам видеть в части созданной Господом природы благие символы, пробуждающие душеспасительные мысли?

— Думаете, — с сомнением уточнила Нессель, — у хозяев этого дома мысли именно такие?

— Сомневаюсь, — добродушно улыбнулся Ульмер. — Для них это дерево, скорее, какой-то памятный знак, связующий поколения их рода. Вроде личной вещи, доставшейся от отца или матери, которую хранят просто как память… Да и прочие жители Бамберга, я полагаю, относятся к этой липе так же. Подобные живые памятники мне приходилось видеть и в других городах…

— В одном из городков, где я был проездом, — заметил Курт, переступая торчащий из земли корень толщиной с полруки, — неподалеку от колодца на центральной площади росла бузина. Никто уж и не помнил, почему ее там оставили и не выпололи еще ростком; у каждого жителя была своя легенда на этот счет. Не знаю, сколько ей минуло, но ствол был в полный обхват — почти уж каменный, как бы и неживой, однако каждую весну на одной из веток раскрывались листья. Тебе бы понравилось.

— Вот это, я считаю, символ упорства и воли к жизни! — кивнул Ульмер, с сомнением уточнив: — Бузина, разве, не куст?

Нессель скосилась на инквизитора исподлобья, явно с трудом удержав пренебрежительное «Городские!», однако промолчала.

— Проповеди писать не пробовал? — не ответив, спросил Курт с усмешкой, и Ульмер смущенно передернул плечами:

— Говорить перед толпою — не мой талант, майстер Гессе. Но взгляните на этого великана — неужто вам самому не приходят в голову подобные мысли?

Курт бросил взгляд на плешивую макушку старой липы и лишь молча передернул плечами, не сказав молодому сослужителю, что единственная мысль, пришедшая ему в голову, была вопросом о том, как скоро истощившийся ствол треснет и кого из прохожих он придавит, упавши поперек улицы. А размазать по земле липа могла и небольшую компанию: на трактир, гордо отстоящий чуть в сторонке от двухэтажных домиков, древесный старец посматривал сильно свысока, возвышаясь над чердачным окошком гостиничного заведения и явно регулярно обновлявшейся вывеской с лебедем на волне и чуть кривоватой надписью «Шваненбайн»[13].

— Местные зовут его «Ножка», — пояснил Ульмер, явно заметив, что продолжать богословско-природоведческие экзерсисы майстер инквизитор не в настроении. — К слову, готовят здесь и впрямь отменно. Но и стоит все это соответственно; я бы рекомендовал столоваться в одной из пивнушек, их в Бамберге множество — там готовят нехитро, но вполне пристойно. Правда, найти их будет непросто, лучше спрашивайте дорогу у местных: здешние питейные заведения по традиции зачастую располагаются прямо в скалах, в выдолбленных пещерах. Очень необычно, знаю. Но Бамберг вообще необычный город. Здесь почти нет широких прямых улиц — сплошь холмы, из-за чего местные зовут город немецким Римом, река, мосты, крайне живописные островки… Господь и здешние жители постарались, создавая этот город.

— «Здешние жители», «местные»… — повторил Курт, отметив, что из дверей трактира уже вышел и направился к ним кто-то из прислуги, чтобы принять лошадей. — Ты не отсюда?

— Оффенбург, — кивнул Ульмер, — переведен два года назад с повышением. Еще не вполне вжился, но, должен вам сказать, майстер Гессе, мне здесь определенно нравится.

— А мне нет, — чуть слышно пробормотала Нессель, когда, оставив молодого служителя и лошадей снаружи, они вошли в уютный полумрак трапезной залы трактира. — Тяжелый город. Душный.

— Слишком легкий и солнечный, я бы сказал, — так же тихо возразил Курт. — Но я понял, о чем ты.

Та лишь снова молча поджала губы, шагнув почти вплотную, и он готов был биться об заклад, что Нессель с трудом удержалась от того, чтоб вцепиться в его руку, подобно маленькой девочке посреди ревущей, мятущейся толпы.

Жилище, в которое их проводил лично владелец «Ножки», оказалось в точности соответствующим желаниям майстера инквизитора: две комнаты, разделенные между собою тонкой стенкой и дверью, обе отлично освещаемые, чисто убранные и довольно тихие — сюда, на второй этаж, звуки далекой улицы доносились едва-едва. Бросив свою сумку у стола, Курт отнес дорожный мешок Нессель с ее невеликими пожитками в дальнюю комнату и, поставив его на пол, прошагал к окну.

— Что ты делаешь? — спросила лесная ведьма, осторожно присев на самый краешек постели; он прикрыл ставни и вновь распахнул их, пуская в комнату солнечный свет:

— Проверяю, есть ли здесь задвижки. Хиленькие довольно-таки, но все же есть.

— На двери тоже засов, — устало прикрыв глаза, сообщила Нессель. — И на общей, и здесь. Новый, судя по всему.

Курт обернулся, бросив взгляд на створку, и одобрительно кивнул:

— Для не городского жителя просто удивительная наблюдательность в таких деталях.

— Меня пытались обобрать в одном из постоялых дворов на пути к Ульму, — не открывая глаз, пояснила Нессель. — Или похуже чего… Теперь знаю: попала в незнакомый дом — первым делом проверь, куда бежать или где запереться.

— Поверь, — усмехнулся Курт, — даже после пятка ограблений и покушений, это доходит даже не до всякого бойца, живущего в пути… Как ты? Сказать, чтобы принесли что-нибудь подзакусить?

— Нет, — вяло мотнула головой Нессель, с усилием открыв глаза. — Сил нет. Не хочу есть. Я сейчас, наверное, просто усну.

— Ну, как знаешь. Мне надо встретиться с местным обером и попытаться хотя бы начально войти в курс дела, постараюсь возвратиться как можно быстрее. Ни с кем не говори, ни на чьи вопросы не отвечай, лучше и вовсе никого не впускай; если будут довязываться — прямо посылай прочь с единственным аргументом «все вопросы — к майстеру инквизитору». Хотя не думаю, что они начнут наглеть с первого же дня, но — на всякий случай… Запрись и никому, кроме меня, не открывай.

— «Они»?

— Я здесь потому, что в Бамберге убит наш служитель, а также имеет место либо немыслимая халатность, либо внезапный всплеск преступности и малефиции, — напомнил Курт со вздохом. — Персона я известная, и уже через час о моем прибытии будет знать половина обитателей этой дыры; в том и в другом случае мной заинтересуются и постараются направить по ложному пути. Как правило, этому предшествует попытка вытянуть побольше информации и втереться в доверие.

— Как этот молоденький инквизитор? — хмуро уточнила Нессель; он кивнул:

— Да, как Ульмер. Восторженный, добродушный и готовый услужить… Либо же он и впрямь таков по натуре, а это означает, что ему не продвинуться выше его третьего ранга, и судьба его — навеки остаться на подхвате у обера либо же быть убитым, причем довольно скоро. Такие в нашем деле долго не живут… Отдыхай. Думаю, уж в первый-то день точно будет спокойно.

* * *

Высокое, похожее на собор, здание бамбергского отделения Конгрегации, каковое местные обитатели и его служители именовали попросту Официумом[14], явно было возведено недавно — это Курт понял бы, даже не зная загодя о сем факте от curator’а: камень кладки еще не обветрился, деревянные двери почти не потемнели, равно как и их металлические детали, плиты пола в приемной зале не стерлись ногами, ступени лестниц еще не выщербились. Вообще, башня Официума походила на игрушку — огромную, мрачную, но все же игрушку; от ощущения, что сия мрачность и подчеркнутая патетика нагнеталась архитектором и строителями нарочно, Курт никак не мог отделаться, и от искусственности окружающей обстановки порой сводило зубы. Быть может, в этом и был какой-то высший смысл, видимый начальствующим, но недоступный ему — вроде внушения почтения и трепета здешним жителям — однако с показухой здесь явно перегнули палку. Не хватало еще развешать цепи по стенам и выволочь дыбу в приемную залу, подумал Курт, покривившись.

— Здесь довольно мрачновато, — словно извиняясь, неловко улыбнулся Ульмер, заметив выражение его лица. — Но к этому быстро привыкаешь. В этих стенах прочий мир не так довлеет над душой и разумом; здесь его порой и вовсе перестаешь замечать и помнить. Ничто не отвлекает и не смущает душу; разве не это главное в нашей службе?

Курт не ответил, лишь бросив еще один взгляд вокруг, и сослужитель ускорил шаг, словно смутившись своей непрошенной проповеди, и до самой двери рабочей комнаты обер-инквизитора хранил молчание. Внутрь Ульмер вошел сперва один, оставив гостя за порогом и сопроводив это непочтительное действо десятком своих извинений, но уже спустя несколько мгновений распахнул створку, все с теми же извинениями пригласив майстера инквизитора войти, после чего тихо выскользнул обратно в коридор, аккуратно прикрыв за собою дверь.

— Петер вне себя от счастья, — заметил Гюнтер Нойердорф, выйдя из-за стола навстречу Курту и протянув руку первым. — Вы герой многих молодых следователей, майстер Гессе, и уже одна только возможность увидеть вас вживую для них сравнима с поездкой в Рим.

— Учитывая состояние курии и обстановку в Риме, похвала сомнительная, майстер Нойердорф, — усмехнулся он, пожав протянутую ладонь. — Не говоря о том, что напрасно служители Конгрегации сходу верят всему, что слышат.

— Предлагаю обойтись без лишней официальности, — предложил обер-инквизитор, указав на табурет подле стола, и уселся на свое место, сдвинув в сторону листы исписанной бумаги. — Так будет проще.

— Согласен, — кивнул Курт, примостившись на довольно узкое и низкое сиденье, и вздохнул: — В таком случае, я не стану ходить вокруг да около и сразу обозначу свой интерес в вашем городе. Здесь был убит inspector из кураторского отделения…

— Он пропал, — многозначительно уточнил обер-инквизитор; Курт отмахнулся:

— Да полно вам, Нойердорф. Вы ведь понимаете, что он не решил прогуляться пешим ходом до соседнего селения и его не вознесли ангелы Господни; также навряд ли он споткнулся на вершине одного из здешних холмов и свалился в канаву. Он убит, и это ясно; не ясно только, кем, по какой причине и каким образом, и именно это я должен выяснить. Сразу оговорюсь, что делать работу curator’ов я не намереваюсь, и их возможные подозрения меня не интересуют. Я не стану лезть в ваши дела, требовать отчета по расследованиям, допрашивать ваших людей и собирать сведения о работе Официума в Бамберге.

— Довольно странное ощущение, — медленно проговорил обер-инквизитор. — De facto нашему отделению предъявили обвинение в халатности, если не в злом умысле; de jure ничего подобного сделано не было, но… Знаете, Гессе, за пять с лишним десятков лет своей жизни я не бывал в таком двусмысленном положении ни разу.

— Понимаю вас, — кивнул он, — и даже лучше, чем вы думаете. Когда-то и я сам попался им под руку; от потери Знака я был ad verbum[15] в шаге. Но я, повторюсь, не намерен облегчать им работу; если у кураторского отделения есть к вам претензии — пусть разбираются с ними самостоятельно. От вас я, однако, жду помощи и всяческого содействия — не для того, чтобы сим доказать вашу верность Конгрегации и собственную безгрешность, а потому что один из нас — убит.

— Такое не прощается, — со вздохом согласился Нойердорф. — Иначе устранение служителей изберут как средство решения проблем многие из тех, кого лишь кара и удерживает от подобных действий… Разумеется, вам будет оказана любая помощь, что в наших силах. Правду сказать, силы эти невелики; точнее, невелики те сведения, что известны мне и прочим служителям Официума — майстер Штаудт не успел толком пообщаться ни со мной или моими людьми, ни, полагаю, с кем-то из горожан. Да и о том, что сумел или не сумел найти, он с нами, ясное дело, особенно не откровенничал.

— Георг Штаудт пробыл здесь два дня, как я понимаю, — уточнил Курт и, увидев молчаливый кивок, продолжил: — Я полагаю, он так же, как и я, пришел к вам, представился, задал какие-то вопросы… интересовался какими-то конкретными расследованиями? Конкретными осужденными, свидетелями? Говорил только с вами или с кем-то из ваших людей тоже?

— Майстер Штаудт явился на встречу со мною на исходе первого дня своего пребывания в Бамберге. Он остановился в небольшом трактирчике в Инзельштадте[16]; после его исчезновения не было найдено никаких странных или не принадлежащих ему вещей, посторонних в его комнате не бывало, с владельцем он не общался… Но если желаете, можете уточнить все это сами, Петер будет рад проводить вас. У меня он попросил несколько протоколов из последних расследований — мне показалось, что совершенно наобум, но утверждать не стану — и из пяти просмотренных дел остановил свое внимание на обвинении магистратского судьи, Иоганна Юниуса.

— Почему вы так решили?

— Майстер Штаудт спросил, как найти его дом, и выразил желание побеседовать со свидетелями и дочерью осужденного.

— Но?.. — поторопил Курт, уловив заминку в голосе обер-инквизитора; тот коротко пожал плечами:

— Свидетелей я ему предоставил, а вот с дочерью вышла неувязка: в день казни судьи она покончила с собой. Повесилась в своей комнате. Больше никаких родственников у покойного не было, дом передан в распоряжение города и сейчас все еще стоит пустой — до сих пор не нашлось желающих купить жилище, в котором жил преступник и произошло самоубийство.

— У них есть на то причины? Было замечено что-то необычное?

— Нет, — устало отмахнулся Нойердорф. — Что вы, Гессе, ничего подобного. Просто страхи. Дом освятили, разумеется, и никаких мятежных душ, бродящих по комнатам, никто не замечал, никаких потусторонних стонов ночами из окон не доносится, но вы же знаете людей…

— А что, собственно, с самим судьей? Вы назвали его преступником, а не малефиком; однако он был арестован вами, и вами же проводилось расследование, ведь так?

Нойердорф поджал сухие губы, на мгновение опустив взгляд на свои сцепленные замком руки, лежащие на столе, и со вздохом выговорил:

— Даже не знаю, как вам это объяснить, Гессе…

— Лучше всего — как оно было на самом деле, — вскользь улыбнулся Курт, и собеседник поднял глаза, ответив ему гримасой, мало похожей даже на кривую усмешку.

— Такое происходит часто, — пояснил Нойердорф, помедлив. — Расследование начинается нами, мы доводим его до конца, а в итоге выясняется, что никакой малефиции не было, зато имело место обыденное преступление. Видите ли, Гессе, бамбергский магистрат исполняет возложенные на него обязанности прилежно, блюдя интересы города и горожан, однако есть сферы, где не действенны умения вовремя договориться, правильно рассчитать или верно рассудить. Дознавателей у магистрата попросту нет. Некогда был один — мой ровесник, упокой, Господи, его душу… Но вот уж лет пять как преступления, совершаемые в Бамберге, расследуются попросту магистратскими судьями и канцлером при содействии самих горожан. Думаю, вы сами можете себе вообразить, как это происходит и какова доля ошибок…

— Словом, магистрат попросту сел вам на шею, — подытожил Курт, — и все более-менее сложные случаи перекладывает на Официум. Знакомо. Во времена моей службы в Кельне ситуация была схожей.

— Вот видите, — развел руками Нойердорф. — Вы ведь сами понимаете, мы не можем сказать, что это не наше дело, и тем успокоиться: все же речь идет о людских судьбах, а порой и жизнях… В случае с судьей Юниусом расследование показало, что он был виновен — за крупную взятку покрыл отравление свидетельницы; а вот этой зимой — напротив, был обвинен в краже церковной утвари парень, который оказался невиновным. И выяснили это, опять же, мы, и не вмешайся тогда Официум — идти бы ему на виселицу.

— Когда вы начинали расследование, были подозрения, что судья имеет способности к малефиции, или это было внесено в протоколы, чтобы дать вам право на расследование? Я спрашиваю потому, что хотелось бы понять, в какую сторону могла свернуть мысль inspector’а Штаудта, какие шаги могли прийти ему в голову, с кем он мог захотеть переговорить… Чтобы пройти по его следам, хочу понять, на какой тропе он их оставил.

— Да, в начале расследования подозрение было, — кивнул обер-инквизитор. — Оно быстро разрешилось, но поначалу имело место. Судья Юниус принимал участие в рассмотрении имущественного спора; согласно заверению свидетельницы, после первого заседания он подошел к ней, улучив момент, чтобы остаться наедине, и велел отказаться от своих слов, прибавив «иначе пожалеешь». На следующий день свидетельница слегла — с головной болью, необъяснимой слабостью, полнейшим отсутствием аппетита и постоянным беспричинным страхом, переходящим в кошмары. Я, разумеется, поначалу предположил попросту сильный испуг — все-таки, женщина, и уже в годах, много ли ей надо для душевного срыва, особенно когда вот так впрямую угрожает не кто-нибудь, а магистратский судья? И ее прошение о расследовании, должен признать, тогда не принял, просто сообщил о ее словах в магистрат и попросил присмотреться к судье или, быть может, заменить его на заседаниях. Вот в этом — свою вину признаю: из-за моего неверия было упущено время… На исходе второго дня ей стало хуже, ночью начались судороги, а к утру она скончалась.

— Нельзя успеть всюду и помочь всему миру, — возразил Курт. — Тем паче, когда помимо собственной ноши несешь чужую. Не вините себя, Нойердорф. В том, что в городском управлении оказался мерзавец, а его соработники закрыли на это глаза — вы уж точно не виноваты.

— Сложно об этом не думать, — уныло передернул плечами обер-инквизитор. — Я немного знал покойную; в Бамберге все так или иначе знают друг друга, шапочно или близко… Она была доброй женщиной, благочестивой и честной; довольно скверно становится на душе, когда видишь, как такие люди покидают наш мир, в то время как мерзавцы продолжают топтать землю… Впрочем, вам, Гессе, судя по тому, что мы о вас слышали, это должно быть не менее близко и понятно и без моих сетований… Судья был арестован, — продолжил Нойердорф спустя миг молчания, — и допрошен. Упирался он долго, и это понятно: даже при снятии обвинения в малефиции ему так или иначе грозила смертная казнь за соучастие в убийстве.

— И что показало расследование?

— Ответчик, владелец спорного имущества, пригласил ее к себе в дом — якобы для того, чтобы обсудить дело. Разговор затянулся, и его жена предложила свидетельнице отобедать с ними… В этом омерзительном преступлении оказались замешаны сам ответчик с супругой, оба их сына, помощник аптекаря, который и продал им яд, и судья Юниус. Само расследование было проведено полностью Официумом, но по его окончании протоколы (после составления копии для архива) были переданы светскому суду вместе со всеми арестованными, каковые по его же решению казнены.

— Штаудт не говорил, с кем именно из оставшихся в живых свидетелей и участников этого происшествия намеревается побеседовать?

— Со всеми, как я понял, — пожал плечами обер-инквизитор, придвигая к Курту стопку исписанных листов. — Так как о вашем приезде меня оповестили заранее, я предположил, что именно подобные вопросы вы и станете задавать, а посему — вот, если желаете, можете ознакомиться с протоколами лично. Быть может, они наведут вас на мысль… Майстер Штаудт был довольно замкнутым и, прямо скажем, не слишком дружелюбным человеком, и я даже не могу предположить, к примеру, по обмолвкам, что он планировал и на что мог обратить внимание — с нами он почти не разговаривал. Лишь задавал вопросы.

— Не слишком он вам пришелся по душе, как я посмотрю, — заметил Курт с усмешкой, придвигая протоколы к себе; обер-инквизитор пожал плечами:

— На мой взгляд, слишком заносчив, предубежден… Да и сложно испытывать нежные братские чувства к тому, кто явился, дабы найти возможные доказательства преступного небрежения — меня или моих подчиненных. Я осознаю, что все мы делаем общее дело, все мы служим Вере и людям, что служба майстера Штаудта и его собратьев — не менее необходима, нежели наша, а порой, что уж отрицать очевидное, и более важна… Но все сие понимаешь ровно до тех пор, пока оно не коснется тебя. Прямо скажу: да, не будь он одним из нас — его гибель меня не удручила бы. Это очень не по-христиански, но лицемерить не считаю верным; да, мне он не понравился.

— Эти ребята мало кому нравятся, — невесело улыбнулся Курт. — И не могу сказать, что совсем уж незаслуженно.

— Да… — как-то неловко согласился Нойердорф и поднялся, кивнув: — Читайте. Удалюсь, дабы вам не мешать. Предупрежу Петера, чтобы был наготове; как я понимаю, вам не раз потребуется проводник в Бамберге.

— Благодарю вас, — отозвался Курт, берясь за первую страницу. — Это и впрямь было бы неплохо.

Обер-инквизитор вышел в коридор, прикрыв за собою дверь, и он, выждав с полминуты, вновь отложил лист протокола, окинув взглядом стол. Чернильница, перья — довольно потрепанные, часто используемые; чернильные пятна на столешнице со стороны места Нойердорфа, старая глиняная песочница, стопка пустой бумаги… По всему судя, протокольная работа в этих стенах — явление неизменное и частое.

Курт приподнялся, обернувшись на дверь, и быстро, осторожно, стараясь не нарушать общего порядка, просмотрел лежащие на столе обер-инквизитора документы. Черновик письма в магистрат — несколько исчерканных и исправленных строчек с просьбой оказывать содействие вскоре прибывающему в Бамберг майстеру инквизитору Курту Игнациусу Гессе фон Вайденхорсту… Второй черновик с тем же текстом… Потрепанный лист бумаги, о который отирали и расписывали перо… В том, что ничего важного обер-инквизитор на столе оставить не мог, Курт не сомневался, равно как и в том, что оба черновика тот оставил на виду намеренно — дабы внушить гостю мысль о том, что его делу намереваются оказывать посильную помощь. В том, что Нойердорф, выходя, ожидал любопытства майстера инквизитора (или, может, даже надеялся на него?), Курт не сомневался тоже.

Протокол следовало просмотреть так же лишь ради очистки совести; если расследование деяний судьи Юниуса было проведено ad imperatum[17], без намеренных нарушений и подлогов — ничего нового или судьбоносно важного чтение этих страниц не даст, если же какие-то страницы были изъяты или же вовсе не написаны — изучение сего документа будет бессмысленным тем паче. Единственная польза, каковую это могло принести — имена основных участников происшествия, каковые Курт и списал на лист, взятый из стопки на столе обер-инквизитора.

Глава 4

Нессель, когда он возвратился в комнату, все еще спала — поверх неразобранной постели, прямо в платье, свернувшись в клубок, точно кошка. Курт подтянул угол покрывала, прикрыв ей ноги и плечи, и лесная ведьма вздрогнула, открыв глаза и рывком севши на постели.

— В комнате прохладно, — пояснил он, отступив. — Ты мерзла во сне. Извини, не хотел тебя будить.

— Правильно разбудил, — возразила Нессель, спустив ноги на пол, и потянулась, подавив зевок. — Иначе не засну ночью… разобрался со своими делами?

— Почти, — вынув список, составленный в комнате обер-инквизитора, отозвался Курт. — Впереди у меня долгое и увлекательное путешествие по свидетелям расследования, которым интересовался убитый inspector перед своим исчезновением. Alias[18], для того, чтобы узнать, что случилось с ним, придется хотя бы отчасти расследовать расследование, которое расследовал он.

— Этот убитый ваш служитель… Он как инквизитор над инквизиторами? Ищет ересь среди своих же?

— Среди своих же ересь ищут в основном духовники, — улыбнулся Курт. — И стараются пресечь ее прежде, чем она разрастется; проще говоря, поставить своим духовным чадам мозги на место прежде, чем эти мозги окончательно съедут не в ту сторону. А эти ребята занимаются уже не помыслами, но делами: находят и передают суду тех из нас, кто исполняет службу не должным образом, сознательно и намеренно либо по глупости, слабости или попросту разгильдяйству… Порой они перегибают палку и цепляются едва ль не на пустом месте.

— Поэтому среди вас их не любят?

— Любовью не пылают, да, — признал Курт, присевши на табурет, и положил лист с именами на стол перед собою. — Но хоть и я сам не раз подпадал под их пристальнейшее внимание, не могу не признать, что пользы от них куда больше, чем вреда. Что было в данном случае — мне и надо выяснить.

— Получается… — Нессель помедлила, подбирая слова, и договорила: — Получается, ты в этом городе будешь делать их работу? Ведь чтобы выяснить, не связана ли пропажа этого…

— Inspector’а.

— Инспектора… с тем, для чего он и приехал, тебе надо будет узнать, правда ли твои собратья здесь виновны в том, в чем их заподозрили?

— Выходит — так… И в этом я бы хотел попросить твоей помощи.

— Моей?.. — удивленно и растерянно переспросила Нессель; он кивнул:

— Да. Ты говорила, что после пропажи Альты «обшарила» лес вокруг и не нашла ее там — ни живой, ни мертвой. Ты смогла это сделать, потому что она твоя дочь, или это работает с любым человеком?

— Ты хочешь, чтобы я нашла тебе вашего служителя?

— Было бы неплохо, — подтвердил Курт. — Если ты сможешь это сделать — это намного сократит время нашего пребывания в этом городишке, что выгодно не только мне, но и тебе самой, согласись. В живых его точно нет, стало быть, искать придется труп. Так как? Сможешь или нет?

— Я могу попробовать, — неуверенно отозвалась ведьма. — Но есть два условия. Первое: я не смогу этого сделать прямо сейчас. Мне тяжело в этом городе, здесь слишком… шумно и тесно, слишком многолюдно. В моем лесу безлюдно, и там ничьи помыслы не мешали мне работать, а здесь все это множество людей будет перебивать мне след. Да и сам город… Я не привыкла к такой обстановке. Мне надо освоиться, свыкнуться со здешним духом, надо понять, что следует отбрасывать тотчас же, а на что надо обращать внимание… да и просто — боюсь, просто не отыщу следа в таком шуме… Не знаю, как тебе это объяснить…

— Полагаю, я понял, о чем ты, — кивнул Курт. — И сколько времени тебе понадобится для того, чтобы втянуться?

— Не знаю… Несколько дней. Дня три-четыре… может, пять. Если к тому времени ты не обойдешься без моей помощи — я попробую.

— Ну, не так плохо, — передернул плечами он. — А второе условие?

— Мне нужна его вещь. Неважно, что это будет, главное — что-то очень личное, что постоянно было при нем и чего он часто касался… Если это будет нечто, связанное с ним духовно — будет совсем хорошо; к примеру, распятие или этот ваш медальон… Он ведь у каждого свой и с вами всю вашу жизнь?

— Да, и вручается в весьма торжественной обстановке; ближе него, разве что, и впрямь распятие, надетое при Крещении. Но к сожалению, Сигнум исключается: он остался на шее трупа. Где бы этот труп ни был… Но условие я понял, что-нибудь придумаю. Как почувствуешь, что готова — скажи.

— Полагаешь, ты не найдешь его за четыре-пять дней? В Ульме я слышала, что когда-то давно свое первое расследование ты завершил за неделю, раскрыл при этом заговор и несколько убийств и…

— И чуть не остался валяться на земле, разорванный толпой в клочья, — покривился Курт. — И то было скорее исключением, да и ситуация была иной… Здесь придется копать глубоко.

— И что ты будешь делать, если выяснишь, что твои сослужители совершили преступление? Что вы все будете делать — скроете это?

— Откровенно? Я бы скрыл, — кивнул Курт, не обратив внимания на ее вызывающий тон. — Будь это единичное нарушение одного отдельного следователя. Собрал бы лишь наших служителей, устроил показательное судилище и казнь по всем правилам, но тайно — чтобы видели исключительно свои, те, в назидание кому это и следует представлять. На нас и без того вешают множество грехов, чтобы еще и давать пищу для поддержания таких слухов… Но если здесь обнаружится именно то, что подозревается — а именно, замешаны будут высшие ранги либо вовсе отделение целиком — суд и кара должны быть прилюдными. Быть может, Конгрегация и беспощадна к врагам, но своих, что ведут себя как враги, не прощает, не покрывает и карает во сто крат страшней.

— А хотя бы одно такое показательное судилище было? — с явным скепсисом осведомилась Нессель; он кивнул:

— Было несколько. В основном — над людьми из прежних служителей, в первые годы, когда Конгрегация лишь начинала меняться. Кое-кто никак не желал усваивать, что Знак им вручен не для того, чтобы дать больше возможностей для удовлетворения собственных желаний… Идем, — чуть повысил голос он, не дав своей временной подопечной продолжить. — Время уже давно обеденное, и лично я предпочел бы продолжить беседу не с пустым желудком.

Нессель вздохнула, бросив на него угрюмый взгляд, но вслух не возразила. За трапезой лесная ведьма также не произнесла ни слова о Конгрегации, пропавшем inspector’е, грозящей предателям каре или собственной вере в ее справедливость; она вообще все больше молчала, уставившись в свою миску и украдкой поглядывая по сторонам. Покончив с обедом, Нессель торопливо ушла в комнату, а Курт остался за столом, разглядывая список причастных к делу и медленно потягивая местное пиво.

— Майстер Гессе…

На голос рядом с собою он обернулся неспешно, без особенного удивления увидев Ульмера; молодой инквизитор переминался с ноги на ногу, ожидая дозволения говорить дальше и косясь по сторонам, точно всякий миг ожидал немедленного и страшного нападения вражеских орд.

— Петер, — поприветствовал его Курт и кивнул на скамью напротив: — Садись. Тебя снова погнал ко мне старик Нойердорф?

— Нет, — мотнул головой тот, примостившись на край скамьи. — На сей раз я сам попросил…

— Но?.. — подбодрил Курт, уловив заминку в голосе следователя; Ульмер помедлил, вновь бросив взгляд вокруг, словно желая убедиться, что никто не смотрит в их сторону, и спросил со вздохом:

— Позвольте мне говорить прямо, майстер Гессе?

— Хотелось бы, — согласился он как можно благодушней.

— Хорошо… — с заметной неловкостью кивнул сослужитель, явно тяжело подбирая слова. — Я… я понимаю, зачем вы здесь. Попечительское отделение заподозрило, что Официум ведет расследования недобросовестно, а то и впрямую нарушает заветы Веры, закон и тем порочит имя Конгрегации. И в исчезновении, а если говорить без обиняков, убийстве майстера Штаудта подозревают одного из нас. Явившись для его розыска, вы de facto явились ради того, чтобы сделать его работу, чтобы выяснить, не поселилось ли предательство в наших рядах, и если да — покарать изменивших клятве.

— Карать — не моя работа, — осторожно заметил Курт; Ульмер кивнул:

— Да-да, я понимаю. Вы лишь укажете на того, кто виновен, и предадите его суду. И вот для чего я пришел… Понимаете, майстер Гессе, когда я начинал свою службу, я знал, что до высшего ранга никогда не поднимусь; я получил Знак и Печать, меня сочли достойным следовательского чина, но все, и сам я в том числе, понимают, что я не обладаю особенным чутьем или острым умом, каковые могли бы поспособствовать моему возвышению. Я к этому и не стремился: все, чего я желал — это делать то, на что достанет сил. Я без скромности могу заметить, что на прежнем месте моей службы в проводимых мною расследованиях не бывало ошибок. По крайней мере, таково мнение руководства и на это надеюсь я сам. И когда меня перевели в Бамберг, я ничего иного и не желал, и до сей минуты все, чего я жажду всею душой — это исполнять свою работу как должно. Майстер Нойердорф, я знаю, уже рассказал вам, из чего по большей части состоит наша служба в этом городе, и позвольте сказать: я ничуть этим не удручен. Покидая академию, я, разумеется, грезил битвой с еретиками и чудовищами, но мир показал мне — порой страшней всего то, что делают с людьми люди же, такие же, как все, добрые христиане. И когда я просто брожу по домам, разыскивая свидетелей обычного душегубства, свершенного из корысти или злобы — я не чувствую, что теряю время своей жизни напрасно. Я делаю то, для чего меня и воспитали: посильно способствую уменьшению зла в нашем мире.

Ульмер умолк ненадолго, не глядя на собеседника и уставившись в стол; Курт молчал тоже, не торопя его, ни о чем не спрашивая и ни слова не говоря.

— Я хочу, — продолжил тот тихо, подняв, наконец, взгляд, — чтобы вы мне поверили. Я не знаю, насколько оправданны подозрения кураторского отделения, я не знаю, что вы сумеете найти и доказать, но знаю, что я сделаю все, что могу, чтобы вам помочь. Я безгранично уважаю майстера Нойердорфа, этот год под его началом был не самым плохим в моей службе, и по моему глубокому убеждению, он не виновен ни в чем. Но если что-то в Бамберге нечисто — я хочу помочь вам выяснить это. Или доказать, что Официум чист перед Господом и законом. Понимаю, что так говорил бы на моем месте виновный и соучастник, и у вас нет причин мне доверять, но хотя бы дайте мне шанс, майстер Гессе.

Курт помедлил, глядя в лицо молодому инквизитору и видя в глазах напротив знакомый огонек, знакомую горячность, так легко узнаваемое нетерпение…

— Да, Петер, — отозвался он, наконец, подбирая слова тщательно и осторожно, — я тебя понимаю. И ведь помимо прочего, впереди у тебя много лет службы, и никому не хочется, чтобы начало его работы навсегда ознаменовалось пометкой «был причастен к делу о халатности отделения»… Верно?

— Не в том дело! — вскинулся Ульмер и, повстречавшись с собеседником взглядом, запнулся, отведя глаза. — Да, — негромко и через силу согласился он. — И это тоже. Если выяснится, что (не приведи Господь) кто-то из наших или даже… сам майстер Нойердорф имеет отношение к исчезновению inspector’а и хотя бы части недобросовестных расследований… Мне бояться нечего, понимаете, майстер Гессе? Что бы ни вскрылось — я-то точно знаю, что ни в чем не замешан, ни к чему не причастен, и если что-то совершил по неведению — готов нести за это ту епитимью, каковую руководство сочтет полагающейся. Но я знаю, что в любом случае не совершил ничего, за что мог бы лишиться Знака и инквизиторского чина, а стало быть — мне еще служить и служить. А это означает, что мне ни к чему слава следователя, замешанного в грязных делишках. Если же, напротив, я приложу долю своих скромных сил к тому, чтобы доказать непричастность Официума или лично майстера Нойердорфа к чему-либо противозаконному — убежден, это пойдет на пользу всем.

— А если без околичностей, — вскользь усмехнулся Курт, — это возвысит тебя в глазах обер-инквизитора, каковой в благодарность за подобное рвение, быть может, даже напишет прошение о присвоении тебе следующего ранга. Или, если в чем-то виновен сам старик, тебе не помешает пометка «оказал немалую помощь следствию» в твоих характеристиках, тем паче — пометка, оставленная легендой Конгрегации Молотом Ведьм.

— Ambitio — это не моя черта, — оскорбленно возразил Ульмер. — Не стану скрывать, что мне это… будет выгодно, да. Но не для того, чтобы обрести новый чин и возвыситься, не для того, чтобы потакать самолюбию, а для того, чтобы в грядущих расследованиях мною не пренебрегали и к моим доводам прислушивались. Я, как уже говорил, не тешу себя надеждой, что когда-нибудь смогу приблизиться хоть вот настолько к такому следователю, как вы, майстер Гессе, и не вижу себя легендой Конгрегации, но я уверен, что могу больше, нежели мне позволено. Недавний случай — я имел версию в расследовании, каковой версией поделился с майстером Нойердорфом; и он не воспринял ее всерьез, ибо следователь более высокого ранга…

— Кристиан Хальс, первый ранг.

— Да, — поджав губы, кивнул Ульмер. — Он выдвинул свою версию, и она оказалась созвучной выводам, каковые сделал сам майстер Нойердорф. Всем казалось, что новичок третьего ранга беспременно ошибется… В итоге мою версию стали проверять самой последней, когда все остальные не оправдались. И что же оказалось? Прав был я. И таких случаев бывало уже несколько; где-то в мелочах, но бывало, и нередко. В Официуме ко мне относятся так, словно я лишь вчера вышел из академии… Меня не задевает это лично, но ведь страдает дело. Упомянутые мною случаи касались происшествий несерьезных, порой даже пустяковых, но если бы речь шла о чем-то более значимом, о человеческой судьбе или даже жизни, к примеру?

— Как знакомо, — хмыкнул Курт и пояснил, когда Ульмер непонимающе нахмурился: — Так начиналась моя служба в Кельне. Никто не принимал всерьез мои выкладки, никто не слушал моих догадок, над моими версиями вовсю потешались — до тех пор, пока они не подтверждались от и до. А так как свое первое расследование я завалил, к этому присовокуплялось еще и мое чувство собственной ущербности и боязнь напортачить… Однако мне, как я погляжу, с начальством посчастливилось несколько больше тебя; майстер Керн, под началом коего мне довелось служить, вскоре сам же начал толкать меня вперед, подстегивая там, где я опасался сделать лишний шаг…

— Со мною иначе, — вздохнул Ульмер. — Даже после нескольких случаев меня все еще держат за неразумного щенка. Я имею Сигнум и Печать следователя, но de facto исполняю работу помощника.

— И теперь напрашиваешься в помощники мне?

— По крайней мере, в этом мое положение хотя бы не изменится, — неловко улыбнулся инквизитор и, посерьезнев, добавил: — Зато хотя бы появится шанс сделать что-то полезное.

— А старик, я так мыслю, не знает, что ты направился ко мне с подобными колоссальными планами?

— Майстер обер-инквизитор сказал, чтобы я был наготове по первому вашему слову явиться, дабы препроводить вас куда скажете, и я заметил, что мне лучше прямо спросить у вас, не требуются ли мои услуги проводника по Бамбергу.

— Alias[19], — уточнил Курт с усмешкой, — ты солгал обер-инквизитору.

— Я… — замявшись, не сразу отозвался Ульмер, — просто не стал обременять его деталями. Я уверен, что, изложи я ему свои мысли — и он вновь сказал бы, что я замахиваюсь на дело не по силам, что напрасно потрачу время, что… Словом, высказал бы мне все то, что не раз говорил прежде. Быть может, это и так. Вполне может статься, что пользы от меня не будет и я ничем не смогу помочь; но я хочу хотя бы попытаться.

— «Не стал обременять деталями» — это верное решение, — согласился Курт и, помедлив, спросил: — Могу ли я, в таком случае, обратиться к тебе с просьбой, о деталях которой ты также не станешь ставить Нойердорфа в известность?

Ульмер распрямился, даже, кажется, чуть побледнев, и снова исподволь бросил вокруг настороженный взгляд.

— Да, майстер Гессе, — согласился он, наконец, понизив голос почти до шепота. — Разумеется. Что я должен сделать?

— В Официуме хранятся личные вещи Георга Штаудта. Среди прочего в его сумке должно быть шифровальное Евангелие; я хочу его получить. Само собою, я мог бы потребовать его у старика открыто, но мне не хочется возиться с бумажками, а главное — не желаю посвящать Нойердорфа в подробности своего расследования.

— А… полагаете, майстер Штаудт мог оставить что-то в книге? Мы осматривали все его вещи, и никаких записок или отчетов обнаружено не было; каждую страницу Евангелия и майстер Хальс, и я перетряхнули лично, и…

— И тем не менее, — мягко, но настойчиво оборвал Курт. — Отчет — не отчет, а как знать, быть может, где-то стоит не заметная с первого взгляда метка, клякса, точка, стертая буква… Я хочу осмотреть Евангелие сам, лично. Но так, чтобы об этом никто не знал. Когда я закончу — верну его, и ты тихо и аккуратно положишь книгу на место. Сможешь это сделать?

— Да, майстер Гессе, — с готовностью кивнул Ульмер. — Постараюсь справиться как можно скорее.

— Ну, что ж, благодарю заранее, — неспешно проговорил Курт, разровняв на столе список причастных, уже изрядно помятый, и придвинул его к собеседнику. — Также начать причинение пользы ты можешь с того, что расскажешь мне об этих людях. А там поглядим.

* * *

Домики Инзельштадта, теснящиеся вдоль улиц, были чем-то неуловимо схожи между собою; каждый имел, как водится, некую отличительную особенность — деревянного голубя на крыше, особо изукрашенную фонарную решетку над дверью, флюгер в виде лодки — но все они при том были точно бы на одно лицо, будто близкие родичи. Дома простых горожан не образовывали собою отдельного квартала в отдалении от обиталищ знати, а стояли вперемешку, лишь кучкуясь небольшими группками неподалеку от высоких дорогих жилищ.

Дом Вилли Клотца, истца по делу, на котором спалился судья Юниус, был в очередной такой компании своих собратьев крайним — аккуратный одноэтажный домик с высоким чердаком, покатой крышей и тяжелой, точно складская, дверью. Владелец домика был человеческой копией этой двери — такой же массивный и широкий, с громовым, раскатистым голосом и суровым взглядом командира наемников под густыми бровями, и даже его далеко не крошечных величин супруга смотрелась рядом с ним, точно детская кружка рядом с пивным бочонком. Сам же майстер инквизитор взирал на Вилли Клотца снизу вверх, чуть отступив назад, дабы не задирать голову. В беседе, однако, хозяин дома был учтив и добродушен, даже чрезмерно, и гостям пришлось потратить около минуты на то, чтобы отказаться сперва от участия в семейном обеде, а после — от посиделок за раухбиром[20] местного производства, вполне ожидаемо лучшего в Империи.

— Мне и сказать-то нечего, — откровенно смущаясь, пояснил Клотц, едва уместившийся на табурете, явно смастеренном лично — под собственную внушительную комплекцию. — Я уж все рассказывал — не упомню, сколько раз; и вот майстеру Ульмеру, и обер-инквизитору, и в магистрат меня вызывали…

— Я читал протоколы, — кивнул Курт, — и говорил с обер-инквизитором; однако пересказ с чужих слов, а тем паче запись этих слов — по опыту знаю, всегда хоть в чем-то, да против истины погрешат, вольно или невольно. Секретарь поленился или не успел в спешке написать неважное, по его мнению, словечко (суть-то передана) — и внезапно весь смысл меняется… Расскажите суть дела еще раз, Вилли. С чего все началось, как продолжилось… ну, а чем закончилось — я, в общем, уже понял.

— Закончилось… печально, — шумно вздохнул гигант. — А начиналось вполне мирно. Суть, майстер инквизитор, такая. Я и мой двоюродный брат были приемышами у друга нашей семьи. Так уж вышло — я осиротел совсем рано, он чуть позже; чума коснулась и Бамберга когда-то, хоть у нас было и не так страшно, как в иных городах, слава Господу. И вот нас обоих взял под свое крыло старый друг наших отцов; говорят, что тоже родич в каком-то дальнем поколении, но никто этого никогда не выяснял, да и ни к чему было. Воспитывал он нас равно заботливо, честно, даже исхитрился сохранить за нами собственность наших родителей, и когда мы оба встали на ноги, у каждого был дом и начальные средства — покуда мы жили в его доме, наши жилища сдавались. А перед смертью наш приемный отец завещал мне место на рынке.

— Вот это первое, что я не вполне понимаю, — заметил Курт. — Из протоколов я увидел, что вы состоите в кожевенной гильдии, доход получаете в виде гильдейской доли, а потому мне неясно, для чего вам рыночное место.

— Рента, — пояснил Клотц, широко улыбнувшись. — Наш приемный отец был тот еще прохвост… Не подумайте дурного, майстер инквизитор, это я по-доброму. Просто умел крутиться и извлекать выгоду на законных основаниях. Когда-то он выкупил у городского управления рыночное место — удобное, хорошее и недешевое; а так как желающих угодить именно на это самое место было много — оно никогда не пустовало, а отчим неизменно получал от торговцев небольшую, но постоянную плату за сдачу лавочки внаем.

— И почему же он завещал эту серебряную жилу именно вам?

— Незадолго до смерти он рассорился с моим братом, — печально отозвался гигант. — Так разругался, что Господи помилуй… Один из его сыновей вознамерился жениться, и девица была, прямо скажем, из семейства не слишком благовоспитанного, да и сама поведения… предосудительного. Отчим пытался внушать, доказывать, говорить и по-доброму, и со строгостью, но мой брат и слушать ничего не желал и сына отвращать от такой женитьбы не намеревался. Любовь у него, видите ли… А девица, должен вам сказать, и сейчас уже якшается, вот клянусь вам, с двумя поклонниками разом, и ее родители даже ухом не ведут. Вся семейка такая, прости Господи…

— Так что с наследством? — поторопил Курт; хозяин кивнул:

— Да, прошу прощения, майстер инквизитор… Так вот, незадолго до того, как отойти ко Господу, отчим завещание и переписал. А старое почему-то не уничтожил — то ли уж память была не та, то ли еще надеялся брата переубедить и все оставить как есть… Поначалу-то лавочное место именно брату и должно было отойти — потому как двое сыновей и место в гильдии пониже моего, вроде как ему нужнее, а у меня и приличный доход, и сын всего один, и тоже на хорошем счету в гильдии — того гляди станет мастером. Брат должен был делиться со мною малой частью дохода, и на том все. А когда отчим умер, он откуда-то добыл прежнее завещание и выставил его как свидетельство.

— И вы решили судиться с братом? — не скрывая укоризны, уточнил Курт.

— Я б и не подумал, — возразил гигант горячо, — не решите, что мне денег жалко стало или еще что… Я и не стал бы! Но этот дурак же удумал рыночное местечко передать в полное владение сыну с молодой женой, той самой девицей. Да отчим бы в гробу перевернулся, если б узнал, что все то, на что он годы и труды тратил, досталось какой-то, Господи прости, прошмандовке! Я и решил — нет уж, отсужу себе обратно, а сын у брата все-таки не совсем уж скорбен головой, рано или поздно одумается, увидит, что ему за тварюка досталась в невесты… Вот тогда уж мирно, по-семейному, и решим, как с этой лавчонкой быть. А мирно — вон оно как… Не вышло.

— Ваш брат убил свидетельницу.

— Да, — тяжело выговорил гигант, вздохом едва не сдув Ульмера с табурета. — Так вот оно… У отчима женщина была на примете — вдова, одинокая, благочестивая и умная женщина, в возрасте с ним тоже одном… Решили пожениться — чтобы последние дни не коротать в одиночестве; оно все ж легче так, с родным человеком. Но не успели, отчим слег и… Ясно стало, что не до свадеб ему уже. Но она к нему в дом приходила, навещала, присматривала, как могла. И когда он переписывал завещание — она оказалась свидетельницей. На подписании присутствовали эта женщина, судья Юниус и нотариус. И вот вскоре после смерти отчима погиб нотариус…

— Просто-таки проклятая лавка какая-то, — заметил Курт. — На таком количестве смертей не всякое темное капище строилось.

— Что вы, майстер инквизитор, брат тут никоим образом не замешан! — как-то совершенно по-женски всплеснул руками гигант. — Он, конечно, грех на душу взял, душегубство совершил, но лишь одно; канцлер[21] по собственной вине погиб. Шел вечером домой, сильно подвыпивши, и с мостика-то в воду того… опрокинулся. Кто поблизости был, выловили его, попытались откачать, но где там… Пока был в бессознании — наглотался воды и преставился. Так вот и остались из свидетелей только судья да та женщина. И вот когда я явился с новым завещанием, судья заявил, что впервые его видит, а свидетельница лжет. Не то чтоб ему сразу поверили, хотя и было его слово против слова какой-то старой вдовы; нет, назначили еще одно слушание, чтобы во всем разобраться… А дальше — все как в протоколе записано: сперва судья Юниус ей угрожал, потом она пошла к моему брату, чтобы устыдить нечестивца, и там-то он ей в обед отравы и подсыпал. Официум начал расследование и… Вот, — уныло развел руками Клотц. — Оказалось, что и брат мой виновен, и его супруга была в курсе задуманного, и оба сына — все они на семейном совете одобрили убить славную женщину за место на рынке… Я тогда пожалел уже, что начал это дело; не хватайся я так за эту и впрямь проклятую лавчонку — не подтолкнул бы брата ко греху.

— Я уже вам говорил, Вилли, — вмешался доселе молчавший Ульмер, — всякий сам отвечает за себя. И в грехах вашего брата вам себя винить не должно.

— Все ж родная кровь, — снова вздохнул хозяин дома. — И кто ж знал, что так оно обернется…

— Вот именно, — наставительно произнес молодой инквизитор. — Никто не мог знать, а уж вы — тем паче. Потому перестаньте уже казнить себя. За собственную душу он и должен держать ответ сам; уже ответил перед людьми, а после — и перед Господом.

Клотц понуро кивнул, опустив глаза и пробормотав что-то неразборчивое; Курт расслышал печальное «но всё равно…» и кашлянул, привлекая к себе внимание.

— Все то же самое вы рассказали и inspector’у? — спросил он, когда хозяин снова поднял к нему взгляд. — Он заходил к вам и интересовался подробностями дела. Вы рассказали ему то же, что и мне сейчас?

— Да, майстер инквизитор; только он спросил еще, что случилось с дочкой судьи и кто из магистратских занимался его делом.

— И что с дочкой?

— Так удавилась бедняжка. Она ведь до последнего полагала, что отца оговорили, что он ни в чем не виновен, а уж когда все разъяснилось, когда он сознался, когда соучастника нашли… Ее никто не доводил, — поспешно уточнил Клотц. — Не подумайте, майстер инквизитор. Никто ей не тыкал в глаза отцом-преступником, напротив — жалели, соболезновали, спрашивали, не надо ли помочь чем; она ведь со смертью отца совсем одна осталась, без средств к существованию… Но она ни с кем не общалась, всех сторонилась; а в день, как судью казнили — возвратилась домой и…

— Кто ее обнаружил?

— Соседка. К вечеру решила навестить ее, посмотреть как она там, узнать, не надо ли чего… Ну, и вот. Я это тоже рассказывал уже вашему предшественнику, майстер инквизитор. Мне кажется, он решил, что убили ее; только никому это было не нужно и не выгодно — наследников нет, дом городу отошел, да и все видели, в каком она подавленном состоянии. И дверь была заперта: соседка звала мужа, чтобы ее сломать — потому как вечер уже, а в окнах света нет и тишина, и на стук никто не отзывался… Вам теперь сказать, кто из магистратских вел расследование?

— Все те, кто есть в протоколе? — спросил Курт, обратясь к Ульмеру, и когда тот молча кивнул, отмахнулся: — Не надо. Лучше скажите, что это за девица, на которой намеревался жениться ваш двоюродный племянник, и где мне ее найти.

— Девица? — растерянно переспросил Клотц, переглянувшись с молодым инквизитором. — А… девица-то вам к чему? Простите, — спохватился он тут же, — то есть, я хотел сказать, что она-то тут вообще ни при чем, я не собирался вас поучать…

— Я понял, — улыбнулся Курт. — У меня подобных допущений и в мыслях не было. А майстер Штаудт разве не интересовался ею? Не спрашивал о ней, не имел планов с ней побеседовать?

— Если и имел, то никому из нас об этом не известно, — чуть растерянно отозвался Ульмер, когда хозяин дома неопределенно передернул плечами. — Вилли, как я понимаю, он о ней не спрашивал, меня или майстера Нойердорфа тоже… Да и не видели его в той части Бамберга.

— «В той части» — это?..

— Рыбацкая деревня в Инзельштадте, — кивнув в сторону окна, пояснил Ульмер. — В самой ее бедняцкой части. Ее семья занимается ловом, а потом сама же продает свою добычу…

— Желание ее несостоявшегося супруга во что бы то ни стало получить торговое место в свете этого становится еще более понятным, — заметил Курт. — Даже странно, что девица оказалась ни при чем… Ты знаешь, где ее дом?

— Покажу, — кивнул инквизитор, — хотя убежден, что время будет потрачено напрасно: не желая никого задеть, замечу, что не при ее… уме и сообразительности оказаться в соучастниках. Я говорил с нею и уверен, что ее никто не ставил в известность.

— Полагаю, что ты окажешься прав, — согласился Курт, когда, распрощавшись с хозяином, они вышли под яркое летнее солнце, — однако для полноты данных все-таки следует с нею пообщаться. Если Штаудт не говорил никому о том, что намерен ее посетить, это значит лишь то, что он об этом не говорил, как и то, что его там не видели посторонние — значит, что его там не видели; и даже окажись девица впрямь невинней всех невинных — если пропавший inspector побывал там, это даст мне след в его поисках. Сожалею, Петер, но доказательство вины либо невиновности Официума — не моя цель и не моя работа; вскоре в кураторском отделении решат, кого направить на смену убитому, он этим и займется; если мне удастся что-то выяснить попутно с моим собственным расследованием — слава Богу, если же не сложится…

— Я понимаю, майстер Гессе, — вздохнул Ульмер с вялой улыбкой. — Но я именно на это и уповаю. Не зря же ходят о вас легенды, и мне думается…

— Дай-ка я кое-что тебе объясню, — утомленно вздохнул Курт, не дав ему договорить, — дабы избавить тебя от неоправданных упований. Тебе приходилось наблюдать за тем, как происходят выборы в магистрат? Представители гильдий и знатных семей внезапно начинают совершать до крайности добрые дела для блага города, но все равно больше говорят, чем делают; о многих из них начинают расползаться слухи, в которых оные представители описываются так, что Ангелам Господним остается лишь завидовать… Полагаю, для тебя не новость, что девять из десяти таких рассказов — не более чем преувеличение, и это в лучшем случае? Это работа на публику, от которой зависит их продвижение, наработка репутации, от которой зависят голоса. Попросту эта маленькая res publica[22] становится для них полем личной деятельности.

— Я все это знаю, — кивнул Ульмер настороженно, — но не хотите же вы сказать…

— Именно что хочу. Когда государство ведет войну, вовремя доставленная и публично оглашенная ободряющая relatio[23] поднимает дух подданных, вселяет в них надежду, сообщает имена героев… Если требуют обстоятельства, деяния героев можно преувеличить, успехи превознести, а надежды тем самым — приумножить. Король и его ближний круг будут знать, что происходит на самом деле, но для публики порой важнее не вся правда, а та самая надежда; здесь, Петер, и проходит тонкая граница в понятии «publicus[24]»: где кончается государственное, а где начинается общественное — решается на месте и по обстоятельствам. Так вот, в случае, когда нужна надежда и нужны герои — эта самая relatio publica[25] будет, как и в случае с выборами в магистрат, несколько не соответствующей действительности.

— Вы скромничаете, майстер Гессе, — уверенно возразил Ульмер. — Расследование, которое прославило вас — изобличение предательства двух курфюрстов в Кельне — было или не было?

— Положим, было, — неохотно согласился Курт. — Однако оно лишь на словах выглядит так победоносно и полностью представляется моей заслугой. На деле же работало множество людей — агенты слежки, мои сослуживцы, зондергруппа… каковая, к слову, явившись вовремя, позволила мне впоследствии насладиться лаврами, а не уютным гробом. И так — в каждом деле. Вообрази себе стычку, где множество людей бьет сильного и обученного бойца. Каждый наносит ему рану, выматывает его, а потом прихожу я — и наношу последний удар измученному, ослабленному противнику; и кто скажет, что гибель этого бойца — не моя заслуга? Это будет и правдой, и преувеличением. Сие иносказание в некотором роде и отражает истинное положение вещей. А все прочее — исключительно необходимость Конгрегации в громких именах и героях. Я удачно подвернулся под руку, и девять из десяти частей моей столь оглушительной славы — та самая relatio publica.

— Такую славу было бы непросто поддерживать, если б вы ей хотя бы отчасти не соответствовали, — заметил Ульмер. — А посему я все-таки надеюсь, что ваше пребывание в Бамберге завершится еще одним поводом для ее возрастания.

— Ты поставил меня в неловкое положение, — усмехнулся Курт, ступая следом за сослуживцем на изогнутый мостик между двумя островками. — Практически загнал в угол; теперь мне придется вывернуться наизнанку, дабы не обмануть твоих надежд… Куда дальше?

— Желаете сперва переговорить с девицей или с магистратскими? — уточнил Ульмер, указав в сторону: — Вон там — видна крыша ратуши, совсем близко. До дома нужной вам свидетельницы — несколько кварталов, это на той стороне Инзельштадта.

— Стало быть, в магистрат, — кивнул Курт, свернув за своим проводником налево от мостика. — К тому же, я полагаю, о моем прибытии там уже осведомлены, и меня наверняка с нетерпением и беспредельной радостью ждут.

Ульмер неловко хмыкнул в ответ на его усмешку, но то ли с ответом не нашелся, то ли счел для себя предосудительным обсуждать представителей градоуправления в подобном тоне.

Ратуша оказалась трехэтажным узким строением с приткнувшейся к нему колокольней; приют законности высился на островке посреди реки, объединенный с обоими берегами узкими мостиками — копией многих из тех, что встречались на пути и прежде. О том, что остров был создан людскими руками, Ульмер рассказал еще на подходе; вообще сама история существования магистратского здания была одним сплошным юридическим казусом. Когда речь зашла о постройке, епископ, в чьем владении находилась земля, уперся и пошел на принцип, отказавшись выделять ее в любом виде — ни в дар городу, ни в аренду, ни продать хотя бы клочок никто так и не смог его убедить. В конце концов, заявив, что река не принадлежит никому, горожане попросту насыпали искусственный остров, положили мосты к левому и правому берегам и возвели ратушу посреди Регнитца.

Здание вышло крепким, солидным, а внутреннее убранство после подчеркнутой мрачности Официума показалось даже, можно сказать, уютным. На третьем этаже размещался городской архив, на втором — канцлер, ратманы, бюргермайстеры и прочий управляющий люд, а на самом нижнем трудилась, по выражению местных, «магистратская плесень» — мелкие секретари и писари, каковые уже в молодые годы обзаводились всеми мыслимыми болезнями суставов по причине постоянной сырости.

Судья Герман Либерт и нотариус Клаус Хопп, пришедший на смену утопшему предшественнику, обнаружились не сразу — в зале, где, по словам молодого инквизитора, их всегда можно было отыскать, была тишина и пустота, и лишь слабый летний ветерок из распахнутых окон прохаживался вокруг столов и скамей. Оставив Курта в зале, Ульмер почти бегом устремился прочь, на ходу пробормотав извинения, и возвратился спустя несколько минут в сопровождении обоих представителей магистрата. Неудивительно, что местный обер-инквизитор не принимает своего подчиненного всерьез, отметил Курт, выслушав еще одну порцию извинений; нрав у парня для инквизиторского чина чрезмерно мягкий и излишне несамолюбивый. То, что при таком складе натуры он вообще угодил в инквизиторы, не удовлетворившись должностью помощника, само по себе было чудом.

Беседа с судьей и нотариусом заняла едва ли не полчаса, однако ничего не прояснила; впрочем, иного Курт и не ждал — если судить по протоколам и рассказам обер-инквизитора и Ульмера, все участие этих двоих в деле ограничилось тем, что они приняли с рук на руки самого обвиняемого, все собранные Официумом улики и доказательства, после чего им оставалось лишь подмахнуть постановление о казни. О канувшем в безвестность inspector’е Штаудте никто из них также не смог сказать ничего внятного; да, заходил, да, спрашивал о том же, о чем и майстер инквизитор, да, интересовался судьбой дочери казненного судьи, нет, о невесте сообщника-племянника не заговаривал и ее участие в деле не обсуждал.

— Если и есть какой-то путь, по которому отслеживать майстера Штаудта не имеет смысла, так это девица, — убежденно сказал Ульмер, когда ратуша осталась далеко позади. — Не похоже, что само ее существование его как-то заинтересовало.

— В любом случае, оно заинтересовало меня, — возразил Курт и, остановившись, отер взмокший лоб: невзирая на надвигающийся вечер и близость реки, воздух не свежел, а, казалось, становился все более жарким и душным. — Но, боюсь, до нее я смогу добраться лишь завтрашним днем — сегодня на это не хватит ни времени, ни, по чести сказать, сил… Старик Нойердорф говорил, что трактир, где остановился Штаудт, находится здесь же, в Инзельштадте; далеко он?

— Нет, совсем рядом, — указав на противоположный берег реки, отозвался Ульмер, и Курт кивнул:

— Стало быть — туда. Заодно и перехватим кружечку.

Глава 5

Трактир, где некогда нашел приют inspector Штаудт, звался скромно — «Святой Густав»; особенную двусмысленность ситуации придавало то, что вот уже три поколения семья Вигманн, владевшая постоялым двором, именно это имя давала своим первенцам, к коим со временем переходило право на собственность. Нынешний Густав Вигманн и впрямь чем-то неуловимо походил на святого — в беседе владелец был тих и доброжелателен, облик имел самый неприметный, а на вопросы майстера инквизитора отвечал с готовностью. Правда, пользы от этой беседы, как и от прежних, было немного — Штаудта хозяин трактира почти не видел, встречаясь с ним лишь за трапезой да в те минуты, когда inspector, завершив дела в городе, возвращался в свою комнату. В день же, когда тот исчез, они не виделись вовсе, и куда мог направиться его постоялец, Вигманн не имел ни малейшего представления или даже догадок.

— Комната эта сейчас занята? — спросил Курт, когда владелец собрался, было, отойти от занятого господами дознавателями стола, и тот развел руками:

— А как же. Уж четвертый, кажется, раз в нее с той поры заселились.

— Хотели обыскать? — уточнил Ульмер тихо, оставшись с майстером инквизитором наедине; Курт вздохнул:

— Не особенно надеялся, но не спросить не мог.

— В любом случае, майстер Гессе, даже если б сейчас комната была не занята — всякие следы уже были бы стерты последующими постояльцами или самим хозяином: Вигманн владелец аккуратный, и все комнаты после отъезда гостей тщательно убираются. Мы осматривали ту, в которой останавливался майстер Штаудт, и не нашли там ничего, кроме его дорожной сумки; не похоже было на то, что он просто взял вещи и ушел из Бамберга. Быть может, я б так и подумал — как знать, что он нашел или решил, что нашел, и не возникло ли необходимости что-то проверить за пределами города; но его не видели на окраинах, он словно растворился в пустоте, пройдя всего несколько улиц. Да и жеребец его остался, где был. Он и сейчас там — в Официуме, к сожалению, нет пристойной конюшни; и в день исчезновения майстера Штаудта стоял себе в стойле, не оседланный и к пути не готовый.

— «Пройдя несколько улиц», — повторил Курт с расстановкой. — Каких именно улиц? Где его видели в последний раз?

— У мостика домов через пять отсюда. Дальше улицы плутают, и на глаза он никому не попадался; и сказать, куда именно он направлялся — тоже никак не возможно.

— Ну, это было бы слишком легко, — невесело хмыкнул Курт. — Завтра навещу девицу и решу, куда мне сворачивать дальше… За пивом составишь компанию или вернешься к своим делам?

— Моими делами сейчас будет отчет перед майстером Нойердорфом, — столь же безрадостно улыбнулся Ульмер. — Наверняка он станет расспрашивать меня, где вы побывали и чем интересовались. Мне дозволено рассказать об этом, или лучше, чтобы о чем-то он не знал?

— Судя по твоему тону, отчетами тебя старик совсем доконал?.. Знакомо. Что ж, можешь сказать ему, что об увиденном и услышанном я лично повелел тебе молчать перед всеми, включая обер-инквизитора; уж это-то мой ранг мне дозволяет. Если усомнится — смогу подтвердить это лично.

— Спасибо, майстер Гессе, — с чувством поблагодарил Ульмер; он отмахнулся:

— Такой расклад нам обоим будет выгоден: ты будешь убережен от лишних хлопот, а я — от ненужных любопытных носов в своем расследовании.

— Тогда я лучше пойду, если помощь проводника вам более не потребуется. Хотя бы явиться ему на глаза я уж точно должен — мы пробродили до самого вечера, и сейчас он наверняка кроет меня самыми нелестными словами.

И не тебя одного, докончил Курт уже мысленно, глядя вслед молодому инквизитору. Ситуация была из тех, что принято именовать щекотливыми; если ненадолго предположить, что местный обер-инквизитор чист и не имеет отношения к исчезновению inspector’а, а все проведенные под его началом дознания — добросовестны, то чувствовать себя он сейчас должен не лучшим образом. Если же подозрения попечительского отделения имеют под собой основания — ситуация вдвойне неприятная и вместе с тем забавная: майстер инквизитор Гессе вынужден будет проводить расследование на глазах и фактически под контролем одного из главных виновников преступления. К примеру, в том, что запрет Курта на разглашение деталей расследования не помешает обер-инквизитору вытянуть из подчиненного все до слова из услышанного парнем за этот день, он даже не сомневался — в том числе и памятуя собственно дотошное начальство; а Ульмер (даже если допустить его невиновность и искреннее желание помочь) не обладает тем важным качеством, что имелось на вооружении самого Курта — неизбывной наглостью и способностью перечить руководству…

— Матерь Божья, черт возьми!

Курт поморщился, приподняв голову и обратившись к автору сего противоречивого возгласа, решая, надлежит ли ему заниматься насаждением благочестия в Бамберге или стоит услышанным пренебречь. Опыт работы в самых разных городах Империи говорил о том, что оное насаждение как правило отнимает немало времени, требует множества усилий и попутно умножает количество врагов, что сейчас было совершенно ни к чему, учитывая обстоятельства — поди разберись потом, кто смотрит на майстера инквизитора косо, потому что он майстер инквизитор, кто — потому что инквизитор лезет в дело пропавшего inspector’а, а кто — просто потому, что получил от инквизитора втык за то, что неуместно чертыхнулся…

— Молот Ведьм, собственной персоной! — продолжал возгласивший, сбежав вниз по лесенке со второго этажа, приблизился к столу и уселся напротив, не спросив разрешения. — Здорово, пес Господень.

— Ян, — коротко произнес Курт, с неудовольствием отметив, что на них обернулись и смотрят все — от владельца до посетителя за самым дальним столом. — Вот так встреча.

— А что так кисло, не рад, что ли? — поднял брови собеседник; он вздохнул:

— Для начала я, случайно повстречав тебя в одном из городов, куда меня угораздило попасть, не стал бы кричать через весь зал, полный людей, что-то вроде «Ян Ван Ален! Знаменитый истребитель нечисти из сообщества охотников, которых якобы не существует! Смотрите все!», а подошел бы потихоньку. Или вовсе издали, молча, взглядом, поинтересовался бы, стоит ли мне это делать.

— Ну, — передернул плечами охотник, — я так прикинул — сидишь на виду, Знак висит поверх, открыто; стало быть, здесь ты в собственной роли.

— А если б здесь я был как инквизитор, но под другим именем?

— Да, тут я прокололся, — с показным покаянием кивнул Ван Ален. — Но поскольку ты сказал «если бы» — выходит, пронесло. Да и с трудом я, честно тебе сказать, воображаю, чтоб ты — да без своего имени. Оно у тебя само по себе вместо Знака, меча и полномочий.

— Что ты здесь делаешь?

— Здесь — это в Бамберге?.. В некотором смысле работаю. А ты какими судьбами?

— Тоже работаю. В некотором смысле.

Ван Ален помедлил, ожидая продолжения, и, не услышав более ни слова, ухмыльнулся:

— Ясно, скрытничаешь опять…

— Ты тоже не особенно многословен.

— Да просто мне сказать нечего, — посерьезнев, вздохнул охотник и уселся поудобнее, опершись локтями о стол. — Наши давно приглядываются к этому городишке. Не знаю, потому ли ты здесь, почему и я, или еще по какой надобности, но — думаю, слышал: в последнее время здесь слишком много всего происходит. Был город как город — тихий, отдаленный, спокойный, и вдруг где-то за год просто-таки всплеск инквизиторских расследований. Не бывает же так, верно? Что-то здесь нечисто. Или поганый артефакт привез какой-нибудь идиот, или не идиот, а вполне сознательный малефик; или сам по себе поселился и гадит, или какая-то их шайка что-то мутит и подбивает людей… Словом, наши прикинули, что на пустом месте ничего не бывает, и надо бы взглянуть на то, что происходит, на месте; мы с братом пока сидели без дела, поэтому решили — что тут кота за хвост тянуть? Надо проверить. Вот и проверяем.

— И как успехи?

— Пока никак, — невесело отозвался охотник. — Но мы тут всего три дня, еще не успели ни осмотреться толком, ни решить, в какую сторону нам копать. Узнали только, что комната, в которую мы въехали — в ней до нас жил один из ваших. И его тут, похоже, по-тихому укокошили; «тут» — в смысле не в комнате, а в городе. Где именно — никто не знает.

— Комнату обыскивал?

Ван Ален умолк, глядя на собеседника сквозь оценивающий прищур, и с улыбкой кивнул:

— Так-так… Совсем не удивился… Так вот, значит, ты тут зачем. Расследуешь, кто убил твоего сослуживца?

— Он мне не сослуживец, — ответил Курт, — а даже наоборот, я бы сказал… Это проверяющий из кураторского отделения — того, что следит за инквизиторами и контролирует добросовестность нашей работы. Чаще всего — назойливые, хамоватые, высокомерные самодуры…

— Странно в таком случае, что ты служишь не с ними, — почти серьезно заметил Ван Ален. — Ты б вписался.

— …но и от них бывает польза, — пропустив его слова мимо ушей, докончил Курт. — По крайней мере, свою работу они так или иначе делают, и при всей их, прямо скажем, неприятной натуре — люди они крайне нужные.

— И здесь он был для… Вот оно что, — кивнул охотник. — Стало быть, не только нам этот городок показался подозрительным. Ваши… как их… кураторы тоже решили, что здесь что-то происходит, и первым делом послали своего проверить, вправду ли среди местных процветает малефиция, или это тутошнее отделение хватает всех подряд.

— И стоило ему приехать, — продолжил Курт, — как он исчез. Да, ты прав, поэтому я здесь… Так комнату обыскал, узнав, кто в ней жил?

— От потолка до каждого угла на полу. И мебель, всю, какая была. Ничего не нашел. Веришь? Хочешь — поднимемся, осмотришь еще раз сам.

— Верю, — кисло отмахнулся он. — И не думаю, что я что-то найду. Либо Штаудт не успел ничего оставить, либо те, кто его убил, замели все следы тщательнейшим образом.

— А ты тут давно? Успел что нарыть?

— Приехал сегодня. Успел перемолвиться с местным обером, узнать, что один из его подчиненных считает себя недооцененным и жаждет примазаться к моему расследованию, и что дело, которым интересовался проверяющий перед исчезновением, было связано с осуждением одного из магистратских судей.

— Юниус? У которого дочка удавилась? — уточнил охотник и качнул головой: — А у тебя, надо сказать, улов-то побольше нашего, и всего за день.

— Не сказал бы. Ответь теперь вот на что, Ян. Только без твоих обыкновенных уверток и туманных отговорок. Как и почему обратили внимание на Бамберг мы — я знаю, а вот откуда информация попала к вам?

— Информация? — с искренним удивлением переспросил Ван Ален. — Да не было никакой информации. Слухи, Молот Ведьм. И это я безо всяких уверток; просто слухи. К примеру, сестра одного из наших работала в Хальсштадте[26], и…

— Среди охотников есть женщины? — поднял бровь Курт; Ван Ален хмыкнул:

— А то среди вашего брата их нет. Уверен, водятся, только не мелькают на людях, как и наши; и их, как и наших, мало… Так вот, там она имела дело с семьей, которая переехала из Бамберга, когда, как ей сказали, «началось». Подробностей не удалось вытянуть, но стало ясно, что местная инквизиция внезапно озверела, и аресты начались повсюду. Правда, из всех, кого та семья называла, по их же собственным словам, так никого и не осудили за малефицию — обо всех потом выяснилось, что они наворотили что-то по мирским делам, и инквизиторы от них в итоге отступились и сдали светским; а кого-то так и вовсе отпустили. Потом еще один из наших был тут проездом — не работал, а просто остановился в пути — и слышал разговоры о том, что кого-то сожгли несколько дней назад, и этот кто-то до последнего упирался и говорил, что ни в чем не виноват. Потом… По чести сказать — не знаю, что потом. То оттуда, то отсюда, то слух, то пересказ… Так вот и собралось.

— И что где искать думаешь?

— А тебе зачем? — усмехнулся Ван Ален. — Ты ж тут по другому делу.

— Не скажи, — возразил Курт серьезно. — Само собою, разбираться в том, верны ли слухи о недобросовестности Официума — не мое дело; попечители уже готовят следующего проверяющего, который прибудет в свое время на смену убитому. Но так или иначе кое-что выяснить мне придется — от этого зависит, по какому пути мне двигаться в расследовании смерти Штаудта, кого подозревать и к чему присматриваться. Посему, если уж ты что-то узнал или планируешь узнавать, если у вас с братом есть какой-то план — будь так любезен, поделись им; прошу как de facto собрат по ремеслу.

— Вот когда это говоришь ты, на просьбу это походит всего менее, — буркнул охотник, обернувшись на вход, и вздохнул: — Да нет у нас особого плана. Просто есть списочек, который мы составили по слухам — кого ваши здесь повязали, кого засудили, кого отпустили, кого сдали светским, а кто так и остался по вашей части. Вот последними в основном и интересуемся. Всё как всегда: ходим, слушаем, говорим с людьми. Я около часу назад вернулся от сестры одного из казненных, сейчас мой брат все еще у соседей другого; вот жду, когда вернется и что скажет.

— А эта сестра казненного — что говорит? По ее мнению, его взяли незаслуженно?

— Да нет, — пожал плечами Ван Ален. — Говорит как раз, что взяли за дело. Пока получается так: часть арестованных передана была светским — значит, не по нашей части, часть отпущена со штрафом — тоже мирские правонарушения какие-то, мелкие, опять не про нас, часть — подтверждается, и эта часть все равно больше, чем в любом подобном городишке… Что? — нахмурился охотник настороженно, перехватив взгляд Курта; он вздохнул:

— Вот внимаю твоим выкладкам. Хороши, аж заслушаешься.

— Я что-то упустил?

— Да в том-то и дело, что нет, Ян. И потому я думаю: отчего ваши не рассказали нам о своих подозрениях? Я понимаю, почему о вас было ни слуху ни духу прежде, понимаю, почему шесть лет назад ты смотрел на меня волком, когда я задавал тот же вопрос; но мои и твои собратья сотрудничают вот уж который год, и давно можно было понять, что…

— … что если мы будем бегать к инквизиторам с каждой занозой, нас пошлют ко всем чертям, — хмуро отрезал Ван Ален. — И согласно подлой сущности судьбы это случится именно тогда, когда мы не сможем справиться сами и ваша помощь будет всего нужней. Да и кроме того… Молот Ведьм, а о чем вам сообщать-то? О том, что вы больно много народу перехватали? Вы что ж — этого не знали, что ль? Или сказать инквизиторам же, что инквизиторы взялись за работу подозрительно деятельно?

— Ты выдвинул сразу три версии, которые могут иметь место в случае, если такой взлет малефиции в Бамберге окажется фактом — артефакт, малефик-одиночка, колдовская организация. Признаться тебе честно, Ян? Никому из нас этого и в голову не пришло, мы первым делом связали это (если не подтвердится версия злоупотреблений) с умножившимися случаями сверхобычного вообще; ты и сам знаешь, и мы это уже обсуждали с тобою, что в последние годы всевозможная потусторонщина прет изо всех щелей попросту валом. А дело-то все в том, что каждый в первую очередь рассматривает то, с чем чаще имеет дело, у каждого взгляд со своей колокольни. И если б вы потрудились о своем взгляде сообщить… Ладно, — вскинул руку Курт, когда охотник попытался возразить, — Бог с вами. Не «вы» «нам»; ты — мне. Мог сказать? Просто как старый добрый знакомый, безо всяких официальных встреч и запросов.

— Просто чудесно, — помедлив, произнес Ван Ален с расстановкой. — Виделись однажды шесть лет назад, и первое, что ты сделал при встрече — начал меня распекать… Ты меня, часом, со своим помощником не перепутал? И вся ваша Инквизиция всех нас со своей зондергруппой не путает? Да для чего мы тогда вообще будем нужны, если с каждым чихом станем обращаться к вам?

— Виделись мы дважды, — возразил Курт. — Во второй раз я приехал на оговоренную с тобой встречу, где и было решено, что Конгрегация и сообщество охотников будут сотрудничать и по возможности помогать друг другу, потому что враг, с которым мы имеем дело, не оставляет места для «цеховой гордости», которая de facto есть не более чем гордыня. И мы не просто «виделись», Ян; мы бок о бок дрались со стаей тварей и пытались спасти людей, оказавшихся под нашей защитой. Этим мы, позволь напомнить, и занимаемся — мы все, и охотники, и инквизиторы… А с моим помощником тебя перепутать сложно, — устало усмехнулся Курт, — он нынче мой начальник и вообще не последний чин в Конгрегации.

— А-а, — понимающе протянул Ван Ален, — так вот чего ты так бесишься: зло срывать стало не на ком… Странное дело, Молот Ведьм. Ты вот сказал, что вы не подумали, будто дело может быть в малефике с артефактом или в их шайке, которая мутит воду намеренно; почему? С твоей-то колокольни как раз это-то и должно было б увидеться в первую очередь — ты же вечно именно на колдовские заговоры и натыкаешься, благодаря им и известен стал…

— Вот то-то и оно, — наставительно кивнул Курт. — Да, артефакт, колдовские заговоры, вплоть до вовлечения в них высоких церковных чинов и знати — все это в моей практике было, но это расследования самые громкие. Это то, о чем все слышали. Но сколько их было? По пальцам одной руки пересчитать; а вся остальная моя служба — это то, о чем никто не слышал, о чем говорить не будут и на чем не прославишься: местечковые ведьмы, мелкие колдунишки, бытовая малефиция, залетный ликантроп в далекой деревне, кучка еретиков, помешавшихся на Писании… И поверь, у остальных дела обстоят так же; разве что заговоров с участием курфюрстов и замков, захваченных стригами, на их пути меньше попадалось, чем мне. Поэтому — да: первым делом и подозрения у нас появились те, каковые оправдывались прежде. А у тебя, судя по твоим версиям, как я посмотрю, работенка поразнообразней будет.

— Повстречаемся хоть раз в иных обстоятельствах, будет возможность посидеть спокойно за кружечкой — мы с братом тебе как-нибудь расскажем, — усмехнулся Ван Ален. — Там целый эпос сложить можно, да не один…

— И наверняка в этих эпосах мы бы почерпнули немало полезной информации, — заметил Курт и, когда охотник недовольно поморщился, продолжил: — К слову, от упомянутой зондергруппы тебе просили передать благодарность при встрече: твой рецепт выведения яда от укуса ликантропа спас не одну жизнь и сохранил в строю не одного бойца. Посему парни просили передать, если встретимся, что благодарят за дележку «цеховой тайной». А мой лекарь — что руки у тебя растут из задницы и швы ты накладывать не умеешь.

— Передай своему лекарю, чтобы сам шел в задницу, — любезно улыбнулся Ван Ален. — Я тебе глаз фактически сохранил… А вообще, я теперь поднатаскался, так если что — обращайся, зашью и второй.

— Искренне уповаю на то, что глаза мне пока зашивать рано, — хмыкнул Курт. — Все же до конца расследования я рассчитываю дойти живым.

— Что дальше-то делать будешь? — спросил охотник, неопределенно поведя рукой вокруг: — Куда двигаться собираешься? Силы объединить хотя бы теперь — идея неплохая, как думаешь? Похоже на то, что нам и тебе по пути: если ты узнаешь, что твоего сослуживца шлепнули за то, что он раскопал темные делишки местного Официума — стало быть, и нам с братом тут копать нечего, и нет никаких артефактов и малефиков, а есть просто люди, которым напрасно когда-то Знаки нацепили, не подумавши.

— Еще не знаю, что дальше, — пожал плечами Курт. — Сейчас я иду путем, которым шел Штаудт: он интересовался делом магистратского судьи. За сегодняшний день я успел переговорить со всеми, кто отмечен в протоколе, остался один человек, о коем в протоколе ни слова. Вряд ли я и там что-то выловлю, но для полноты данных поговорить надо… Потом буду думать. Если что придумаю — да, полагаю, действовать вместе было бы неплохо. Но и ты уж, будь так любезен, если что узнаешь, если будут какие-то подозрения, намеки, даже фантазии…

— … сразу расскажу, — кивнул Ван Ален и, увидев удивленно-настороженный взгляд собеседника, усмехнулся: — Что?

— Подозрительно быстро и легко ты согласился на сотрудничество.

— Я не согласился, Молот Ведьм, а сам же его и предложил, — поправил охотник и пояснил, недовольно поджав губы: — Не хочу торчать в этом городишке дольше нужного. Чем-то он меня безмерно раздражает; такое чувство, что сижу в бочке с маслом.

— За сегодня слышу нечто подобное вот уж второй раз.

— В первый раз — от самого себя? — усмехнулся Ван Ален; он пожал плечами:

— Меня все города раздражают. В них слишком много людей, а в людях слишком много того, что раздражает… На этом распрощаемся: откровенно говоря, валюсь с ног и мечтаю о нормальном ужине и постели.

— Задержись на минуту, — возразил охотник, когда Курт уже начал подниматься из-за стола.

Он обернулся, проследив взгляд Ван Алена к двери, и уселся обратно, глядя на возникшего на пороге парня — года на три младше охотника, совершенно не похожего чертами лица, однако что за человек появился сейчас в трактире, Курт отчего-то понял еще до того, как услышал:

— Лукас. Мой брат, соратник, заноза в заднице и гроза колдунов и тварей, — сообщил охотник, когда парень молча остановился у их стола, глядя на собеседников настороженно. — Курт Гессе Молот Ведьм, инквизитор, гроза всех и вся, в особенности нормальных людей, которым портит жизнь поистине талантливо.

Лукас Ван Ален помедлил, переводя взгляд с одного на другого, и, наконец, уселся, одновременно вытянув руку вперед через стол. Курт так же, не вставая, принял открытую ладонь, отметив, что парень не стал устраивать состязаний — хватка у него была крепкая, уверенная, но без нарочитой показушности.

— Много слышал о вас, — заметил Лукас и, помявшись, добавил с усмешкой: — Но по рассказам брата и по слухам я вас представлял несколько выше и суровей.

— Хорошо, что я этих слухов не слышал, — хмыкнул он. — И давай без лишних церемоний; побеседовав с Яном, я сделал вывод, что работать нам в этом городке предстоит вместе, так к чему лишние сложности.

— Да неужели? — поднял бровь Лукас, обернувшись к брату; тот пожал плечами:

— Молот Ведьм тут по тому же вопросу, что и мы. Инквизитор, в комнате которого мы поселились — это по его душу он прибыл: будет расследовать, кому покойник перебежал дорогу. Под подозрением в том числе и служители местного инквизиторского отделения. Если он выяснит, что инквизитора пришибли свои же — стало быть, нам с тобою тут ловить нечего, никаких малефиков сверх обычного тут нет, и мы сможем убраться отсюда ко всем чертям.

— А ты не удивлен, — отметил Курт, когда Лукас лишь кивнул в ответ; тот улыбнулся:

— Власть имущих подозревают в том, что они этой властью злоупотребляют и устраняют тех, кто про это узнал… Ничего удивительного тут не вижу.

— Ян сказал, ты говорил с соседями одного из осужденных. Удалось что-то узнать?

— Ничего, все то же, что и прежде. Пришли, арестовали, расследование, малефиции не нашли, передали светским, вздернули. Соседи говорят — за дело. Недовольных не было, с приговором все согласны, казненный признался почти сразу, каялся публично… Вообще, Официум все превозносят — из тех, с кем я говорил, — задумчиво проговорил Лукас. — Нигде пока не довелось услышать хотя бы намека на то, что в их службе что-то нечисто, ни одной жалобы; посему я как-то сомневаюсь, что твоего сослуживца порешили свои. Не похоже, чтобы им было что скрывать от своих проверяющих.

— Очень на это надеюсь, — вздохнул Курт, с сожалением заглянув в опустевшую кружку, и махнул рукой разносчику, подзывая его к себе. — Пожалуй, еще по кружечке — и я пойду; а ты мне пока расскажи, что за дифирамбы тут поют Официуму.

— Я б не сказал, что дифирамбы, — усмехнулся Лукас. — Ругают, куда без того. Наглые, самодовольные, повсюду лезут, во все дела нос суют… Но когда доходит до дела — их заслуги все признают, и там уж никаких нареканий.

— Вот об этих заслугах и расскажи. Вряд ли мне удастся узнать то, что слышали вы: со мною, боюсь, так запросто откровенничать не станут.

* * *

Нессель он увидел еще на подходе к трактиру; лесная ведьма сидела у окна и, подперев ладонью щеку, уныло и скучающе рассматривала улицу, редких птиц и прохожих. Увидев Курта, она вяло махнула свободной рукой, но позы не поменяла, так и оставшись сидеть на месте.

— Я чуть не умерла от скуки, — сообщила ведьма, когда он поднялся в комнату, и к нему даже не обернулась, все так же глядя вниз. — Я разложила свои вещи, я рассмотрела балки под потолком (ты знаешь, что у них тут кругом паутина?), я выучила половину соседей из домов напротив в лицо и до последней трещинки в коре разглядела ту старую липу… И это только первый день.

— В этот первый день я постарался успеть сделать как можно больше, — пожал плечами Курт. — Как только я закончу свои дела здесь — мы встретимся с Бруно и займемся поиском твоей дочки вплотную.

— А мне нельзя быть с тобой? — поворотившись, наконец, к нему, почти жалобно спросила Нессель. — Ты можешь что-то придумать, чтобы я не торчала в четырех стенах, пока ты бродишь по городу? Я сойду здесь с ума от безделья.

— Есть два варианта, — кивнул Курт с невеселой ухмылкой. — При первом на тебя будут коситься со смешками, при втором — тоже коситься, но уже с опасением, и, возможно, попытаются убить еще прежде меня в случае осложнений.

Она нахмурилась, откинувшись назад и прислонясь к краю оконной ниши спиною:

— Это как?

— Первое — я могу представлять тебя окружающим по возможности наиболее глупо. Племянница, сестра двоюродного брата дальнего друга, послушница-помощница… Иными словами, всем сразу станет понятно, что Молот Ведьм притащил с собой любовницу; не сказать, что у меня совсем уж непотребная репутация, но этому особенно не удивятся. Правда, такой вариант, я полагаю, тебя не устроит, да и все равно придется выставлять тебя за дверь при важных разговорах — все-таки, даже самый отвязный оболтус не станет таскать любовницу на расследование. Второе — я могу дать понять, что ты одна из наших служительниц, напустив при этом побольше туману. О том, что у нас на службе состоят люди, одаренные сверхобычными способностями, уже в той или иной мере известно всем, поэтому тебя сочтут одной из наших expertus’ов… А поскольку никому не будет сказано, что именно ты умеешь — тебя могут попросту убрать с пути на всякий случай, если здесь и впрямь творится нечто крамольное и я подберусь к виновным слишком близко.

— Помнится, ты говорил, что меня все равно убьют вместе с тобою, если что.

— Нет, я сказал «а что, если…», — возразил Курт; она отмахнулась:

— Одно и то же. Пока я искала тебя, я многого наслушалась от людей, знаешь. Например, слышала про то, что до сих пор не было такого, чтобы убийство одного из инквизиторов осталось непокаранным, даже если это просто один из ваших посыльных. И слышала, как казнят за такое. Это… просто бесчеловечно.

— Готтер… — начал Курт со вздохом, и она вскинула руку, не дав ему докончить:

— Не желаю сейчас обсуждать это, я про другое. Если кто-то, несмотря на такую жуткую кару, решился на убийство одного из ваших — стало быть, это человек отчаянный, и что бы он ни утаивал, он ни перед чем останавливаться не будет и следы заметает решительно. То есть, если тебя захотят убить, то и меня в любом случае прикончат вместе с тобой, просто на всякий случай. Посему — я согласна на этот твой второй вариант. К тому же, я ведь и правда кое-что умею. Вдруг мне удастся тебе помочь, как-то ускорить твое дело…

— Вздумала помогать Инквизиции? — с усмешкой поднял бровь Курт. — Кто ты и куда ты дела мою знакомую ведьму?

Нессель нахмурилась, распрямившись, точно курсант на решающем экзамене.

— Не Инквизиции, — отрезала она. — Тебе. Потому как чем скорей ты разберешься с тем, что тут происходит, тем скорей исполнишь то, что обещал. А кроме того, если здесь и вправду творят мерзости местные инквизиторы — я с превеликим удовольствием помогу тому, чтобы их взяли за шкирку.

— Что ж, не могу сказать, что в этом стремлении я с тобою не единодушен… — пробормотал Курт и, помедлив, кивнул: — Хорошо. Тогда запомни: ты — мой лекарь, как я и сказал Ульмеру. Что именно со мной не так, ты говорить не имеешь права, просто после завершения одного из расследований мне требуется лекарский надзор. Ты лекарь, а также «еще кое-что по мелочи». Вот так, дословно, и станешь отвечать, если что. Ко мне ты приставлена моим начальством; и запомни — я возражал. В Конгрегации ты около года, нанята со стороны; кто ты и откуда — говорить не имеешь права…

— Почему именно так?

— Что именно?

— Почему год?

— Потому что это объяснит твое… не вполне обычное поведение. Год. Достаточно для того, чтобы проверить тебя и даже отправлять на расследование вместе с одним из знаменитейших следователей, и недостаточно для того, чтобы ты полностью втянулась в дело. Пойми меня правильно, на праведную монашенку ты не похожа.

— Надеюсь, — буркнула Нессель, поджав губы, и вздохнула, выразительно кивнув в сторону двери: — Ужин у нас сегодня ожидается?

… За ужином, как и во время обеденной трапезы, лесная ведьма была молчалива и всеми силами старалась не привлекать к себе внимания; к людям она явно так до сих пор и не привыкла, и от направленных на нее взглядов, даже случайных, Нессель было заметно не по себе.

Несмотря на то, что снедь была поглощена быстро, почти торопливо, к тому времени, как оба поднялись наверх, сумерки за окнами уже сгустились, и в комнатах воцарился тусклый полумрак. На разносчика, от которого Курт потребовал принести огня и зажечь светильник на столе, Нессель смотрела с осуждением, и когда парень вышел, неодобрительно поинтересовалась:

— А прихватить с собою огня сам майстер инквизитор счел ниже своего достоинства? Десять лет назад ты мне не показался человеком, которому надо прислуживать.

Курт помедлил, глядя на пляшущий под сквозняком язычок пламени, и, вздохнув, присел к столу поодаль от светильника.

— Думаю, — проговорил он медленно, все так же не отрывая взгляда от огня, — тебе надо кое-что знать обо мне.

— Да ты, я смотрю, тайнами оброс, словно камень мхом, — усмехнулась Нессель и, не увидев улыбки в ответ, опустилась на табурет напротив него, уточнив уже серьезно: — Что такое?

— Когда я был в твоей сторожке, когда ты… объединилась со мною, чтобы исцелить — помнишь, следующей ночью ты сказала, что видела мои сны? Что тебе снились огонь и страх? И еще ты спросила, что с моими руками.

— Ты сказал, что твой враг пленил тебя, и чтобы освободиться, тебе пришлось сжечь путы на собственных руках, — кивнула Нессель и вдруг ахнула, подавшись вперед. — Альта! Это тот же человек, что похитил мою Альту? Это он и есть тот самый «старый враг»? Тот, что сделал это с тобой?

— Да, — поморщился Курт, — и обожженная кожа и уязвленное самолюбие — не единственное, что мне осталось после встречи с ним. Я… с тех пор не выношу огня. Не могу приближаться к нему, не могу взять светильник в руку, не могу пальцами затушить свечу или даже подбросить полено в очаг. Обычно мне удается это довольно успешно скрывать — в том числе и вот так изображая из себя спесивого инквизитора, «которому надо прислуживать», и никто, кроме своих, об этом не знает.

— «Не выношу», — повторила Нессель с расстановкой, пристально всматриваясь в его лицо. — То есть — боишься?

— Да, — оторвав, наконец, взгляд от пламени, тяжело усмехнулся он. — Так будет точнее. Думаю, я должен тебе это сказать, коли уж нам предстоит de facto работать вместе, и ты в каком-то смысле зависишь от меня; ты должна знать, на что ты можешь рассчитывать и чего от меня ждать, случись что. Точнее — чего ждать не стоит.

— Этот человек… оставил глубокий след в твоей жизни, — сострадающе вздохнула Нессель и, помедлив, спросила: — Как думаешь, когда ты найдешь его, это пройдет?

— Полагаешь, он навел на меня порчу? — хмыкнул Курт невесело. — И убив его, я от нее избавлюсь?

— Нет. Проклятье на тебе есть, я и тогда об этом сказала, но — не это. Просто… зная тебя — думаю, тогда твоя душа успокоится.

— Я не мечтаю о мести, — пожал плечами Курт, и она кивнула:

— Я вижу. Когда ты говоришь о нем, в твоем голосе не звучит ненависть, и над тобою не появляется багрянца.

— Ты меня снова видишь? — удивленно уточнил он, поведя рукой над головою. — Вот это? Ты утверждала, что я сумел скрыть это от твоего взора, как только ты рассказала о том, что можешь такое. У меня больше не выходит?

— Ты открылся, когда начал этот разговор, — пожала плечами Нессель и, всмотревшись в него, улыбнулась: — Ну, вот опять. Спрятался. Прямо как ёжик…

— А что скажешь про Ульмера? — не ответив, спросил Курт. — Про следователя, который встречал нас сегодня. Он — какой? Его ты могла видеть?

— Этот инквизитор… серенький, — на миг запнувшись, ответила она. — Не темно-серый, как ты, а серенький, как мышка; он блеклый и… Он никакой. Не знаю, как еще это сказать. Ничего особенного, человек как человек, тут вокруг таких ходят сотни.

— На заговорщика и убийцу, иными словами, не тянет, — уточнил Курт и поднялся, вздохнув: — Провести бы тебя под каким-нибудь предлогом к местному оберу — вот еще на кого интересно посмотреть твоими глазами… Завтра подумаю об этом. Быть может, все дело раскроется за минуту, благодаря лишь твоим умениям. Или напротив — запутается еще более; на обере, надо полагать, людских страданий и подспудной вины без счета… Я спать, — подытожил он, с усилием потерев глаза. — Не знаю, как ты, а я валюсь с ног.

— Я тоже; хоть днем и прилегла, все равно чувствую себя разбитой… Иди, — кивнула Нессель, когда Курт замялся, глядя на светильник. — Я затушу, как ляжешь.

— Просто забери его в свою комнату. Я уже к темноте привык; уж по крайней мере кровать в комнате найду.

— Во всем есть хорошая сторона, — улыбнулась Нессель ободряюще и, поднявшись, осторожно взяла светильник. — Доброй тебе ночи.

— Да уж… — пробормотал Курт тоскливо, невольно покосившись в окно, на засыпающий притихший город.

Бамберг погрузился в сон быстро и как-то разом; в отличие от многих городов, в коих доводилось побывать до сего дня, здесь, видимо, не в чести были поздние гуляния — ни единого голоса не доносилось из распахнутого окна, не шаркали подошвы припозднившихся прохожих, не было слышно даже постояльцев в трапезном зале. С наступлением темноты город будто бы остановился, как часы, из которых вынули ведущую шестерню.

— Тут, небось, еще и на улицах не грабят… — шепнул Курт себе под нос, поудобней улегшись на подушке и закрыв глаза. — Всё-то тут не как у людей.

Уснуть удалось лишь сознательным усилием — умение, которому он был благодарен не раз и не десять за свою жизнь; мозг, утомленный и перегруженный мыслями, точно вьючный верблюд тюками, отказывался отрешаться от реальности и даже на грани сна все еще пытался раскладывать по воображаемым полочкам и переваривать полученную за день информацию. В забытье, более-менее напоминающее сон, удалось себя лишь буквально вогнать хорошим пинком.

Смутная дрема была похожа на туман и никак не желала отгородить сознание от окружающего мира всецело, и в конце концов — отступила совершенно. Курт продолжал лежать с закрытыми глазами, надеясь, что сон вернется, однако старые проверенные приемы не помогали; мысленный отсчет, каковой позволял отгородиться от внешнего мира, больше нагружал мозг, чем расслаблял, зудящий над ухом комар не звенел — гремел оглушительно, словно рев боевого рога, каждая неуместная складка или вмятина подушки ощущалась, точно каменная, и даже звук собственного сердца слышался громко, как кузнечный молот. Не давал покою и еще какой-то звук — знакомый, узнаваемый, но непривычный; классифицировать его никак не удавалось, но четко осознавалось, что здесь, в этой комнате, рядом — ему не место…

Курт открыл глаза, усевшись на постели и глядя сквозь темноту в сторону двери смежной комнаты, занятой Нессель; полминуты он сидел неподвижно, вслушиваясь, потом медленно, осторожно ступая, приблизился к приоткрытой створке и остановился на пороге, замявшись. Лесная ведьма лежала, уткнувшись лицом в подушку, и плакала — без истерики и всхлипов, тихо, обреченно и безысходно. Курт, помедлив, все так же тихо прошел в комнату, осторожно присел на край постели и молча опустил ладонь на плечо Нессель; та вздрогнула, на миг задержав дыхание, но к нему не обернулась, лишь сжавшись в клубок еще больше.

Надо было что-то сказать, но подобрать правильных слов он никак не мог; лучший дознаватель Империи, подумал Курт раздраженно, способный за пару часов разболтать восемь из десяти арестованных, не знал, что и как сказать. Инквизитор, именем которого пугают друг друга малефики, без дрожи и колебаний способный игнорировать мольбы и рыдания самых невинных с виду заключенных, сейчас ощущал себя неловко, точно вломившийся в баню студент. Внезапно прорвавшиеся эмоции Нессель в самом буквальном смысле застали его врасплох; все эти дни ведьма держалась настолько независимо, спокойно и хладнокровно, что он попросту забыл о том, что рядом с ним — мать, потерявшая единственное чадо…

— Мы ведь ее не найдем, да? — чуть слышно проронила Нессель, все так же не оборачиваясь и не поднимая голову с подушки. — Альту я никогда больше не увижу…

— Я ведь обещал, что сделаю все, что могу, — так же тихо ответил Курт; она прерывисто вздохнула, явно пытаясь не разреветься в голос, и возразила, с видимым усилием выговаривая каждое слово:

— Я верю. Но ты… ищешь этого человека десять лет. И кто знает, не будешь ли искать еще столько же. И найдешь ли вообще.

— Найду, — твердо возразил он. — Эти десять лет мы времени даром не теряли.

Нессель напряглась, явно намереваясь возразить, но лишь тяжело выдохнула и снова зарылась в подушку лицом. Курт поджал губы, все еще пытаясь подобрать слова и вместе с тем понимая, что все утешения будут звучать глупо и неуместно; поколебавшись, он осторожно прилег рядом, обняв вздрагивающее тело, и как можно уверенней выговорил:

— Все будет хорошо.

Нессель всхлипнула, вжавшись в него спиной, и вцепилась в обнявшую ее руку, словно эта рука была единственным спасением для нее, тонущей в вязком, смертельно опасном болоте.

Глава 6

Его разбудило солнце, бьющее в глаза сквозь закрытые веки: небесное светило, уже поднявшееся над крышами, заглядывало в распахнутое окно, расточая лучи с не утренней щедростью и предвещая невероятно знойный день — всю ночь Курт так и проспал поверх одеяла, однако не озяб совершенно. Он поморщился, осторожно отодвинулся, медленно вытягивая руку из-под головы спящей Нессель, и сел на постели, отвернувшись от окна.

— Будет жарко, — произнес сонный голос за его спиной, и Курт обернулся к лесной ведьме, с улыбкой выговорив:

— Разбудил… Извини.

— Нет, это все солнце, — возразила она, усевшись, и изобразила вялую ответную улыбку. — Да и пора уже. Что-то я заспалась, обычно я не валяюсь в постели до такого часа.

— К слову, я тоже, — заметил Курт и, помедлив, уточнил: — Ты что-то сделала опять?

— В каком смысле?

— В своем обычном. Я вчера долго не мог уснуть, а когда уснул — спал вполглаза, голова была, точно медный котел… А тут просто лег и провалился в сон; проснулся вот только несколько мгновений назад, причем отдохнувшим и бодрым. Твоих рук дело?

— Мне вчера было не до того, — возразила Нессель, пожав плечами, и, поднявшись, стянула со спинки кровати висящее на ней платье. — Это ты сам. Что-то тебя успокоило, похоже, что-то ты для себя решил — какой-то вопрос, который не давал тебе покоя, вот разум и перестал сопротивляться сну. Никакой волшбы.

— Знать бы еще, а что ж именно я решил, — покривился Курт и, вздохнув, побрел в свою комнату.

В трапезный зал они с Нессель спустились вдвоем, обнаружив за одним из столов Ульмера, явившегося более часу назад и терпеливо дожидавшегося майстера Гессе, дабы препроводить оного к интересующей его свидетельнице. Новость о том, что «лекарь» будет присутствовать при дальнейшем расследовании, молодой инквизитор выслушал без малейшего удивления, будто заранее предполагал нечто подобное, лишь кивнув и отозвавшись коротким «как скажете».

С собою Ульмер принес Евангелие пропавшего inspector’а — небольшую заметно обшарпанную книжицу с когда-то соскобленной кляксой воска на обложке. Перед тем, как спрятать Новый Завет среди своих вещей в комнате, Курт мельком пробежался по страницам — скорее для очистки совести, нежели и впрямь надеясь отыскать там какие-то пометки. Страницы были порядком потрепаны, однако ни одного подчеркивания, значка или отметины среди ровно выписанных переписчиком букв не обнаружилось. Позже, разумеется, можно было осмотреть книгу тщательней, однако уже сейчас Курт понимал, что это окажется лишь пустой тратой времени…

За стенами трактира солнце жарило уже во всю силу, сияя на ярко-голубом, без единого облачка, небе, и даже вблизи каналов не стало свежее — напротив, к жару медленно раскалявшегося воздуха прибавилась влажная духота, щедро сдобренная ароматом бытовых отбросов и нечистот, каковой становился тем сильней, чем ближе господа дознаватели подходили к кварталу бамбергской бедноты. Здесь к общему букету благоуханий прибился запах рыбьей чешуи, потрохов и застарелой слизи, а вскарабкавшееся еще выше солнце делало окружающую реальность все более невыносимой.

— Что-то случилось, — напряжено произнес Ульмер как раз в тот момент, когда Курт поддержал под локоть ведьму, едва не скатившуюся в канал по осклизлой узкой дорожке перед домами, и сам чуть не съехал вместе с нею. — У ее дома люди от магистрата.

Курт восстановил равновесие, постаравшись отступить как можно дальше от обрывчика, каковой язык не поворачивался назвать «набережной», и взглянул туда, куда указывал молодой инквизитор. Небольшая толпа собралась перед низким домиком, гулом голосов заглушая чей-то плач и злобные выкрики; вокруг чего или кого собрались горожане, было не разглядеть, и Курт, ускорив шаг, вклинился прямиком в людскую массу, молча демонстрируя Сигнум самым упрямым и расталкивая локтями остальных.

— Курт Гессе, инквизитор первого ранга, — сообщил он двум горожанам, облаченным в более добротные одежды, нежели окружившие их обитатели квартала, с деловым и сосредоточенным выражением лиц. — Что произошло?

— Убийство, — хмуро ответил тот, что был старше, и отступил в сторону, позволив Курту разглядеть, наконец, причину всеобщего внимания. — Девицу, живущую в этом доме, утопил любовник минувшей ночью.

— Бедняжка… — чуть слышно проронила Нессель. — В такие годы…

Курт не ответил, подойдя ближе к телу, лежащему прямо на земле у входа в дом. Женщина с заплаканным покрасневшим лицом, нечленораздельно воя сквозь слезы, вцепилась в руку с посиневшими ногтями и не позволяла себя увести; хмурый молчаливый мужчина подле нее лишь безнадежно тянул ее за плечо, уже не пытаясь перебить рыдания бессмысленными утешениями. Лицо покойницы распухло от воды и словно бы выцвело, но даже сейчас было видно, что Нессель не ошиблась — девица и впрямь была молода и при жизни даже привлекательна.

— Откуда стало известно? — спросил Курт тихо; горожанин вздохнул:

— Убийца сам пришел. Явился под утро к церкви, пьяный вдребезги; непонятно, как на ногах-то держался… И начал долбиться в двери с криками, что совершил душегубство и нуждается в покаянии, прямо здесь и немедля. Святой отец решил, что парень попросту перебрал, но на всякий случай служку послал в магистрат, а сам тем временем стал принимать исповедь. Ну и вот… Сами видите. Нашли ее там, где он указал — под мостом, придушенную и утопшую.

— Причина?

— Поругались они намедни, — пожал плечами горожанин. — У ней, говорят, на подхвате был еще один ухажер… Парень ее вроде как послал куда подальше, когда она отказалась порвать все отношения с его соперником, а потом решил помириться и попытаться убедить еще раз; назначил ей встречу — ночью, подальше от чужих глаз, чтоб пришла тайком от родителей и никто не видел. Сам перед встречей для смелости или, уж не знаю, с горя принял хорошенько, там они опять поцапались, слово за слово — и он ее сгоряча того…

— Сгоряча ли? — уточнил Курт с сомнением. — «Тайком от родителей», ночью… Зачем?

— Так другой ее ухажер по соседству живет, — сообщил второй активист от магистрата. — И к нему ее отец более благосклонен был… Я не думаю, что он это планировал, майстер инквизитор. Он сейчас сидит в магистратской тюрьме… хотя, скорее, дрыхнет — после такой-то попойки… Так вот, видел я его, и поверьте: парень сам в ужасе от того, что наворотил. Уже дважды попросился на виселицу прямо сейчас.

— Протрезвеет — перестанет проситься, — уверенно возразил Курт; бросив тоскливый взгляд на мертвую свидетельницу, он медленно приблизился к мужчине, что все так же молча стоял подле плачущей жены, и осторожно тронул его за локоть, привлекая внимание. — Твоя дочь?

На человека с Сигнумом тот взглянул рассеянно, надолго задержавшись взглядом на стальной бляхе Знака, словно ожидая увидеть на полированной поверхности какое-то откровение, и, наконец, медленно, тяжело кивнул.

— Соболезную, — как можно мягче произнес Курт и, выждав мгновение, продолжил: — Знаю, что сейчас тебе не до других людей, дел и расспросов, но то, что я хочу спросить, действительно важно. Сможешь собраться и ответить мне?

— Для кого важно? — тускло уточнил рыбак.

— Хороший вопрос, — согласился Курт. — Быть может, для тебя и памяти твоей дочери, для того, чтобы не предполагать, а знать, почему и как она погибла.

— Мою девочку убил пьяный ублюдок, — сквозь зубы выговорил рыбак. — Что тут еще выяснять, мастер инквизитор?

— Как знать, — многозначительно отозвался Курт, понизив голос; тот запнулся, бросив напряженный взгляд в толпу вокруг, увлеченную обсуждением подробностей свершившегося смертоубийства, и, помявшись, спросил так же тихо:

— Что вы хотите узнать?

— Ты слышал, что в Бамберге убили инквизитора? Видел его?

— Нет, — мотнул головой рыбак, растерянно передернув плечами. — Слышал, что было такое, но самого его не встречал.

— То есть, к вам он не приходил, с твоей дочерью или с тобою не говорил, не задавал вопросов о судье Юниусе и деле, в котором был замешан ее бывший поклонник?

— Нет, ничего такого… А почему спрашиваете, при чем это семейство здесь?

— Быть может, что и ни при чем… — вздохнул Курт; помедлив, развернулся и осторожно потянул Нессель за собою. — Идем. Здесь всё.

— Умереть так глупо… — с сожалением произнесла лесная ведьма, когда толпа осталась позади; он хмуро кивнул, обходя лужицу непонятной субстанции на пути:

— Да. И главное — так вовремя.

— Вы думаете, что это не случайное совпадение, майстер Гессе? — нахмурился Ульмер. — Но преступление ведь бытовое, обыденное, ничего таинственного, даже убийца известен и сознался — сам, по своему почину; да и не приходил к ним майстер Штаудт, как сами слышали…

— В моей жизни было множество совпадений, — отозвался он, — счастливых и не очень, но именно в совпадения я верю в последнюю очередь… Старик Нойердорф требовал у тебя отчета о вчерашнем дне? Что ты ему рассказал?

— Вы же не думаете, что… — начал Ульмер с неловкой улыбкой и осекся, на миг даже замедлив шаг в растерянности; Курт пожал плечами:

— Думать я могу, что угодно, но это ни о чем не говорит: нет фактов, нет твердых доказательств, потому пока я лишь пытаюсь выяснить, что происходит. Так что ты ему рассказал?

— Я пытался отговориться от него, как вы сказали, — заметно смутившись, ответил Ульмер. — Но майстер обер-инквизитор… С ним сложно спорить. Я подумал, что вы все равно не выяснили ничего нового, что все это и без того известно, все есть в протоколе; все то, что вы вчера узнали, он и так знал…

— Словом, о том, что я намереваюсь говорить с этой девицей, ты ему поведал, — подытожил Курт, и парень лишь молча и понуро кивнул. — Просто отлично…

— Ты думаешь, что девушку убил обер-инквизитор, чтобы ты не смог поговорить с ней? — вклинилась Нессель и, не дожидаясь ответа, неуверенно и словно бы нехотя возразила: — Но если кроме него и майстера Ульмера никто не знал про это, то поступить так — навлечь на себя подозрения. И ведь ты сам слышал: убийца найден и не отрицает своей вины.

— «Магистратская тюрьма» — это подвал в ратуше? — не ответив, спросил Курт и, увидев понурый кивок Ульмера, развернулся к ближайшему мостику, ускорив шаг. — Стало быть, мне нужно туда.

— Хотите поговорить с парнем? — пытаясь не отставать от него, уточнил молодой инквизитор. — Не лучше ли подождать, пока он придет в себя? Думаю, сейчас он вряд ли будет способен связать два слова.

— Однажды я уже подождал, и вот чем это кончилось… Его взяли ранним утром, сейчас уж скоро полдень; он будет вменяемым ровно настолько, чтобы отвечать на вопросы, а большего от него и не требуется.

Ульмер безмолвно шевельнул губами, явно намереваясь заспорить, но в последний миг придержав возражения, переглянулся с Нессель и лишь вздохнул, зашагав дальше в унылом молчании, не произнеся более ни звука до самых дверей ратуши. Тюремный охранник — неопределенного возраста вооруженное нечто, которое язык не поворачивался назвать солдатом или стражем, наверняка такой же доброволец из горожан, как и «следователи» у дома убитой — невнятно и как-то растерянно поздоровался с Ульмером, потом долго и опасливо рассматривал Сигнум приезжего майстера инквизитора, бормоча что-то себе под нос, и, наконец, проводил господ дознавателей к камере с заключенным — отгороженному решеткой сырому вонючему закутку. Дверь в камеру заперта не была, а арестант попросту валялся на полу у стены, сотрясая окружающий мир мощным, раскатистым храпом.

— Да он же все равно никакой, — пожал плечами охранник в ответ на упрек майстера инквизитора. — Куда он денется-то?

— Свободен, — отмахнулся Курт и, проводив взглядом бурчащего горожанина, распахнул решетчатую дверь.

Перед неподвижным телом арестанта он присел на корточки осторожно, стараясь ненароком не ткнуться коленом в угвазданный многолетней грязью пол, и перевернул на спину спящего лицом вниз человека, встряхнув его за плечо. Тот замычал, всхрапнув громче прежнего, поморщился, зачавкал губами, уронив на пол длинную нитку слюны, однако проснуться так и не соизволил.

— Эй! — окликнул Курт, встряхнув парня сильнее, и, не увидев ответной реакции, отвесил ему звонкую оплеуху. — Просыпайся.

Мутный взгляд из-под медленно приподнявшихся опухших век устремился мимо майстера инквизитора, вперившись в каменную стену; несколько мгновений арестант лежал неподвижно, явно пытаясь собраться и возвратиться к реальности, и перевернулся набок с недвусмысленным намерением снова провалиться в забытье.

— Эй-эй-эй! — повысил голос Курт и, сгребши парня за воротник, рывком приподнял, усадив и прислонив к стене спиной. — Не спать.

Тот застонал, схватившись руками за голову и сдавив виски ладонями, и снова открыл глаза, глядя прямо перед собою уже чуть более осмысленным, хотя и по-прежнему тусклым взглядом.

— Имя? — спросил Курт, сдвинувшись чуть в сторону, чтобы оказаться прямо напротив лица арестанта и, не услышав ответа, повторил громче: — Имя! Как зовут?

— Ральф… — хрипло отозвался парень и тяжело, будто шею его сдавливали колодки, повернул голову, тупо уставившись на своего мучителя. — Ты… хто? Где это я?

— Инквизиция, — коротко пояснил Курт, приподняв Знак за цепочку к самым глазам арестанта, и кивнул на решетку позади себя: — А ты в тюрьме.

— Чо?.. — проронил Ральф, растерянно мигнув, и, пошатнувшись, попытался распрямиться. — Какая еще, к черту, Инквизиция, почему тюрьма…

Курт промолчал, не попытавшись вынести парню порицание за непочтительность к следовательскому чину в частности и священному ведомству в целом; несколько мгновений он сидел неподвижно, дожидаясь, пока во взгляде напротив поселится хоть в какой-то степени осмысленное выражение, и ровно поинтересовался:

— Ну, как? Вспоминаешь, почему тюрьма?

— Я вчера… — пробормотал Ральф и снова застонал, зажмурившись и стиснув голову еще сильнее: — Это не приснилось…

— Что именно? — уточнил Курт все так же сдержанно. — Что помнишь о вчерашнем вечере? Что ты сделал?

— Попить… дайте… — выдавил парень, не открывая глаз; он кивнул:

— Непременно. После того, как ответишь на мои вопросы. Так что ты вспомнил сейчас? Что тебе «не приснилось»? Почему ты в тюрьме — понимаешь? Помнишь?

— Дайте воды! — сиплым шепотом выкрикнул тот, и Курт повторил, чуть повысив голос:

— Сначала ответы, Ральф. Я спрашиваю, ты отвечаешь. Это — понятно? Итак, — продолжил он, когда арестант снова застонал, облизнув пересохшие губы и поморщившись от очередного приступа головной боли, — что ты помнишь о вчерашней ночи и почему, как ты думаешь, ты очнулся в тюрьме?

— Гретхен… — проговорил парень с усилием. — Я ее убил вчера… Господи, я проснулся и подумал, что это был сон…

— К твоему и ее несчастью — нет, не сон, Ральф. Как это случилось и почему?

— Я не знаю… Мы повздорили, она стала смеяться и нести всякие глупости, и я не выдержал… Я напился вчера, сильно.

— Это я заметил, — вздохнул Курт. — Хорошо, зайдем иначе… Где пил и с кем? Это — помнишь?

— Ни с кем, один, — все так же не открывая глаз, выцедил арестант сквозь плотно стиснутые зубы, явно сдерживая внезапную тошноту. — У этого… в этом… в гадюшнике…

— Где? — нахмурился Курт; Ульмер позади кашлянул, привлекая к себе внимание, и чуть слышно пояснил:

— Пивнушка в том квартале. Дешевая и с дурной репутацией. Я знаю, где это; если надо — покажу, майстер Гессе.

— К тебе никто не подсаживался, не заговаривал с тобою, не подходил? — молча кивнув сослуживцу, продолжил он. — Хотя бы на несколько мгновений, хотя бы перекинуться парой слов? Девица какая-нибудь, приятель, незнакомец?

— Нет.

— Никто не подходил, или ты не помнишь?

— Да никто, сказал же! — тяжело простонал Ральф. — Господи, как плохо…

— Встречу своей Гретхен ты назначил до или после того, как нагрузился?

— Дайте попить… — снова попросил арестант, с усилием разлепив глаза, и сполз по стене на пол, по-прежнему сжимая голову ладонями. — Сил нету…

— До или после, Ральф? — повысил голос Курт, и тот страдальчески покривился:

— Господи… До того! Вчера еще, утром! Потому и выпить решил — для смелости. Я поговорить хотел! А она знай свое твердит — «не брошу его, но и тебя не оставлю», и смеется… Гретхен! — простонал он болезненно и вдруг завыл, изогнувшись, точно в судороге, и запрокинув лицо к потолку. — Что ж я наделал … сучка ты драная… довела-таки, тварь!.. Девочка моя…

Курт медленно поднялся, постоял неподвижно, глядя на заливающегося похмельными слезами арестанта, медленно вышел из камеры и двинулся прочь по коридору, кивком велев Нессель и Ульмеру следовать за собою.

— Дай парню воды, — бросил он, проходя мимо охранника у выхода. — Не то загнется прежде суда.

Тот что-то недовольно буркнул себе под нос, но останавливаться, дабы переспросить или прочесть проповедь о субординации, Курт не стал.

— Не понимаю… — произнес молодой инквизитор растерянно, после сырости подвала с наслаждением расправив плечи под раскаленным солнцем. — Что вы надеялись узнать, майстер Гессе?

— Однажды в Кельне парень из городских отбросов был арестован за убийство, — не оборачиваясь к нему, проговорил Курт. — Был взят прямо над трупом, с окровавленным ножом в руке.

— И? — поторопил Ульмер, когда он умолк; Курт пожал плечами:

— Оказался невиновным. Накануне он пил — в пивнушке в дурном квартале. К нему на пару минут подсела незнакомая девица, после чего парень перестал помнить и соображать, что делает, зато в точности исполнял то, что сделать ему приказывали… До сих пор не знаем, что ему подсыпали тогда.

— И вы полагаете, что сейчас случилось так же? — недоверчиво уточнил Ульмер; он вздохнул:

— Похоже, что нет. Встречу девице он назначил, будучи трезвым, по собственному произволению; посторонних или даже приятелей подле него, когда напивался, не было, да и с девицей у них, судя по всему, разлад старый… И главное — на это свидание он ее позвал еще до того, как с девицей решил поговорить я. Просто так вышло, что разрешить ситуацию Ральфу пришло в голову именно этой ночью. Просто совпадение… Как ни крути, а и они в жизни приключаются.

— И что теперь? — растерянно спросил Ульмер. — Куда теперь идти, по какому следу? Что дальше?

— Пока не могу сказать, не знаю, — отозвался Курт сумрачно. — Мне надо подумать… Вот что, Петер; возвратись в ратушу и скажи, чтобы с судом не спешили, а то я знаю светских — у них разговор недолгий, без вопросов сразу на виселицу… Как знать, быть может, этот мученик-душегуб, окончательно протрезвев, вспомнит что-то еще, что окажется полезным или наведет меня на мысль. Быть может, например, в те редкие дни примирения, которые у него, очевидно, с покойницей все же случались, она упоминала при нем, что к ней приходил или останавливал ее на улице приезжий служитель Конгрегации. Быть может, если это случилось, она рассказывала и о том, что тот говорил или спрашивал… Надежда призрачная, прямо скажем, но лучше, чем ничего. Твои услуги проводника мне сегодня уже точно не понадобятся, посему — после разговора с магистратскими можешь смело отправляться по своим делам.

— Уверены, майстер Гессе?

— Да, — невесело усмехнулся Курт. — Сегодня я буду смотреть в потолок своей комнаты, корить судьбу и пытаться отыскать иные пути… Иди. Ты свободен.

— Полагаешь, тот парень все же может что-то знать? — тихо спросила Нессель, когда Ульмер, попрощавшись, направился обратно в ратушу; он пожал плечами, развернувшись и зашагав по улице:

— Не уверен. Но хочу убедиться.

Лесная ведьма тяжело вздохнула, молча ускорив шаг, дабы не отставать от него, и долгую минуту шла безмолвно, лишь изредка взглядывая на своего спутника — искоса, словно бы оценивающе и задумчиво.

— Что? — уточнил Курт, перехватив очередной взгляд, и она смутилась, отведя глаза.

— Когда ты сказал, кто ты, — не сразу отозвалась Нессель, — я все пыталась вообразить себе, как это выглядит, когда ты…

— … за работой? — подсказал он, снова уловив заминку в голосе; та кивнула:

— Да. Воображала себе жуткие вещи… И вот увидела, как оно на самом деле.

— И как оно?

— Ты меняешься, — вздохнула Нессель, пояснив, когда он вопросительно поднял брови: — Ты в тот миг, когда заговорил с этим человеком, словно исчез. Ушел в какую-то дверь и прикрыл ее за собою, а вместо тебя из той двери вышел кто-то другой. Тоже ты, но не ты. А ты стоял в сторонке и наблюдал за собой… Ты это ощущаешь сам, когда вот так допрашиваешь людей?

Курт помедлил, глядя себе под ноги, в высохшую и утоптанную, точно камень, землю; память картинка за картинкой услужливо и с готовностью подбрасывала то, что, впрочем, никогда и не забывалось, и как-то неуютно становилось от того, что идущая рядом женщина наверняка понимает и видит происходящее в нем, несмотря на всю его хваленую защиту…

— Когда вот так — не чувствую, — наконец, ответил он. — И ты не видела, как оно на самом деле.

— Зачем ты это говоришь? — нахмурилась Нессель; Курт пожал плечами:

— Затем, что это правда.

— А я полагала — ты станешь убеждать меня, что вот так оно и проходит всегда, и ничего страшного в своей службе ты не сделал, — усмехнулась она неловко. — Чтобы я сочла вас славными ребятами и старательней помогала тебе в этом городе.

— Я за годы службы сделал много такого, о чем тебе лучше не знать и чего лучше никогда не видеть, — отозвался Курт твердо. — Это бывало не так часто, как принято думать и как о том твердят слухи, однако же бывало. Но каяться в этом не стану, и если б какая-то неведомая сила меня возвратила снова в те дни и те минуты — сделал бы все то же самое снова; потому что так было надо. А помогать мне в расследовании ты, помнится, и так вызвалась сама? Стало быть, нравлюсь я тебе или нет, а помогать будешь.

— Не слишком самонадеянно с твоей стороны? — зло нахмурилась Нессель, и он подчеркнуто благожелательно улыбнулся:

— Ну, как знаешь. Если мысль сидеть день за днем в комнате трактира в одиночестве, разглядывая потолок и соседей на улице, тебе ближе — я с готовностью провожу тебя назад и пойду по своим делам один.

— По каким еще делам? — уточнила ведьма с подозрением. — Ты сказал, что… Ты ему соврал? Не веришь ему все же?

— Я никому не верю. Практика моей работы показала, что порою верить нельзя даже самому себе. И это, к величайшему сожалению, не фигура речи.

— Но мне ты при этом почему-то доверяешь.

— Кому-то же надо, — просто сказал он, и Нессель смущенно смолкла, вновь пойдя дальше в полном молчании.

— Куда мы? — спросила она лишь спустя долгие четверть часа, увидев, как Курт направился ко входу в «Святой Густав». — Кто здесь живет?

— Жил, — поправил он, посторонившись, когда из дверей торопливо вывалился взмокший толстяк, похожий на торговца в затяжном запое и, как знать, быть может, им и являвшийся. — Георг Штаудт, inspector; до того, как его убили. А сейчас здесь обитает парочка моих приятелей, с которыми мне хотелось бы обсудить текущее положение дел.

— Но так, чтобы об этом не знали обер-инквизитор и Петер Ульмер?

— Именно, — кивнул Курт и, ткнув в физиономию подступившего владельца Знаком, молча направился к лестнице наверх, к комнате охотников.

Ян Ван Ален, открывший дверь на его стук, на мгновение замер на пороге, молча глядя на Нессель с подчеркнутым удивлением и не спеша впустить гостей.

— Готтер, наш expertus, — пояснил Курт, уловив краем глаза, как ведьма поджала губы. — В большом городе это ее первое дело, к излишнему людскому вниманию она не привыкла, посему сразу прошу придержать свою натуру в узде.

— Фу, — покривился Ван Ален, отступая в сторону и давая им войти. — Вот так с первых мгновений взять — и заранее испортить девушке все впечатление о человеке… Чего сразу моя натура-то?

— Ты понял, — усмехнулся Курт, кивком поздоровавшись с Лукасом, что сидел у стола с видом скучающего нотариуса. — Новости есть?

— Тебя хотел спросить о том же, — отозвался охотник, не отводя взгляда от Нессель, осторожно примостившейся на табурет в сторонке. — Намеревались ведь встретиться вечером; я так понял, ты что-то нарыл и потому явился раньше?

— Не совсем, — вздохнул Курт, усевшись за столом напротив Лукаса. — Явился я скорее для того, чтобы узнать, не нарыли ли что-то вы, и обсудить дальнейшие планы, ибо я пока в тупике… Минувшей ночью убили свидетельницу, с которой я намеревался побеседовать этим утром.

— Кто убил? — нахмурился Лукас.

— Что за свидетельница? — уточнил Ван Ален. — Что могла знать?

— Невеста одного из семейки отравителей. В протоколе ее имени нет, допросов с ней не проводилось (если обер не врет), и по мнению одного из причастных, девица к произошедшему не имеет никакого отношения ввиду особой тупости и вздорного характера. Однако, будь я на месте Штаудта, иди я по следу дела судьи Юниуса — я непременно побеседовал бы с нею; допустив, что именно так он и поступил, я планировал навестить ее этим утром. А ночью ее убили.

— Кто знал о твоих планах? — спросил Лукас; он пожал плечами:

— Вы двое. И юный оболтус, который пристроился ко мне то ли в надежде въехать на моих заслугах в следующий ранг, то ли горя жаждой справедливости, то ли будучи приставлен ко мне местным обером в качестве соглядатая.

— Иными словами, знал наверняка и обер тоже.

— Думаю, да, — кивнул Курт, — даже уверен, что знал. Однако вот в чем незадача: девицу утопил в одном из каналов бывший ухажер — спьяну и на волне чувств, и на встречу он ее позвал еще до того, как я узнал о ее существовании.

— Думаешь, совпадение? — недоверчиво спросил Ван Ален; он усмехнулся:

— Не веришь в совпадения?.. Вот и я не верю. Не верю, хотя они и со мной частенько случались, и не люблю их, хотя они мне порой помогали. Что-то я упустил и пока не увидел…

— А что убийца? — поинтересовался Лукас хмуро. — С ним говорил?

— Пребывает телом в городской тюрьме, а разумом — в похмельном аду; да и не протрезвел еще до конца… Однако поговорить с ним мне все же удалось. Его никто не подбивал на это, не провоцировал, мысль эту не подбрасывал; когда напивался — к нему никто не подсаживался (был в моей практике случай, когда парня опоили и взяли под контроль), он просто нагрузился вдрызг и убил любовницу, которая бегала к другому, не скрывая этого.

— Кроме того, — медленно и задумчиво проговорил Лукас, — подозревать твоего оболтуса я бы не стал еще и вот почему. Ты сказал, что о твоих планах побеседовать с девицей знали мы и он. Но нам ты лишь сказал «хочу поговорить с тем, о ком не сказано в протоколе». Мы не читали протоколов, не знаем, о ком там говорилось, а о ком нет; вот как раз мы с Яном и могли бы себе позволить убить ненужного свидетеля, если б, скажем, имели какое-то отношение к возможным злоупотреблениям в этом городке. А твой парень, надо полагать, не просто располагал сведениями о том, чьи имена внесены в протокол, но и из первых рук знал, с кем именно ты собрался говорить. Думаю, ты же сам ему об этом и сказал, так? На его месте я бы не рыпался и уж точно не привлекал бы к себе внимания таким явным ляпом.

— Ян говорил, ты на адвоката пытался выучиться? — усмехнулся Курт, и тот хмыкнул в ответ:

— Да. «Пытался», это ты верно обозначил. Не срослось…

— Что так?

— Отец, — пояснил Ван Ален. — Помнишь, я сказал, что он исчез, и я подозревал, что он напал на след убийц матери?.. Лукас бросил университет, и мы целый год мотались по Германии, пытаясь найти отца.

— Нашли?

— Нашли, — тяжело вздохнул охотник. — Лучше б не находили. Или лучше б мои опасения сбылись, и его упокоила какая-нибудь тварь…

— Ян, — нахмурился Лукас; тот покривился:

— Да-да. Знаю. Нехорошо так говорить…

— Тогда почему сказал? — тихо спросила Нессель, и охотник вздрогнул, словно лишь сейчас вспомнив о ее присутствии.

— У отца совсем снесло чердак, — пояснил он нехотя. — Мы отыскали его в какой-то дыре, где он выслеживал гнездо стригов. Он сказал — это те самые… Гнездо зачистили легко, кровососы оказались молодые и неопытные, повозиться пришлось только с мастером. Отец уснул в тот вечер почти счастливым… А наутро, представляешь, он забыл об этом. Начал гнать нас дальше и дальше; у него была целая тетрадь с заметками, расчетами, записями — слухи, сведения от наших, какие-то выводы… Мы нашли еще одно гнездо, и когда отец снова сказал «наконец-то, это те самые, я узнал их!» — мы поняли, что с головой у него совсем неладно.

— И когда вы уничтожили новое гнездо, он снова забыл об этом следующим утром? — осторожно уточнил Курт; Ван Ален тяжело кивнул:

— Да. Во всем прочем был человек как человек, рассудительный и разумный, вменяемый, понимаешь? Но вот этот заскок… Кто знает, что было бы дальше, во что все это развилось бы…

— И?..

— Сдали его одной семье из отставных охотников. Там такая глушь, деревня почти заброшенная, дай Бог семей десять или около того… С трудом убедили в том, что ему нужен отдых, что он хорошо потрудился, что мы вполне взрослые для того, чтобы обойтись без его участия, а лучше просто будем обращаться к нему за подсказкой, если что. Уж третий год живет там. И, кажется, начал мало-помалу терять рассудок вовсе; в последний наш приезд не спросил, как обычно, сумели ли мы найти материных убийц, да и нас самих едва признал.

— Лучше так, — хмуро заметил Лукас. — Чем та его… одержимость.

— И в университет ты так и не вернулся, — все так же тихо отметила Нессель. — Почему?

— А почему ты в Инквизиции? — отозвался тот. — Ты же не штатный служитель, как я понимаю, но все равно с ними работаешь. Почему?

Лесная ведьма замялась, невольно распрямившись и бросив на Курта украдкой короткий взгляд.

— Это… сложно объяснить, — через силу выговорила она и, поняв, что отделаться этим не удастся, продолжила, подбирая слова осторожно, точно на допросе, от коего зависела жизнь ее собственная и всех ее близких: — Потому что в мире много зла. Я бы хотела, чтобы его стало меньше, но в одиночку я не могу ничего сделать. Точнее, я могу очень мало. Я могу совладать с обыденным злом: с болезнью или бытовой неурядицей. Но… есть великое зло, с которым должны бороться другие люди, у которых есть для этого силы и средства. А я могу помочь им.

— Вот, — кивнул Лукас уверенно. — Иного ответа и не ожидал… Тогда ты меня должна понять и без моих объяснений. Разница лишь только в том, что я и есть тот человек, у которого есть силы и средства для борьбы с этим великим злом. Знаешь, среди охотников так говорят: «почему мы этим занимаемся? — потому что другие не могут». И они правы.

— Красиво, — заметил Курт, ухватившись за возможность сменить тему и не позволить братьям еще глубже затянуть Нессель в обсуждение инквизиторской работы, — но вранье. Кроме вас может и кое-кто еще, а из вас помощь и сведения клещами вытягивать надо… Да Бог с ней, помощью; вашу братию приходится зажимать в углу, как ломаку-девственницу, чтобы вы приняли помощь от нас.

— Вашей Конгрегации — четыре десятка лет от роду, — беззлобно огрызнулся Ван Ален, — а охотники существуют черт знает сколько столетий. Привыкли полагаться на себя. Мы-то были, есть и будем, а вот что с вашим ведомством может приключиться спустя год-другой — одному Богу известно; не могу порицать наших за то, что они осторожничают и вот так сходу кидаться к вам в объятья не желают… Возвращаясь к нашей беседе о возможной ненадежности конкретных представителей Конгрегации, — с подчеркнутой язвительностью продолжил охотник, — помимо упомянутого тобою молодого оболтуса, есть еще обер-инквизитор. Если ты и впрямь напал на след (к слову, спроста ли девчонку в этот самый протокол не внесли?), если местная инквизиторская братия нечиста на руку и обер-инквизитор все это контролирует… Он бы мог покойницу и… того.

— Если б парень не признался, что убить любовницу решил сам, — вздохнул Курт; Ван Ален передернул плечами:

— Ты сам сказал: он еще не окончательно пришел в себя. Быть может, протрезвев, припомнит что-то такое, что в общую канву не уложится… Сам-то парень замешан в истории быть не может?

— Нет, — качнул головой Курт, с усилием потерев глаза пальцами. — По крайней мере, ничто на это не указывает… Так что у вас? Хоть что-нибудь есть?

— Не совсем, — неуверенно отозвался Ван Ален. — Мы решили зайти с другой стороны и проверить слухи о призраках в доме судьи; тебе твой обер рассказал, что такие сплетни ходят в Бамберге?

— Он говорил, что слухи были проверены и опровергнуты. Не так?

— Так, — подтвердил охотник. — Но кое-что занятное мы все-таки выяснили. О том, что наследников не осталось, и дом отошел во владение городу, ты знаешь?.. Так вот, сейчас ситуация немного иная: никто из горожан в бывшем жилище судьи так и не поселился, но город им уже не распоряжается, ибо дом у него выкупило семейство Гайер.

— Гайер, — повторил Курт неторопливо, припоминая просветительскую лекцию, прочитанную ему служителем кураторского отделения накануне отъезда в Бамберг. — Местная патрицианская семейка, владеет островком Вёрт и имеет немалое влияние на городскую политику.

— Можно сказать и так, — кивнул Лукас с усмешкой. — Вот и здесь они тоже «повлияли». Странным образом слухи все множились и множились, цена на дом все падала и падала, и когда она дошла до предела стоимости, сравнимой с оценкой какой-нибудь лачуги в трущобах — явился Лютбальд Гайер и широким жестом избавил город от мертвого груза. После чего (не до этого, а после) привлек к делу местный Официум, каковой произвел обследование жилища и вынес заключение, что дом чист, призраки — сплетня, и жить в доме можно со спокойной душой.

— И цена опять поползла вверх, — договорил Курт; Ван Ален кивнул:

— К нынешнему дню снова добравшись до своей реальной стоимости.

— Я надеюсь, — заметил Курт скептически, — ты не хочешь сказать, что семейство Гайер подставило судью и довело до самоубийства его дочь, чтобы прикупить себе домик?

— Нет, — невесело улыбнулся Лукас, переглянувшись с братом, — но сам согласись, дело странное.

— Как вам удается все это узнавать? — оборвал его Курт. — Когда я задаю вопросы, мне отвечают, потому что я инквизитор и имею право эти самые вопросы задавать. Но вы — никто. Как вы исхитряетесь получать информацию так, чтобы люди не интересовались причиной вашего назойливого любопытства? Сбор сплетен и слухов по трактирам — понимаю; застольные беседы с незнакомцами — обычное дело. Но вы говорите с соседями, родственниками, знакомыми, приходя к ним в дома. Почему они вам отвечают, а не шлют тотчас же далеко и внятно?

— А ты, как всегда, сама учтивость, — хмыкнул Ван Ален. — Да, порой у нас интересуются, для чего нам знать все то, о чем мы спрашиваем, и мы даже говорим, для чего. А нужно нам все это, потому как занимаемся мы сбором сведений о происшествиях дивных, чудесных, невероятных и поучительных для доброго христианина. Сию миссию нам поручил доктор теологии, каковой по старости и немощности не имеет возможности путешествовать по просторам Империи, но желает до своей кончины завершить труд, призванный собрать в себе наиболее удивительные события, связанные с человеческими грехами, святостью, чудесами, дьявольскими кознями и Господней милостью. У меня даже документ надлежащий имеется.

— Документ, — повторил Курт безвыразительно; охотник кивнул, расплывшись в улыбке:

— Точней, их два. Когда мы работаем ближе к северо-востоку — в ходу верительная грамота от Хайдельбергского университета, когда ближе к юго-западу — от Эрфуртского. Оба университета достаточно известные, чтобы про их существование знали, но недостаточно прославленные, чтобы кто-то мог выяснить, что там за доктора водятся и чем занимаются.

— Ну, и к чему это? — устало вздохнул Курт. — Для чего мухлевать с поддельными документами, если можно получить официальную лицензию от Конгрегации и работать, не боясь, что вас внезапно раскроет кто-то чересчур умный или осведомленный?

— Лицензию, — повторил Ван Ален недовольно. — А к ней в довесок необходимость подчиняться правилам и приказам вашей братии. Пошел-ка ты, Молот Ведьм, с такими дарами… далеко и внятно.

— Все равно до того, чтобы показывать эти бумажки, почти никогда не доходит, — примирительно улыбнулся Лукас. — Люди любят поболтать. А когда узнают, что их байка может «попасть в книгу» — рассказать готовы все, что угодно, вплоть до подробностей первой брачной ночи. Правда, порой приходится отделять правду от придуманного по ходу дела, чтоб история выглядела повнушительней, но это уж дело опыта.

— А когда вас возьмут за задницу, примчитесь ко мне с просьбами прикрыть и оградить?

— Ну, должна же быть какая-то выгода от знакомства с инквизитором, — пожал плечами Ван Ален и лишь еще шире улыбнулся, когда Курт одарил его молчаливым прожигающим взглядом. — Так вот, возвращаясь к нашим пройдошливым ребятам с островка, — продолжил охотник, посерьезнев. — Мы выяснили: Гайерам принадлежит значительная часть недвижимости в Бамберге; и дома большинства, если не всех, кто попадал во внимание Официума или магистрата вплоть до казни, не имея при этом наследников — прошли через руки этой ушлой семейки.

— Euge[27], — покривился Курт. — Только этого не хватало.

— Пока, — осторожно заметил Лукас, — похоже на то, что попросту обер-инквизитор в сговоре с магистратом наладил освобождение жилищ для перепродажи семейством Гайер; вероятно, за долю в сделках. А это значит, что никакого всплеска малефиции в Бамберге нет, и твоего сослуживца, вероятнее всего, убрали, когда он то ли догадался об этом, то ли каким-то образом вычислил, идя по следу дела судьи Юниуса.

— Или семейство Гайер подбивает магистрат и Официум на аресты тем, что подбрасывает инквизиторам дела, созданные своими собственными руками, — неуверенно и тихо добавила Нессель. — И инквизиторы с ратманами свято верят в то, что изобличают преступников…

— Или просто эти люди знают свое дело, — продолжил Ван Ален. — Если они столько лет занимаются таким, прямо скажем, непростым ремеслом, как торговля недвижимостью, значит, должны иметь нюх на удачные сделки. Всего-то и нужно — вовремя узнать, есть ли наследники у очередного отправленного к Господу на личный суд, и в нужный момент перехватить домишко у города, сбить цену различными ухищрениями или провернуть еще какую уловку, или выкупить у оставшейся в живых родне, убитой горем, дом по дешевке, или урвать домик у тех, кто решил свалить из Бамберга… Тогда мы остаемся, с чем были: неподтвержденные подозрения в странной активности малефиков в Бамберге и убитый по каким-то неведомым причинам инквизитор, а эти дельцы — так, мимо пробегали.

— И самое поганое, что все три версии выглядят логичными, — вздохнул Курт. — И имеют право на жизнь, dixerim[28].

— Отметать участие семейки Гайер сразу я бы все же не стал, — остерег его Ван Ален. — Уж больно они в этой истории глубоко увязли… Даже если выяснится, что к самим арестам и осуждениям они отношения не имеют — наверняка им о внутренних городских делишках известно побольше, чем девицам из трущоб и пьяным ухажерам, и вдруг да скажут что полезное. Но выяснить это сможешь только ты, здесь уж наши бумажки не помогут…

Курт задумчиво кивнул, поленившись прочесть охотнику очередную лекцию на тему полезности открытого сотрудничества с Конгрегацией, и вопросительно поднял брови, когда Ван Ален добавил с усмешкой:

— Кстати, у тебя даже есть через кого к ним подступиться. Старая знакомая, — пояснил охотник. — Помнишь графиньку, которую ты десяток лет назад спас от стригов в Ульме? Она на днях явилась в Бамберг. Сняла себе домик из бывших во владении Гайеров, частенько с ними видится и, говорят, несколько раз уже бывала поблизости от пустующих нераспроданных домов — явно приглядывалась; судя по всему, дамочка и сама барыжит хатами.

— Уверен? — нахмурился Курт; Ван Ален пожал плечами:

— Адельхайда фон Рихтхофен, графиня. Сколь я помню, именно так звали ту женщину. И вот я что мыслю: прошло, понятно, уж десять лет, но спасенная жизнь, а тем паче — спасение от столь страшной участи, за такой срок не забывается. Попробуй к ней подкатить. Подмигни, там, скорчи улыбочку, поинтересуйся благополучием, пробуди фантазию и породи пару приятных фразочек… А когда растает — глянь, нельзя ль через нее выйти на эту семейку дельцов; или, быть может, она сама о чем проболтается.

— Идея стоит того, чтобы попытаться, — пробормотал Курт, ощутив, как в переносицу толкнулась внезапная, уже давно не ощущаемая, резкая боль. — Где она сняла дом?

Глава 7

Из «Святого Густава» Нессель вышла задумчивой и оттого не столь напряженной, как прежде — вместо того, чтобы коситься на улицы вокруг и сжиматься при взгляде на проходящих мимо людей, ведьма смотрела лишь себе под ноги, что-то мысленно взвешивая и хмурясь каким-то невысказанным раздумьям. Курт шагал рядом молча, не пытаясь и даже в какой-то мере опасаясь разрушить ту пелену, каковой она оградилась от мира, и отчего-то невольно болезненно поморщился, когда Нессель нарушила молчание.

— Эти люди… — кивнув через плечо на оставшийся позади трактир, произнесла она, — ты часто вот так работаешь с ними? Кто они? Они ведь не имеют отношения к вам, так я поняла?

— Так, — кивнул он, — не имеют. Это охотники. Они существуют сами по себе и, если верить их хронистам, куда дольше Инквизиции. Некоторые из них считают, что и куда дольше Церкви тоже, но это остается недоказанным, ибо нет свидетельств, подтвержденных чем-либо, кроме преданий и охотничьих баек. Славные парни. Правда, своевольные, и оттого работать с ними тяжко; они блюдут свои охотничьи тайны, для них самих порой самые обыденные, в то время как для нас — жизненно важные, таят сведения, каковые могли бы и облегчить нам работу, и в итоге спасти куда больше жизней и избавить мир от куда большего количества нечисти. С одной стороны, Яна я могу понять: Конгрегация, если сравнивать с их сообществом, и впрямь еще молода, и кто знает, как может всё повернуться однажды, политика есть политика; а ведь охотники смогли выжить, сохранить себя самих и свои знания не в последнюю очередь благодаря собственной осторожности и такой вот замкнутости… Но подчас они с этим перегибают палку, не желая делиться даже самыми простыми секретами, вроде противоядий от укусов ликантропа, или же, напротив, руками и ногами отбиваясь от наших попыток оказать помощь им самим… В последнее время наши отношения кое-как наладились; даже они понимают, что в мире происходит уже нечто вовсе нехорошее, и надо объединять силы.

— А что происходит?

Курт помедлил, ответив не сразу, прогоняя в мыслях все услышанное на заседаниях Совета, увиденное собственными глазами и глазами следователей, составлявших отчеты, каковые ему доводилось читать за последние пару лет… Что из этого можно открыть лесной ведьме, которую, по большому счету, он видит второй раз в жизни? И главное — нужно ли…

— Я не знаю, — отозвался он, наконец. — Но что-то — бессомненно. Твари, которых прежде было не сыскать силами зондергруппы и пятка следователей, все чаще попадаются едва ли не толпами. Мстительные, неупокоенные призраки и души умерших — то, что даже опытными следователями все чаще относилось к разряду сказок или событий давно минувших дней — явление теперь не столь уж необыкновенное. Все больше малефиков — осмелевших и обнаглевших. Охотники рассказывают то же самое — их люди гибнут вдвое чаще, чем прежде, потому что работы прибавилось втрое; даже самые старые из них не помнят, когда такое было. Стриги, кажется, единственные, кто еще сидит более или менее тихо, но и они начинают поднимать голову — чуют, что наступает благое время для них. И… — он вновь умолк на мгновение, не глядя в сторону Нессель, но чувствуя, что ведьма смотрит на него выжидательно, и медленно договорил: — И Каспар. Он и его приятели становятся все настырней.

— Приятели? — переспросила Нессель; по ее тону было отчетливо видно, что на ответ ведьма не надеется, однако он кивнул с невеселой кривой усмешкой:

— Да… Если так можно сказать. Он не просто мой личный враг и не просто опасный человек. Он — один из троих малефиков, в чьих планах не только моя смерть (это, скорее, для них приятное дополнение к основному блюду), но и смерть Империи, Веры, христианского мира… А в планах одного из них — и мира вообще. И самое страшное заключается в том, что мы до сих пор не знаем, известно ли это ему самому или же он одурманен своими богами и рассчитывает на власть над миром и человечеством после своей победы… или он попросту сбрендивший старик; насколько мне известно, даже Каспар почитает его таковым. Те трое грызутся меж собою, но это не мешает им объединяться время от времени и вести войну против Конгрегации и Империи. Им подчиняются или помогают из корысти либо по идейному согласию курфюрсты, бароны, крестьяне, герцоги, колдуны, стриги, простые наемники; любой, кто прошел мимо нас с тобою сейчас по вот этой улице, кто сидел с нами в трапезном зале трактира, кто поселился в соседней комнате — любой может оказаться одним из них.

— И моя Альта… Она нужна Каспару для его армии? Чтобы вырастить и натравить ее на вас?

— На нас, — поправил Курт мягко, но решительно. — На людей. Без разбора по вере, святости, возрасту, наличию или отсутствию сверхобычного дара и тем более верности тому или иному правителю. Люди для него делятся лишь на три типа — орудия или препятствия…

— Ты сказал «три», — тихо заметила Нессель; он кивнул:

— Да. Есть еще третий, в который мне и не посчастливилось угодить: любимая игрушка. К какому типу относится в его понимании твоя дочь — я не знаю; если он и впрямь уверен, что я имею к ней отношение, то наверняка сразу к двум. Но «орудие» — будет стоять на первом месте.

Нессель бросила в его сторону короткий напряженный взгляд, беззвучно шевельнув губами, и дальше зашагала молча, глядя вновь лишь себе под ноги, еще более задумчивая и хмурая, так и не произнеся более ни единого слова вплоть до самой комнаты в «Ножке», где сразу же ушла на свою половину. Что она делала за закрытой дверью своей половины, Курт не знал и, говоря по чести, знать не хотел — еще одного приступа уныния и новой порции слёз он бы сейчас не вынес…

— Мне придется оставить тебя здесь, — сообщил он сквозь закрытую створку. — Я ненадолго. Засов не опускай, я запру дверь снаружи.

Нессель отозвалась глухо и неразборчиво, однако переспрашивать или заглядывать он не стал, торопливо выйдя прочь.

Возвратился Курт и впрямь довольно скоро — все заняло не более часу, большая часть которого ушла на то, чтобы отыскать нужное место в городе без своего уже привычного провожатого и ежеминутных вопросов к прохожим: привлекать к себе внимание было ни к чему. Теперь надлежало лишь дождаться ночи…

Остановившись у распахнутого окна, Курт, раздраженно морщась от палящего солнца, долго смотрел вниз, на узкие улочки, сам не зная, зачем, да и вряд ли кого-то видя. Мимо проходили мужчины, женщины, однажды пробежал мальчишка в одежде заметно не по размеру, время от времени снизу, из окон трапезного зала, доносился грохот подвигаемой скамьи или оклик — вокруг жил своей жизнью мирный, спокойный городок, в котором просто не могло случиться ничего серьезней, чем кража ведра с бельем у зазевавшейся хозяйки. Впрочем, по опыту можно было сказать, что именно в таких отдаленных городках чаще всего и происходят события самые страшные, преступления самые чудовищные и укрываются тайны самые невероятные…

Курт вздохнул, отвернувшись от солнечной улицы, прошел к своей дорожной сумке; покопавшись, извлек из нее небольшую плоскую шкатулку, украшенную клетчатой двухцветной глазурью, уселся за стол, отщелкнул скрепляющую две половинки маленькую застежку и высыпал на стол крохотные, с полмизинца, фигурки, отливающие желтизной старой кости. Шахматы на разложенной перед собою маленькой доске он расставлял долго, медлительно, тщательно устанавливая каждую фигуру точно по центру квадрата, мыслями пребывая где-то вдали и от этой комнаты, и будто от себя самого, а потому вздрогнул, когда голос Нессель позади окликнул:

— Что делаешь?.. Скучно, — пояснила она, когда Курт обернулся, уставившись на нее с удивлением, с легким оттенком паники отметив, что не услышал ни звука открывшейся двери, ни ее шагов. — Не могу я сидеть там и смотреть в стену… Ничего, если посижу с тобой?

— Боюсь, со мною тебе будет не намного веселее, — усмехнулся он, аккуратно установив башню на ее место. — Собеседник из меня не слишком занимательный.

— А ты расскажи, что это за женщина, про которую завел речь тот охотник, — предложила Нессель, усевшись напротив. — Он так говорил, как будто у вас с ней что-то было… Не представляю тебя с женщиной, откровенно сказать.

— От тебя это звучит вдвойне занятно, — заметил Курт; она фыркнула:

— Это не считается. Я имела в виду — по-настоящему, как это бывает у всех нормальных людей, когда чувства, когда обоюдное влечение… Я будто бы и понимаю, что за столько лет жизни ты не мог себе кого-то не найти, но все же — ни в какую не могу себе вообразить тебя и кого-то… вот так.

— Оно, в общем, и не «вот так», — пожал плечами Курт, установив последнего короля и оставшись сидеть, глядя на доску. — Мы просто виделись пару раз.

— И ты спас ей жизнь, — уточнила Нессель с нарочито умильной улыбкой; он поморщился:

— Да… было дело… Это случилось той весной, когда я угодил в твой лес. Помнишь, почему тебе пришлось использовать, так скажем, не совсем заурядный способ меня излечить?

— Ты торопился, — кивнула она, — спешил попасть в Ульм как можно скорее и говорил, что должен встать на ноги немедленно, ибо каждый день и час на счету.

— Именно. В Ульме обосновалось гнездо стригов, причем осели они в замке местного ландсфогта и все более подгребали под себя ульмскую знать, а следователя, который должен был их вычислить и обезвредить, убили по пути туда. Я должен был его заменить. Стригов я тогда нашел, но задержать их в одиночку не рискнул; да и не должен был — по нашим правилам. Однако пришлось.

— Они захватили ту женщину? Чтобы надавить на тебя?

— Скорее — на моего приятеля, ее жениха, что помогал мне в расследовании. Местный барон, довольно сообразительный парень, который принимал в жизни города участие самое деятельное и желал помочь… ну, а кроме того — был неприлично любопытен и все надеялся с моей помощью увидеть живого стрига. М-да… Вот и увидел. Ты побывала в Ульме, когда искала меня; наверняка ведь слышала там легенду о том, как я в одиночку вырезал целый замок стригов и простых смертных наемников? Вот только это не совсем так: нас было двое, стригов трое, и нам несказанно повезло… — Курт помолчал, невольно проведя пальцем в черной перчатке по бусинам деревянных четок, что висели на его запястье, и вздохнул: — А если точнее — то и нас тоже было трое, и помимо везения нам споспешествовало самое настоящее чудо.

— Хорошо, что ты все еще держишь их при себе, — заметила Нессель. — Повторю снова, что тот, кто одарил тебя ими, наделил тебя небывалым благословением… И к слову, в них что-то изменилось. Теперь я уже не могу сказать, что ты носишь их просто так.

— Я их, как ты это назвала, «намолил»? — усмехнулся Курт, отчего-то смутившись и заметив с неприятным смятением, что это чувство неловкости, будто его застукали где-то на пустынном берегу речки голым и безоружным, возникает слишком часто при беседах с лесной ведьмой; чувство это нисколько не напоминало испытанное в далекой юности любовное смущение и было чем-то другим, глубинным, первобытным и настолько похожим на страх, что становилось не по себе…

— Да, на них теперь есть твой след, — просто кивнула Нессель. — И не смейся.

— Вот уж даже и не думал… — буркнул он себе под нос, зачем-то поправив и без того идеально стоящую фигурку на доске.

— А что та женщина? — снова спросила она с многозначительной улыбкой. — Ты сказал, что тогда в Ульме ты истребил стригов на пару с ее женихом, но почему-то все, даже этот охотник, считают, что это сделал ты один и что тебя с нею что-то связывает. И в Бамберг, как я поняла, она почему-то приехала одна, без мужа; а между тем — вон сколько лет прошло…. Твой приятель так и остался вечным женихом?

— У них… не заладилось, — на миг замявшись, ответил Курт. — Но я здесь ни при чем.

— Врешь ты все, — еще шире улыбнулась ведьма. — Но я не в обиде. Понимаю, какие у тебя тайны.

— Id est? — нахмурился он и переспросил, уловив непонимание в ее глазах: — То есть?

— Ты о чем-то молчишь, — пояснила Нессель с готовностью. — Не говоришь правды и о том, что в Ульме было, и про этого «жениха», и про нее саму, и про то, что между вами есть… Виляешь, как заяц. Но как я уже сказала, обижаться не стану: я понимаю, что на всю Германию прославленный инквизитор наверняка замешан в таких темных делишках, про которые всяким сторонним ведьмам знать не положено. Я и не уверена, что хочу… А про женщину спросила, потому что было и впрямь подумала, что у тебя — и что-то с кем-то может оказаться всерьез, и меня это удивило.

— Всерьез у меня оказаться не может ни с кем, — отозвался Курт сумрачно. — Сколько у меня врагов и каких — ты уже, думаю, поняла, а ведь я тебе и половины не раскрыл; при такой жизни лучше не иметь близких людей, через которых меня можно достать. Пока я один, я подставляю только себя, стоит допустить к себе хоть кого-то — и он окажется в опасности, быть может, еще большей, чем я сам. И меня поставит перед выбором, который я делать не желаю; пару раз приходилось, и мне это не понравилось… Я не стану отрицать, что до конца откровенен с тобою не был; не столько потому, что не верю тебе, сколько ради твоей же собственной безопасности. Поверь, кое-чего лучше не знать… Как ты поняла это? — спросил он, не дав Нессель ответить. — Ты можешь увидеть, когда человек лжет?

— Нет, — вздохнула она и, помолчав, невесело улыбнулась: — Вот Альта — она такое немного умеет. К сожалению, не всегда — ведь того человека она не раскусила… Быть может, с опытом еще научится. А я — всего лишь понимаю, когда меня обманываешь ты; я не вижу тебя, но… чувствую и понимаю движения твоей души. С другими такого нет, посему, если ты надеялся, что я смогу помочь тебе в твоем расследовании, обнаруживая для тебя лжецов, забудь: не смогу.

— Жаль, — вздохнул Курт, вдруг осознав, что испытывает непреодолимое желание отодвинуться от своей временной подопечной подальше, а лучше и вовсе уйти из этой комнаты прочь…

— Как думаешь, мы сможем жить в мире? — вдруг тихо и серьезно спросила Нессель, и он удивленно воззрился на собеседницу, на миг позабыв о своем смятении.

— Мы — кто? — уточнил Курт осторожно; ведьма пожала плечами, вяло обведя рукой комнату и неопределенно кивнув в сторону окна:

— Мы все. Люди, как ты, и… такие, как я, как Альта. Однажды мы сможем спокойно жить вместе, или вы просто со временем истребите нас, чтобы жилось спокойно и не было опасности за спиною?

— Что за вздор? — возразил Курт. — Я бы понял, если б такой вопрос задала твоя мать или ты сама в тот день, когда мы с тобою встретились впервые, и ты еще не знала, как все на самом деле, но…

— А я все еще не знаю, как все на самом деле. И на самом ли деле. Вот посмотри на себя: ты сейчас хочешь схорониться от меня под стол или вытолкать меня из комнаты, и я вижу, как ты все больше и больше уходишь в эту свою колючую скорлупу… И этот багрянец снова над тобою. Тебя раздражает и пугает, что я… такая.

— Готтер, — с расстановкой произнес он, стараясь говорить как можно мягче, но все равно слыша, как в голос просачивается неприятная и неуместная жесткость. — Поверь мне. Любой мужчина захочет спрятаться под стол от женщины, которая «видит движения его души». Ну, или вытолкать ее из комнаты… А мне, — добавил Курт, улыбнувшись в ответ на неровную, унылую усмешку ведьмы, — так и вовсе по чину не полагается быть для кого-то читаемым, подобно книге; и то, что хоть кто-то умудряется вот так видеть меня — говорит о моей несостоятельности как следователя, что меня отнюдь не радует.

— Другие не увидят, — повторила Нессель. — С ними ты не… И все же, — оборвав саму себя на полуслове, продолжила она, — покоя между нами нет. Такие, как я, работают с вами или на вас, вы пользуетесь их услугами и позволяете жить между людьми, вы уже не преследуете всех подряд лишь за одно только отличие от простого человека, да… Но все равно всё не так, все равно мы словно два разных существа, и как человека меня не принимают.

— Не ты ли рассказывала, что в вашей деревне…

— В нашей деревне, — перебила Нессель, — ко мне относятся, как к убогой. Сперва — боялись, а когда поняли, что употреблять свой дар во вред я не желаю — стали меня принимать так, будто я какая-то скорбная рассудком или увечная… То есть, ты понимаешь, что я сказать хочу? Я не думаю, что это — из-за того, что я сирота или одинокая, я просто уверена, это потому что я — такая. Не бывает так, чтобы относились ровно, точно так же, как к соседу своему, как к любому из людей; нас либо боятся (или хоть опасаются, вот как ты), либо снисходят. Но боятся — чаще.

— Это дело времени, — помедлив, отозвался Курт, снова поправив одну из фигурок на доске. — Слишком мало лет миновало с тех пор, как мы были по разные стороны, и люди еще не привыкли, не поняли, что им положено думать и чувствовать — в самих себе не разобрались; пока еще живо поколение тех, кто помнит, как это было — с обеих сторон. Люди меняются медленно, а в лучшую сторону — еще и неохотно. Надо просто подождать… И, разумеется, делать что-то для того, чтобы это положение изменилось. Мы стараемся, как можем. Все наладится, просто не сегодня и, быть может, не завтра.

— Хотелось бы надеяться… — тихо произнесла Нессель, даже не пытаясь скрыть недоверчивость в голосе. — В этом мире, который строите ты и твои собратья, жить моей дочери…

Она запнулась, на миг опустив взгляд и поджав губы, и тут же распрямилась, встряхнувшись точно кошка под дождем.

— Если все в вашей Конгрегации такие упрямые, как ты, у вас должно получиться, — с неискренней улыбкой подытожила лесная ведьма и кивнула на доску с крохотными фигурками: — Этим ты себя развлекаешь, когда нечем заняться?

— Обыкновенно да, — так же вяло и фальшиво улыбнулся Курт. — Лучше б, разумеется, было иметь себе соперника, но в игре против самого себя тоже есть свои плюсы; в конце концов, именно себя одолеть зачастую и трудней всего. Проверено не единожды… Хочешь, научу? Хоть будет чем убить время в мое отсутствие, если мне вновь потребуется уйти одному.

— Не думаю, что я это постигну, — покривилась Нессель; он отмахнулся:

— Чушь. Меньше слушай высокородных зазнаек; на самом деле — это просто. Единственное, что нужно — запомнить правила, по которым полагается переставлять каждую фигуру, а остальное всецело во власти твоей выдумки… Двигайся ближе. Двигайся, двигайся; обещаю, что под стол не спрячусь.

* * *

— То есть, я должна остаться тут одна? — уточнила Нессель, исподлобья глядя на то, как он копается в дорожной сумке. — На всю ночь?

— Никто не будет знать, что меня нет, — вынув, наконец, веревку, повторил Курт уже во второй раз и поднялся с корточек, ногой задвинув сумку под кровать. — Для того и выбираюсь вот так, тайно. Тебе ничто не грозит.

— Ты не в заботе о моей безопасности так выбираешься, а чтобы никто не знал, куда ты направился и что вообще куда-то направлялся, — хмуро возразила она. — К той женщине идешь?

— Не совсем, — мотнул головой Курт, отвернувшись, дабы она не видела его лица, и не зная, поможет ли этот детский трюк вкупе с высказанной полуправдой оградиться от всепроникающего взора ведьмы. — Хочу кое-что проверить и кое за кем проследить; и поверь мне, тебе там делать нечего совершенно… Оружие есть?

— Сам же знаешь, что есть… Стало быть, мне ничего не грозит, — размеренно повторила Нессель, — но ты спрашиваешь, есть ли у меня оружие?

— Никогда нельзя быть слишком готовым, — пожал плечами Курт, привязывая веревку к ножке кровати. — Когда спущусь, втяни ее и закрой окно на задвижку; вернусь я утром, посему она мне больше не понадобится.

— И ты мне, конечно же, не расскажешь, где ты будешь шляться до утра? — насупилась Нессель; он усмехнулся, усевшись на подоконник:

— Вот я и дожил до этого дня: женщина задает мне такие вопросы… Поговорим, когда возвращусь; все будет зависеть от того, что мне удастся узнать. Не забудь запереть ставню на задвижку, — повторил Курт уже серьезно и, подергав за веревку, кивнул: — Сядь на кровать. Она и так тяжелая, но… на всякий случай.

— А что мне делать, если утром ты не вернешься?

— Я вернусь, — отмахнулся он; ведьма насупилась, зло шлепнувшись на постель и пробормотав под нос нечто неразборчиво-ожесточённое, и Курт вздохнул: — Хорошо, ты права. План действий надо иметь и на этот случай тоже… Если со мною что-то случится, не обращайся к нашим в Бамберге; иди в тот трактир, где мы были сегодня днем, и расскажи всё Яну — вообще всё. Пусть немедленно валит из города вместе с тобой и отыщет Бруно. Он придумает, как.

— И этот охотник будет со мной тетешкаться, а не пошлет куда подальше?

— Он — будет, — кивнул Курт уверенно. — Но еще раз, главное: не вздумайте сунуться в Официум. Это — понятно?

— Веришь бродячему жулику больше, чем своим собратьям?

— Чем кой-каким из них — да, — вздохнул Курт, бросив взгляд на пустынную улицу, и повторил снова: — Закрой за мною задвижку.

Нессель кивнула, вздохнув и упершись ладонями в кровать, словно надеясь таким образом придать этому и без того массивному деревянному монструму лишнего веса, и Курт улыбнулся ей — натянуто и нарочито жизнерадостно.

Вниз он спустился в два прыжка, поморщившись, когда слегка не рассчитал первый толчок и подошва соскользнула, едва не угодив в окно этажом ниже; Нессель появилась наверху молча, втянула веревку внутрь и, не задержавшись у окна, аккуратно, без стука, закрыла ставню. Курт на миг замер, прислушиваясь; внутри трактира и на душных безлюдных улицах царила тишина, лишь сверчки надрывались во всю мощь, будто стремясь заполнить неестественную пустоту и безмолвие. Та же тишь и пустота сопровождали его по извивам холмов между домами, и единственным живым существом, встреченным на пути, была откормленная ленивая кошка, вальяжно развалившаяся у одного из мостиков и проводившая майстера инквизитора равнодушным взглядом.

К нужному дому Курт вышел спустя несколько минут; остановившись чуть поодаль, вновь замер на мгновение, оглядываясь и вслушиваясь, и, быстро прошагав к двери, тихонько стукнул в створку — один раз. Дверь приоткрылась почти тут же — ненамного, только чтобы позволить ему проскользнуть в неширокую щель — и без единого звука закрылась за его спиною, лишь едва-едва прошуршав засовом в петлях.

— За мной, — тихо проронила черноволосая женщина в легкой пенуле прямо поверх ночной сорочки, поманив его рукой со светильником, и, развернувшись, двинулась по лестнице наверх.

Во вторую от лестницы дверь в комнату с наглухо закрытыми ставнями она вошла, все так же не оглядываясь, прошла к столу и, установив на него светильник, бросила на ходу:

— Засов.

Курт осторожно, стараясь не громыхнуть и не скрипнуть, вдвинул деревянный брус в петлю и развернулся к хозяйке дома, вдруг поняв, что не знает, какими словами начать разговор.

— Сколько времени у тебя в запасе? — спросила та, медленно приблизившись на два шага; он передернул плечами:

— Прикрыт до утра. Какими судьбами ты…

— Стало быть, поговорим потом, — оборвала она решительно, и Курт с готовностью умолк, тоже шагнув навстречу.

— Ничего не имею против, — согласился он серьезно.

— Свидание раз в десять лет — это перебор, — вздохнула Адельхайда, потянувшись, и перевернулась на бок, приподнявшись на локте и подперев ладонью щеку. — А с нашей службой каждое из них может и вовсе оказаться последним.

— Раз в пять лет, — поправил Курт с улыбкой, она фыркнула в ответ:

— Пражское не считается. То еще свиданьице — явиться в разгар расследования, чтобы увидеть даму мельком, поцеловаться с ней над трупом предателя и сбежать на следующий день, не попрощавшись.

— Для последнего у меня были веские причины.

— Да, я знаю, — отозвалась Адельхайда уже серьезно и, помолчав, вздохнула: — А мне не удалось даже побывать на погребении…

— И не только тебе. Отец Бенедикт был духовным отцом для многих… да и не только духовным. Большинству из нас он был единственным настоящим отцом вообще. И большинство по тем или иным причинам не смогли с ним попрощаться; нам с Бруно еще повезло…

— Как ладишь с ним? — спросила она спустя мгновение молчания. — Я понимаю, что вы всегда были душа в душу, но все ж одно дело напарник, а другое — духовник…

— А когда оный духовник еще и бывший помощник на побегушках, а ныне — начальство… — продолжил Курт с улыбкой и отмахнулся: — Оказалось проще, чем я полагал. В сущности, ничего не изменилось; просто теперь на то, чтобы долбить мне мозг, у него есть заверенные документально полномочия, каковыми он и пользуется беззастенчиво… Так какими судьбами ты в Бамберге? И что не так с семейкой Гайер, раз уж ты обратила на них внимание?

— Хотела тебя спросить о том же, — усмехнулась Адельхайда. — Не представляешь моего изумления, когда я увидела тебя расхаживающим подле моего дома.

— Не видел другого способа дать знать о себе, — пожал плечами Курт. — В свете гибели Штаудта все regulae communicatorum[29] на территории этого города упразднены, посему оставалось лишь нагло импровизировать.

— Как ты узнал, что я здесь, а главное — кто сказал, что интересуюсь Гайерами?

— Помнишь охотника, с которым мы с Бруно вляпались в стаю ликантропов? Он здесь: охотничье сообщество заинтересовало невероятное количество малефиков в этом городе. В процессе расследования, каковое здесь проводит Ян, он и узнал о тебе; твое имя он запомнил после ульмской истории, и в голове у него, сдается мне, угнездилась какая-то непристойная версия насчет нас с тобою.

— С чего б это, — вскользь улыбнулась Адельхайда, тут же посерьезнев. — Хм. Резвый парнишка… А ты-то здесь что забыл?

— Расследую исчезновение Штаудта. Точней (если res suis vocabulis nominare[30]) его убийство.

— Работаешь в связке с попечительским отделением? — удивленно приподняла бровь она. — Ты? Неожиданно.

— Висконти попросил меня лично, а в такой ситуации, сама понимаешь, не слишком велика свобода выбирать; и кроме того — убит все же один из нас, пусть и кураторский служитель, а такое оставлять без ответа нельзя… И судя по тому, что о тебе мне никто из Совета не обмолвился ни словом, ты здесь не по его заданию, а по императорскому? Неужто наше Величество обеспокоено мухлежом с недвижимостью в этом городке, или я не в курсе чего-то более нешуточного?

— Все, как всегда, сложно, — вздохнула Адельхайда, снова улегшись на подушку и уставившись в потолок. — В первую очередь я здесь именно по императорской воле; Рудольф пожелал узнать, что происходит в Бамберге — некоторый переизбыток малефиков на единицу пространства и ему тоже показался подозрительным, даже с учетом того, что более половины происшествий после завершения расследований были переданы в ведение магистрата. Не меньше его заинтересовало и невероятное единодушие, внезапно установившееся между простыми горожанами, служителями Конгрегации, епископом, магистратом и местной знатью; обыкновенно хотя бы одно из звеньев в этой цепочке оказывается слабым или вовсе гнилым. Правда, в известность о происходящем Рудольфа поставил Сфорца, он же рассказал мне об убитом inspector’е, когда узнал, что Император взвалил проверку на меня; в дело велел не вмешиваться, но вместе с тем дозволил «решать на месте по ситуации»… Старый сукин сын, — тепло улыбнулась Адельхайда, — а ведь у меня возникло ощущение, что он что-то недоговаривает… Как полагаешь, почему он не сказал мне, что и ты здесь?

— Вряд ли он надеялся, что мы не узнаем друг о друге до самого конца наших расследований… — задумчиво проронил Курт и, помедлив, передернул плечами: — Возможно, опасался, что мы друг другу помешаем так или иначе, или что один из нас соблазнит другого своей версией происходящего и утянет на свою дорожку. Быть может, счел, что чем позже мы встретимся — тем больше вероятность того, что к тому времени у каждого из нас будет в запасниках что-то существенное, и при встрече мы не будем кидаться друг к другу в поисках версии, в которую можно будет поверить за неимением собственной, а нам будет что друг другу рассказать.

— И как, у тебя есть? — без особенной надежды уточнила Адельхайда.

Курт снова умолк, глядя в стену и не столько решая, следует ли рассказывать всё, сколько подбирая слова и раздумывая над тем, с чего начать.

— Видимо, есть, — сама себе ответила она, снова развернувшись на бок, и приглашающе кивнула: — Говори. Судя по твоему лицу, твоя информация куда занимательней моей.

— Не совсем так, — вздохнул он, — и эта самая информация не слишком-то связана с происходящим в Бамберге вообще… Со мною в город прибыл кое-кто, и это не наш служитель и не агент, но так случилось, что он в курсе всего происходящего. Точнее — она.

— Eia[31], — заинтересованно отметила Адельхайда, демонстративно устроившись поудобнее, как человек, настроенный выслушать долгую и увлекательную историю. — Продолжайте, майстер инквизитор, я вся внимание.

Курт поморщился, не ответив на ее многозначительную ухмылку, каковая исчезла при первых же словах повествования; рассказ о лесной ведьме Адельхайда выслушала безмолвно от начала до конца, не задавая вопросов и не прерывая, и потом несколько мгновений лежала в молчании, обдумывая услышанное.

— Уверен, что девочка не твоя? — уточнила она, наконец, и, увидев не слишком решительный кивок, коротко улыбнулась: — Жаль. Было бы забавно посмотреть на тебя в роли отца. Хотя, конечно, ребенка было бы жалко, посему — ну их к бесу, такие забавы… Итак, вот и обнаружилось еще кое-что, о чем Сфорца не счел нужным меня известить за все эти годы.

— Думаю, попросту потому, что не было повода, — предположил Курт, — Готтер тогда появилась, свершила свое дело — и исчезла. О ней знали Бруно и отец Бенедикт, Висконти и Сфорца — и этого было довольно. До сей поры всего лишь не было расследований, связанных с нею, и эта информация не касалась тебя напрямую; не думаю, что мне сделают втык за разглашение тайны, превышающей твой доступ.

— Напрасно ты притащил ее в Бамберг, — укоризненно вымолвила Адельхайда. — Помня о том, как обыкновенно завершаются твои расследования, не могу не заметить, что девчонку ты довольно некрасиво подставил, втянув в свои дела.

— Отказать этой «девчонке» довольно сложно, знаешь ли, а она повисла на мне, как клещ.

— Чем-то она тебя зацепила, — произнесла Адельхайда почти серьезно. — Зная тебя, я бы сказала, что ты… опасаешься ее. Но вместе с тем, именно зная тебя, не могу не отметить, что — доверяешь, причем практически безоговорочно.

— Она вряд ли может оказаться наемницей Каспара или Мельхиора, — усмехнулся Курт, — и уж точно не станет строить заговоры за моей спиной. Хотя безоговорочно — я не доверяю никому, даже себе.

— Вы обосновались в одной комнате здесь, в Бамберге? И надо полагать, ты не отгораживаешься от нее запертой дверью.

— Резать меня во сне она тоже не станет.

— Как и я.

— Не понял, — нахмурился Курт, и Адельхайда улыбнулась, коротким жестом окинув комнату:

— Готова спорить на что угодно: ты не уснешь здесь. Будешь раздирать слипающиеся глаза, но спать в этой комнате не станешь, как и прежде, когда нам доводилось бывать вместе до утра. Я засыпала, ты — нет; ты ворочался до самого рассвета, если уходить надо было утром, или сбегал посреди ночи, если была возможность по-тихому проскользнуть незамеченным и вернуться в свое обиталище. Я знаю, что это означает: ты опасаешься засыпать при посторонних, и, сдается мне, я даже могу предположить, что за человек был тому виною… и надеюсь, что она не только сгорела на помосте, но и до сих пор горит в аду, да простит меня Господь за такие слова… До сих пор был лишь один человек, которому ты верил настолько, что мог доверить ему спину во всех смыслах: это Бруно. Мне же, невзирая на все, что нас связывает, такой чести не выпало.

— Я… — начал Курт, и она перебила, воспрещающе вскинув руку:

— Это не в укор тебе. Каждый для себя определяет правила безопасности; и, в конце концов, Сфорца был прав, говоря, что паранойя — наш лучший друг и что никогда нельзя быть слишком готовым. Меня не столько удручает то, что я не вхожу в твой круг полного доверия, сколько наводит на определенные размышления то, что в него входит некая лесная ведьма.

— Когда она выхаживала меня после отравления, я находился в ее сторожке без сознания, — отозвался Курт не слишком уверенно, — и вреда мне она не причинила.

— Сам ведь знаешь: вчерашний друг сегодня может стать злейшим врагом, и отсутствие враждебных намерений в прошлом еще не гарантирует того же в настоящем и будущем; тем паче, когда речь идет о малознакомом человеке. Здесь, видимо, нечто другое. Почему-то рядом с этой ведьмочкой ты чувствуешь себя защищенным; и тем более удивительно то, что ты так ее опасаешься при том. Тебе доводилось работать с конгрегатскими expertus’ами, брать ликантропа под личную защиту от людей и сдружиться со стригом — и после всего этого ты с таким смятением упоминаешь о способностях какой-то лесной ведьмы, с которой тебе приходится иметь дело.

— Она видит, когда я лгу, — мрачно заметил Курт. — Согласись, не самое приятное открытие.

— Ужас какой, — с усмешкой подтвердила Адельхайда. — Согласна, это просто страшно.

— И она обыграла меня в шахматы сегодня, — помедлив, договорил он. — Замечу: играть Готтер научил я — сегодня же. Разумеется, я не выкладывался на полную, и разумеется, я поддавался, и разумеется, вышло это у нее почти случайно — но все же тот момент, когда она выставила мне мат, я попросту прозевал.

— Вероятно, потому, что думал совсем не об игре?

— Мнится мне, ты слишком много общаешься с Александером, — покривился Курт. — И набралась от него дурных привычек; в частности — настойчиво присватывать мне малознакомых женщин.

— Касательно одной малознакомой женщины Александер все же оказался прав, — лукаво улыбнулась Адельхайда и пояснила уже серьезно: — Просто не так уж часто встречаются люди, которые вызывают у тебя доверие, и не суть важно, носят ли они штаны или платье — важен сам факт того, что ты не подозреваешь их ежечасно в намерении разрушить Конгрегацию, Империю и весь мир. Обыкновенно само лишь твое благорасположение к ним о чем-то говорит.

— О том, что я нахожусь под воздействием чар, например.

— Нет, — мотнула головой Адельхайда. — Слишком рассудителен ты сейчас для этого. Когда имел место приворот, насколько мне известно, именно способность к критическому суждению у тебя и пострадала первой… К тому же, присутствие этой Готтер-Нессель здесь и, как я понимаю, важность ее дальнейшего сотрудничества с Конгрегацией поддержаны и едва ли не навязаны руководством, которое общалось с нею несколько дней, а это лишний аргумент за.

— Остается только отыскать аргументы, которые подействуют на нее саму, — скептически заметил Курт и, подумав, пожал плечами: — Хотя должна же она понимать: раз уж на той стороне заинтересовались ее дочерью, в покое ее теперь не оставят, даже если сейчас все завершится благополучно. Связываться с какими-то малефиками она не пожелает — непричинение зла людям это ее пунктик; стало быть, будет пытаться дочь от подобной судьбы уберечь. Прятаться в лесу снова она явно не жаждет, а отсюда должен следовать логичный вывод, что, кроме Конгрегации, защитить их с дочерью некому. Ну, а с логикой у Готтер все в порядке.

— Полагаешь, девочка действительно может представлять такую уж ценность? Или все дело в том, что Каспар решил, будто она твоя?

— Готтер не раз упоминала о том, что Альта, когда подрастет, станет «сильней ее». Откровенно сказать, не имею представления, что это может означать в отношении ведьминских возможностей, но наверняка что-то серьезное. И мы ведь еще ведать не ведаем, что за человек был ее отцом; как знать, быть может, и от него девочка унаследовала нечто такое, что усилило ее таланты, полученные от матери… Готтер сказала, что подобрала его раненым, и именно от ран он все-таки умер. Человек, который в предсмертном состоянии способен на постельные подвиги (ну, не изнасиловала же она его, в самом деле, пока он был в бессознании?) ad minimum отличается невероятно глубокой витальной силой; или же Готтер умолчала о том, что наемник этот тоже был их ведьмачьей породы. Словом, как ни крути, а от Альты Каспар теперь не отвяжется: бросать любимые игрушки не в его привычках… Что? — нахмурился Курт, уловив на себе пристальный оценивающий взгляд, и Адельхайда пояснила, осторожно подбирая слова:

— Ты иначе стал о нем говорить. Сдержаннее как-то. Так же, как о любом другом, с кем тебе приходилось иметь дело… Остыл. Это хорошо.

— А у тебя какие успехи? — не ответив, спросил Курт. — Есть чем похвалиться, кроме по дешевке снятого домика и знакомства с сомнительными дельцами?

Адельхайда помедлила, несколько мгновений глядя на него неотрывно, и вздохнула, снова улегшись на спину и подложив руки под голову:

— Нет, мне особенно хвастать нечем… Для начала, я не слишком вольна в действиях и довольно ограничена в интересах, которые могу проявлять публично: присутствие мое в городе объясняется паломничеством, в частности — здесь меня привлекают Бамбергский всадник[32] и (уже приватно) общение с епископом. Георг фон Киппенбергер — личность занятная. Почти все время он проводит в своей резиденции, однако известен при этом весьма плотным вниманием к делам города и настоящей благотворительностью. Настоящей — то есть, не парой монет в год и словесным благословением на благо местного госпиталя, который, если уж на то пошло, содержится почти исключительно на его средства. При этом — имеет долю в делах торгового дома Гайер, и по слухам — весь доход именно на благотворительность и спускает.

— «Торговый дом»? Id est, эти ушлые ребята занимаются не только скупкой домов?

— Скупка домов, — кивнула Адельхайда, — посредничество во многих товарных поставках, от продуктов до камня, владение и сдача внаем (или все та же перепродажа) торговых мест и лавок… Епископ практически не лезет в их дела, но получает часть дохода от сделок. И откровенно говоря, гложут меня сомнения относительно созданного в Бамберге образа. По крайней мере лично я ни разу не встречала сановных благотворителей, чьи слова не расходились бы с делом. Я намекнула ему, что хотела бы встретиться и обсудить некоторые вопросы по сотрудничеству и преумножению сих капиталов и влияния (за малую мзду, разумеется), но ответа еще не получила. Мерзавец тянет время.

— Сколько благоговения перед саном, — усмехнулся Курт с показной укоризной, и Адельхайда коротко улыбнулась в ответ:

— Он обо мне наслышан, но к женщинам, кои занимаются мужским, по его мнению, ремеслом, относится довольно неприязненно… да и к женщинам в целом тоже; посему — убеждена, невзирая на заманчивость моих предложений, задержка будет долгой, попросту чтобы дать понять, кто тут главный. Меня это особенно не тревожило бы, если б не затягивало дело… Сам ты с господином фон Киппенбергером, как я понимаю, еще не имел чести беседовать?

— Думал об этом, — кивнул Курт, — но не могу измыслить достоверного предлога. Явиться к нему как представитель Конгрегации и прямо спросить, что происходит в городе и откуда такой вал судов над малефиками? Он вполне здраво осведомится о том, почему я не задаю этого вопроса обер-инквизитору, а если дать понять, что именно деятельность обер-инквизитора меня и смущает, так же логично он спросит, отчего этим занимаюсь я, а не кто-то из кураторов. Тем паче, что мое здесь пребывание de jure не связано с проверкой благонадежности Официума, и я всего лишь расследую исчезновение inspector’а. Да и de facto тоже…

— Стало быть, ждем либо удобного случая, либо — пока он мне ответит. Предложение мое он наверняка не примет (оно попахивает не вполне законными делишками), но встретиться — встретится, любопытство и жажда наживы свойственны всем.

— А вдруг примет?

— Надеюсь, нет, — поморщилась Адельхайда. — Дела в Бамберге мне совершенно ни к чему — у меня нет здесь ни своих людей, ни связей, и я уйму сил положила на то, чтобы мое предложение выглядело как заманчивое, но опасное.

— Нет связей? — переспросил Курт. — А как же Гайеры?

— С ними я пока всего лишь свела некоторое знакомство и не думаю, что мысль допустить в свои угодья другую хищную рыбину так уж будет греть им сердце. Они обо мне тоже слышали и уже дали понять, что в Бамберге я всего лишь гость; в каком-то смысле коллега — но безо всяких надежд на приложение своих талантов на их территории. Для общения же с сим семейством как раз моя женская натура и играет мне на руку: Лютбальд Гайер тоже относится к дщерям Евиным с предубеждением, но, в отличие от епископа, более с добродушным снисхождением, нежели с неприязнью, и все-таки с большей терпимостью. Поэтому он с удовольствием делится со мною мелкими хитростями опытного дельца, попутно вдаваясь в историю города и детальности последних событий.

— Лютбальд Гайер, — повторил Курт задумчиво. — Его имя я слышу уже второй раз, однако, упоминая о сделках с жильем, все говорят «семейство Гайер».

— Лютбальд — старший брат, — пояснила Адельхайда, — принял дело от отца. Младший, Вигнар, пока лишь у него на подхвате и самостоятельно сделок не заключает — учится и помогает брату по мере сил и способностей. In universum[33], они довольно милые люди, если забыть о том, что могут оказаться причастными к убийствам, подставным осужденным и устранению Георга Штаудта.

— О жилище казненного судьи речь уже заходила?

— Вскользь, — неопределенно качнула головой Адельхайда. — По их словам, они воспользовались слухами о неупокоенной душе его дочери, чтобы перекупить дом. Пока не могу сказать, лгут ли они, хотя у меня есть подозрение, что немалая часть этих слухов — их заслуга… Но не поручусь. Вот и весь мой улов, — со вздохом произнесла она. — Не слишком крупный.

— Похоже, у нас обоих безрыбье, — хмыкнул Курт и, помедлив, подытожил: — Стало быть, придется забираться с прибрежья в глубину.

— У этого иносказания есть какое-то конкретное толкование? — нахмурилась Адельхайда непонимающе, и он серьезно кивнул, потянув одеяло в сторону:

— В данный момент — несомненно.

Глава 8

— Сегодня ты сделал для меня то, чего еще ни один мужчина не делал ни для одной женщины.

Он поморщился, натужной улыбкой отозвавшись на подчеркнуто пафосный тон и нарочито томный поцелуй Адельхайды, и та улыбнулась:

— Aufer nugas[34], тебе надо было выспаться. Смотреть в потолок до утра, опасаясь того, что я тебя заколю во сне, не слишком добрая идея в твоем положении.

— Вот так, как-то раз поверив людям, один парень оказался на Кресте, — буркнул Курт, выглядывая на улицу в приоткрытую до узкой щелочки дверь. — Никого… Я пошел.

— Кафедральный собор, изваяние Всадника, — повторила Адельхайда с расстановкой, — полдень. Думаю, ты в силах изобразить благоговение и почтение хотя бы пару минут, чтобы там задержаться; я наткнусь на тебя в присутствии свидетелей, и ты сможешь приходить сюда открыто.

— … преумножая сплетни, витающие над нами еще с Ульма, — договорил Курт, осторожно просачиваясь наружу, и она пожала плечами.

— Наилучшее прикрытие, — заметила Адельхайда с улыбкой и торопливо закрыла дверь.

— Не спорю, — выговорил он в закрытую створку и, развернувшись, двинулся по улице прочь, спеша уйти как можно дальше прежде, чем попадется на глаза кому-то из слишком любопытных ранних прохожих.

В комнату в трактире Курт проскользнул незамеченным — полусонные постояльцы выбредали в трапезную залу, не обращая внимания на происходящее вокруг, а владелец все еще был на кухне — судя по его недовольному голосу, производя внушение кому-то из работников.

Нессель не спала, хотя, судя по разворошенной постели и относительно свежему лицу, все же не провела ночь без сна в думах о похождениях майстера инквизитора и тревоге за его судьбу. Вопреки опасениям, она не набросилась с расспросами, лишь одарив Курта странным пристальным взглядом и чему-то усмехнувшись, и так же молча кивнула на его приглашение спуститься вниз для завтрака.

— Он что, караулил у двери? — тихо шепнула ведьма, придержав шаг на лестнице, увидев за одним из столов Петера Ульмера, и Курт так же тихо хмыкнул:

— Настойчивый юноша… Но сейчас он нам даже кстати.

— Почему?

Он не ответил, ускорив шаг и издалека приветственно кивнув молодому инквизитору.

— Ранняя пташка, — заметил Курт, усаживаясь напротив и взглядом велев молчать пристроившейся рядом Нессель. — Какие-то новости или?..

— У меня ничего, майстер Гессе, — понуро качнул головой Ульмер. — Я полагал, что у вас будет что-то новое… Я еще раз поговорил с убийцей — подумал, что он наверняка уже протрезвел достаточно для того, чтобы вспомнить нечто необычное, если таковое было; но теперь он не говорит вовсе. Страж в тюрьме донес — парень однажды обмолвился о том, что тянуть не надо, он во всем сознаётся, и пусть уж поскорее суд и казнь… И мне он сказал то же самое, когда я явился его допросить. Более ничего — лишь смотрит волком, супится и молчит. Похоже, вы правы, и здесь пусто: он просто убил девицу из ревности и злобы. Ратманы говорят — нечего тянуть, сегодня же будет суд и… Далее, как полагается.

— И у меня пустота, — вздохнул Курт, взмахом руки подозвав к себе разносчика. — Не знаю пока, куда идти и с кем говорить; идея же мотаться по улицам и расспрашивать прохожих, не попадался ли им на глаза пропавший inspector — меня особенно не обнадеживает в плане осмысленности… Но с твоего позволения, все же снова прибегну к твоим услугам провожатого: Готтер хочет посетить кафедральный собор и увидеть статую Всадника.

— Да, — безвыразительно подтвердила Нессель, когда к ней обратился вопросительный взгляд инквизитора. — Мечтаю.

— С удовольствием укажу самый удобный путь, — улыбнулся Ульмер, на миг, кажется, даже позабыв обо всех тревогах. — Это стоит того, чтобы его увидеть; более ни в Германии, ни в Империи, нигде в мире нет ничего подобного. В прошлом Бамберг не был столь малозначительным городком, как сейчас, в нем вершились великие дела, и Господь одарил его столькими примечательностями — и удивительнейшая природа, и небывалой красоты собор, и — вот, сие уникальное творение рук человеческих, покрытое такими тайнами… Я знаю, что вы родом из Кельна, майстер Гессе, и прошу меня извинить, но все же мне кажется, что даже Кельнский собор с хранящейся в нем святыней меркнет перед собором святых Петра и Георгия.

— Я полагаю всякое место пребывания Господа достойным почитания наравне с любым прочим, — пожал плечами Курт с ответной улыбкой. — Да и кельнец из меня теперь уж такой же, как ульмец или бамбержец, alias[35] — никакой.

— Только… — проронил Ульмер, вновь помрачнев и отчего-то смутившись, — есть еще кое-что, из-за чего я решился вас побеспокоить. Прежде, чем вы посетите собор, майстер Гессе, навестите майстера Нойердорфа. Мне было велено передать вам приглашение в Официум для беседы; я не знаю, зачем ему это и чего он хочет, но выглядел он, отдавая это распоряжение, весьма сумрачно и обеспокоенно. Быть может, у него есть какие-то новости для вас, нечто такое, что он не счел возможным сообщить мне.

— Вот как, — произнес Курт, бросив взгляд на молчаливую ведьму рядом с собою. — Любопытно… Стало быть, вот что, Петер: сейчас у меня завтрак. Затем я посещу Официум и узнаю, что старику понадобилось от меня (или, если ты прав — о чем он хочет мне рассказать). А когда я завершу все дела — буду ждать тебя возле того горбатого и щербатого мостика, что ведет к Бергштадту[36]; если все будет в порядке, ты проводишь нас с Готтер к собору, если планы изменятся — там и решим, потребуется ли мне сегодня твоя помощь, и если да, то в чем именно. Думаю, ближе к полудню я со всем управлюсь.

— Хорошо, майстер Гессе, — кивнул Ульмер и с готовностью выбрался из-за стола, явно расценив полученные указания как повеление убираться вон. — Я буду ждать вас там, сколько потребуется.

— Боюсь, у него хватит мозгов и старательности отправиться прямиком туда, — тихо пробормотала Нессель, когда инквизитор вышел. — И толочься у этого мостика до самого полудня… И зачем же я хочу увидеть вашего всадника?

— Помолиться, видимо, — пожал плечами Курт. — Мне надо оказаться в соборе сегодня около полудня, но если я вдруг объявлю, что меня привлекает какая-то достопримечательность или внезапно проснулась молитвенная тяга — никто не поверит.

Он умолк, когда к столу приблизился разносчик, и Нессель тоже притихла, в безмолвии дождавшись, пока тот, выслушав заказ, отойдет.

— Ты же инквизитор, — возразила она с сомнением. — Вам положено.

— Скорее — так многие думают, — возразил Курт осторожно. — Но как правило среди нас отыскать служителя, особенно ревностно блюдущего внешнее благочестие, довольно сложно. Слишком много мы видим вполне посюстороннего зла, зла от людей, и даже если за ним и стоит нечто сверхобычное, за этим сверхобычным — по большей части все те же люди. А против людей действенна не молитва, а нечто более ощутимое.

— И именно потому ты носишь их при себе, — улыбнулась Нессель, кивнув на его четки, — а не хранишь где-нибудь в дорожной сумке, просто на память о великом человеке. И потому они так намолены — именно тобою уже, а не только им.

— Порой людских сил недостаточно, — кивнул Курт, — и порой именно Его вмешательство лишь и может спасти ситуацию… Но когда и как следует это сделать — Он решает сам; а выставлять наши с ним отношения на всеобщее обозревание и обсуждение я не хочу. Подозреваю, что многие из нас мыслят так же; хотя, как ты понимаешь, спросить об этом мне в голову не приходило.

— Мама говорила — «молитва укрепляет душу и умягчает сердце», — задумчиво произнесла Нессель. — Быть может, в том и дело. Ты опасаешься, что твое сердце станет слишком мягким…

— Твоя мать была умной женщиной, — не дав ей договорить, оборвал Курт. — И ты ей не уступаешь. И именно потому должна понимать, когда начинаются вопросы, на которые ты не получишь ответа, а стало быть, и задавать их не имеет смысла… Лучше послушай о том, что тебе сегодня предстоит.

— Мне не нравится, как ты это сказал, — поджала губы Нессель. — Взирание на местную достопримечательность потребует от меня каких-то особенных усилий воли или разума?

— Взирание на Всадника — нет. На обер-инквизитора — да. Старик пригласил меня для беседы, — пояснил Курт, когда ведьма непонимающе свела брови. — И в свете этого нам представляется отличный повод прощупать его; точнее — он представляется тебе.

— Этот ваш майстер Нойердорф наверняка пожелает говорить с тобою с глазу на глаз.

— Пережелает, — отмахнулся Курт и понизил голос, косясь на приближающегося разносчика с заказанной снедью. — Поешь как следует и настрой себя на работу; если уловишь в нем нечто… странное — постарайся удержать себя от удивленных или испуганных восклицаний, от многозначительных взоров в его или мою сторону и вообще от каких-либо внешних эмоций. На его вопросы не отвечай, пока я не дам знак, что можно, сама ни о чем не спрашивай и вообще делай вид, что тебе наплевать на всё и всех. Лучше всего, если ты будешь выглядеть невыносимо скучающей и равно презирающей этот город, обера, меня и весь мир вокруг.

— Почему?

— Потому что примерно так себя ведут наши опытные expertus’ы, а неопытного ко мне бы не приставили, — пояснил Курт серьезно и, чуть отодвинувшись, дабы дать подошедшему разносчику поставить на стол их миски и кружки, повторил: — Ешь. Денек может оказаться нелегким.

* * *

Скучающий вид лесной ведьме давался из рук вон плохо — уже при приближении к зданию Официума Нессель притихла и съежилась, а войдя внутрь, и вовсе будто бы вжалась сама в себя, точно улитка. По сторонам она не смотрела, вновь уставившись себе под ноги и с каждым мгновением замедляя шаг все больше.

— Здесь скверно, очень скверно, — едва слышно шепнула она, когда Курт парой слов спровадил прочь местную стражу, желавшую напроситься в конвоиры. — Здесь еще хуже, чем во всем этом городе. Кошмарное место.

— Согласен, — покривился Курт, бросив косой взгляд в сторону светильника на стене, похожего на когтистую лапу неведомого зверя. — С духом тут перестарались. В этих стенах, должен тебе признаться, и мне довольно неуютно; и как-то, прямо скажем, даже совестно за собратьев. Думаю, когда все закончится, попрошу руководство провести со здешними служителями воспитательную беседу. Ну, если к тому времени еще останется, с кем беседовать.

— Не думаю, что мы с тобою об одном и том же, — с трудом улыбнулась Нессель. — Да, я тоже заметила, какая тут невзаправдашняя вычурность; отделение в Ульме было совсем другим, а здесь… Здесь не то. Но я не об этом говорю.

— Я понял тебя, — кивнул Курт уже серьезно. — Всего лишь намеревался тебя отвлечь и встряхнуть: уж больно для опытного expertus’а вид у тебя бледный. Соберись.

— Стараюсь, как могу, — огрызнулась она. — Я прикидываюсь вашей ручной ведьмой всего несколько дней, и…

— … и неплохо справляешься, — кивнул он, понизив голос, когда до двери в рабочую комнату обер-инквизитора осталось лишь несколько шагов. — И сейчас справишься. Просто глубоко вдохни и вообрази, что идешь выслушивать жалобы какой-нибудь старушки на ломоту в заднице, причем ты точно знаешь, что ничего у нее не болит, а ей попросту охота поговорить, потому что она приходила вчера, третьего дня и неделю назад, и придет завтра и еще через неделю, и при этом отказывается принимать любые снадобья, что ты ей советуешь.

— Да я б такую уже с третьего раза выставила за дверь, — тихо буркнула Нессель, и Курт удовлетворенно кивнул, взявшись за ручку двери:

— Отлично. Если по твоему лицу будет видно, как ты жалеешь о том, что нельзя выставить за дверь гундящего обера — будет еще лучше.

Сам майстер инквизитор пожалел об этом, стоило только войти: в глазах Гюнтера Нойердорфа отразилась смесь чувств, яснее всяких слов говорящая о том, что разговор будет далек от приятной светской беседы. Бросив взгляд на Нессель, обер-инквизитор кивнул так удовлетворенно, что Курт нахмурился, предчувствуя недоброе.

— Это очень хорошо, что ваш expertus с вами, Гессе, — без приветствия отметил он. — Ее персона напрямую касается того, для чего я вызвал вас сюда.

— «Вызвали»? — повторил Курт; помедлив, он почти насильно усадил на табурет Нессель и присел на край стола, нависая над хозяином Официума. — Должен вам напомнить, Нойердорф, что в Бамберг я прислан не под ваше руководство, а учитывая обстоятельства, в связи с коими я нахожусь в этом городе, скорее я мог бы вызвать вас, буде у меня возникнет такая необходимость. Но так или иначе — я здесь и могу выслушать то, что вы намеревались мне сказать.

— Для начала, — хмуро отозвался тот, — я бы хотел сказать, что с вашей стороны было бы крайне любезно поставить меня в известность относительно того, какие служители и в каких количествах присланы вместе с вами. Тем паче, если оные служители — не просто следователи или помощники.

— Вы не выспались? — осведомился Курт так подчеркнуто любезно, что обер-инквизитор поморщился, точно от прострела в пояснице. — Мне сложно подобрать иное объяснение тому, что слышу. Напоминаю снова: в этом душном городке я нахожусь по распоряжению лично Бруно Хоффмайера, ректора академии святого Макария, и Антонио Висконти, папского нунция в нашей благословенной Империи, посему, если вас интересует, кто, когда и с какой целью был направлен сюда — рекомендую вызвать в Официум этих двоих и требовать отчета от них. Это — понятно?

Несколько мгновений Нойердорф смотрел ему в глаза неотрывно сквозь злой прищур, и помимо раздражения, было в этих глазах что-то еще, что-то не то… Испуг?.. Растерянность?..

— Прошу извинить, — наконец, выговорил обер-инквизитор, чуть сбавив тон. — Но поймите и вы меня, Гессе. В нашем городе убивают служителя, который de facto прибыл, дабы уличить меня в измене либо халатности, после чего являетесь вы…

— Я уже говорил, что направлен сюда исключительно ради выяснения обстоятельств исчезновения Георга Штаудта, — отозвался Курт, тоже смягчив голос — нарочито и демонстративно, дабы дать понять, что едва не вспыхнувший конфликт отринут, но не исчерпан. — И передо мною не стоит цели во что бы то ни стало ущучить вас singulatim[37] или здешних служителей in universum[38].

— С вами прибыл expertus, — мрачно произнес Нойердорф, выразительно посмотрев на молчаливую ведьму напротив себя. — Коего вы моему подчиненному представили как лекаря.

— Она и есть лекарь, — кивнул Курт. — Чья первоочередная задача — печься о моем здравии. Я надеюсь, вы не станете допытываться от меня, в чем именно это самое здравие претерпевает расстройство?

— Нет, — натянуто и холодно улыбнулся обер-инквизитор. — Думаю, этот вопрос уж точно не является моим делом, Гессе.

— Все остальные вопросы — тоже, — произнес он ровно и поднялся, кивнув: — Если это было единственным, что вынудило меня отнимать у вас время — с вашего позволения, Нойердорф, я покину вас, дабы продолжить службу.

— Да, — кисло отозвался обер-инквизитор, отведя взгляд в сторону и явно с трудом сдерживая раздражение. — Как я понимаю, о том, что вам удалось выяснить и удалось ли — вы мне не расскажете… Стало быть, да. Это все.

— Чудно, — широко улыбнулся Курт, взглядом велев Нессель следовать за ним, и развернулся к двери; уже на самом пороге, взявшись за отполированную ладонями ручку, остановился и обернулся к столу: — Да, кстати. С чего вы взяли, что мой лекарь — expertus?

— Я на службе не первый десяток лет, Гессе, — по-прежнему хмуро ответил Нойердорф. — И не все, что юный оболтус вроде Петера может запросто принять на веру, так просто может одурачить меня.

Курт помедлил, глядя на угрюмое лицо хозяина Официума еще мгновение и, не попрощавшись, вышел в коридор. Нессель шагала рядом с ним, стараясь не отставать, не глядя по сторонам и уставившись перед собою, уже не пряча взгляд в пол, а высоко подняв голову и распрямившись, точно идущая к алтарю наследная принцесса.

— Как я справилась? — шепотом спросила она, когда тяжелые двери закрылись за их спинами, и Курт так же чуть слышно отозвался:

— Превосходно. Судя по твоему лицу, ты мысленно прикидывала, какими способами можно подвергнуть казни двух придурков, отнимающих твое драгоценное время, и вместе с тем решала, не стоит ли пристроиться поспать прямо перед столом обера, пока он несет свою ахинею. Из тебя получится отличный expertus: вести себя, как они, ты уже научилась, а по мнению многих из них, ничего более от их существования и не требуется.

Нессель поджала губы, бросив в его сторону напряженный взгляд, однако ничего не сказала, лишь ускорив шаг, чтобы не отстать, и Курт замедлился, с неприятным чувством отметив, что идет слишком быстро, будто стремясь как можно скорее уйти прочь от здания Официума.

— Как тебе обер? — спросил он уже серьезно. — Есть что сказать? Что-то в нем увидела, что-то особенное?

— Он в беспокойстве, — пожала плечами Нессель, и Курт усмехнулся:

— Это, знаешь ли, я заметил и своими собственными, простыми смертными очами. Ты видишь его… нимб? Какой он? Мне есть смысл его подозревать?

— Я не пророчица, — огрызнулась ведьма недовольно. — И думается мне, я начинаю понимать, почему ваши экспертусы относятся к вам столь досадливо… Я не волшебница, я не могу заглянуть в голову человека и увидеть его мысли или, подобно Господу Богу, прозреть время и узнать его прошлое. Говорю, что вижу, а вижу я только то, что он раздражен, встревожен и не находит себе места.

— Испуган? — уточнил Курт; Нессель снова передернула плечами:

— Скорее насторожен. И да: ты ему не нравишься.

— Ну, для этого, чтобы получить такую информацию, expertus‘ом быть не надо, — хмыкнул он. — Это нормально.

— Ему неуютно подле тебя, и одно твое присутствие раздражает его ужасно. Ему не по душе то, что ты делаешь. Его что-то тревожит и злит — он весь клокочет багрянцем. И он что-то утаивает, что-то такое, что не хочет раскрыть тебе. И… меня он опасается. Не скажу «боится», но я его настораживаю.

— Иными словами, на роль подозреваемого годится, — подытожил Курт; Нессель поморщилась:

— Я этого не говорила. Я сказала, что сказала, но это не означало «он убийца». Имей это в виду; не хочу, чтобы потом ошибку ты свалил на меня.

— За свои ошибки я привык отвечать сам, — возразил Курт и понизил голос, увидев впереди, у мостка, ведущего к Бергштадту, топчущегося на месте Ульмера. — Похоже, ты была права, и парень потащился сюда прямиком из трактира… Я начинаю понимать Нойердорфа.

— Ты ко всем столь презрителен, кто относится к тебе с почтением? Для него ты герой, легенда, а он для тебя всего лишь досадная неприятность только потому, что пытается быть предупредительным?

— До сих пор все, кто относились ко мне с почтением, либо оказывались двуличными мерзавцами и пытались в конце концов меня убить, либо мало отличались от бревна по степени разумности. Даже не знаю, какой именно из вариантов был бы утешителен в данном случае.

— Тебе больше пришлось по душе, если б этот человек вел себя неуважительно?

— В общем, да, — кивнул Курт. — В этом было бы больше честности. Уважение на пустом месте не появляется, а мы с ним недостаточно знакомы, чтобы он смог решить, есть ли ему за что уважать меня.

— По-твоему, он прикидывается?

— Не знаю. Если он подослан ко мне обером, дабы шпионить за мною — то несомненно, если же его преклонение искренне — прикидывается все равно: перед собою самим, как и все, избравшие себе кумира. Так куда проще полагать собственные недостатки чем-то естественным, что не должно исправлять и с чем не надлежит бороться; куда проще решить, что ты никто, прах под ногами великих, а все твои несовершенства — натуральное состояние любого человека, и лишь избранные могут его преодолеть.

— Слишком многого требуешь от людей, — укоризненно вздохнула Нессель; он качнул головой:

— Не более, чем от себя.

Ведьма нахмурилась, явно намереваясь заспорить, однако до Ульмера подле мостика уже оставалось всего несколько шагов, и она лишь тихо буркнула:

— Это и есть слишком много.

— Майстер Гессе! — излишне жизнерадостно поприветствовал Ульмер, и Курт едва не отступил назад, когда на миг ему почудилось, что сейчас молодой инквизитор заключит его в объятья. — Как прошло у майстера Нойердорфа? Он что-то узнал? Что-то новое? Что-то по делу?

— Напротив: требовал отчета от меня, — возразил Курт, и, приостановившись, повел рукой, приглашая сослужителя указывать дорогу к собору.

— Требовал отчета от вас? — неверяще переспросил тот, на мгновение запнувшись, и пошел вперед, растерянно поглядывая на своих спутников. — Он же не имеет права этого делать, вы не подчиняетесь ему.

— Именно это я ему и сказал, — кивнул Курт, — на чем наша с ним приятная беседа и завершилась.

— Странно, — проронил Ульмер задумчиво. — Это на него не похоже — вести себя так…

— … опрометчиво? — подсказал Курт, и молодой инквизитор вздохнул:

— Полагаете, его тревожит ваше расследование?

— Разумеется, тревожит; в конце концов, я могу найти нечто такое, что приведет его прямиком на помост, и старика не может не смущать этот факт — вне зависимости от того, виновен ли он в чем-то непотребном или чист, как ангел. «Невинный всегда спокоен» — это придумал тот, кто никогда ни в чем не обвинялся и не знает, что такое настоящее расследование.

Ульмер вздохнул, пробормотав себе под нос неразборчивое согласие, и свернул в сторону, где улица вела к соборной площади. Каменную кладку здесь делали явно еще в прошлом веке, причем из рук вон, отчего мостовая была неровной и похожей на деревенскую дорогу, и горожане больше смотрели под ноги, дабы не споткнуться на старых кривых камнях, нежели вокруг себя, отчего там и сям порой слышались тихие ругательства и короткие перепалки.

— А у меня меж тем есть новости по делу, — сообщил Ульмер самодовольно и, тут же смутившись собственного воодушевления, поправил сам себя: — Вернее, я не знаю, имеет ли это касательство к делу и будет ли нам полезно…

— В любом случае, говори, — подбодрил Курт и чуть не повалился с ног, когда в него, потеряв равновесие, врезался мощный детина в потрепанной и пыльной одежде, взмахнув руками и едва не угодив при этом кулаком в лицо проходящего мимо горожанина.

— Смотри, куда прешь, — зло выговорил детина, однако майстера инквизитора за локоть придержал, не позволив упасть, и уверенно зашагал дальше, напоследок бросив: — Понаехали тут…

— Ты!.. — с оторопелой злостью произнес Ульмер и рванулся назад в попытке догнать уходящего; Курт ухватил его за плечо.

— Брось, — наставительно одернул он. — Что ты вознамерился сделать — настигнуть его и отдубасить за неуважение к моей легендарной персоне или арестовать за покушение на инквизитора?.. Не обращай внимания на подобную ерунду — и жизнь станет много проще. Давай-ка лучше к делу. Итак?..

Ульмер еще мгновение стоял на месте, с напряженным возмущением глядя вслед исчезнувшему в толпе разнорабочему, и, наконец, согласно кивнул, медленно переведя дыхание.

— Да, майстер Гессе, вы правы. Прошу прощения, сейчас такое время — не только майстер Нойердорф на взводе, — пояснил он, снова пойдя вперед, и на ходу продолжил: — Я узнал, что в комнате, которую прежде занимал в «Святом Густаве» исчезнувший inspector Штаудт, несколько дней назад поселились какие-то странные и подозрительные личности. Их двое, смахивают на наемников; по словам Густава, они перед заселением справились, в этой ли комнате обитал пропавший постоялец, а потом еще не раз заводили разговоры и о нем, и о дочери судьи Юниуса. Я пока ничего не предпринимал…

— И не надо, — отмахнулся Курт равнодушно. — Лишь напрасно потратишь силы и время… Я их знаю. Поскольку интерес этих двоих и впрямь не связан с нашим расследованием, тебе говорить не стал; однако, поверь, подозрительного в них не больше, чем в этом здоровяке с дурными манерами.

— Вы знали?.. — растерянно переспросил Ульмер. — И… кто же они? Почему лезут в наши дела?

— Эти двое — братья Ван Алены, раздолбаи, подрабатывающие, чем Бог пошлет; к примеру, ты прав, наемничеством. В последние же пару-тройку лет они нашли себе хлебное и почти безопасное занятие: бродят по Германии и собирают всевозможные байки, чем страшней, чем больше в них дьявольщины — тем лучше. Одному ученому мужу на старости лет возжелалось славы, и он задумал написать душеспасительный труд о Господних чудесах и человеческих грехах, а поскольку самому таскать свою старую задницу по всей Империи лень, да и небезопасно — подрядил двоих неглупых ребят, дабы выполнить за него эту часть работы. Ясное дело, что в пути братцы не упускают случая подзаработать и иными способами, однако их интерес к дому Юниусов, в коем, по местным слухам, обретался призрак его дочери, коренится всего лишь в непраздном любопытстве и тщеславии их нанимателя.

— Им платят за каждую историю?

— Да, — кивнул Курт с усмешкой. — И чем она увлекательней, тем плата больше. Отсюда и рвение. Разумеется, можно было бы эти истории и попросту сочинить (и не сомневаюсь, что порой они так и делают), однако парни, похоже, попросту втянулись и теперь гоняются за сказками с непритворным увлечением. Что ж, человека всегда влекло неизведанное…

— Потому у нас и столько работы, — буркнул Ульмер недовольно, и Курт невесело усмехнулся:

— Не поверишь, Петер, ты почти ad verbum[39] повторил слова одного из моих старых сослуживцев, сказанные еще много лет назад. И не могу не заметить, что вы оба, к сожалению, правы.

— Но ведь они все равно могут быть нам полезны, — снова оживился Ульмер, приунывший, было, от мысли о никчемности добытой им информации. — Быть может, до их слуха доходили какие-нибудь рассказы, сплетни, которые люди стесняются рассказывать нам или магистратским дознавателям, или…

— Безусловно, — кивнул Курт одобрительно, — именно об этом я и подумал в первую очередь. Но пока им не удалось узнать ничего значительного — кроме того, что нам с тобою и без них известно; однако же я, разумеется, велел им впредь держать глаза и уши открытыми, и если что-то покажется не просто байкой либо же будет особенно необычно или странно — тотчас доложиться мне. Старшего из братьев я знаю давно, он парень с ветром в голове, но осознать, когда ситуация требует серьезности — способен. Посему будь уверен: если им что-то станет известно, об этом узнаем и мы.

— А вот и гордость Бамберга, — провозгласил Ульмер, кажется, тут же позабыв обо всех печалях, и остановился, торжественно поведя рукой, будто без этого невозможно было увидеть четырехбашенную громаду собора, возвышавшуюся на вершине холма. — Императорский Собор[40], поистине чудо Божьего благоволения и труда рук человеческих.

Нессель остановилась, подняв голову и глядя на уходящие ввысь стены с немым восхищением и с некоторым замешательством — на изображение нагих Адама и Евы на соборном портале.

— Когда освящали собор, — с воодушевлением продолжал Ульмер, — на церемонии присутствовали сорок пять архиепископов и епископов; никогда в истории Германии, Империи и вообще любого государства не было ничего подобного. Когда-то Бамберг был не просто провинциальным городком. Когда-то здесь бурлила жизнь! Когда-то на этом самом месте стояла военная крепость, и мне думается, в этом есть символ: этот Собор, дом Господень — наша крепость в борьбе с грехами человеческими и самим Сатаной.

— Если не ошибаюсь, он дважды сгорал дотла, — заметил Курт, подтолкнув Нессель в спину и направившись ко входу.

— Только во второй раз, — чуть обиженно возразил молодой инквизитор, спешно следуя за ними. — И в те годы собор был деревянным, посему здесь я символа не ищу.

— И это правильно, — одобрил Курт, входя внутрь и втаскивая лесную ведьму за собою.

Внутри собора Ульмер, наконец, прикусил язык, стараясь не нарушать тишины; все службы уже отошли, прихожане по большей части разбрелись по домам и делам, и под высокими каменными сводами было почти безлюдно и безмолвно. Нессель ступала неторопливо и осторожно, будто опасаясь неверным движением своротить массивные колонны или проломить каменные плиты пола; на редких людей вокруг она не смотрела и даже, кажется, вовсе не замечала их присутствия — впервые за все дни в городе.

— Бамбергский всадник, — все-таки не выдержал Ульмер; Нессель поморщилась на его шепот, однако промолчала в ответ, оглядывая возвышавшуюся на консоли фигуру неведомого короля в высоком седле. — Никто не знает, кого изобразил скульптор и кем был он сам; нигде не сохранилось его имени, нигде больше ни в Германии, ни в мире нет творений его руки: Всадник уникален.

— Живой… — тихо проронила ведьма, и на миг показалось, что она едва удержалась от того, чтобы протянуть руки к высоко стоящей фигуре; Ульмер горячо кивнул:

— Да, достоверность просто непостижимая! Порой мне кажется, что он вот-вот разомкнет губы и заговорит…

Курт бросил взгляд на сосредоточенное лицо Нессель, серьезно подозревая, что лесная ведьма имела в виду вовсе не талант скульптора, однако промолчал, не став развивать тему в присутствии сослуживца, лишь мысленно поставив себе зарубку на будущее. Отстраненно слушая Ульмера, что продолжал все тем же сдавленным шепотом вещать об истории и значимости уникальной скульптуры, он отступил чуть назад, всматриваясь в образ Всадника и пытаясь понять, отчего в нем самом, никогда не умевшем улавливать тонкие материи, поселилось и все больше разрастается какое-то неясное беспокойство…

— Майстер инквизитор! — нарушил тишину неприлично громкий голос, и на его обладательницу обернулись все, включая нескольких редких прихожан — недовольно хмурясь и глядя с неприкрытым упреком. — Le monde est petit[41]!

— О… — уныло пробормотал Курт и вывел на лицо подчеркнуто благожелательную улыбку, сделав несколько шагов навстречу Адельхайде.

Та приближалась летящим быстрым шагом в сопровождении едва поспевающей за ней молодой горничной, улыбаясь так жизнерадостно, что даже Ульмер рядом скривился, будто от скрипа ножом по стеклу.

— Кто это? — едва слышно спросил он, и Курт так же тихо отозвался:

— Вестник Апокалипсиса… Госпожа фон Рихтхофен, — поприветствовал он подчеркнуто учтиво, когда Адельхайда приблизилась. — Какая встреча.

— Судьба сводит нас с невероятной настойчивостью, майстер Гессе. Это неспроста и, надо сказать, крайне приятно.

— Вот радость-то, — согласился он кисло; на мгновение рядом повисла тишина, Адельхайда бросила выразительный взгляд на Ульмера, и тот смущенно кашлянул, ухватив Нессель за локоть:

— Идем, я покажу тебе Рождественский алтарь. Убежден, ничего подобного тебе видеть не доводилось; это, конечно, не Всадник, но все же завораживающее, невероятное мастерство. Глядя на лики на этом алтаре, душа пробуждает в себе самые благочестивые помыслы, что дремали в ней до…

Курт проследил взглядом удаляющуюся парочку, коротким кивком дав понять обернувшейся Нессель, что все в порядке и идет, как надо, и вопросительно уставился на горничную Адельхайды, отступившую на несколько шагов назад с видом исполнительного и прилежного солдата на плацу.

— Моя новая помощница, — сообщила графиня, вздохнув. — Лотта все же не вынесла этой работы и после пражской истории ушла на покой.

— Не могу ее осуждать, — пожал плечами Курт. — Она выжила чудом, и я вполне понимаю, почему женщине может, в конце концов, надоесть вечно подставлять шею вместо того, чтобы растить детей и спать по ночам спокойно, не боясь проснуться с ножом в животе.

— Такое и мужчине может надоесть, — возразила Адельхайда и кивнула вслед ушедшим: — Это и есть твоя ведьмочка? Симпатичная. Сколько ей лет?

— Двадцать семь или восемь.

— Неплохо сохранилась для женщины с ребенком, живущей в одиночестве в лесу; больше двадцати двух-трех бы не дала… Интересно, обходится травами, или это ведьминская натура?..

— Твое паломничество к Всаднику, — задумчиво вымолвил Курт, не ответив, — это лишь прикрытие, или за этим что-то стоит?

— Что именно?

— Не знаю… — неуверенно произнес он. — Но Готтер обратила на него чуть большее внимание, нежели просто на искусно выполненную скульптуру. Она сказала о нем — «живой»… Не «как живой», а именно это слово.

— Так узнай, что она имела в виду, когда останетесь наедине, — пожала плечами Адельхайда. — Вполне вероятно, что всё довольно просто: уж к этому-то месту молящихся за два века набежало видимо-невидимо, и если твоя лесная фея способна улавливать такие материи — ее реакция неудивительна. Мне никаких указаний на этот счет не давали, и никаких тайных знаний о сем произведении искусства нам не известно, если ты об этом. Впрочем, насколько я знаю, expertus’ов в Бамберге никогда не бывало, посему не удивлюсь, если наши прозевали очередную действующую святыню.

— Еще ей удалось побывать рядом с местным обером сегодня и взглянуть на него, — сообщил Курт и, помявшись, договорил: — Что-то тот точно скрывает, и на душе у него неспокойно. Но нельзя сказать с точностью, отчего он в таком смятении — оттого, что ему есть что скрывать, или его попросту пугает моя репутация, и он опасается ложного обвинения.

— Именно ввиду твоей репутации он и не должен бы этого бояться, — возразила Адельхайда с улыбкой. — Ты, если не ошибаюсь, едва ли не единственный следователь в Конгрегации, ни разу не совершивший следственной ошибки. Если, разумеется, не считать желтопузую мелочь, получившую Знак пару лет назад, которая напортачить просто еще не успела.

— Непогрешимых нет, — отозвался он хмуро. — И рано или поздно ошибаются все…

— Только не впадай в свое обыкновенное самобичевание прежде времени, — строго осекла Адельхайда и распрямилась, снова натянув на лицо игривую улыбку. — А вот и твои подопечные. Что-то они скоро; видно, разглядывание алтаря не слишком увлекло это прелестное создание.

— Скорее Ульмера гложет нездоровое любопытство в отношении твоей персоны, — возразил Курт, — и ему не терпится узнать, а если повезет — то и подслушать, о чем это мы с тобою здесь беседуем.

— Это нормально в его годы, — отмахнулась она и чуть повысила голос: — Не стану более отвлекать вас глупыми женскими разговорами, майстер инквизитор. Желаю вам удачи в вашем деле, что бы это ни было, и да споспешествует вам в оном деле Господь. Мария? Идем.

Ульмер поспешно отступил в сторону, когда Адельхайда проходила мимо, словно опасаясь, что она собьет его с ног, и медленно приблизился к Курту, на ходу как-то настороженно оборачиваясь в сторону ушедших.

— Фон Рихтхофен, — произнес он тихо. — Я помню это имя. Это ведь ее вы спасли когда-то от стригов, майстер Гессе? В Ульме, так? Громкая была история.

— Так, — неохотно отозвался он, — и уже не единожды подумал о том, что стоило оставить ее там: через неделю кровососы сами приползли бы ко мне, рыдая и умоляя запереть их в тюрьме, подальше от этого создания.

— Она красивая, — заметила лесная ведьма негромко, глядя вслед Адельхайде; Курт передернул плечами:

— Не заметил. В любом случае, это ее единственная и притом сомнительная добродетель.

— Как видно, симпатия вдовы фон Рихтхофен к вам безответна, — неловко улыбнулся Ульмер.

— Pro minimum, — покривился Курт недовольно. — Но отшивать ее слишком уж решительно не стоит: она, по слухам, фаворитка Императора и вообще вхожа в самые влиятельные дома. К тому же, в силу своего занятия — а именно, перепродажи недвижимости — имеет множество полезных связей и порой способна за пару часов получить информацию, выходящую даже и далеко за сферу ее занятий, в поисках которой я буду рыть землю не один день.

— Полагаете, она может быть вам полезна?

— Пригласила меня навестить ее, — кивнул Курт. — Полагаю, не стоит отказываться; завтра нанесу ей визит и прощупаю на предмет этой самой полезности. Убежден, что за время, проведенное в Бамберге, она уже собрала корзинку слухов и небольшой мешочек фактов; пригодится ли что-то из этого нам — поглядим… Сдается мне, из нашего похода в собор паломничества не вышло, — оборвал он сам себя, исподволь кивнув на прихожан, косящихся в их сторону. — И мысли наши далеки от благочестивых высей, и само наше присутствие, кажется, смущает прочих молящихся; да и не слишком это подходящее место для обсуждения строптивых вдовушек и старых знакомств.

— Вы правы, майстер Гессе, — поспешно согласился Ульмер и направился к дверям первым. — Полагаю, нам лучше выйти, мы смущаем прихожан, в то время как наше дело — укреплять их веру.

Нессель поджала губы, бросив на Курта насмешливый взгляд мимоходом и тихо шепнула, двинувшись следом:

— «Не найти в инквизиторах внешнего благочестия», говоришь? Все же исключения-то бывают.

— Так себе исключеньице, — шепотом отозвался он, тоже зашагав к выходу.

Глава 9

Избавиться от докучливой услужливости Ульмера вышло нескоро; видимо, отчего-то ощущая явную вину за неудачное посещение собора как свою собственную, молодой инквизитор потащил гостей Бамберга на ту сторону соборного холма, откуда открывался вид на город почти со всеми его районами и примечательностями, от аббатства святого Михаила по соседству с соборной площадью до каких-то покосившихся домишек в отдалении. Нессель слушала рассказы о городе и исторических его злоключениях на удивление заинтересованно, несколько раз даже ободрив Ульмера вопросами, каковые дали повод для еще более пространных рассуждений. Отослать надоедливого провожатого удалось с трудом лишь спустя час, когда Курт уже прямо заявил, что намерен возвратиться в свое обиталище и предаться предписанным ему лечебным процедурам. Нессель, спохватившись, закивала, пробормотав что-то про распорядок дня и соблюдение предписаний, и Ульмер, покаянно охнув, наконец, ретировался.

— Порой он даже мил, — заметила Нессель, когда дверь трактирной комнаты закрылась за их спинами, отгородив от внешнего мира; Курт усмехнулся:

— Да. Когда молчит.

— Ты не любишь людей, — укоризненно произнесла ведьма, и он кивнул:

— Спорить не стану. Полезная, надо заметить, привычка: именно потому я все еще жив.

— Ты жив еще и потому, что тебе попался тот, кто любит людей, несмотря ни на что, — многозначительно возразила Нессель. — И думаю, я не единственный человек в твоей судьбе, благодаря кому твоя жизнь не оборвалась однажды.

— И с этим тоже не поспоришь, — отозвался он, бросив на постель фельдрок, и отер рукавом взмокший лоб; в комнатах было прохладно, но тело, казалось, пропиталось уличной жарой до самых костей. — Бывало всякое.

— В собор мы заходили, чтобы ты встретился с той женщиной, да? — помявшись, негромко уточнила Нессель. — Ради нее ты терпел этого инквизитора и пошел в храм, в который не хотел идти?

— С чего ты взяла, что не хотел?

— Так значит, да? Ради нее?

— Ради дела, — поправил Курт. — Мы с нею и впрямь давние знакомые, и она действительно не раз оказывала в моих расследованиях неоценимую помощь. Невзирая на Знак (или именно из-за него), со мною говорить не всегда и не все желают, а она вхожа ко многим, и кроме того — в ней видят человека своего круга, а потому и более откровенны.

— А почему она помогает Инквизиции? Или она помогает только тебе, и тот охотник правильно о вас думает, и ты ею просто пользуешься?

— Адельхайда на этот вопрос отвечает просто — «потому что могу»; а кроме того, сдается мне, ее попросту привлекают приключения, — пожал плечами Курт и вынул из рукава рубашки смятый бумажный обрывок. — Посему — скорее она мной пользуется для обретения этих самых приключений.

Клочок грубой дешевой бумаги пропитался потом от его кожи и, видимо, еще до того, как попасть в руки майстера инквизитора, хранился отнюдь не в скриптории. Курт поморщился, аккуратно расправив влажный комок, порадовавшись, что благодаря перчаткам лишен удовольствия прикасаться к нему голыми пальцами.

— Что это? — спросила Нессель, подойдя ближе, и присела рядом, заглянув через его плечо в записку, будто для нее это имело смысл. — Это от нее?

— Нет, — качнул головой он и, поколебавшись, пояснил: — Помнишь того вола, что сегодня едва не сбил меня с ног?

— Он сделал так нарочно, чтобы незаметно передать тебе это?.. — неуверенно предположила Нессель и нахмурилась: — У тебя здесь есть свои агенты?

— Как оказалось, есть. Хотя и не совсем агенты, и совсем не мои… Перед тем, как отправиться в Бамберг, я попросил одного старого приятеля забросить удочку и кое-что проверить. Откровенно говоря, не думал, что у него здесь обнаружатся какие-то серьезные связи, но с нашей последней встречи он, похоже, и впрямь неплохо развернулся…

— Он тоже инквизитор? Или как та женщина, из благородных?

— Я бы сказал — сильно наоборот, — усмехнулся Курт. — Он преступник. Бывший мальчик на побегушках у главаря кельнских бандитов, а на нынешний день — уважаемый в своей среде человек, держащий в руках контроль над низами нескольких городов Германии. И информация от него порой поступает куда как более полная и, я бы сказал, неожиданная, нежели из императорских покоев.

— У тебя очень интересные «старые приятели», — заметила Нессель, и кивнула на клочок бумажки в его руке: — Что здесь написано? Что-то важное?

* * *

— «Вечером за рыбной лавкой», — произнес Курт с расстановкой. — Вот рыбная лавка, вот я, вокруг вечер.

— Да. За мной.

В иной ситуации мальчишке, встретившему его на безлюдном рынке у закрывшейся рыбной лавочки, он по меньшей мере прочел бы лекцию об уважении к старшим, но сейчас лишь кивнул и двинулся следом. Мелкий оборвыш припустил почти рысью, тотчас уйдя далеко вперед, однако гнаться за ним, пытаясь настигнуть, Курт не стал — лишь шагал, лавируя между кучами отбросов и лужами невнятной, дурно пахнущей субстанции, стараясь не терять мальчугана из виду, не отставать и вместе с тем не подходить слишком близко. Пару раз парнишка останавливался, будто бы невзначай оборачиваясь, и, видя, что майстер инквизитор не отстает, трогался в том же темпе мелкой рысцы дальше.

Улицы вокруг становились все уже и темнее, под ногами хлюпало и хрустело все смачней и чаще; мальчишка уже не убегал вперед — топал в паре шагов впереди, по-прежнему не пытаясь заговорить и лишь коротким движением руки указывая путь, когда требовалось свернуть в очередной узкий переулочек. Несколько раз навстречу попадались сумрачные типы, глядящие на майстера инквизитора с удивлением и настороженностью, но, видя его сопровождение, лишь молча отступали с дороги, и Курт чувствовал спиной их пристальные напряженные взгляды.

— Сюда, — наконец, разомкнул губы мальчишка, толкнув дверь древнего, но все еще довольно крепкого домика, и тут же исчез в дальнем конце зала пивнушки, что ютилась внутри.

Его здесь ждали: это Курт понял по тому, как обратились к нему лица немногочисленных посетителей — полдюжины человек того же потрепанного и угрюмого облика, что и давешний детина, даже не двинулись с места, ни в одном взгляде не промелькнуло ни тени удивления или растерянности, никто не произнес ни звука и не попытался задать ни единого вопроса. Лишь разговоры, что велись, когда мальчишка открыл дверь, стихли разом, погрузив небольшой тусклый зальчик в совершенную тишину.

— Да, вижу, — прозвучал во всеобщей тишине голос хозяина, и мальчишка, только что шептавший что-то ему на ухо, кивнув, отступил назад.

Владелец сомнительного заведения — довольно молодой невысокий тип с лицом, когда-то явно хорошо подправленным чьими-то кулаками — неспешно вышел из-за конструкции, которую можно было с натяжкой назвать стойкой, и коротким движением руки указал на пустующий стол справа от себя:

— Садитесь, майстер инквизитор. Будем говорить.

— Не проверишь Знак? — спросил Курт с усмешкой, усаживаясь за грязный стол и стараясь не думать о чистоте скамьи под собою. — Не убедишься еще как-то в том, что я тот, кто надо?

— Ни к чему, — мимоходом улыбнулся хозяин, садясь напротив. — Финк вас обрисовал достаточно внятно, да и весь Бамберг уже болтает о том, что нас почтила вниманием легенда Инквизиции, если вы понимаете, о чем я… Меня зовут Вурцель.

— Фамилия или прозвище? — уточнил Курт, и тот благожелательно хмыкнул:

— Прозвище, майстер инквизитор. Вот только хотел бы я сказать, что оно все еще что-то значит, да не могу[42]; я тут давно уже не главный. Вот про это мы с вами говорить и будем; то, про что Финк для вас просил разведать — оно и нас тут коснулось.

— Звучит не слишком радужно, — заметил Курт, уловив, как хмурые лица вокруг помрачнели еще больше, и Вурцель со вздохом кивнул:

— А то… Ну, словом, вот что, — кивнул владелец, упершись в стол локтями и тяжело навалившись на руки. — Для начала, я вам скажу, что мы вашему приятелю не подчиняемся, если вы понимаете, о чем я. Слышать про него слышали, что уважаемый человек — знаем, но в его гильдию не входили. Не вижу я, знаете ли, никаких выгод самого себя вгонять в послушание непонятно кому. Тут мы были сами себе хозяева, сами за себя решали, что нам лучше, и пусть у нас покровителей со связями в Инквизиции нету — зато и в затылок никто не дышит, если вы понимаете, о чем я.

— Еще как понимаю, — подтвердил Курт, хотя ответа от него явно не ждали, и Вурцель кивнул:

— Так вот. Я про вашего приятеля ничего плохого сказать не могу, говорю сразу: не слышал ничего такого. Потому, когда от него прилетела весточка — помочь согласился сразу. И вот что мы тут решили… — хозяин пивнушки ненадолго умолк, переглянувшись с молчаливыми свидетелями беседы, и, вздохнув, продолжил: — Мы так подумали. Если вы, майстер инквизитор, разгребете то дерьмо, что тут образовалось — перейдем под руку вашего приятеля. Бамберг войдет в эту его гильдию, мы его признаем самым главным головорезом или кем там надо, уж не знаю, как это у него положено… Потому что так вот оказалось, что мы как прежде были сами по себе, и это было хорошо, так и теперь мы сами по себе остались, но это оказалось уже не так хорошо, если вы понимаете, о чем я. Сами мы… не справились, и все становится только хуже.

— Всем скопом да при поддержке — всегда лучше, — осторожно заметил Курт. — А в одиночку даже рыбу ловить тяжко… А не нальешь ли чего выпить, Вурцель? Я так предчувствую, разговор долгий будет.

— Это дело, — кивнул владелец, с готовностью поднявшись, и направился за стойку. — Пива вам или покрепче чего?

— Пива, — отозвался Курт, показательно вздохнув. — От этой жары, кажется, все от глотки до последней кишки пересохло.

— Оно, в общем, так, — продолжал Вурцель, нацеживая светлый, как грушевая смола, напиток; майстер инквизитор, поразмыслив, решил для себя почитать кружки чистыми, а пиво неразведенным. — Когда от Финка пришла весточка, мы сразу решили, что вот оно, пришло время, когда есть выбор — или мы по-прежнему ни от кого не зависящие, но со своими проблемами один на один, или вот, возможность подвернулась всё решить, если вы понимаете, о чем я…

За стол он возвратился с двумя кружками и, установив одну напротив гостя, сделал из своей долгий, глубокий глоток.

— Словом, так, — решительно выдохнул Вурцель, со стуком водрузив кружку на стол, и вытер губы рукавом. — Финк попросил обрисовать, нет ли слухов каких насчет вашей братии тут; или наоборот, не появлялись ли средь нашего общества особо злостные малефики — пришлые, может, или просто чересчур наглые… ну и вообще, как у нас тут дела, не происходит ли чего странного. Вот и скажу вам по порядку, майстер инквизитор. Малефиков у нас тут нету. То есть, средь наших ни новичков с особыми талантами не появлялось, ни из старых людей никто не обнаруживал в себе ничего такого; у нас тут все шло своим чередом, и дальше оно так же шло бы, думается мне… И про Официум прямо тоже ничего сказать не могу.

— А не прямо? — уточнил Курт, с удовлетворением отметив, что пиво в дыре Вурцеля на удивление неплохое; хозяин вздохнул:

— Не прямо тоже. Я вот понимаю даже, почему вы ими заинтересовались: правильные они слишком, если вы понимаете, о чем я. Все у них ладно, все гладко, все складывается… Но такие уж они гладкие, что прям аж скользкие…

«Если вы понимаете, о чем я», — безмолвно договорил владелец пивнушки одним взглядом, вновь приложившись к своему пиву.

— С магистратскими они просто душа в душу, — продолжил Вурцель, отставивши кружку снова на стол. — Одни ловят, другие казнят. Или одни и те же казнят, но чаще все ж сдают магистратским. Только вот она, первая странность, майстер инквизитор: наших-то ловить совсем перестали. То есть, если кого прижмут прямо на деле — на рынке за руку поймают или прямо в доме застукают — то возьмут, да. А вот в прошлом месяце пьяная драка была, и там один из наших затесался; ну, и порезал маленько… Я вам Богом клянусь, тот мерзавец сам был виноват: играть сел, а сам сжулил, а когда прижали — стал отнекиваться и скандал поднимать, да и драку он сам же первым начал; думаю — надеялся свалить под шумок… Так вот. Драка прошла — а магистратским хоть бы хны. Не искали никого, разбираться не пытались, вообще никто ничего не делал; а спустя неделю после того взяли на драке же какого-то приезжего задиру — и на него то убийство и повесили.

— И часто такое бывало? — уточнил Курт; хозяин пожал плечами:

— Так вот про это я вам и буду рассказывать сегодня.

— Сперва вопрос. Это «житие душа в душу» у Официума с магистратом давно замечено?

— Дык где-то с год, — многозначительно сообщил Вурцель, отчего-то понизив голос, и несколько молчаливых голов вокруг подтверждающе кивнуло его словам. — Вдруг среди горожан преступников нашлось — видимо-невидимо. Тот соседа траванул, этот намалефичил чего, та мужа во сне зарезала, эта подружку какими-то там нитками или иголками в могилу свела или дурнушкой сделала… Вот странное это чувство, скажу я вам, майстер инквизитор: сидишь тут, про тебя как будто забыли — а горожане друг дружку грызут.

— Ну да, забыли, как же, — тихо буркнул один из доселе молчавших свидетелей беседы, и Вурцель закивал:

— Да-да, вот это верно. Я почему и говорю, что это просто чувство такое, а не на самом деле так, если вы понимаете, о чем я. На самом деле не только не забыли про нас, а как будто про нас-то про первых и вспомнили.

— Не понимаю, о чем ты, — честно признался Курт, и владелец пивной поднял палец:

— Вот! И я не понимаю… Ну, Финк просил рассказать вам про странное, вот и рассказываю… С года так полтора назад, еще до того, как это «душа в душу» началось, в Бамберг явились чужаки. Бравые такие парни, серьезные. Типа наемников. Но не простые наемники — не обвешанные оружием с ног до головы, броней не светят, в трактирах не шумят, на службу к влиятельным людям или в городскую стражу не напрашиваются… Даже не знаю, как вам объяснить, майстер инквизитор, почему я именно так подумал — «наемники»; ничего такого в них не было, люди как люди, а только смотришь на них, слушаешь их — и понимаешь: ребята солидные, если вы понимаете, о чем я.

— Думаю, на сей раз понимаю, — согласился Курт, медленно отхлебнув пива. — И что эти чужаки? Чем занялись в городе, что привлекли ваше внимание?

— А наших вырезать начали, — просто сказал Вурцель; одним махом опустошив кружку, с сожалением заглянул внутрь, помедлил и тяжело поднялся, направившись за стойку. — Сначала всех стариков убрали, — продолжил он, наполняя сосуд снова. — Без предостережения, без условий каких-то. То есть, не пытались переговоры вести или, там, требовать, чтобы бамбергские люди под ними ходили или еще чего, просто молчком взяли и поубивали всех.

— Устранили всех авторитетных людей из вашего сообщества? — уточнил Курт; владелец кивнул, вновь усевшись напротив:

— Истинно так, майстер инквизитор. А потом… Стариков же не стало, все связи порушились… Кое-кто из молодых решил, что пора переделить районы и шайки и заново переписать правила. И тут опять появились они, те парни. Самых ретивых порешили, а заодно с ними вообще всех, кто под руку подвернулся; словом, оставили нас и вовсе без каких-либо старшин.

Курт помедлил, обведя взглядом полутемный тесный зальчик; из всех собравшихся, включая самого владельца пивнушки, не было никого старше двадцати трех-пяти, большинство же и вовсе лишь недавно (и то вряд ли) перешагнуло двадцатилетний рубеж. Если теперь это и есть представители «стариков» нового бамбергского дна, дела здесь и впрямь плохи…

— И, — осторожно спросил он, — вы так это и оставили?

— Мы, ясное дело, пытались разузнать, что это за люди и чего им надо, — отозвался Вурцель со вздохом. — Сойтись с ними в открытую не решились, послали для начала одного юркого парнишку, чтоб проследить — кто такие, где обитают, с кем видятся, если вы понимаете, о чем я… Ничего не узнали. А парнишку нам в мешке принесли.

— Это как? — нахмурился Курт; хозяин пивнушки пожал плечами:

— А так вот, майстер инквизитор. Пришел прям вот сюда, в наш квартал, один из тех парней с мешком, а там, в мешке этом, мальчишка наш лежит. Кусками, да.

— Он что-то сказал?

— Мальчишка? — удивленно переспросил Вурцель и, спохватившись, кивнул: — А, парень тот… Сказал. «Уважаемые люди этого города хотят видеть Бамберг тихим, уютным и благопристойным местом».

— О как.

— Угу, — гулко подтвердил хозяин в кружку и, отерев губы рукавом, продолжил: — Больше говорить ничего не стал, мешок нам бросил и пошел прочь.

— И вы его так просто отпустили?

— Стариков не осталось, — впервые хмуро подал голос один из собравшихся вокруг, — однако мозгов у тех, кто остался, хватило, чтоб понять, с кем лучше не связываться. Мы и не стали.

— Уж не магистратские ли решили нанять людей со стороны, чтоб навести в городе порядок?

— Вот уж не знаю… — вздохнул Вурцель, отодвинув от себя опустевшую кружку. — Мы вот, никто из нас, тех парней входящими в магистрат не видели, а наш мальчишка если и видел чего, то рассказать нам уже не мог, если вы понимаете, о чем я. А после него мы уж никого за ними следить не посылали, да и желающих разбираться не нашлось. Несколько дней у нас тут была тишь, даже лишнюю булку стащить боялись, да и вообще почти никто носа не казал из квартала в большой город. А потом эти парни просто ушли.

— Просто покинули Бамберг — и все? — уточнил Курт с сомнением; хозяин кивнул:

— Исчезли однажды. Мы чуток выждали — они не возвращаются; ну, и начали жизнь налаживать, если вы понимаете, о чем я. Поделили город заново — но без мордобоя или смертоубийств; собрались тихонько и полюбовно решили, кому что отойдет. Не скажу, что жизнь пошла прежним чередом: осторожничали мы долго, перебивались по мелочи… А тут и это началось. Официум забурлил, аресты пошли, малефики всякие… Мы даже подумали — не они ли своих бойцов и прислали, чтобы, значит, в городе творить, что им надо, и никто им не мешал?

— А что им может быть надо?

— А черт их знает, майстер инквизитор, — передернул плечами Вурцель. — Это мы без понятия. Да и не происходит тут ничего особенного: шабашей не замечено, привидения по городу бродить не начали, ведьмы младенцев не воруют так уж, чтоб кучами… Словом, так мы и не знаем, что это было.

— А вы знали, что Конгрегация уже присылала в Бамберг своего человека?

— Слышали, как же, — кивнул владелец. — Разок даже видели — подле дома покойного судьи ошивался. Серьезный такой… Пропал он, говорят.

— Кому-то из ваших он под руку, часом, попасться не мог? — помедлив, уточнил Курт осторожно, и один из сидящих поодаль фыркнул:

— Обижаете. Что ж у нас, совсем мозгов нету — инквизитора резать?

— Ну, я должен был спросить… А у дома судьи кто его видел и когда? Что он там делал? Входил внутрь или снаружи бродил, что-то осматривал или так, постоял и ушел?

— Да кто его знает, — пожал плечами Вурцель и переглянулся с одним из посетителей. — Кто его видел-то?

— Маус, — отозвался тот. — Говорил, что видел присланного инквизитора, что тот серьезный малый, и все думал, не связано ль это со слухами — ну, про призраков в доме. Мол, не их ли инквизитор изгонять будет.

— Этот Маус жив? — спросил Курт и, дождавшись кивка хозяина, уточнил: — И где его можно найти? Мне б ему пару вопросов кинуть про этого серьезного инквизитора…

— Кхм… Он у нас парень городской, приличный, серьезными вещами занимается, если вы понимаете, о чем я; сюда приходит так, изредка — с парнями вот посидеть, дела обсудить… Неподалеку от рынка его домишко. Только, майстер инквизитор, вот всем миром просим: не ходите вы к нему домой, а? Не палите нам парня. Оно, конечно, все понятно, только вот…

— Понимаю, — серьезно кивнул Курт, когда Вурцель замялся, подыскивая слова. — Ну, а сюда-то его вызвать можно? Скажем, следующим вечером я снова подойду; встречать меня не обязательно, дорогу я запомнил, скажите просто своим здесь, что я не по их душу, и меня не стоит в канаву спускать… Тут мы с ним и поговорим, вдали от ненужных глаз.

— Это можно, — с готовностью согласился хозяин. — Это всем хорошо будет.

— Хорошо, — подытожил Курт, поднимаясь, и Вурцель встал тоже. — И последнее. Если увидите, услышите, узнаете что-то странное — хоть что-то! — расскажите мне. Я поселился в «Ножке», и беспокоить меня можно в любой час, хоть посреди ночи. Меня интересует все, что не укладывается в обычные порядки и события; даже если кто-то спьяну увидит летящего по небу Сатану — расскажите. Если вдруг магистрат в полном составе поедет за город на пляски у костра, если Официум вдруг решит заняться торговлей яблоками, если в городе снова будет замечен один из тех странных парней — расскажите мне.

— Непременно, — кивнул Вурцель, — нам и самим все это не нравится, майстер инквизитор, если вы понимаете, о чем я… Вы правильно поймите, мы против вашего брата ничего не имеем. Оно, может, и хорошо, что Официум всякую нечисть вылавливать начал, ежели она и правда тут есть; и майстер обер-инквизитор — он мужик неплохой, зверств таких уж никогда не учинял, сколько мы его помним — при нем всегда было тихо и без скандалов… Жалко будет, если с ним что-то нечисто. Оно, понимаете ли, видно, когда человек за дело болеет, так вот майстер обер-инквизитор — он такой. Здоровье себе посадил на службе вон как; по чести вам сказать, нам тут и не по себе делается, как вообразим, что на его место поставят кого другого, если вы понимаете, о чем я…

— А что с ним? — остановившись уже на полпути к двери, уточнил Курт; хозяин кивнул куда-то в сторону, за окно пивнушки:

— Дак это… Помощник его каждую неделю почитай к аптекарю наведывается — за желудочными каплями, говорят. И еще какое-то зелье от давления кровяного, что ли… Пару месяцев назад, говорят, была гроза — так в Официум аптекаря даже вызвали: ходили слухи, что майстер обер-инквизитор лежал пластом и чуть Богу душу не отдал. Говорили, ему от молний поплохело… то ли с сердцем, то ли что-то такое…

— Вот как… — проронил Курт тихо и уточнил: — Аптека в Бамберге одна?

— Три. Но помощник его всегда бегает в одну, к Дитриху Штицлю: это аптекарь самый лучший, к нему половина города ходит… ну, у кого средства имеются; прочие-то двое попроще, оно и понятно, как они налечат… В Инзельштадте она стоит. Издалека видать: там на щите сверху вот такенная бутыль пририсована… эта их врачебная, знаете…

— Да, проходил мимо, видел, — кивнул Курт. — Спасибо, не знал… Смотрится-то старик бодрячком.

— Самолюбие, — вздохнул Вурцель с явной завистью. — И безопасность. Молодым только дай понять, что ослаб — и нету тебя.

* * *

— Думаешь, этот молодой инквизитор хочет свалить своего начальника? — неуверенно спросила Нессель. — Чтобы занять его место?

— Вряд ли.

В комнату трактира Курт возвратился уже затемно, но уснуть сразу не смог; ведьма тоже не спала, и сейчас оба сидели у стола, глядя на огонек светильника и тихо переговариваясь.

— Вряд ли, — повторил он, — а точнее — нет. Primo, даже если старика внезапно хватит удар, его места Ульмеру не видать — не хватит ни мозгов, ни упрямства, ни жесткости; словом, ничего из того, чем должен обладать инквизитор на руководящей должности. Да и просто инквизитор. Я вообще удивляюсь, как он угодил в следователи… И как бы ему ни казалось, что его не ценят — парень не может не понимать, что подобных должностей он не потянет. А secundo — он, похоже, за свое начальство искренне тревожится. Или, по меньшей мере, добросовестно исполняет «три g», не пытаясь ими пренебречь.

— Три кого? — непонимающе нахмурилась Нессель.

— Три g, — пояснил Курт с усмешкой. — Gehen, geben, gebracht[43]. Обычные обязанности всех низкоранговых служителей; негласные, но от того не менее неизбежные… Но сам факт тяжелой болезни обера вполне может иметь значение и что-то объяснять. Скажем, такая версия: тот самый аптекарь (насколько я понял — неплохой лекарь) сказал Нойердорфу, что состояние его здоровья подразумевает скорый отход к предкам — и старик решил перед смертью наловить побольше малефиков. От излишнего рвения его порою заносит, и под руку попадаются то обычные преступники, а то и вовсе невиновные. И когда прибывший inspector об этом узнал — Нойердорф от него избавился.

Нессель несколько мгновений сидела неподвижно, молча глядя на его задумчивое лицо, и, не дождавшись продолжения, осторожно спросила:

— Но?.. Я слышу, как ты это говоришь. Ты сам не слишком в это веришь.

— На сей раз ошибаешься, — вздохнул Курт, — верю. Слишком много видел, чтобы не допускать мысли о том, что обер-инквизитор может выкинуть нечто подобное… Просто пытаюсь прикинуть, как укладывается в эту версию все остальное. Епископ и магистрат, которые всем довольны, ни на что не жалуются и не пытаются противиться Нойердорфу, а то и споспешествуют его делам. Эти неведомые «серьезные люди», незнамо с чего решившие очистить улицы Бамберга от преступников; кто их пригласил, зачем, и связано ли это вообще с моим делом? Их услуги заказали «уважаемые люди этого города», сказал тот парень. Имелся в виду магистрат или, быть может, семейка Гайер, которая таким образом расширила понятие «благополучный квартал» и увеличила стоимость скупленной недвижимости?..

— И к чему ты склоняешься?

— Ни к чему, — передернул плечами Курт. — Мало информации; для начала надо поговорить с тем парнем, что видел Штаудта у дома судьи — быть может, это наведет меня на дельную мысль… Пока же у меня есть вопрос к тебе.

— Ко мне? — удивленно вскинула брови Нессель. — О чем?

— О Всаднике. Когда мы были в соборе, ты сказала «он живой». Не «будто живой», а «живой»; id est, как я понимаю, ты разумела вовсе не талант скульптора, а нечто иное? Что?

— Я не знаю, — не сразу отозвалась ведьма, рассеянно ковырнув гладкую поверхность столешницы. — Не знаю, как тебе объяснить… да и не знаю толком, что почувствовала.

— Но что-то почувствовала все-таки? Что? Что-то похожее на мои четки — скульптура просто намолена тысячами паломников, или сейчас иначе?

— Четки твои не просто намолены. Это… это чувствуется не так, будто с ними какой-то святой человек когда-то долго молился; он с ними будто бы продолжает молиться.

— Вот даже как… — произнес Курт тихо и, помедлив, уточнил: — Но все же — что со Всадником? С ним так же, или это другое что-то?

— Другое что-то, — все так же неуверенно повторила Нессель. — Он… правда будто живой. Я словно не к камню подошла, а к живому человеку — настоящему, как ты… нет, не как ты; как будто приблизилась к святому. Этот инквизитор сказал — никто не знает, кто сделал статую; быть может, дело в мастере? Возможно, он и в самом деле был святым, и когда делал свою работу — вложил в камень свою веру, которую спустя столько времени я теперь чувствую… Не знаю. Я не сталкивалась еще ни с чем подобным, поэтому не буду пытаться подводить выводы…

— Так говорить нельзя, — мягко поправил Курт. — «Делать выводы» или «подвести итог».

— Да? — переспросила Нессель, задумчиво нахмурившись на мгновение. — Я думала, так можно.

— И раз уж мы ненароком свернули на эту тему, — осторожно продолжил он, — я бы хотел кое-что спросить. «Ты думала, что так можно». Ты всегда обдумываешь слова, которые произносишь, и рассматриваешь словесные обороты перед тем, как их озвучить? Так обыкновенно мыслят люди, говорящие на другом языке; так, скажем, мыслю я, когда мне приходится заговорить на французском, который я знаю урывками и довольно скверно.

— А я и говорю на другом языке, — невесело улыбнулась Нессель и, вздохнув, пояснила в ответ на его непонимающий взгляд: — Знаешь, когда деревенские приходили ко мне за помощью, я к каждому старалась подладиться, чтобы говорить, как говорит он; тогда они расслабляются, и работать с ними легче. Это мне еще мать говорила: надо чувствовать того, с кем говоришь, и подстроиться под него. С ребенком — говорить, как ребенок, например. Не сюсюкать, так только взрослые говорят с детьми, а именно что говорить так, как говорят его сверстники. Это тяжелее всего. Со стариками — говорить, как старики; это проще всего, потому что старики болтливы, и они сразу же вываливают мешок слов, и в этот поток болтовни очень легко войти. С мужчиной говорить как мужчины, с женщиной — как женщины, со священником — как священники… Поначалу это непросто дается, но со временем привыкаешь и начинаешь чувствовать, как следует думать и какие слова произносить. А тут, в городах… Тут говорят иначе. Пока я искала тебя, я провела во внешнем мире больше месяца, и все это время мне приходилось говорить с разными людьми, а в последние недели я общалась почти только с твоими собратьями. Эти порой говорят вовсе не по-людски, и к ним подладиться всего тяжелей. Не по-настоящему они говорят как-то, словно за ними кто-то всегда наблюдает и следит, что они скажут и как. Даже твой друг отец Бруно. Пока я сидела в запертой комнате вашего монастыря, он приходил ко мне читать, чтобы я не томилась там в одиночестве, или что-то рассказывал, или просто так говорил — о погоде и Боге, о храмах и животных, о людях и книгах… И вроде видно, что человек перед тобой, а говорит как-то… не по-живому. Не замечал?

— Замечал, разумеется, — согласился Курт хмуро. — Это потому что умение, которое тебе вот так просто передала мать, мои собратья постигают на лекциях в академии. Одну такую я сам, помнится, произносил перед будущими инквизиторами… Подстраиваться под собеседника, улавливать оттенки его настроения и речи, суметь отразить их так, чтобы войти в резонанс, вплоть до того, чтобы понимать и воспроизводить незнакомые слова и понятия… Невероятно, — коротко и сухо рассмеялся Курт, — просто невероятно. То, чему несколько лет обучают в закрытом монастыре будущих душеведов и что все равно не каждому из них дается, какая-то ведьма из леса запросто постигает по ходу дела за счет собственного разума и чувства… А я уж начал в мыслях выстраивать всевозможные теории о том, кем был умерший отец твоей дочки, и не был ли это какой-нибудь рыцарь или, того хуже, странник из разорившихся благородных — все не мог понять, откуда вдруг взялся у тебя этот хохдойч после стольких-то лет жития в отшельничестве и общения с деревенским священником. А объяснение простое — эмпатия.

— Что?..

— Иногда твоя метода все же дает сбой, — отметил Курт с усмешкой и пояснил: — Это по-гречески; значит einfühlung[44]. Ты слушаешь людей вокруг и спустя время начинаешь воспроизводить их манеру речи… И что самое главное — делаешь это не механически, а действительно понимая слова, которые произносишь, и даже, как видно, составляешь собственные конструкции из услышанного, как из разрозненных деталей. И ведь сегодня была первая и единственная ошибка, на которой я тебя поймал… Невероятно, — повторил Курт уже серьезно, вновь на мгновение ощутив то самое неприятное чувство, похожее на страх, смешанный с неловкостью от осознания того, что понимал: ведьма это видит. — Из тебя, знаешь ли, при таких талантах вышел бы отменный инквизитор. Хваленого Молота Ведьм бы, глядишь, за пояс заткнула.

— По-твоему, ты сейчас сказал нечто льстивое и приятное? — нахмурилась Нессель, и он снова улыбнулся, чувствуя, что улыбка выходит фальшивой и неискренней:

— Это называется verba honorifica[45]. Еще одно новое словечко тебе в копилку. Нечто, что является правдой по большей части, но все же слегка преувеличенной. Инквизитор из тебя вышел бы отличный, если б это твое умение не было замешано на способности именно чувствовать своего собеседника, если б оно строилось на холодном расчете. А при том, что есть сейчас — спустя полгода активной службы тебя, боюсь, увезли бы в далекий монастырь под присмотр особых лекарей, expertus’ов по расстройствам рассудка.

— Вот и слава Богу, — сухо отозвалась Нессель. — Стало быть, мне не грозит стать в ваших руках орудием, когда все кончится…

— Это что?.. — не дослушав, оборвал ее Курт, напряженно обернувшись к окну, и ведьма покривила губы:

— Это еще один ваш прием, которому учат, чтобы не слушать то, что неприятно?

Курт не ответил, еще несколько мгновений сидя неподвижно и глядя в темноту за окном; темнота окрасилась едва заметным, почти неразличимым алым отсветом — настолько прозрачным, что кто иной мог бы и не увидеть, а увидев — не понять, что это…

— Что с тобой? — повторила Нессель, кажется, поняв по выражению его лица, что ни о каких ухищрениях он сейчас и не помышляет. — Что случилось?

— Постой.

Курт поднялся из-за стола и, подойдя к окну, выглянул в проем, взявшись за верхнюю планку и высунувшись наружу по пояс, и замер, глядя вправо и чувствуя, как сводит пальцы. Вдали, над крышами домов, к небу взметались яркие огненные точки и короткие резкие росчерки, исчезающие в низком, густом облаке багрового дыма.

— В городе пожар, — упавшим голосом произнес Курт. — Я вижу огонь.

С усилием втянув себя обратно в комнату, Курт глубоко вдохнул, отгоняя от внутреннего взора облик Бамберга, охваченного пламенем, в центре которого — трактир и он сам, окруженный огнем со всех сторон…

— О, Господи, — проронила Нессель, и он выговорил с усилием:

— Горит где-то далеко, и, судя по всему, один дом или два; думаю, самому городу ничто не грозит. Здесь кругом каналы, вода, должны справиться. Но все же я туда схожу.

— Ты пойдешь туда, где что-то горит? — с сомнением уточнила ведьма. — Ты? Зачем?

— Да, мне совершенно не хочется этого делать, — покривился Курт, пристегивая меч и забирая с кровати чехол со сложенным арбалетом. — С удовольствием остался бы там, где я есть… Но в этом городишке любое событие, вырывающееся за привычный порядок вещей, любое происшествие — должно привлекать мое внимание. Пожар же явно в этот самый порядок не укладывается. Я должен знать, что происходит.

— Я с тобой, — решительно выговорила Нессель, поднимаясь. — Я не желаю сидеть в комнате ночью одна, тем более в городе, где горят дома. И просто — не желаю сидеть одна, и всё, иначе я сойду с ума взаперти. Я и так проторчала тут целый вечер, глядя в потолок.

Курт возражать не стал, и вниз они спустились вместе, у выхода столкнувшись с владельцем «Ножки» — тот стоял на пороге, позевывая и глядя на далекое зарево.

— Не тревожьтесь, майстер инквизитор, все в порядке, — без приветствия сообщил он, завидев постояльцев. — Это далеко, и у нас тут с пожарами давно нет никаких проблем: если что случается, тушат быстро. Вода ж кругом. До нас не доберется.

— Вот и славно, — одобрил Курт, кивком велев отойти с дороги, и хозяин нехотя посторонился, пропустив обоих на улицу.

— Напрасно беспокоитесь, — сквозь зевок повторил владелец им вслед. — Но дело ваше, конечно.

— Сколько, однако, неизбывной тревоги за собратьев-горожан было в его голосе, — заметил Курт тихо, шагая от трактира прочь, и Нессель вздохнула, мельком обернувшись назад:

— Жизнь в больших городах делает равнодушными. В деревне сбежались бы все… Здесь каждому все равно, что происходит с его соседом, главное — чтобы его самого не коснулось.

— В деревнях любят сбегаться, — подтвердил он. — Лишь повод дай. Когда вас с матерью пытались убить, тоже сбежались все?

— Да, и у них не всё гладко, — помрачнев, согласилась ведьма. — Они легко заводятся…

— Уж я-то знаю… Община хороша, Готтер, когда в добром расположении духа, а ты у нее на хорошем счету, но и то, и другое может поменяться в момент. Посему для безопасной и приятной жизни — город лучше: именно потому, что здесь всем все равно, кто ты, чем занимаешься, чего хочешь и как живешь. Правда, — подумав, добавил он с невеселой усмешкой, — порой именно это и мешает нам работать. Порой люди в соседних домах знать не знают, как зовут жену соседа.

— И когда тебя убьют на ночной улице, никто даже не вспомнит, что ты был, — тихо договорила Нессель, исподволь озираясь. — Всем тоже будет все равно.

— Ты со мной, — уверенно возразил Курт. — А меня здесь теперь не тронут. Да и вообще не похоже на то, что преступность относится к числу заметных проблем в этом городе.

Нессель буркнула что-то себе под нос, вновь настороженно бросив взгляд в темный проулок, мимо коего лежал их путь, и вцепилась в его локоть, будто бы это каким-то неведомым образом могло оградить ее от опасностей вокруг. Несколько минут они шли молча, и вскоре в ночной тишине стали слышны отдаленные возгласы собравшихся на пожаре людей; пламя же, судя по отблескам, словно стало меньше и приземистей.

— Тушат, — предположила Нессель, и вновь мелькнула неуютная мысль о том, что эта женщина опять без слов и даже без лишнего взгляда поняла, о чем он думает…

Курт приостановился на миг и ощутил, как пальцы ведьмы на его локте непроизвольно сжались, явно почувствовав, как напряглась его рука.

— В чем дело? — спросила она почти шепотом, и он ответил так же едва слышно:

— Я знаю, что это горит.

Нессель не спросила «что?», не произнесла больше ни слова, лишь ускорив шаг, когда Курт почти бегом устремился вперед, туда, где всего в двух улицах от них полыхал один из домов.

Они выбежали на открытое пространство перед полыхающим домом через полминуты, остановившись в нескольких шагах от суетящейся толпы людей с ведрами и баграми, и ведьма испуганно вздрогнула, когда Курт отшатнулся назад и застыл на месте, стиснувши зубы до боли в скулах. Нессель что-то спросила, но он не услышал — он смотрел на грандиозный костер, в который превратилось двухэтажное здание, уже не видя носящихся вокруг людей и не замечая их голосов; он видел лишь, что полностью сгорела дверь, в которую он стучал прошлой ночью и из которой вышел поутру, и что в огненный ад обратился второй этаж, в одной из спален которого он вчера уснул…

Курт, очнувшись, рванулся вперед, сквозь сборище немногочисленных зевак, и снова остановился, ощущая жар на лице и чувствуя, как леденеют ноги, не желая делать следующий шаг…

Мимо проковылял полуодетый горожанин, тащивший огромное ведро с водой; он неуклюже пытался бежать с тяжелой ношей, и вода плескалась под ноги, оставляя на утоптанной земле темные грязные лужи. Курт ухватил его за плечо, остановив, и выкрикнул, пытаясь заглушить треск пламени и людские голоса:

— Выжившие есть?

— Да черт их знает… — раздраженно отозвался тот и, уткнувшись взглядом в Сигнум, сбавил тон, присовокупив: — майстер инквизитор. Я когда пришел — тут уже вовсю жарило… Простите, там воды ждут, не то к соседям перекинется.

Курт выпустил его плечо, отступив на шаг назад, и, помедлив, двинулся вдоль редкой толпы зевак.

— Кто здесь с начала пожара? — повысил голос он, пытаясь найти отклик хотя бы в одном лице, увидеть хоть что-то хотя бы в чьих-то глазах. — Кто видел, есть ли выжившие?

Ответом были лишь недоуменные взгляды и пожатия плеч, и обратившиеся к нему лица вновь отворачивались, а глаза опять устремлялись на огонь; Курт остановился в центре толпы, тоже невольно обернувшись к полыхающему дому, и так и остался стоять на месте, завороженно глядя на пламенные лоскуты и чувствуя, как кружится голова от запаха нагретого воздуха и дыма.

— Что происходит? Чей это дом?

Лесной ведьме Курт не ответил, все так же стоя неподвижно и глядя на то, как пламя торопится сожрать как можно больше до того мгновения, когда люди совершенно убьют его. В чувствах, в мыслях, в разуме зияла непривычная, неожиданная, давно, казалось бы, забытая пустота.

Глава 10

Огонь умер лишь к рассвету. Зеваки большей частью разбрелись, но вместо ушедших явились новые, самые стойкие продержались до утра и дождались конца ночного представления, будто боясь пропустить что-то интересное и важное. С рассветом же появились и магистратские служащие, привнесшие в окружающее беспорядочную суматоху и шум; свидетелей происшествия среди зрителей они искали судорожно и суетливо, отчаянно пытаясь вызнать хоть что-то и ничего не находя. Завидев майстера инквизитора, городские дознаватели бросились к нему едва ли не с распростертыми объятьями, то ли надеясь на то, что тот уже всё выяснил и без них, то ли рассчитывая, что представитель Конгрегации снимет с магистрата эту внезапную неприятную заботу и возьмет ее на себя. Осознав, что ни того, ни другого ожидать не приходится, мрачные служители лишь вздохнули и направились к сгоревшему дому, где наиболее деятельные горожане из самочинной пожарной команды уже копошились внутри в поисках тел обитателей жилища.

Курт стоял у дома напротив, прислонившись спиной к стене, и неотрывно смотрел на дымные облака над улицей. Из окон второго этажа все еще сочился дым, каменные стены кое-где треснули и расселись; то, что когда-то являлось входной залой, сейчас стало выгоревшей коробкой, и сквозь дверной проем время от времени кто-то вплёскивал воду или входил с ведром внутрь, заливая углы и раскаленные камни, добивая огонь в тех щелях и тайниках, где он мог еще затаиться.

Нессель сидела рядом на чьем-то пустом ведре, перевернутом кверху дном, так же безмолвно и тоскливо глядя на пожарище. Мимо время от времени проходили горожане с новой порцией воды, сквозь отсутствующую дверь было видно, как двое других багром оттаскивают в сторону упавшую обгоревшую балку. Магистратские дознаватели больше путались под ногами, то ругаясь вполголоса, то причитая столь горестно, что ежеминутно повторяемое слово «репутация», произносимое излишне громко, разносилось, кажется, по всей улице.

Курта ведьма больше ни о чем не спрашивала и не пыталась заговорить; еще ночью, когда пламя начало опадать, сдаваясь перед людскими усилиями, когда Курт сумел, наконец, вынырнуть из мутного омута отстраненности и безмыслия, он рассказал, чей дом перед ними и кого он все еще надеялся отыскать спасенной и живой. Вдвоем они тогда обошли толпу зевак, опросив каждого и от каждого услышав, что живыми из обитателей этого жилища не видели никого, постучались во все окрестные дома, в каждом узнав, что погорельцы не просили там временного приюта или помощи…

— Молот Ведьм!

Нессель вздрогнула от громкого голоса неподалеку — слишком громкого даже на фоне непрекращающегося галдежа зевак — и обернулась, глядя на то, как, расталкивая людей, имевших несчастье замешкаться на его пути, приближается Ян Ван Ален. Вид у него был какой-то помятый и бледный, словно охотник не спал всю ночь; Лукас шагал следом, прикрывая зевок ладонью, и на пожарище смотрел угрюмо и мрачно.

— Ян, — коротко отозвался Курт, не изменив позы и не обернувшись. — Почему вы тут?

— Услышали о пожаре. Я этой ночью был… — Ван Ален запнулся, скосившись на Нессель, и, отчего-то смутившись, договорил: — был занят в некотором роде, там… со свидетельницей… на окраине квартала… А как утром вернулся в трактир, Лукас сказал мне, что ночью что-то горело. Мы решили, что надо бы взглянуть… А тут вон как, — неловко докончил он, переглянувшись с братом. — Оказывается-то…

— А оказывается — да, — подтвердил Курт, по-прежнему глядя на покореженный остов дома, и Лукас тихо выговорил:

— Как я понимаю, та женщина… была… не просто твоей свидетельницей когда-то. Соболезную.

Курт глубоко и медленно перевел дыхание, лишь теперь обернувшись к охотникам, и, не ответив, оттолкнулся от стены плечом и двинулся вперед — к двум горожанам, которые только что выбежали из дома, прикрывая носы рукавами и явно спеша покинуть его как можно скорее, едва не столкнувшись в проходе с магистратскими дознавателями.

— Куда ты? — окликнула Нессель, вскочив со своего сиденья и догнав. — Зачем тебе туда?

— Я должен взглянуть, — тихо отозвался он. — Я должен увидеть, что они нашли.

— Быть может, как раз тебе это видеть и не стоит? — чуть слышно, сострадающе возразила она. — К чему это… Не надо.

— Надо, — твердо отозвался Курт, не сбавляя шага. — Я должен увидеть тело.

Нессель хотела сказать что-то еще, явно намереваясь заспорить, но лишь вздохнула и, отступив, осталась стоять позади; видимо, перспектива разглядывать или хотя бы просто увидеть обгорелые тела ее не слишком вдохновляла. Или же попросту дело в том, что она опасается поджечь подол платья от еще не до конца потухших углей, устилавших пол внутри…

Курт резко остановился, медленно опустив взгляд под ноги и одновременно услышав, как что-то хрустнуло под подошвой сапога.

Он стоял в двух шагах от входа в дом, внутри бывшей проходной залы, а под ногами лежали черные, похожие на обсидиан, припорошенный инеем, крупные угли; тот, на который он только что наступил, еще дымился, и сквозь подошву ощущалось легкое тепло, уже угасающее, едва ощутимое. Над головой что-то потрескивало и дымилось, и снизу, от дотлевающих обломков, поднимался явственно ощутимый жар. Отчего-то сейчас это не заставило оцепенеть, тело не сковало льдом, и в мыслях не возник образ всепожирающего пламени; отчего-то сейчас не чувствовалось ничего вовсе, будто он стоял посреди пустынной улицы и смотрел на сухую, утоптанную множеством ног, землю или замусоренную мостовую.

Курт снова двинулся вперед, отстраненно слыша, как ломаются угли под сапогами; от каждого шага из-под подошв взметались облачка пепла и легкого серого дымка, а когда нога ступала на все еще слабо светящийся внутренним огнем уголек — тот задушенно и беспомощно шипел, погасая. Стена справа была покрыта мокрой полусмывшейся сажей, запах дыма и влажной копоти здесь был плотным и густым, и к ним примешивался другой — знакомый, узнаваемый, за много лет службы почти уже привычный…

То, что когда-то было человеком, он увидел в нескольких шагах от лестницы, а чуть дальше лежало второе тело, тоже обгоревшее почти до черноты.

— Ах ты ж мать твою… — послышался рядом свистящий полушепот Ван Алена, и охотник отступил назад, прикрыв нос рукавом. — Вот ведь черт…

Курт не ответил, молча подступив ближе к телу у лестницы, и, помедлив, присел подле него на корточки. Дух горелой плоти стал ближе и ощутимей, смешавшись с запахом сажи, дыма, разогретого камня, горячего воздуха; с потолка на локоть, зашипев на коже фельдрока, упал клочок горячего пепла, и Курт рассеянно смахнул его на пол, медленно, с невероятным усилием сдвинув, наконец, взгляд к тому, что прежде было человеческим лицом.

— И… что скажешь? — сдавленно спросил Ван Ален.

Голова мягко закружилась, и мир перед глазами поплыл, будто в бреду, будто он медленно погружался в ледяную, по-зимнему прозрачную воду и теперь смотрел на то, что было вокруг, из-под колеблющейся речной глади — видя и не видя…

Не видя лица перед собою — и вместе с тем видя во всех подробностях, отмечая всё, каждую мелочь, каждую черту…

— Молот Ведьм?

Ледяная вода давила на горло, едва давая дышать и не позволяя произнести ни звука…

«Есть точки, на которые можно надавить — даже на тебя. Есть друзья, приятели, сослуживцы… — Если встанет такой выбор, на них можно закрыть глаза»…

Курт медленно сомкнул веки, переведя дыхание и чувствуя, как вместе с воздухом в легкие устремляется горелый смрад, и снова открыл глаза, не отводя больше взгляда от того, что было напротив, рядом, на расстоянии протянутой руки.

Не отводить взгляда.

Не думать о том, на что он направлен.

Не думать о ненужном. Ненужное — лишнее.

Не чувствовать запаха горелых тел, тепла не остывших стен и ступеней.

Не чувствовать тепла…

Не чувствовать.

Это лишнее.

— Кое-что есть.

От того, как спокойно и отстраненно прозвучал собственный голос, почему-то стало холодно; на мгновение умолкнув, он продолжил, поведя рукой над телом:

— Видишь? Эта рана была нанесена при жизни. Ножевой удар. Хороший, сильный. Пробил брюшину, а также почти прорезал и сломал ребро — вот тут. И нож был хороший — широкий и остро заточенный.

— Такой? — уточнил охотник, поддев ногой что-то, лежащее подле второго тела; Курт обернулся, бросив взгляд на закопченное, испачканное сажей оружие, и медленно кивнул:

— Да, что-то вроде такого. Ее ранили и подожгли дом. Умерла она уже в огне, и умерла не от дыма, задохнувшись, а именно от огня.

— С чего ты взял? — неуверенно спросил Ван Ален, явно смущенный его спокойствием. — И с чего ты взял, что это вообще твоя графиня? Быть может, ей удалось выбраться, и она сейчас у кого-то из соседей или…

— Нет, — оборвал Курт уверенно, и тот запнулся, умолкнув. — Это она. Вот это принадлежит ей, — он указал на лежащий в слое угля и пепла стальной гребень для волос с остатками потекшего серебра на нем. — И лицо. Оно сильно обезображено огнем, но я все равно узнаю его; я его слишком хорошо знаю, да и… все остальное тоже. Что же до первого твоего вопроса — вот, посмотри: локти и колени распрямлены. Когда тело обгорает уже после смерти, они полусогнуты; не знаю, отчего так происходит, но — поверь опыту. У обгорелых уже мертвых тел это наблюдается всегда, руки и ноги застывают в таком положении; если, разумеется, человек не связан так, что остается распрямленным. Она была без сознания или же попросту настолько ослаблена, что не могла шевелиться: тело лежит возле лестницы, а не у выхода. Будь она в силах и в себе — попыталась бы ползти к двери, а не ко второму этажу… А с этим что? — спросил он, поднявшись на ноги и развернувшись ко второму телу. — Нож был рядом с ним?

— Прямо возле руки, — не сразу отозвался Ван Ален, с усилием отведя взгляд в сторону. — И если судить по тем признакам, о которых ты сказал, этот сгорел уже мертвым.

Курт склонился над обугленными останками, всмотревшись; охотник рядом с ним шумно сглотнул, с трудом вдохнув сквозь прикрывавший лицо рукав, но на сей раз назад не отступил.

— Удар в горло, — констатировал Курт, распрямившись. — Края ран обгорели, но если присмотреться — их видно: четыре отверстия, удар нанесен чем-то острым, но без режущих краев… Это ее гребень.

— По крайней мере, она и его забрала с собой, — произнес Ван Ален тихо и, когда Курт распрямился, бросив на него пустой равнодушный взгляд, неловко пожал плечами: — Утешение так себе, понимаю… Слушай, Молот Ведьм, пока мы одни, хочу сказать. Ты это… Когда я насмехался над этой женщиной и над вами, и… Я и не думал, что между вами что-то и в самом деле есть. Я думал — слухи, сплетни, ничего более… Мне очень жаль, что так вышло.

— Твоей вины нет, — отозвался он, отступив от обугленного тела и бросив взгляд вокруг. — Мы сами хотели, чтобы всем так казалось — что это лишь слухи и ничего более. Сами насмехались друг над другом на людях… Сам понимаешь, нам обоим было совершенно ни к чему повествовать о наших отношениях всему свету.

— Она… и правда любовница Императора? Вы опасались, что он узнает и…

— Он знает, — оборвал его Курт, и охотник замер, глядя на него удивленно. — И, сдается мне, его сей факт особенно не беспокоил; и не только потому, что такие их отношения уже давно прекратились… Нет, Ян. Дело не в ее высокопоставленных любовниках и даже не в людской молве. Помнишь, при нашей первой встрече я говорил тебе, что не иметь друзей, семьи и близких — самое надежное и безопасное? Когда нет тех, кто тебе дорог, на тебя нечем надавить, тебя нечем запугать… И тебе нечем нанести душевную рану, чтобы дать понять и напомнить о том, как ты уязвим.

Ван Ален нахмурился, скосившись на тело Адельхайды у лестницы, и осторожно выговорил:

— То есть, ты думаешь, это всё — из-за того, что вы…

— Я не верю в случайности, Ян, — не дав ему договорить, произнес Курт ровно. — Что мы здесь видим? Похоже на то, что грабитель забрался ночью в дом, хозяйка спустилась на шум, он ударил ее ножом, она успела ударить в ответ, но выронила светильник, который был у нее в руке, тот разбился, масло разлилось, случился пожар, и все погибли. Думаю, такую версию и примет магистрат.

— Но не ты?

— Майстер Гессе! — послышалось от двери, и Курт обернулся, глядя на встрепанного бледного Ульмера, который заглядывал внутрь, явно не решаясь войти; на лице молодого инквизитора застыла смесь растерянности и испуга. — Вы здесь?

— Да, Петер, — отозвался он и, бросив последний взгляд на тело перед собой, медленно вышел на улицу перед домом, кивком велев охотнику идти за собой.

— Мне сказали, что ночью был пожар, — косясь на Ван Алена с подозрением, торопливо заговорил Ульмер, с каждым словом отступая все дальше назад, — а когда я узнал, чей это был дом… Я понимаю, что вы с госпожой фон Рихтхофен не слишком ладили, но вы давно были знакомы, и уверен, вам жаль, что с ней приключилось такое… И она фаворитка Императора! Господи Иисусе, только бы не было проблем у Бамберга из-за какого-то подонка!

— В каком смысле?

Того, как Нессель и Лукас подошли со спины, молодой инквизитор не заметил и от голоса ведьмы вздрогнул, резко обернувшись.

— Я могу при них говорить, майстер Гессе? — осторожно осведомился Ульмер, и Курт кивнул:

— Да, им можно верить… Это — Ян Ван Ален, наемник, собиратель легенд и мой давний добрый знакомец. Это его брат Лукас. Ян, Лукас, это Петер Ульмер, следователь третьего ранга, он помогает мне разобраться в моем деле. Полагаю, было бы неплохо всем нам прекратить коситься друг на друга и отныне работать в связке — так будет проще и полезней для всех…

Курт вдруг запнулся на полуслове, и Ван Ален, нахмурясь, спросил напряженно:

— В чем дело?

Он не ответил, глядя под ноги Ульмеру, и тот, проследив его взгляд, растерянно проронил:

— Что такое, майстер Гессе?

— Отойди-ка, — тихо велел Курт, шагнув вперед, и инквизитор попятился, с непониманием глядя на то, как он поднимает с земли коротко обломанную ветку с плоской густой хвоей.

— Пихта, — констатировал Ван Ален. — Что в ней особенного?

— Кроме того, что все это место было затоптано десятками ног, — медленно уточнил Курт, — и опалено жаром, а она будто только с дерева? Скажем, особенного в ней то, что ей здесь попросту нечего делать. Много пихтовых деревьев ты видел поблизости и вообще в Бамберге?

— Неподалеку от города есть небольшой пихтовый лесок, — неуверенно сказал Ульмер. — Она может быть оттуда…

— Принесена неведомой силой? Или кто-то из горожан пытался прибить ею этот огонь?

— Она свежая, — тихо произнесла Нессель, осторожно коснувшись хвои кончиками пальцев, и с нажимом добавила: — Живая еще. Она не могла тут лежать, пока был пожар.

— Может, — неуверенно предположил Лукас, — это кто-то из горожан положил? Ну… не знаю… как выражение соболезнования или вроде того…

— И для этого сбегал в «лесок недалеко от города»?

— Не томи, Молот Ведьм, — нервно поторопил Ван Ален-старший, — говори, я тебя знаю: у тебя бывает такая рожа, когда ты уже знаешь, в чем дело. В чем дело? Откуда эта ветка и почему вообще она тебя так интересует?

— Это пихта, — повторил Курт, подняв глаза и медленно обведя взглядом поредевших зевак вокруг. — Пихта[46]. Таннендорф.

— Деревня, в которой вы… — начал Ульмер и осекся, глядя на ветку почти со страхом; он кивнул:

— … в которой я едва не сгорел заживо.

— Это когда ты… — многозначительно уточнил Ван Ален, кивнув на его руки. — Да?

— Да, — ровно отозвался Курт. — Когда человек по имени Каспар оставил меня истекающим кровью на полу коридора горящего замка.

— И ты думаешь, — неуверенно предположил Лукас, — что это… что — Каспар этот ее положил сюда? Он здесь?

— Не думаю, — мельком переглянувшись с Нессель, возразил он. — Каспар сейчас должен быть… далеко отсюда. Хотя от него всего можно ожидать. Но по всей Империи у него множество последователей, соратников и преданных сторонников, в том числе — действующих по его приказу… Петер, что говорят магистратские о произошедшем?

— Что было ограбление, — неуверенно произнес Ульмер. — Магистратские дознаватели сказали, что нашли хозяйку дома мертвой, а рядом — чье-то тело с ножом… Все, по их мнению, указывает на то, что это была попытка проникнуть в дом, но госпожа фон Рихтхофен сумела достойно встретить грабителя, и, видимо, светильник, с которым она спустилась, разбился…

Ван Ален поджал губы, сухо кашлянув, и Курт, мельком бросив взгляд на пожарище, вздохнул:

— Простого грабителя Адельхайда нашинковала бы прежде, чем он успел бы удивиться. И она не успела выяснить ничего такого, из-за чего ее могли бы захотеть убрать с пути.

Ульмер неловко переступил с ноги на ногу, переводя взгляд со сгоревшего дома на майстера инквизитора; Лукас нахмурился, мельком скосившись на брата и притихшую Нессель, и медленно, осторожно уточнил:

— Я правильно понял, что эта женщина… была не просто свидетельницей, с которой у тебя когда-то внезапно закрутилась любовь, а кем-то более серьезным?

— Адельхайда работала на Императора, — тихо произнес Курт. — Следила за чистотой его ближайшего окружения и in universum[47] — за настроениями среди знати. Здесь она была потому, что до Императора тоже дошли слухи о странностях в Бамберге. Накануне этого пожара я виделся с ней, и она сетовала, что не может отыскать никаких нитей, не имеет никаких предположений… Это совершенно точно не случайно забредший в дом преступник и не попытка оборвать ее расследование. — Курт вновь опустил взгляд на ветку в своей руке и, помедлив, пояснил: — Ее убили для меня. Чтобы нанести удар мне — мне лично. Убили так же, как когда-то едва не убили меня.

— То есть, выходит, и впрямь что-то нечисто с Официумом? — упавшим голосом вымолвил Ульмер. — И кто-то из нас… замешан в чем-то недостойном? И виновен в смерти майстера Штаудта?

— Не обязательно, — качнул головой Курт. — Каспар просто мог выбрать этот момент как самый подходящий; мы встретились с ней спустя несколько лет, он дал нам увидеться, чтобы я освежил в памяти подзабытые чувства, и нанес удар. В том, что однажды он это сделает, ни Адельхайда, ни я не сомневались, это было лишь вопросом времени.

— Положим, это не было просто ограблением, — кивнул Лукас. — Положим, эту женщину убили преднамеренно… Но почему ты решил, что это сделал именно тот, о ком ты думаешь? Из-за ветки?

— Он поджег дом, — коротко отозвался Курт. — Скрыть следы преступления — такого преступления — огонь бы не помог, а случайность я не рассматриваю; стало быть, это не просто пожар, это поджог. И Адельхайду он не убил — лишь ранил ее, оставив умирать в огне. Как меня когда-то. Ветка — лишь контрольный удар, чтобы я понял наверняка. Он хотел, чтобы я понял.

— То есть, — договорил Лукас, — он хотел не просто уничтожить дорогого тебе человека, но еще и ударил по старой ране, зная, каково тебе будет… Да и ей самой тоже. Сраный шутник этот твой Каспар. За такое чувство юмора яйца рвать надо.

— В каком смысле? — хмуро уточнил охотник, и Лукас пояснил со злостью:

— Какой тут смысл, Ян? Он — инквизитор. Она — работала на Императора и сотрудничала с инквизитором. Вдвоем они отправляли на костер еретиков и малефиков. И вот теперь «на костре» оказалась она сама. Думаю, сукин сын, который это сделал, ну, ежели все эти догадки верны, видел в таком раскладе иронию, которую, по его мнению, перед смертью должна была оценить эта женщина, а после ее смерти — Молот Ведьм.

— И? — угрюмо уточнил Ван Ален. — Чего теперь от него ждать?

— Это же Каспар, — отозвался Курт. — И ждать от него можно, чего угодно. Он может стоять за тем, что творится в Бамберге, может попытаться завалить мое расследование. Он может не стоять за тем, что творится в Бамберге, а быть здесь только из-за меня или проездом, или не быть вовсе, и здесь лишь кто-то из его людей с вполне определенным приказом: убить Адельхайду, после чего просто покинуть город. Он даже может вмешаться — и попытаться помочь мне…

— Помочь? — нахмурился Ульмер. — С чего бы?

— У него серьезная беда с головой. У Каспара на мне пунктик: по его глубокому убеждению, никому, кроме него самого, убивать меня не позволено. С нашей встречи в Таннендорфе он грезит идеей устроить мне пафосный поединок, в котором, по его мнению, решится судьба человечества и богов.

— Ух ты, — отметил Ван Ален угрюмо. — А самомнение у мужика то ещё… И что ты намерен с этим делать?

— То, что и делал прежде: завершу расследование смерти inspector’а. А после — либо Каспар решил, наконец, что время для нашей встречи пришло, и сам вылезет на свет, либо — я найду его.

— Как? — тихо спросила Нессель, и он отозвался с кривой усмешкой, от которой ведьму передернуло, точно от холода:

— Поверь, я найду.

— А это еще что за хрыч? — тихо спросил Ван Ален, исподволь указав на человека в отдалении; горожанин в добротном, ладно сидящем платье медленно бродил вдоль редеющей толпы зевак, время от времени останавливаясь перед кем-то из собравшихся и что-то тихо спрашивая. — Вьется тут уж незнамо сколько времени. Не он ли подкинул тебе эту чертову ветку?

— Нет, это вряд ли; это управляющий семейства Гайер, — пояснил Ульмер. — Ральф Витте; мне не приходилось иметь с ним дел, но я знаю его в лицо. Видимо, им тоже доложили о пожаре, и он пришел оценить ущерб — этот дом был собственностью Гайеров — из тех, что они сдавали внаем.

— Гайер?.. — переспросил Курт и, мгновение помедлив, зашагал к управляющему, бросив на ходу: — Я на минуту. Ждите.

Ральф Витте обернулся задолго до того, как Курт приблизился, точно почувствовав взгляд, направленный в свой затылок, и навстречу шагнул первым, первым же поздоровавшись глубоким кивком — уважительно, но вместе с тем сдержанно и невозмутимо.

— Майстер Гессе, — произнес он ровно. — Много слышал о вас, знал, что вы почтили вниманием наш город, и польщен знакомством; жаль, что при таких обстоятельствах.

— Да, обстоятельства не самые радужные, — согласился Курт и кивнул через плечо на дом позади: — Прибыли оценить потери, майстер Витте?

— В этом заключается часть моей работы.

— А в чем еще заключается ваша работа?

Управляющий помолчал, глядя на собеседника оценивающе, и, вздохнув, устало осведомился:

— Что именно вы хотите знать, майстер инквизитор, и что именно от меня хотите услышать? Мое время дорого, а кроме того — принадлежит не мне, посему я бы предпочел обойтись без наводящих вопросов.

— Отлично, — понимающе кивнул Курт. — Мне надо встретиться с вашим работодателем. Чем скорее — тем лучше.

— При всем уважении, майстер инквизитор, встречи с господином Гайером так просто не…

— Я могу явиться к нему как официальный представитель Конгрегации и привлечь его как свидетеля по делу об убийстве императорской фаворитки, — оборвал он, и Витте умолк, нахмурясь. — Есть улики, говорящие о том, что здесь замешана малефиция.

— В самом деле? — ровно уточнил Витте. — И какие же?

— Это тайна следствия, — столь же безвыразительно отозвался Курт. — И согласитесь, всем будет лучше, если я просто нанесу господину Лютбальду Гайеру визит вежливости, и мы проведем несколько минут за приятной беседой о погоде, красотах Бамберга и наиболее любопытных событиях в городе, после чего я не буду более обременять его своим присутствием.

— Я могу передать ваши слова, майстер Гессе, — примирительно пояснил управляющий. — Но должен заметить, что господин Гайер отличается… м-м… твердым характером и отягощен нехваткой свободного времени, посему…

— Передайте, что мне бы хотелось обсудить с ним пару фактов, касающихся его персоны, каковые незадолго до своей смерти мне сообщила госпожа фон Рихтхофен. Думаю, его это заинтересует.

Управляющий снова умолк на мгновение, бросив взгляд за спину майстера инквизитора, на стоящую поодаль его разношерстную команду, и, наконец, кивнул:

— Я передам, майстер Гессе.

— Благодарю вас, — кивнул он, и, не прощаясь, развернулся и зашагал обратно.

* * *

В трактир Курт и Нессель возвращались в молчании, молча же поднялись в комнату и так же безмолвно, не сговариваясь, уселись к столу, подле которого сидели этой ночью. Долгую, бесконечную минуту тянулась тишина — никто не произносил ни слова; Курт сидел недвижимо, точно статуя, рассеянно глядя на пихтовую ветку в руке и чувствуя на себе пристальный взгляд ведьмы.

— Мы не спали всю ночь, — разомкнул, наконец, губы он, вдруг поняв, с каким трудом сейчас дается каждое слово; говорить не хотелось, хотелось умолкнуть, зажмуриться, заткнуть уши и не видеть, не слышать того, что назойливо лезло в мысли, чего сегодня не мог видеть, но что слишком хорошо знал… — Если хочешь — спустись в зал, поешь; я побуду рядом во избежание возможных неприятностей.

— А ты? — тихо спросила Нессель, и Курт с усилием качнул головой:

— Не хочется.

— Мне тоже, — вздохнула ведьма и, помедлив, повторила: — «Возможных неприятностей»… Каких?

— Не знаю, — тяжело отозвался он, бросив ветку на стол. — Но после случившегося я с тебя глаз не спущу и не оставлю одну даже на минуту, даже в запертой трактирной комнате. Если я прав, и смерть Адельхайды — дело рук Каспара, если он взялся за истребление тех, кто мне близок, кто хоть что-то для меня значит…

— И я — из тех, кто что-то для тебя значит?

— Он может так решить, — отозвался Курт, отметив с легкой досадой, что это вышло слишком поспешно, и нехотя уточнил: — И он будет прав. Если с тобой что-то случится, мне будет… не по себе. Не люблю, когда кто-то отдувается за мои неприятности, тем более — когда это люди, сделавшие мне немало добра.

— И если ты прав, — продолжила Нессель тихо, — и это тот самый Каспар, и если он выкрал Альту не потому, что она заинтересовала его как будущая ведьма, а потому что он решил, будто это твоя дочь… Он может… причинить ей вред? Просто в отместку, просто для того, чтобы ударить тебя снова?

— Не думаю. Точнее — убежден, что нет. Если бы Каспар хотел ее убить — он просто сделал бы это сразу; мало того — сделал бы все возможное, чтобы ты или я нашли тело… — Нессель болезненно поджала губы, и он осекся на миг, продолжив чуть мягче: — Альта в безопасности, поверь. Не в самом лучшем положении, но в безопасности: ее жизни ничто не угрожает.

— Я думаю о ней постоянно, — чуть слышно выговорила ведьма. — Не могу не думать. Ем, сплю, говорю с тобой, хожу за тобой по этим улицам, обсуждаю статуи и инквизиторов — а сама думаю о том, где она сейчас, что с ней… Порой мне начинает казаться, что я схожу с ума. Мне начинает казаться, что дочери у меня никогда не было, и мне приснились все эти годы с ней…

— Это нормально, Готтер, — вздохнул Курт, — так бывает. Когда накапливается усталость — и физическая, и душевная — такое случается; наш разум пытается защититься от яви… Так бывало прежде и со мной; просто за годы службы произошло уже столько событий, приключилось столько неприятностей, бед и несчастий, что мой рассудок, кажется, уже давно махнул на реальность рукой и решил, что куда проще будет не пытаться с ней примириться, а существовать где-то над нею. Хорошо хоть, что не отдельно от нее.

На его кривую и вымученную ухмылку Нессель не отозвалась и, невольно бросив взгляд в окно, из которого этой ночью смотрела на далекое зарево, вдруг негромко и осторожно спросила:

— Ты любил ее?

Курт ответил не сразу, собираясь то ли с мыслями, то ли с силами, и, наконец, медленно произнес:

— Никто из нас об этом никогда друг другу не говорил.

— Я спросила не об этом.

— Я знаю.

— Курт… — начала ведьма тихо, и он оборвал, не дав ей закончить:

— Я в порядке.

Нессель поджала губы.

— Врешь, — возразила она уверенно. — Если б ты был в порядке, ты бы этого сейчас не сказал. Я ведь уже знаю тебя. И знаю, что это твое «в порядке» — лишь притворство; тебя разрывает там, в душе, потому что ты не людей вокруг, а самого себя силишься обмануть, уверяя себя, что спокоен.

— Не будь Бруно монахом — тебе бы с ним обвенчаться, вы были б отличной парой… — недовольно буркнул Курт и, помедлив, вздохнул: — Разумеется, я не спокоен, Готтер. Мне тоскливо — дальше некуда, потому что погиб дорогой мне человек, причем погиб, по сути, из-за меня. Я зол, потому что это сделал человек, десять лет подряд ускользающий из моих рук. Я зол на себя, потому что четыре года назад у меня была возможность убить его — и я этого не сделал, потому что тогда тоже стоял выбор между жизнью дорогого мне человека и Каспаром. Я раздражаюсь от того, что даже не знаю — действительно ли у меня этот выбор был, или то, что я видел, было лишь мороком, и мне все это привиделось. Я зол на себя за то, что на самом деле мне не всё равно; а должно быть всё равно. И рад уже тому, что мне хватает сил убедить в собственном спокойствии окружающих и худо-бедно блюсти себя самого, потому что иначе — я просто не сумею делать то, что должен. Иначе рассудок будет пытаться смиряться с реальностью вместо того, чтобы в ней действовать. И что самое важное — плохо от этого будет не столько мне, сколько всё тем же окружающим, которые зависят от моих решений. А это самое худшее, что только может быть.

— И долго ты думаешь так протянуть? — чуть слышно спросила Нессель, и он коротко и сухо рассмеялся, пояснив в ответ на удивленный и почти испуганный взгляд:

— Бруно задал мне этот вопрос — слово в слово — несколько лет назад. Вы с ним и вправду два сапога пара… Пока еще я жив и в себе, Готтер. Это самое главное; остальное — несущественно.

— Я бы на твоем месте…

— Никогда в жизни не дай тебе Бог побывать на моем месте, — тихо и серьезно оборвал ее Курт и повысил голос, вновь не позволив продолжить: — Нам обоим стоит отдохнуть. Уже позднее утро, а мне сегодня предстоит шататься по Бамбергу; и поскольку тебя я без присмотра больше не оставлю — тебе придется таскаться вместе со мною. Надо поспать.

Нессель сидела неподвижно еще мгновение, глядя на него пристально и молча, и так же безгласно кивнула, поднявшись и направившись в свою комнату.

— Не закрывай дверь, — бросил Курт ей вслед, и ведьма, не оборачиваясь, кивнула.

Нессель уснула сразу — сквозь дверной проем было видно, как ровно она дышит; временами дыхание учащалось, на лицо набегала тень, хмурились брови, но через мгновение она успокаивалась, дыхание выравнивалось, и в комнате снова воцарялись неподвижность и тишина, разрываемая лишь доносящимися с улицы голосами. Курт сумел уснуть лишь спустя четверть часа; испытанные приемы, прежде работавшие не один десяток лет, сегодня отчего-то не желали действовать, сон не шел, уличный шум казался втрое более громким, чем был на самом деле, и если обыкновенно погрузиться в дрему мешало скопище мыслей, то сейчас в голове, напротив, звенело гулкое, пустое безмыслие…

Проснулся он так же тяжело, как засыпал, и если б не солнце, подвинувшееся уже к горизонту, Курт решил бы, что сна никакого и не было, что все эти часы он так и лежал, глядя в потолок. Нессель уже не спала — ведьма сидела на своей постели, задумчиво водя гребнем по коротко остриженным волосам, и смотрела на него так, что снова внезапно стало не по себе.

За поздним завтраком ни слова не было сказано о произошедшем этой ночью; Нессель вообще все больше молчала, лишь время от времени бросая на Курта короткие взгляды исподволь, и когда оба уже шли по залитой жарким солнцем улице, он, наконец, не выдержал, устало спросив:

— Что?

— Ты сегодня метался во сне, — пояснила Нессель тихо. — Скрипел зубами и стонал. Я даже проснулась.

— Ночка выдалась неприятной, — согласился Курт, и она нахмурилась:

— Я бы иначе сказала.

— Подумай над тем, что я тебе говорил сегодня утром, Готтер, — напомнил он настоятельно. — Я понимаю, что ты, как и всякая женщина, меня жалеешь, что желаешь мне помочь, и я тебе благодарен за заботу и сострадание; но поверь, этим душекопательством ты сделаешь лишь хуже. И в первую очередь — себе.

— А вот она сделала лучше…

Курт на миг приостановился, глядя себе под ноги, и медленно зашагал дальше, понимая, что не хочет этого спрашивать, но все же спросив:

— Id est?..

— Ты вошел в тот дом, — тихо пояснила Нессель. — Он еще дымился, и под ногами были еще теплые угли, сверху сыпался еще тлеющий пепел — но ты туда вошел… Я остереглась войти, а ты — нет.

Он не ответил, лишь ускорив шаг, когда в противоположной оконечности улицы показалось здание аптеки, и ведьма, вздохнув, умолкла тоже.

* * *

Аптекарь обнаружился в углу просторной комнаты, кажущейся тесной из-за множества этажерок и шкафов; Дитрих Штицль сидел на широком, точно скамья, табурете между двумя распахнутыми окнами и с явным увлечением читал раскрытую почти в самом конце книгу — до задней обложки оставалось всего несколько страниц. На вошедших он посмотрел с раздражением, рывком подняв голову, однако, наткнувшись взглядом на Сигнум на груди посетителя, с готовностью отложил книгу и поднялся навстречу как-то даже слишком поспешно.

— Майстер Гессе! — с преувеличенной радостью отметил он, выходя из своего закутка, и Курт удивленно поднял брови:

— Вы меня знаете?

— Вас все знают, — широко улыбнулся аптекарь, метнув в сторону Нессель заинтересованный взгляд, однако ничего не спросил, лишь широко поведя рукой: — Зачем бы вы ни пришли, я к вашим услугам. Польщен вниманием столь знаменитой персоны.

— Внимание служителей Конгрегации вам не в новинку, насколько мне известно, — заметил Курт, и Штицль нахмурился, чуть отступив назад:

— В каком смысле, майстер Гессе?

— В самом что ни на есть прямом. Ведь к вам регулярно обращается за помощью обер-инквизитор, если я не ошибаюсь? Точнее сказать, обращается его помощник, следователь третьего ранга Ульмер, через которого вы передаете майстеру Нойердорфу некие снадобья, а также вы являетесь в Официум, когда этих снадобий недостаточно и становится необходимым прямое вмешательство лекаря.

— Да… — настороженно согласился аптекарь, снова скосившись на Нессель, молча застывшую спиною к нему, перед этажеркой с травами. — Что-то не так? Я знаю свое дело, и если что-то случилось, то, поверьте, майстер Гессе, я не мог навредить…

— Нет-нет, — возразил он с благожелательной улыбкой. — Ничего не случилось, обер-инквизитор в порядке. Точнее — не так; это я хотел бы спросить у вас, насколько он в порядке и в порядке ли вообще. Alias[48], я хочу знать, что за недуг заставляет его обращаться к вашим услугам.

— О… — проронил Штицль, опустив глаза и внезапно смешавшись. — Но… я не могу обсуждать это с кем бы то ни было, майстер Гессе, простите. Майстер Нойердорф не хотел бы…

— Послушайте, — сухо перебил его Курт, и аптекарь умолк, нехотя подняв взгляд к лицу посетителя. — Вот что я вам скажу. Последние пара дней выдались на редкость нелегкими, и я порядком утомился, в том числе — от долгих разговоров. Сейчас я могу просто взять за грудки Ульмера, помахать перед ним полномочиями, и мальчишка после небольшого нажима расскажет мне всё. Но сами понимаете, медик из него никудышный, посему выданная им информация будет бессистемной, сумбурной и наполовину перевранной, и для того, чтобы ее уточнить, мне придется вновь возвращаться к вам. И поскольку, пусть и отчасти неверная, но информация у меня уже будет, вы мне ее истолкуете, проясните и уточните; id est, так или иначе — я все равно всё узнаю. Давайте же сэкономим нам с вами время, а Ульмеру душевное равновесие. Мне надо знать, чем болен обер-инквизитор и чем это ему грозит.

Аптекарь помедлил, снова искоса бросив взгляд на Нессель, по-прежнему с интересом рассматривавшую этажерку с травами и, казалось, на беседу людей за своей спиною не обращавшую внимания, и вздохнул:

— Хорошо, майстер Гессе. В конце концов, я не думаю, что сказанное мной кому-то навредит… Но поймите и вы меня: майстер Нойердорф недвусмысленно дал мне понять, что не желает распространяться о своем самочувствии.

— Почему?

— Серьезная должность, — отчего-то понизив голос, пояснил Штицль. — Большая ответственность… Ни к чему всем подряд знать, что обер-инквизитор, от коего зависит спокойствие добропорядочных христиан Бамберга, порою не может даже подняться с постели. По той же причине майстер Нойердорф не желал обратиться к вышестоящим, дабы был прислан лекарь, состоящий в Конгрегации: он опасается, что начальство сочтет его неспособным исполнять свои обязанности, снимет с должности и отправит на заслуженный отдых в какой-нибудь монастырь, доживать отпущенное ему время в тоске и праздности.

— Итак, что с ним?

— Много чего, — снова вздохнул аптекарь. — У майстера Нойердорфа проблемы с кровяным давлением: оно поднимается и убавляется непредсказуемо и внезапно, отчего происходили, бывало, даже обмороки. У него проблемы с желудком, порой до страшных болей; составленный мною режим питания несколько облегчил ситуацию, но приступы порой все еще случаются. Также я подозреваю и болезнь сердца, поделать с коей я ничего не могу, могу лишь поддерживать майстера Нойердорфа в относительно активном состоянии, но убежден, что рано или поздно я уже ничем не сумею помочь… Также во дни молодости, при начале своей службы, он получил несколько ранений, которые теперь время от времени дают о себе знать ломотой и болями… В частности, около десяти лет назад было ранение в голову, каковое теперь отзывается внезапной потерей ориентации…

— В каком смысле? — нахмурился Курт, и Штицль поспешно пояснил:

— Нет-нет, не в том смысле, что у майстера Нойердорфа что-то не в порядке с рассудком! Попросту его может одолеть внезапное головокружение или боль, или на несколько минут он может потерять ощущение пространства… Я не думаю, что это как-то может сказаться или сказывалось на его рассудочных действиях, майстер Гессе.

— Вы не думаете или не может? — уточнил Курт с нажимом, и аптекарь, замявшись, отвел глаза.

— Я… полагаю, что не может, — выговорил он не сразу. — По крайней мере, никто никогда о чем-то подобном мне не рассказывал, а я полагаю, что, будь такие проявления, за столько лет это хоть кто-нибудь, да заметил бы. Но в любом случае, эта рана тревожит его всего менее; наибольшее беспокойство майстеру Нойердорфу доставляют именно проблемы с давлением и желудком. Иные люди в его состоянии сидят по домам, переложив заботу о своем бытии на детей, но майстер Нойердорф слишком предан своему делу, чтобы оставить службу.

— Словом, обер-инквизитор Бамберга — по факту старая развалина, которая пытается изображать из себя несокрушимую твердыню, и вы всеми силами поддерживаете этот образ, — подытожил Курт; аптекарь растерянно дрогнул губами, но вслух возмущаться не стал. — И полностью в курсе происходящего, как я понимаю, вы и Петер Ульмер?

— Да, майстер Гессе. Он приходит ко мне за необходимыми препаратами, вызывает меня, если моя помощь требуется непосредственно…

— Обер-инквизитор настолько ему доверяет?

— Полагаю, да, иначе он избрал бы другого человека для таких поручений.

— И долго он еще протянет? — прямо спросил Курт; аптекарь замялся, неловко передернув плечами, и неуверенно ответил:

— Сложно сказать. Майстер Нойердорф может внезапно скончаться завтра утром или нынешней ночью либо же прожить еще лет пять или даже десять… В подобных случаях, знаете ли, сложно давать предсказания; люди его склада порой удивляют, пируя на похоронах и более молодых и здравых собратьев.

— Да уж, знаю… — проронил Курт тихо и кивнул: — Благодарю вас за помощь. Полагаю, мне не стоит говорить о том, чтобы вы не слишком распространялись на тему моего визита к вам?

— Как можно, — обиженно протянул Штицль и неуверенно попросил: — А могу я спросить вас, майстер Гессе?.. Все, что я вам рассказал сейчас, вы передадите вышестоящим, и майстер Нойердорф все-таки лишится места обер-инквизитора? Не то чтоб я был светилом эскулапского сообщества, но возьму на себя смелость допустить, что отсутствие цели, ради которой стоит жить и держать себя в руках, убьет его куда скорее, нежели любая, даже самая нелегкая служба.

— Это вы мне можете не объяснять, — покривился Курт. — Не стану вам обещать, что буду молчать, как рыба, но и не скажу, что тотчас помчусь с докладом к начальству. Что и как я буду делать дальше — станет видно по обстоятельствам.

— Что это значит? — спросила Нессель, когда они, распрощавшись с хозяином, вышли из аптеки; Курт непонимающе нахмурился:

— Что именно?

— «По обстоятельствам». Что это значит?

— Это, — вздохнул он, — значит, что я сам не знаю, что делать, но не желаю говорить об этом всем подряд.

— Ты думаешь, что обер-инквизитор не отдает себе отчета в своих деяниях?

— Не знаю. По нашим беседам нельзя сказать, что он не в себе… Но я не лекарь и не имею представления, как должен выглядеть человек, у которого временами случаются приступы потери связи с реальностью. С другой стороны, списать на эти самые приступы десятки неправомочных казней тоже будет странным: рано или поздно это было бы замечено или им самим, или кем-то из иных служителей Официума, или магистратскими…

— Или всех это устраивает, — неуверенно предположила Нессель. — Что будешь делать теперь?

— Действовать по обстоятельствам, — отозвался Курт, пояснив в ответ на вопросительный взгляд: — Побеседую со стариком Нойердорфом. Навряд ли он скажет мне «прошу прощения, в моменты помутнения разума я творю всякие непотребства, но теперь раскаялся и прошу меня арестовать», однако не поговорить с ним будет глупо… К слову, присмотрись к нему повнимательней, если сможешь.

— Я…

— Знаю, знаю. Не пророчица. Потому и говорю: «если сможешь».

Глава 11

Официум сегодня был не похож сам на себя; склепная безмятежная патетика, царящая в нем прежде, словно отступила и запряталась по углам, дабы не попасть под ноги снующих туда-сюда людей. Их было немного, но из-за контраста с обычным безмолвием и безлюдьем казалось, что здание набито битком, точно клетка птицелова в успешный день. У Официума, правду сказать, денек явно выдался отнюдь не удачным…

Гюнтер Нойердорф казался центром неподвижности в этом маленьком вихре; обер-инквизитор сидел за столом — так же, как и при первой, и при второй встрече с ним, и невольно вспомнился другой старик — так же слишком усталый и побитый жизнью для своей должности и столь же слишком упрямый для того, чтобы это признать…

А вот подобные мысли — зло, напомнил себе Курт, решительно переступив порог, и, пропустив внутрь Нессель, закрыл дверь за собою. Это не Вальтер Керн, безупречный и непогрешимый. Это просто настолько же выжженный тяжелой службой, покалеченный и, вполне вероятно, в итоге скатившийся в пропасть старик.

— А, Гессе, — равнодушно поприветствовал его обер-инквизитор, не двинувшись с места, и безучастным взглядом проследил за тем, как посетители рассаживаются напротив его стола. — Крайне любезно, что вы зашли. Я подумывал пригласить вас для беседы, но поостерегся, предположив, что вы снова можете возмутиться столь неуважительным отношением к вашей персоне, а для того, чтобы наносить визиты самому, я сегодня несколько не в форме.

— Да, я вижу, — покривился Курт; помедлив, приподнялся, перегнулся через стол, всмотревшись в его глаза, и уселся обратно. — Что вы принимали на сей раз?.. Бросьте, не делайте такое лицо; уже по тому, как я задал вопрос, можно понять, что я осведомлен о вашем состоянии, о неписаных обязанностях Ульмера и ваших с майстером Штицлем секретах. Так что вы сегодня принимали?

— Не знаю, — отозвался обер-инквизитор со вздохом. — Я уже закаялся разбираться в сортах той дряни, каковой пичкает меня Штицль. Что-то от нервов… что-то от сердца, от давления… И еще что-то. Если вас беспокоит моя способность к восприятию действительности, Гессе — не тревожьтесь: я в порядке. Что теперь? Отошлете отчет руководству и добьетесь того, чтобы меня засунули в какой-нибудь монастырь, дабы там я околел со скуки?

— Откровенно говоря, пока не знаю: я как раз нахожусь в процессе размышления над этим вопросом. Вам самому не кажется, Нойердорф, что пора бы и на покой? Если исполнять свои обязанности вы можете, лишь под завязку накачавшись неведомой клятой хренью, то, быть может, и ни к чему изводить себя, выжимая до последней капли?

— А что скажете вы сами, когда спустя двадцать-тридцать лет какой-нибудь молодой следователь задаст вам тот же вопрос?

— Столько я не проживу, — возразил Курт, и обер-инквизитор коротко хмыкнул, глядя на него почти с состраданием:

— Да. Я тоже так думал.

Курт на мгновение умолк, глядя в глаза с широкими и неподвижными, точно у рыбы, зрачками, и, наконец, согласно кивнул:

— Понимаю. Когда меня неплохо потрепало на моем первом деле, мне предлагали перейти на службу в архив… Тогда я решил, что лучше уж сдохну на очередном расследовании, но не буду сидеть за столом с бумажками.

— А мне предлагаете замуровать себя в склепе, где даже бумажек не будет… — обер-инквизитор бросил вокруг себя рассеянный взгляд и невесело усмехнулся: — А ведь я уже занимаюсь тем, что вам показалось хуже смерти. Так вот пусть лучше я однажды рухну на этот стол, расплющив нос о стопку с отчетами, и так отойду в мир иной, нежели буду день за днем проводить в праздности.

— Но при всем моем нежелании сидеть за бумажками, — продолжил Курт, — однажды я был готов оставить службу вовсе и уйти, куда скажут — в архив, в монастырь, хоть в запертую келью; лишь бы не пострадало дело. Как бы нам этого ни хотелось, а все же мы для службы, мы для Конгрегации, Нойердорф, а не служба и Конгрегация для нас.

— Дело от моего состояния не страдает, если вы об этом, — сухо возразил обер-инквизитор. — Быть может, я и не способен уже преследовать плюющихся огнем чародеев по крышам города, и даже выйти на место происшествия не всегда могу, но мои разум и опыт все еще при мне. Когда же болезни берут верх, заместить меня вполне есть кому; и я уже предпринял все возможное для того, чтобы этот служитель после моего… так скажем… отхода от дел занял мое место.

— Ибо de facto уже исполняет обязанности обер-инквизитора вместо вас? — докончил Курт и, увидев, как поджал губы Нойердорф, уточнил: — Поскольку это явно не Ульмер — стало быть, речь о Кристиане Хальсе, как я понимаю, следователе первого ранга… Где он сейчас?

— Полагаю, на месте пожара или в рабочей комнате — составляет отчет; или разыскивает свидетелей, или уже нашел и говорит с ними… Я не знаю, Гессе. Это не Петер, и он не отчитывается мне о каждом своем шаге: Кристиан достаточно опытен для того, чтобы не советоваться со мною при всяком вздохе. Я получаю от него отчет, когда ему есть что сказать… или отчет о том, что сказать нечего, но такое бывает нечасто.

— К слову, где сейчас этот парнишка?

— Отправился к Штицлю; нужные мне препараты закончились, а на случай внезапного приступа лучше иметь их в наличии.

— Я только что от вашего аптекаря, Ульмера там не было.

— Видимо, вы разминулись в пути, — пожал плечами обер-инквизитор. — Навряд ли он вздумает своевольничать; Петер рвется доказать собственную значимость для Официума и в целом для Конгрегации, но, к счастью, рвение обыкновенно не заглушает в нем голоса разума и здравого отношения к собственным возможностям.

— Сдается мне, он не Конгрегации желает доказать свою важность, — тихо проронила Нессель, когда, распрощавшись с Нойердорфом, они вышли в коридор. — А своему начальнику лично.

Курт пожал плечами:

— Скорей всего. Но, увы, судя по настрою старика, ему не светит ни повышения, ни особого признания его заслуг, коих, как я понимаю, не столь уж много. Если, конечно, их не присваивает себе метящий на место обера Кристиан Хальс, следователь первого ранга, которому лишняя строчка в характеристике не помешает, в то время как инквизитор третьего ранга как-нибудь перебьется и без нее — ему не столь потребно… Эй! — окликнул он проходящего мимо человека, похожего на заморенного многодневной работой писца, и тот вздрогнул, остановившись и глядя испуганно и напряженно. — Кристиан Хальс. Где мне его найти?

— Вон там, — с заметным облегченным вздохом и плохо скрытым раздражением бросил тот, указав себе за спину. — За этим поворотом, третья дверь.

— Кажется, этот Хальс сейчас на месте, — задумчиво глядя в спину удаляющемуся посетителю, произнесла Нессель. — И этот человек только что с ним говорил. И он, похоже, не из здешних служителей.

— Видимо, и есть один из тех самых свидетелей, — хмыкнул Курт, кивнув вперед: — Идем. Если ты права, наш чудо-следователь и будущий обер Бамберга как раз относительно свободен.

Кристиан Хальс был занят: это стало ясно с первого беглого взгляда. Небольшая комнатка за третьей дверью от поворота коридора была залита солнцем, бьющим в распахнутое окно; солнце освещало заваленный исписанными листами стол, чернильницу, пустой табурет, выдвинутый почти на середину комнаты, и склонившегося над столом человека одних с Куртом лет — тот сидел на монструозном, громоздком стуле, явно видавшем на своем веку еще плотника Иосифа. На вошедших без стука гостей хозяин комнаты взглянул почти свирепо, рывком распрямившись, и, скользнув взглядом по груди майстера инквизитора, нахмурился, увидев Сигнум.

— Курт Гессе, как я понимаю, — произнес Хальс отрывисто и умолк, вопросительно глядя на его спутницу, тихо застывшую в стороне от двери.

— Готтер Нессель, expertus, — представил Курт, прикрыв за собою створку, и кивком указал ведьме на стул: — Присядь… Как я понимаю, вы и есть тот человек, благодаря которому обер-инквизитор все еще ухитряется делать вид, что он — обер-инквизитор.

Тот помедлил, глядя на то, как Нессель осторожно умащивается на стуле, и уселся тоже, одарив гостя нарочито удивленным взглядом.

— Как я должен это понимать? — уточнил он ровно; Курт молча и неспешно прошел дальше в комнату, остановился у окна, привалившись спиной к подоконнику, и, наконец, в том же полублагодушном тоне пояснил:

— Аd verbum[49], как же еще. Дабы пресечь длительные беседы не по теме и сберечь нам обоим время, сразу отмечу: не более чем час назад я говорил с аптекарем Штицлем, а пару минут назад — с самим Нойердорфом, и я рад уже тому, что он был способен внятно изложить мне ситуацию, невзирая на то, сколько пилюль и настоек плещется в его желудке.

— Принимаемые им снадобья на способность связно мыслить не влияют, — нехотя возразил Хальс с внезапной усталостью. — Уж если что и осталось при Гюнтере, так это здравый ум… Итак, околичности мы миновали; я готов выслушать причины, побудившие оторвать меня от дела. И, если это не особо претит легенде Конгрегации, я бы предпочел обойтись без лишней официальности.

— Легенде не претит, — кивнул Курт, — легенде так даже проще… Что же до причин, по которым я тебя отвлекаю, то они, собственно, только что мною и были изложены.

— Если ты говорил с Гюнтером, не понимаю, что может быть нужно от меня; мне добавить нечего.

— Pro minimum я бы хотел, наконец, побеседовать с настоящим обер-инквизитором этого городишки, — возразил Курт. — А это — actu[50] — ты.

— Хорошо, — согласился Хальс все так же утомленно. — Что ты хочешь знать?

— Всё, — пожал плечами он. — Для начала было бы неплохо рассказать мне, что происходит с Нойердорфом. Сам он хорохорится, аптекарь страшится, как бы его не обвинили в халатном отношении к пациенту, спрашивать же у Ульмера, боюсь, нет смысла: будет врать и выгораживать начальство.

— А я не буду? — усмехнулся Хальс, и Курт бледно улыбнулся в ответ:

— Вот и посмотрим.

— Гюнтер плох, — уже серьезно ответил инквизитор, опустив взгляд и явно уже непроизвольным, неосознанным движением попытавшись оттереть намертво въевшиеся в пальцы правой руки чернильные пятна. — Сколько он еще вынесет — неведомо. И да, сейчас уже его работа почти совершенно лежит на мне; он норовит следить за всем, всё держать под контролем, во всем участвовать, порой дает бесценные советы — опыт есть опыт; но быть, как прежде, везде и всегда — уже не может. Больше мне, по-видимому, и сказать нечего…

— Id est, из всего Официума работаешь ты один?

— Петер старается, и у него неплохо выходит, если ты об этом, — возразил Хальс, снова подняв к нему взгляд. — Парень не великий мудрец, Молотом Ведьм ему не стать, но исполнительностью он с лихвой замещает большую долю свою недостатков. Да и прозрения у него порой случаются; пару расследований мы успешно завершили благодаря именно его идеям.

— И о расследованиях, — кивнул Курт. — Как ты понимаешь, меня интересует именно тот период, когда пошел вал арестов, коими интересовался Георг Штаудт. Если я правильно понял из просмотра протоколов, началось это не внезапно, но все же какая-то точка, от которой можно начать отсчет, наблюдается.

— Видел мой отчет по этому поводу?

— Да, именно о нем и спрашиваю. Ты все еще уверен в том, что писал тогда?

— «Уверен» — немного не то слово, которым можно обозначить происходящее в последнее время, — недовольно заметил Хальс. — Но да, под каждой строчкой того отчета подпишусь, если потребуется, снова. Считаю, что все началось с дела лавочника, который внезапно, ни с того ни с сего, сам, без давления сознался в малефиции.

— А точнее, явился сдаваться.

— Точнее — да, — согласился инквизитор. — Причем нельзя было сказать, что он себя оговорил: были свидетели, которые видели, как он громко и четко произнес, поссорившись со своим конкурентом, «да чтоб тебя черти подрали». Поздно вечером сыновья, не дождавшись его домой, отыскали его тело на улице.

— Подранным.

— В полосы.

— Бродячие псы?

— Да нет их в Бамберге, вот в чем проблема.

— Мысли, что лавочника подставили, не было?

— Была, разумеется, и была самой первой. Можешь просмотреть протокол расследования: версию проверили и отмели.

— И все же мне с трудом верится в Дьявола, который лично явился для того, чтоб наброситься на прохожего и вцепиться в него когтями, точно оскорбленная девица, по слову какого-то лавочника.

— Мне тоже, посему тогда, поговорив с добровольным обвиняемым, я отпустил его домой до конца разбирательства; заподозрить его в прямом убийстве поводов также не было — согласно свидетельским показаниям, он все это время был среди людей и на виду. А на следующий день лавочник, будучи в раздраженном состоянии, бросил кому-то из своих приятелей, схохмивших насчет «малефика», нечто вроде «да чтоб у тебя язык отсох».

— И он отсох.

— Точней, парень себе язык откусил. Прямо там, прямо спустя несколько мгновений. Умер, само собой — от потери крови. Тут лавочник резко передумал являться с повинной и попытался сделать ноги из Бамберга, походя выкрикивая проклятья всем пытавшимся его задержать. Но тут горожане то ли со страху, то ли не от большого ума не разбежались, прячась, а накинулись, рот заткнули, повязали и притащили его в Официум. После его казни, сдается мне, все и началось; и малефики, внезапно обнаружившиеся средь простых бамбержцев, и всплеск преступлений. Уж не знаю, как это связано — то ли совпало так, то ли у горожан в головах что-то сдвинулось… Городок-то небольшой, тихий, громкие происшествия тут всегда были редкостью, а тут вдруг такое… Сделать выводы не берусь, но настаиваю на том, что до того случая все было, можно сказать, спокойно.

— Inspector Георг Штаудт, — произнес Курт с расстановкой. — Он говорил с тобой?

— Ему я рассказал то же самое, если ты об этом. Мой отчет он тоже видел.

— Он был осведомлен о том, как обстоят дела в Официуме на самом деле?

— О состоянии Гюнтера не знал точно.

— О чем еще спрашивал?

— В основном о судье Иоганне Юниусе и смерти его дочери. Интересовался слухами о призраке в доме.

— А кто установил факт отсутствия этого самого призрака?

— Я, — отозвался Хальс устало. — Провел там две ночи; ничего. Никаких бродящих по комнатам девиц с петлей на шее, никаких летающих силуэтов, никаких завываний и мутных фигур в окнах; словом, ничего из того, о чем сплетничали в городе. Дом, ясное дело, освятили — на всякий случай и по причине самоубийства в нем — но никаких призраков там, убежден, отродясь не водилось.

— Штаудт интересовался чем-то еще? То есть, интересовался ли особенно, более детально, нежели чем другим? Нет идей, куда он мог направиться в тот день, когда исчез?

— Ни малейших. Расспросил меня о семействе Юниус, о призраке, о том, как проводилось расследование — и молча ушел. Он вообще был, знаешь ли, не слишком общительным и словоохотливым.

— Да, наслышан… — вздохнул Курт и, подумав, осторожно спросил: — А внезапно присмиревшими шайками в городе он не интересовался?

Хальс удивленно поднял брови, откинувшись на потертую спинку стула, и непонимающе переспросил:

— Шайками?..

— Я заметил, что в Бамберге спокойно по ночам. Тишина, никто не шатается по улицам; убежден, что вполне можно посреди ночи пройти из квартала в квартал неосвещенными улицами и не быть ограбленным. А также до меня доходили слухи о резне, которую кто-то устроил старейшинам бамбергского отребья; да и не только им.

— А-а, — кивнул Хальс, — вот ты о чем… Было дело. Около года назад разгорелась уличная война — подонки устроили передел города. То ли их старики слишком зарвались, то ли кто-то из молодых решил прибрать к рукам все, что те нажили непосильным трудом, деталей не знаю, но и не суть; суть в том, что резня была и впрямь знатная. Трупы находили ad verbum всюду.

— И ни магистрат, ни Официум не вмешались?

— А зачем? — передернул плечами Хальс. — Всякая шваль режет друг друга — и слава Богу, добропорядочным горожанам стало легче дышать. После первой волны смертоубийств на время наступило затишье, а затем — видимо, тем, кто остался, не по душе пришлись те, кто встал во главе после стариков; и пошла вторая волна. Вот с тех пор — ты прав, в городе по большей части тишь да благодать. Изредка что-то происходит, ясное дело, да и кражи не так чтоб совсем прекратились, но такого, как прежде, когда из дома ввечеру носу не высунешь — не стало… Давно ничего серьезного не приключалось, до этой ночи, — со вздохом присовокупил Хальс и, помявшись, уточнил: — Говорят, там то ли императорская любовница сгорела, то ли твоя?

— Кто говорит? — уточнил Курт, и инквизитор неловко пожал плечами, отведя взгляд:

— Слухи… свидетели… Одни говорят, что погибшая была императорской фавориткой, а другие — что ты уж больно ретиво суетился вокруг пожарища и все пытался её живой отыскать, а после остался там до утра и полез в еще дымящийся дом, дабы найти тело… Вот я и предположил. Соболезную, если что.

— Благодарю, — сухо отозвался Курт. — А кто это сделал — свидетели не говорят? Не нашлось тех, кто что-то видел, слышал?

— Кто и что мог увидеть и услышать глухой ночью? — скептически покривился Хальс, толкнув ладонью ворох исписанных листов на столе перед собою. — Вот, куча показаний, и все одинаковые: спал, проснулся от дыма или голосов, или засыпал, но увидел зарево и вышел посмотреть… Как и что случилось — неизвестно. Поскольку дело не рядовое, Гюнтер велел подсобить магистратским; да и мне самому, по чести сказать, не хотелось бы, чтоб впоследствии говорили «Бамберг? А, это тот городок, где императорскую любовницу убили». Или «любовницу Молота Ведьм», даже не знаю, что для дурной славы скажется сильнее…

— Разумно, — холодно заметил Курт, увидев краем глаза, как брезгливо поджала губы ведьма. — Версии есть?

— С версиями я пока обожду, — уклончиво ответил Хальс. — Спешка — она сам знаешь, когда только нужна… Сейчас любое слово может отозваться дурно; ведь я все еще помню, для чего прибыл тот inspector и для чего здесь ты. Болтать при тебе лишнее, сам понимаешь, не хочется — кто знает, какие из моих слов ты после вывернешь против меня, Гюнтера или Официума, а тем паче — после гибели своей женщины. Молва о том, что Гессе Молот Ведьм ничего и никого не любит и ни о чем не страдает, конечно, добрела и до нас, но я не желаю проверять на собственной шкуре, в самом ли деле это так, или это происшествие сдвинуло тебе крышу и лишило здравого взгляда на реальность.

— Логика есть, — равнодушно согласился Курт, ни на мгновение не замявшись, и в глазах Хальса промелькнуло удивление пополам с внезапной неприязнью. — И все же, если будут новости — по этому ли происшествию, по пропаже Штаудта, просто ли вспомнится что-либо, о чем ты мне не сказал — скажи. Где я остановился, ты, полагаю, осведомлен; беспокоить меня можно в любое время.

— Учту, — кивнул Хальс и умолк, выразительно указав глазами на дверь.

— Неприятный человек, — шепотом заметила Нессель, когда дверь эта закрылась за их спинами, и Курт кивнул:

— Согласен, обер-инквизитор из него выйдет отменный.

— Я, вообще-то, сказала не так.

— Так, — серьезно возразил он. — Просто сказала иначе… Или ты рассмотрела в нем что-то?

— Не знаю… — неуверенно выговорила Нессель. — Он как железо. Непробиваемый, плотный…

— Как я?

— Нет, он не скрывает себя; не умеет и, видно, не желает. Просто так он глядится, так ощущается.

— Нам стоит составить ведьмо-инквизиторский словарь, — вздохнул Курт. — Но надеюсь, я понял тебя правильно; и если я понял правильно — наши выводы совпадают, и ты все ж сказала то, что сказал и я. Остается лишь полагаться на то, что мы оба не ошиблись… Будет обидно, если с парнем что-то не так.

— Почему ты спросил его об уличных шайках? Ты что-то узнал, понял что-то? Петер Ульмер сказал — магистрат считает то, что случилось, ограблением, ты с ним не согласен; это как-то связано?

— Пока не могу сказать… Я вчера узнал, что в Бамберг однажды явились какие-то люди, которые вырезали всех, кто представлял собой хоть что-то более-менее серьезное в здешнем преступном сообществе. По виду похожи на наемников; условий не выдвигали, требований не предъявляли, просто перерезали большую часть старшин — и исчезли. Сейчас тут довольно скромно, если сравнивать с иными городами, существуют несколько мелких шаек, которые ни на что серьезное не замахиваются. И примерно в то же время пошла волна арестов Официумом и магистратом простых горожан… Я не знаю, как это связано и связано ли вообще, но единовременность этих двух событий не может не насторожить. К слову, сегодня вечером нам предстоит еще одна встреча с местными подонками; поскольку ты теперь от меня ни на шаг — тебе придется идти со мною.

— Думаешь, там я буду в большей безопасности? — усомнилась Нессель, и он уверенно кивнул:

— Со мной — да.

* * *

Увидеть в трапезном зале трактира Ульмера в компании братьев Ван Аленов Курт, надо признать, не ожидал. На долю мгновения застопорившись у порога, он прошел к столу, за которым разместилась троица и, придвинув от соседнего стола два табурета — себе и Нессель — молча уселся, так же без слов вопросительно воззрившись на молодого инквизитора.

— Как хорошо, что вы быстро вернулись, майстер Гессе, — облегченно произнес Ульмер, понизив голос и исподволь оглядев зал. — Майстер Нойердорф отослал меня с поручением, и…

— К аптекарю; я знаю, старик мне сказал, — кивнул Курт, и тот осекся, уставившись на него растерянно и почти с испугом.

— Вы уже знаете… — произнес Ульмер, наконец, со вздохом и неловко передернул плечами: — Но вы ведь не станете подавать прошение об отстранении его от должности обер-инквизитора? Он вполне справляется, и…

— Это я тоже знаю; сей вопрос мы обсудили и с ним самим, и с Хальсом. Сейчас здравие обер-инквизитора Бамберга меня беспокоит в последнюю очередь, если это не связано с моим расследованием. Давай вернемся к тому, что ты намеревался сказать.

— Да, — спохватился Ульмер поспешно. — Я допустил некоторое своеволие; у аптекаря я еще не был, потому что сделал крюк к сгоревшему дому и забежал в магистрат, дабы переговорить с городскими дознавателями и уточнить кое-что. Я не ставил об этом в известность майстера Нойердорфа, дабы лишний раз не тревожить… Не могу сказать, что у меня есть какие-то точные сведения, какие-то выводы, но мне не нравится то, что я узнал. Вы говорили, что не верите в версию магистрата — «ограбление и случайный пожар». Нет-нет, я не хочу сказать, что я вам не поверил, но сами понимаете, я не мог не проверить и… Словом, я побеседовал с теми, кто осматривал дом, и сам заглянул туда.

— Не томи, — подстегнул его Ван Ален, и Ульмер нахмурился:

— Я просто пытаюсь объяснить майстеру Гессе…

— Я понял тебя, — оборвал его Курт. — И вовсе не оскорблен твоим желанием выяснить все самолично; напротив, всецело одобряю его. А теперь говори, что узнал.

— Дом остыл, и магистратские смогли добраться до второго этажа, где нашли тела трех слуг: двух мужчин и женщины. Женщина была в постели, а мужчины — на полу. То есть, выходит, они не спали, когда приняли смерть. Но почему они не спустились, чтобы помочь своей хозяйке, почему вообще она оказалась внизу одна, наедине с грабителем? Почему хозяйка сама пошла проверять, что это за шум внизу, а не послала кого-то из слуг? И то, как они погибли… Если они задохнулись от дыма — то почему они вне постелей? Если они были в состоянии проснуться, стало быть, были и в состоянии идти, но почему-то остались на месте. Я подумал, их хватило на то, чтобы проснуться, но не осталось сил выйти… Но — у всех троих? Все трое лежали посреди своих комнат, и это значит, что все они проснулись одновременно и одновременно же задохнулись, сделав одинаковое количество шагов к выходу? Так не бывает. Люди различаются выносливостью, по-разному просыпаются…

— Значит, их убили до того, когда пожар разгорелся, и все, что они успели — это сделать несколько шагов, вскочив с постелей, когда убийца вошел в комнату, — предположил Лукас, и Ульмер многозначительно поднял палец:

— Именно! Или их обездвижили — например, ударили и вышибли сознание; об этом более точно сказать не могу, тела я не осматривал. Но это подтверждается еще кое-чем: свидетели, которые видели самое начало пожара, говорят, что полыхнуло сразу. Они не видели, как именно все началось, но когда уже началось — горело сразу мощно и всюду. Если бы пожар завязался с нижнего этажа, как утверждают магистратские, то лестница выгорела бы первой, выгорела бы полностью, а по ее остаткам еще умудрились подняться на второй этаж сегодня. И перекрытия выдержали, и второй этаж — такой же горелый, как и первый, ничуть не меньше; и все утверждают (и вы, майстер Гессе, в том числе), что пламя во время пожара там было таким же густым.

— Если б это было потому, что туда поднялся огонь с первого этажа, — продолжил Ян, — то, опять же, выгорела бы эта чертова лестница. И первый этаж сгорел бы целиком, хрен бы его так просто потушили, и туда уж точно было бы не войти после пожара — перегорели бы и рухнули балки. Словом, дом не прогорел насквозь, но при этом почему-то выгорел изнутри полностью. То есть…

— То есть, его именно подожгли, — подытожил Ульмер. — В нескольких местах, чтобы наверняка.

— Ты сказал о своих выводах магистратским? — спросил Курт, и тот мотнул головой:

— Нет, для того я и ждал вашего появления, майстер Гессе: хотел спросить совета. Должен ли я делиться этой мыслью с ратом или с Хальсом, или с обоими, или не делиться ни с кем из них? Что мне делать?

— Пока не говори ничего. Никому. Запаникуют и наделают глупостей.

— Понял, майстер Гессе, — кивнул Ульмер с готовностью. — Быть может, хотя бы Хальсу?

— Он здравомыслящий парень, — вскользь улыбнулся Курт. — И когда придет время ему стать вашим обером — пророчу, пожалеть об этом вам не придется… Но все же пока не стоит. Просто поверь мне на слово.

— Если он замешан в темных делишках, — скептически заметил Лукас, — решение вполне верное. За всем этим не стоит забывать, что кто-то укокошил вашего служителя, который должен был проверять благонадежность своих собратьев.

— А вы здесь какими судьбами? — не ответив, спросил Курт. — Петер хотел рассказать о своих выводах, а вы?

— А мы хотели узнать о твоих, — пожал плечами Ван Ален-старший. — Ну, и есть кое-что из новостей…

— У меня выводов пока никаких. Разрозненных и неведомо как связанных сведений множество, наметок уйма, но выводов нет… А у тебя что за новости?

— Не знаю, насколько это связано с твоим или нашим делом, — заговорил Ван Ален неуверенно, придвинувшись к столу ближе, — и связано ли вообще, но кое-что есть. Помнишь, я сказал, что этой ночью был…

— У свидетельницы, — подсказал Курт, когда охотник замялся, и тот неловко кивнул, исподволь скосившись на Нессель:

— Да… Я знаю, что ты подумал… и правильно, в общем, подумал… Но это неважно, важно то, что она и впрямь свидетельница — подружка Катерины Юниус.

— Подруга дочери Юниуса? — нахмурился Курт. — Как зовут?

— Франциска Йенсен.

— В протоколе о ней не упоминалось.

— А кто составлял протокол? — уточнил Лукас, вперив пристальный взгляд в Ульмера, и тот смятенно отвел взгляд, замявшись.

— Кристиан Хальс, — вымолвил он, наконец, неохотно. — Но я и сам о ней впервые слышу; что за свидетельница, свидетельница чего?

— Вполне возможно, — с расстановкой ответил Ван Ален-старший, — что свидетельница неблаговидных деяний судьи, каковые и привели его к столь плачевному финалу.

— И что сказала твоя Франциска?

— Чего сразу «моя»… — буркнул Ван Ален недовольно. — Просто процесс опроса несколько затянулся и…

— Ян, — многозначительно произнес Курт, и тот кивнул, запнувшись:

— Да. Так вот. Судейская дочка была у нее незадолго до папашиного ареста и вообще всей этой шумихи с отравленным лавочником — приходила поплакаться. Рассказала, что отец прошлым вечером явился домой поздно и во хмелю, а дома еще и усугубил как следует. Усугублял весь вечер, покуда не свалился почти буквально: дочка еле успела довести его до постели. Так вот, по ее словам, судья был мрачным, пил угрюмо, все время что-то бормотал и на кого-то бранился, а потом усадил дочку напротив и стал ей пороть какую-то проповедническую чушь.

— В каком смысле? — нахмурился Ульмер, и охотник неопределенно помахал рукой:

— Нес что-то насчет возмездия. Прочел ей проповедь о том, как важно быть добродетельной и блюсти заповеди, что люди могут никогда и не узнать о грехах, таящихся в душе, но Главный Судия все равно все видит и рано или поздно воздаст. А в конце концов заявил — «так нельзя больше». Просекаешь, Молот Ведьм, что это может значить?

— Так и сказал?

— Так и сказал, — кивнул Ван Ален торжественно. — Франциска запомнила это слово в слово, потому что дочка судьи это запомнила слово в слово и несколько раз повторила — все пыталась понять, о чем это он.

— И о чем он? — тихо уточнила Нессель; Курт вздохнул:

— А дело-то, похоже, приобретает совсем нехороший оборот…

— Убрали судью, — уверенно подвел итог Ван Ален. — В чем-то он был замешан, что-то он сделал или делал какое-то время и однажды решил соскочить; а об этом, похоже, имел глупость ляпнуть тем, с кем проворачивал эти таинственные делишки. И его заткнули. Было это, напомню, до того, как началась суета с лавкой; потом уж завертелась эта история, Юниуса арестовали, а потом и дочка якобы удавилась.

— «Якобы»? — переспросил Ульмер. — Ты думаешь, что она не повинна в смертном грехе?

— Я думаю, она повинна только в том, что ее отец влез в какую-то мутную историю, — покривил губы Ван Ален. — И то ли ей стало известно что-то, то ли они решили, что известно — это уже неважно, важно то, что дочку наверняка попросту убрали вслед за папашей.

— Зачем такие сложности? — неуверенно возразила Нессель. — Почему было просто не убить его?

— Убийство судьи, да еще и вместе с дочерью… — вымолвил Лукас со вздохом. — Нет, это такое событие, которое взбудоражило бы город и привлекло ненужное внимание. А ну как кто-нибудь начал бы копать и докопался бы до истины? А так… Никаких подозрений, все чисто. Город сам казнил его и — забыл о нем. Самоубийство дочери выглядело логичным и тоже не вызвало никаких подозрений: что взять с девки, ни силы воли, ни духа перенести несчастье, да еще и одиночество, вот и наложила на себя руки; всё стройно, чисто и гладко.

— Но это же все меняет… — проронил Ульмер тихо. — Майстер Гессе, как полагаете, об этом следует рассказать майстеру Нойердорфу или Хальсу?

— Старику не следует точно, — хмуро отозвался Курт и, подумав, договорил: — Да и Хальсу пока тоже. Спроста ли он не внес ее имя в протокол? Не знал о ней, знал, но не счел свидетельницей, потому что она не упоминала этой истории, или умолчал нарочно?.. Ян, кому еще твоя Франциска рассказывала об этом?

— Да никому. Судейская дочка была ее единственной подругой, ваши к ней приходили, но интересовались лишь душевным состоянием Катерины перед смертью. Франциска, поразмыслив, решила, что история с перепившим судьей к делу не относится, а только добавит сложностей, а потому промолчала.

— Но тебе рассказала, — тихо заметила Нессель, и Ван Ален передернул плечами:

— Так спрашивать надо уметь…

— А пропавший inspector? Он не говорил с ней?

— Нет.

— Зараза… — пробормотал Курт тоскливо. — По всему выходит так, что о деле судьи Юниуса Штаудт знал много меньше моего — он не являлся ни к одному свидетелю из тех, что не упомянуты в протоколе, пользовался только теми куцыми сведениями, которые есть в наличии у Официума и магистрата — и все равно нашел больше, чем я. А он бессомненно нашел больше, чем я, иначе не был бы убит.

— У нас всё, — удрученно развел руками Ван Ален. — Ума не приложу, во что ваш пес Господень мог вляпаться.

— Одно точно, — сумрачно сообщил Лукас. — Всё к тому, что никакого разгула малефиков в Бамберге нет, а ведутся здесь какие-то грязные игры вполне обыденного характера. Имей место и впрямь колдовские штучки — не понадобилось бы ничего из этого; не пришлось бы вот так запутанно подставлять судью, не пришлось бы убивать инквизитора и прятать труп, не пришлось бы вешать дочку… Пара вареных мышей, пачка травок, пара заклятий — и каждый из них скончался бы тихо, от природных причин и безо всяких подозрений.

— И к чему это ты? — напряженно уточнил Ван Ален; тот передернул плечами:

— Это не наши дела. Малефиков здесь нет, и по-хорошему — нам бы стоило отсюда свалить, рассказать нашим, что в городе все в порядке, и больше сюда не соваться.

Охотник молча вздохнул, сместив взгляд с брата сначала на молчаливую Нессель, потом на Ульмера, на Курта и, наконец, медленно качнул головой:

— Уезжай один. Я останусь.

— Ян, только не начинай опять, — просительно-угрожающе выговорил Лукас, и Ван Ален натянуто улыбнулся:

— Да брось. Мы уже не раз работали порознь…

— Да. Из-за тебя и того, что ты всегда всё решаешь за нас обоих.

— Так реши сейчас за себя сам, — предложил охотник, широко поведя рукой и завершив этот жест на двери трактира. — Уезжай. Заметь, я тебя не удерживаю, не уговариваю и отпускаю одного — сам! — со спокойной душой. Признаю, что ты совсем большой мальчик и не нуждаешься в няньках. Уж добраться до наших и поведать им о том, что мы выяснили — это ты точно сумеешь без меня; да и я без тебя Богу душу чай не отдам. Молот Ведьм за мной присмотрит.

— Если верить слухам — все, за кем он присматривает, в итоге именно этим и кончают, — буркнул Лукас и, скосившись на майстера инквизитора, коротко бросил: — Без обид.

— Стало быть, это я за ним присмотрю, — погасив улыбку, твердо произнес Ван Ален. — Этот парень однажды спас мою шкуру, и сейчас я не намерен бросить его барахтаться в одиночку, когда он оказался в заднице.

— Справедливости ради, — возразил Курт негромко, — напомню, что и ты тоже, в общем, выдернул меня тогда с того света, да и в последнем бою вовремя оказался рядом пару раз… Ян, в том трактире мы все спасали друг друга, прямо или косвенно, и вести счет долгов сейчас крайне глупо. Если дело лишь в этом — то не стоит менять семью на инквизитора с проблемами.

— Ладно, — резко и почти зло сказал охотник. — Я не хотел, но ты меня вынудил… Я считаю, что я просто обязан остаться и помочь тебе, чем смогу; и что б ты там ни говорил, Молот Ведьм, я думаю, что и ты бы помог мне, окажись я в таком же дерьме. Какой-то больной ублюдок убил твою женщину; я помню, что ты мне говорил о родных и друзьях, но это не значит, что я с тобой согласен. Ты мне, может, и не друг до гроба, но я считаю, что человек, с которым мы плечом к плечу несколько дней и ночей подряд дрались с тварями, не то же самое, что случайный собутыльник в придорожном трактире. Это не говоря уж о том, что в одном ты все же прав: и вы, и мы — пусть каждый по-своему, но все ж одно дело делаем, как ни крути. Такое основание — пойдет?

— Не, — возразил Курт с нарочитой печалью. — Слишком превыспренне.

— У меня еще один резон есть в запасе, — усмехнулся Ван Ален. — Мне до чертиков любопытно узнать-таки, что тут происходит, и если повезет — с кем-нибудь подраться.

По собравшейся за столом маленькой компании прокатились тихие смешки, и Лукас обреченно и укоризненно, но уже без прежнего ожесточения, произнес со вздохом:

— Ты неисправим… Ну, хорошо; пусть так. И что мы будем делать дальше? Идеи, план, наметки, хоть что-то — есть? С чего начнем в свете последних новостей?

— Будем думать, — ответил Курт, когда Ван Ален сник, неловко и понуро пожав плечами. — Есть кое-какие мысли, но вам пока ничего не скажу: не хочу напрасно обнадеживать и еще больше запутывать вас и себя.

Глава 12

— Ты не сказал им о местных шайках и своих подозрениях … Почему?

Курт не ответил; сойдя с мостика, посторонился, пропустив мимо небольшую группку женщин с пустыми корзинами, и невзначай обернулся, бросив взгляд на улицу позади. Нессель нахмурилась:

— И думаешь, за нами следят?

— Не думаю, — возразил он, кивком головы указав путь, и зашагал дальше. — Уверен. И — да, я им не сказал. Ни к чему пока.

— Но о том, кем была твоя убитая подруга, сказал…

— Теперь эта тайна особого значения не имеет. Если среди тех, кто со мною рядом, нет сообщников Каспара — эта информация не пойдет дальше и ничего не изменит. Если есть сообщники — они и так об этом знают: на одном из прошлых расследований Адельхайду раскрыли. Она и работать-то продолжала на свой страх и риск… Зато реакция на раскрытие этих сведений может оказаться крайне интересной.

— Какой, например?

— А вот об этом я пока умолчу.

— Кому из них ты не веришь?

— Всем, — ответил Курт, не задумавшись, и Нессель удивленно воззрилась на него:

— Всем? И при этом ты говорил, что к этому охотнику мне следует идти, если с тобою что-то случится?

— И именно так тебе и следует сделать, — столь же уверенно подтвердил он. — Ему я не верю в наименьшей степени… Готтер, я не верю никому — ни старым друзьям, ни новым знакомцам, ни даже самому себе. Практика показала, что и это порой нелишне.

— Но почему-то веришь мне.

— И тебе не верю тоже. Но если в прочих, включая себя самого, я подозреваю злонамеренность и двуличие, то в тебе могу опасаться лишь невольного вреда по недомыслию.

— Так заумно меня дурой еще ни разу не называли, — мрачно сообщила ведьма, и Курт примиряюще улыбнулся:

— И не думал. Попросту опыт общения с людьми у тебя своеобразный и невеликий, а потому ты легко можешь быть обманута; и сколь бы хорошо ты ни управлялась со своими чувствами, а все же однажды они могут взять верх, а когда это случается — разум отступает и совершает ошибки. Это я тоже знаю по себе… Сюда.

Нессель на миг замялась, когда Курт рывком потянул ее к себе, резко завернув за угол; почти пробежав безлюдный проулок, они тут же снова повернули в соседнюю улочку и двинулись дальше прежним размеренным шагом.

— Как это — не верить себе? — спросила ведьма спустя минуту, настороженно косясь по сторонам; не заметить разительного контраста между припозднившимися горожанами, что встречались им прежде, и обитателями этих улиц, не могла даже она. — Я понимаю, когда берут верх чувства, тогда можно сделать то, за что сам себя потом коришь, но… Почему ты сказал, что подозреваешь в себе «злонамеренность и двуличие»; разве так может быть? Сколько бы ты ни прикидывался перед другими и собою, не думаю, что ты способен запутать самого себя настолько.

— И я так не думал когда-то. И когда понял, что ошибался — этого урока мне хватило на всю жизнь.

— Расскажи.

— Тебе это не понравится, — покривился Курт, и Нессель невесело усмехнулась:

— Мне не понравится сама история или то, как в этой истории смотрелся ты?

— И то, и другое.

— И все-таки, — произнесла ведьма настойчиво; он вздохнул, помедлив, и пожал плечами:

— Ну, как знаешь… Помнишь, десять лет назад, когда я покидал твою сторожку, ты сказала, что на мне проклятье?

— Предсмертное проклятье женщины, — тихо уточнила Нессель, кажется, внезапно пожалев о своем любопытстве. — Это связано с нею?

— До встречи со мной, — не ответив, продолжил Курт, — она развлекалась тем, что заводила себе любовника, а когда он надоедал ей — убивала; сама или нанимая для этого тех, кто подобными делишками зарабатывал себе на хлеб. Таким образом она отправила на тот свет четверых. Она была чародейкой, сильной, очень сильной. Кое для чего ей хватало одного взгляда; никаких ниток, палок, фигурок, лампад и заклятий — один лишь взгляд. А уж когда дело все ж доходило до фигурок и иголок, противостоять ей было попросту невозможно.

— Она тебя…

— …приворожила, — договорил Курт, когда ведьма замялась. — Я расследовал смерть одного из убитых ею студентов, и ей пришло в голову, что следить за моими успехами изнутри — отличная идея. Я и без того был в нее влюблен, но она этого не знала и наложила приворот; в итоге результат оказался… сногсшибательным. От того, чтобы прыгать вокруг нее, подобно щенку, готовому слушаться любой команды, меня спасла только моя природная устойчивость к вмешательству в мой разум — ты и сама заметила, что я таковой обладаю.

— Она не природная, — тихо возразила Нессель. — Сам твой разум и создает эту защиту. Быть может, ты не полностью осознаешь это, но именно ты сам себя ограждаешь от подобного вторжения. Быть может, не будь ты таким всё и вся подозревающим занудой — все было бы иначе…

— Вот как… — произнес Курт, бросив взгляд за спину, и снова ухватил ведьму за локоть, свернув на соседнюю улочку. — Не стану спорить, я слишком плохо смыслю в подобных материях. Возможно, ты и права. В те дни я порой начинал замечать, что со мной происходит нечто странное, однако дальше осознания самого факта дело не шло; стоило ей поднажать — и я сдавался. Я вываливал перед ней служебные секреты, рассказывал обо всем, что удавалось узнать в моем расследовании, а она удачно делала вид, что лезет с расспросами, просто потому что желает мне в этом расследовании помочь… Или не слишком удачно, не знаю; но тогда мне так казалось.

— Как я сейчас? — все так же тихо уточнила Нессель. — Она лезла в твое расследование, как сейчас это делаю я? И ты верил ей так же, как мне сейчас веришь, и так же, как мне сейчас, рассказывал обо всем?

— Да, — ровно отозвался он. — Примерно так. С одним существенным отличием: сейчас я делаю это по собственному произволению.

— Ты уверен?

— Как я и сказал прежде — самому себе я теперь тоже никогда не верю до конца. И не могу не признать, что собственной откровенности с тобою сам же удивляюсь… Но больше склоняюсь к тому, что в данном случае я себе подконтролен; даже если оставить в стороне то, что я ощущаю, тому есть множество простых логических обоснований. Перечислить?

— Не стоит, — поморщилась Нессель. — Лучше расскажи мне, чем завершилась ваша история.

— Я сжег ее, — ответил он коротко и, бросив взгляд на притихшую ведьму рядом, добавил: — Но ты ведь и сама это знала?

— Хотелось услышать это от тебя, — с усилием выговорила та. — Услышать, как ты это скажешь… И я так и не услышала главное.

— И что главное?

— Она полюбила тебя.

— Да, — согласился Курт сдержанно. — Ее новая игрушка понравилась ей больше, чем она ожидала… Свое расследование я тогда завершил и призвал убийцу к ответу. Считаешь меня мерзавцем?

— Я могла бы так сказать, — не сразу ответила Нессель, глядя себе под ноги. — Это было бы просто: ведь мне не доводилось бывать на твоем месте, и я легко могу тебя осудить, в сравнении с тобою ощутив себя такой добродетельной… И ты прав — не дай Господь на твоем месте побывать. Но упрекнуть тебя я не смогу: убийство — это злодеяние, за которым следует кара, и эта кара не должна миновать убийцу только потому, что это влюбленная в исполнителя закона женщина.

Курт удивленно хмыкнул, скосившись на ведьму, и та, по-прежнему не поднимая к нему взгляда, отозвалась:

— Да, знаю. Я сама пугаюсь того, что говорю. Я с детства многие годы ненавидела Инквизицию, а потом… появился ты. И теперь уже я сама не убеждена в том, что могу себе доверять.

— Дело не во мне, — возразил он уверенно. — Ты просто увидела и поняла сама, насколько всё неоднозначно. Будь кто другой на моем месте — думаю, результат был бы тем же.

— Не уверена, — едва слышно пробормотала Нессель.

Курт не ответил, указав влево, на приземистый трактирчик в нескольких шагах от них, с непонятным самому себе облегчением оборвав разговор:

— Нам сюда. Держись рядом со мною и не говори лишнего.

Нессель молча кивнула, войдя в трактир следом за ним и, кажется, стараясь спрятаться за его спину целиком; лица посетителей и владельца при виде майстера инквизитора в сопровождении женщины в одеянии послушницы вытянулись, и откуда-то из дальнего угла едва слышно и глумливо донеслось:

— Оп-ля…

— Доброго… э… вечера вам, — настороженно проговорил Вурцель, распрямившись за своей стойкой, точно мачта. — Не знал, что вы к нам придете… э… с гостем, если вы понимаете, о чем я.

— Понимаю, — кивнул Курт, пройдя вперед, и насильно, как ребенка, усадил Нессель за свободный стол, присев на соседний табурет. — Дабы развеять возникшее недоумение, сразу оговорю сей щекотливый момент. Это — служитель Конгрегации. Что означает «ей запрещены личные отношения во время проведения расследования» и «любое покушение на ее жизнь и здоровье карается, как покушение на любого иного служителя». Во всем прочем — просто представьте, что ее тут нет, и я один.

— Сложно это будет, майстер инквизитор, — примиряюще улыбнулся Вурцель и вздохнул. — Парень наш, простите, еще не пришел. Вот уж с полчаса, как должен быть тут, но припаздывает что-то…

— Ему было сказано, кто именно и почему хочет с ним увидеться?

— Да, — кивнул хозяин, — а как же. Лично с ним говорил и обрисовал всю ситуацию; он понимает, что дело серьезное, и обязательно придет, просто подождите чуток. Хотите пива пока или еще чего?

— Нет, благодарю, — отмахнулся Курт, нахмурясь. — Ты намекнул, о чем пойдет речь и что я хочу спросить?

— Да… — смятенно отведя взгляд, пробормотал Вурцель, тут же горячо возразив: — Но если это вы к тому, что он мог сделать ноги из Бамберга — так это нет, майстер инквизитор, Маус и сам не в восторге от того, что тут творится, и даже, как мне показалось, обрадовался, что вы решили во всем разобраться. Сказал, что непременно придет. Вы просто подождите.

— Хорошо, — вздохнул Курт, усевшись поудобнее, и добавил: — И пока жду, задам здесь присутствующим еще пару внезапно возникших вопросов… Вы знаете, что был пожар этой ночью?

— А как же…

— Был, знаем.

— Еще б не знать, — передернулся Вурцель, — как полыхало-то…

— Магистрат, — продолжил Курт, скользя взглядом по напряженным лицам, — считает, что это было неудачное ограбление. Что некто забрался в дом, хозяйка застукала его на месте, началась драка, и они убили друг друга, походя перевернув светильник. Кому-нибудь есть что сказать об этом?

— Да Боже упаси! — оскорбленно и немного испуганно возразил Вурцель. — Вы если о том, что это кто-то из наших — так нет! Это же дом Гайеров, а в их владения мы не суемся, майстер инквизитор, если вы понимаете, о чем я.

— Вот как… — проронил Курт, и хозяин запнулся, насторожившись. — Должен сказать, что на сей раз не совсем понимаю. Хочешь сказать, что с Гайерами у вас договор, или по какой-то причине с ними опасно связываться?

— Опасно — не то слово, — сникнув, отозвался Вурцель. — Им принадлежит половина города, и ходят слухи, что вторая половина поголовно им должна, включая едва ль не самого епископа. Говорят, что однажды какой-то парень влез в дом, который они сдавали внаем, и хорошо там поживился; так они поставили на уши весь магистрат и парня, уж не знаю как, нашли и схватили. И его нашли, и того бедолагу, что купил у него краденое. Говорят, Гайеры сдавать их под арест не стали, а увезли обоих в свой замок на острове, и оттуда следующей ночью до самого утра слышались крики, а парня и скупщика никто больше не видел. Магистратские сделали вид, что ничего не было… Но слухи-то не пресечешь так вот запросто. А мы люди понятливые, нам по два раза повторять не надо; есть, в конце концов, еще полгорода в нашем распоряжении, и к Гайерам мы не суемся, от греха. А те дома, что они уже продали — их эта семейка из своего внимания выпускает и более ими не интересуется: не их дело уже, кто там чего грабит, крадет или еще чего. Там и пробавляемся; но тоже так… аккуратно.

— Думаешь, те наемники могли иметь отношение к этим дельцам? — предположил Курт. — Пришлые ребята, если я верно понял, намекнули на то, что Бамберг хотят видеть тихим и добропорядочным некие «уважаемые люди этого города». Не захотелось ли Гайерам расширить зону влияния на город целиком?

— Черт их знает, майстер инквизитор, — понуро вздохнул Вурцель и, помявшись, добавил: — Тут до нас уже слух донес, чей это дом сгорел ночью-то… ну, что хозяйкой там была ваша… гм… Вот Богом клянусь, чтоб мне сдохнуть на месте — не наши это, за это я вам ручаюсь!

— Быстро у вас слухи ходят, однако… Боишься, что я в отместку за убитую любовницу вашему кварталу веселую жизнь устрою? — невесело хмыкнул Курт. — Расслабься. Я и сам знаю, что это не ваши, слишком многое с магистратской версией не вяжется; а тебя я спросил — так, для порядка и на всякий случай. И как вижу, не напрасно спросил, узнал кое-что любопытное… Что-то для простого опоздания слишком долго вашего парня нет. Сидеть здесь до ночи я не имею ни возможности, ни желания, а посему, Вурцель, пусть кто-нибудь все же укажет мне его дом, я навещу его сам.

— Майстер инквизитор… — почти просительно начал хозяин, и Кут чуть повысил голос:

— Я оценил вашу готовность помочь, парни. Крайне благодарен вам за то, что готовность сию изъявили сами, первыми, и я хорошо понимаю ваши опасения и даже готов чтить кое-какие из ваших правил. Но сейчас — не тот случай; и думаю, вы уже сами давно поняли, что происходит в вашем городе нечто нешуточное. Посему — давайте-ка обойдемся без лишних сложностей. У вашего парня есть важные сведения, и они мне нужны, а главное — вам самим нужно, чтобы я их получил и применил к делу. Где его дом, Вурцель?

В маленьком зальчике воцарилась тишина; присутствующие исподволь переглядывались друг с другом, старательно избегая взгляда майстера инквизитора, владелец трактирчика нервно ковырял ногтем стойку перед собою, и на лице его отражалась жесточайшая внутренняя борьба.

— Я вас провожу сам, — решительно сказал он, наконец, подняв глаза и пытаясь не отвести взгляда. — И я тоже хотел бы услышать, что Маус поведает. Вы сами сказали: всем ясно, что происходит что-то серьезное, и коли уж это серьезное касается нас прямо, я хочу знать, что это.

— Вполне справедливо, — кивнул Курт, поднимаясь. — Не возражаю.

— За меня останься, — бросил Вурцель в сторону, и один из посетителей молча кивнул, двинувшись к стойке; сам владелец прихватил висящую на гвозде потрепанную шапку, напялив ее по самые уши, будто там, за дверью, его ждал осенний холод, и указал широким жестом на дверь: — Идемте, майстер инквизитор. Только давайте так: я впереди, а вы чуток в отдалении, чтоб не видно было, что вы со мною, если вы понимаете…

— Я понимаю, о чем ты, — кивнул Курт, поднимаясь. — Веди.

* * *

Идти пришлось долго — Вурцель петлял по улицам и улочкам, порой исподволь оборачиваясь, дабы убедиться, что майстер инквизитор не отстал, нырял в просветы между домиками, которые не были в полном смысле ни улицами, ни проулками, и однажды во второй раз прошел один и тот же перекресток. Домик, к которому их маленькая группка вышла в итоге, притулился на отшибе — на некой с первого взгляда не заметной глазу границе между «большим городом» и неблагополучными кварталами. В нисходящих сумерках окна жилища с распахнутыми ставнями казались безжизненными, серыми квадратными пятнами — не освещенные изнутри, безмолвные, пустые.

— Это тут, — тихо сообщил Вурцель, когда Курт приблизился, остановившись рядом с ним у порога; хозяин пивнушки как-то суетливо огляделся, удостоверяясь, что тесная улочка вокруг пуста, и четко выбил на двери замысловатый перестук. — Что-то, кажется, его и дома нету, тишина такая…

— Ну-ка, стой, — вдруг оборвал его Курт шепотом и указал на тонкую, как ножевое лезвие, щель между дверью и косяком — от стука Вурцеля створка подалась внутрь, приоткрывшись. — Не заперто. Это, как я понимаю, для вашего брата совсем не обычное дело?

— Ерунда какая-то; чтоб Маус — да вот так дверь нараспашку? — непонимающе пробормотал тот и подался вперед, явно намереваясь войти.

Курт перехватил его за локоть, оттащив назад и в сторону, и строго велел, кивнув на Нессель, молча и напряженно застывшую рядом:

— Останься с женщиной. Защищать ее ценой жизни не прошу, но все же пригляди за ней, пока я там осмотрюсь. Это — понятно?

Вурцель на мгновение замялся и согласно кивнул, довольно бесцеремонно подтолкнув ведьму ближе к стене, где ее было всего хуже видно и с улицы, и из окон дома. Курт медленно извлек оба кинжала из ножен, лишь теперь отметив, какая кругом тишина и насколько далеко в вечернем воздухе разносится каждый звук. Если в доме что-то не в порядке, их уже услышали…

Дверь он приоткрыл опасливо, с облегчением отметив, что петли смазаны идеально и повернулись без единого звука, и медленно шагнул внутрь, мысленно кроя себя последними словами за то, что именно сегодня вышел без арбалета, решив, что для беседы в пивнушке он не потребуется. Проходная комната была пуста и укрыта тишиной. Курт осторожно прикрыл за собою дверь и, мягко ступая, прошел дальше, пытаясь услышать хоть какой-то шорох, уловить хоть какой-то признак жизни в этом могильном молчании и недвижности. Проем без створки по правую руку от Курта вел в кухню; медленно приблизившись, он заглянул внутрь, бросив взгляд мельком. Холодный очаг, полка и крючья с утварью, маленький старый стол с неубранными остатками ужина… Никого…

От донесшегося будто откуда-то издалека приглушенного, сдавленного звука Курт вздрогнул, невольно сжав пальцы на рукоятях, и рывком обернулся, тут же застыв на месте и задержав дыхание, дабы не нарушать тишины; несколько мгновений он стоял неподвижно, вслушиваясь и ничего не слыша, и тихо отступил от входа в кухню, выйдя на середину комнаты. По левую руку было две двери, с виду совершенно одинаковые, но одна из них, если верить собственным представлениям об устройстве подобных городских домов, вела в кладовую, а другая — в соседнюю комнату, но какая куда — понять было невозможно.

Курт медленно прошел вперед, морщась от того, как едва заметно, на грани слышимости, поскрипывают половицы под ногами, и остановился снова — в паре шагов от каждой из дверей; звук собственного дыхания и стук крови в висках уже стали казаться громоподобными, заглушающими все прочие отзвуки…

Ш-шух…

Слева. За дверью слева. Еле различимый, почти неслышный звук — подошва башмака, двинувшаяся по доскам пола…

Дверь Курт распахнул ногой, приняв оружие наизготовку, и на пороге замер, глядя на то, что было в комнате.

Кровь на полу — некрупными темными кляксами. Потемнела от пыли и похожа на пятна грязи, но это кровь. Запах крови в воздухе. Запах крови, кислого пота и боли. Запах липкого, густого страха. Знакомый, слишком хорошо уже знакомый за столько лет. Связанный парень на полу, прислоненный к стене спиной — с наскоро всунутым кляпом и бледным, как луна, лицом; ошметки одежды рядом, тело — в порезах, кровоподтеках и свежих гематомах. И вооруженный широким кинжалом человек в шаге от него, человек без лица — лицо скрыто плотной тканевой повязкой и низкой надвинутой шапкой…

Доля мгновения промчалась в стылой неподвижности и безмолвии, и Курт сорвался с места, устремившись вперед. Человек с кинжалом замялся ощутимо дольше, чем просто от растерянности, точно все еще решая, что делать, точно все еще колеблясь, стоит ли защищаться или нападать, и метнулся к окну, выходящему на безлюдную улочку, соседнюю с той, где остался ждать владелец пивнушки. Курт бросился следом, настигнув его в два прыжка уже у самого проема; тот уперся ладонями в подоконник, оттолкнулся от пола и, изогнувшись совершенно невероятно, ударил обеими ногами, угодив по левой руке, сбив в сторону направленный на него кинжал и ощутимо саданув в кадык. Отшатнуться удалось в последний миг, но все равно воздух в глотке встал колом, жгучей льдиной полоснув по горлу, в глазах потемнело, и держащая оружие ладонь отнялась, напоследок вспыхнув острой болью в левом запястье. Сквозь туман в глазах Курт увидел, как противник, не выпуская кинжала из рук, нырнул в окно рыбкой и, перевернувшись через голову по земле, вскочил на ноги, тут же исчезнув из виду. Вдогонку Курт кинулся, не дожидаясь, пока развеется темная пелена перед взором, не пытаясь подобрать второй кинжал поврежденной рукой; привычным, наработанным движением выскользнул в проем, походя отпустив мысленную здравицу извергу-инструктору, чьими стараниями тело совершило нужные движения само, без лишних понуканий и ненужных раздумий…

В узком проулке было пусто, ни движения, ни звука; от безликого человека не осталось ни следа… Куда теперь? Направо? Налево?..

Когда голос Нессель прорезал тишину вечерней улицы внезапным пронзительным визгом, Курт бросился ко входу в дом, на повороте врезавшись в угол стены плечом и едва не поскользнувшись на какой-то липкой дряни в слое покрывающего землю мусора. Ведьма стояла у самой двери, вжавшись в стену, бледная, как тот связанный парень в комнате; Вурцель, оторопелый и напряженный, с коротким ножом в руке застыл чуть впереди, неловко прикрывая ее собою и глядя вслед убегающему прочь человеку. Курт пронёсся мимо, бросив на обоих взгляд мельком и отметив, что оба целы; беглец уже скрылся за поворотом, и он прибавил скорости, предчувствуя, что противника уже не догнать — там, за домами, начинался настоящий лабиринт из улиц и проулков, скрыться в котором было делом нескольких мгновений…

Улочка за поворотом была пуста и безлюдна, как и параллельная ей улица, тоже растекающаяся неровными лучами более мелких и узких. Вокруг плавала тишина, не нарушаемая ни единым звуком, кроме чьего-то далекого явно нетрезвого женского смеха, доносящегося из раскрытого окна. Еще несколько мгновений Курт стоял на месте, неведомо на что надеясь, потом тихо ругнулся, вбросил клинок в ножны и развернувшись, и так же бегом возвратился к дому.

Нессель все еще вжималась в стену, а хозяин пивнушки все еще стоял чуть впереди, по-прежнему с ножом в руке, и во взгляде, направленном на майстера инквизитора, уже не было недавней растерянности, лишь настороженность и немой вопрос.

— Ушел, — ответил Курт хмуро, и Вурцель выдохнул, с заметным облегчением спрятав нож:

— Господи Иисусе… Кто это, майстер Гессе? Что он там делал, в доме?

— Убивал вашего Мауса, полагаю, — отозвался он, приблизившись к ведьме. — Цела?

Нессель медленно кивнула, сжав бледные губы в тонкую линию и, кажется, с трудом удерживаясь от того, чтобы расплакаться; лесная ведьма, когда-то, в неполные двадцать лет, в одиночку убившая медведя-шатуна, похоже, никак не могла освоиться в мире людей, стремившихся убивать друг друга…

— Убивал? — переспросил Вурцель напряженно. — Что значит… Вы его видели?

— За мной, — велел Курт, не ответив, и широким быстрым шагом прошел в дом, в дальнюю комнату со связанным человеком у стены.

Тот уже не сидел — лежал на боку, хрипло и судорожно дыша; выплюнутый на пол кляп пропитался кровью, и с уголка губ на пол медленно капала вязкая слюна, окрасившаяся алым. Курт присел перед парнем на корточки, подобрав с пола свой второй кинжал, и осторожно, стараясь не задеть распухшие под веревками руки, разрезал путы.

— Маус, черт подери, Дева Мария… — ошарашенно пробормотал Вурцель от двери, и веки хозяина дома тяжело, с усилием поднялись. — Что с ним, майстер инквизитор?

— Сломаны ребра, наверняка есть внутренние повреждения — били в живот и, скорее всего, ногами; куча порезов… — перечислил Курт. — Не знаю, выживет ли… Готтер, можешь взглянуть, как он?

Нессель, молча приблизившись, присела перед Маусом, осторожно ощупала раны и, переглянувшись с Куртом, на несколько мгновений задержала ладони на груди человека на полу, прикрыв глаза и глубоко вдохнув.

— Ничего не смогу сделать, — тихо вымолвила она, наконец, убрав руки и поднявшись. — Большая потеря крови, разбиты внутренности… Он вот-вот умрет.

— Кто это сделал? — пробормотал Вурцель непонимающе. — Зачем?

— Маус? — позвал Курт, не ответив; парень медленно сместил взгляд на склонившегося над ним человека со Знаком, и шумно, с бульканьем, сглотнул. — Ты знаешь того, кто был здесь?

Хозяин дома с усилием шевельнул губами, сипло вдохнул, закашлявшись, и еле слышным надтреснутым шепотом выдавил:

— Нет…

— Чего он хотел? Что ему было нужно от тебя, чего добивался?

— Чтобы я рассказал… зачем пропавший инквизитор заходил в дом судьи… — еще тише проговорил Маус. — А я не знаю… правда не знаю… И спрашивал, кому из инквизиторов я рассказал про это… а я никому… Он не поверил…

— Пропавший инквизитор заходил в дом судьи Юниуса? — уточнил Курт. — Это точно? Не бродил вокруг дома, а именно входил туда? Когда это было?

— В день… когда он исчез… — прохрипел Маус, снова сорвавшись в кашель, и застонал, ткнувшись в пол лицом: — Я видел, как он бродил вокруг… случайно… А потом отпер дверь и вошел…

— Отпер или взломал? Маус? — повысил голос Курт, когда парень со свистом выпустил воздух из легких, закатив глаза и обмякнув. — Маус? У него был ключ, или он взломал замок?

— Он умер, — тихо сказала Нессель, отступив на шаг назад. — Может, он тебя и слышит, но ответить уже не сумеет.

— Зараза… — зло вытолкнул Курт, жалея о том, что поблизости нечего пнуть, кроме тела уже бесполезного свидетеля, и медленно перевел дыхание, пытаясь успокоиться.

— Это что же, — недоверчиво произнес Вурцель, по-прежнему держась у двери, — это значит, что на него убийцу кто-то навел? Кто? И зачем?

Курт снова промолчал, глядя на изломанное тело у своих ног, и, помедлив, перекрестил мертвеца, тихо, с расстановкой, выговорив, пытаясь утихомирить самого себя произнесением привычных слов:

— Requiem aeternam dona ei, Domine, et lux perpetua luceat ei. Requiescat in pace. Amen[51], — завершил он с сожалеющим вздохом и поднялся на ноги, обратившись к Вурцелю и пояснив уже почти спокойно: — Затем, чтобы он не рассказал мне того, что я хотел услышать. И надо заметить, они своего добились.

— Кто — они?

— Тот, кому нужно было его молчание, и тот, кто ему помог, указав на неожиданного свидетеля, — пояснил Курт, многозначительно присовокупив: — А неожиданным я назвал его потому, что до нашей беседы в твоей пивнушке никто о нем не вспоминал или не знал, кроме тебя и кого-то из твоих людей. Никому из тех, кто проводит расследование со мною, я не рассказывал об этом. Стало быть, наводчик — среди ваших; кто-то, кто связан со всем происходящим в Бамберге (точнее, с людьми, в этом замешанными), но кто прежде не слышал о том, что Маус видел пропавшего инквизитора в тот самый день. Слышал бы — Мауса убрали бы раньше, еще даже и до моего появления в городе.

— Это, извините, майстер инквизитор, херня какая-то, если вы понимаете, о чем я, — категорично и оскорбленно возразил Вурцель. — Нашим-то это к чему? Никогда мы не мешалась в делишки малефиков, и чтоб еще быть замешанным в смерти инквизитора — да что ж мы, совсем уж тупицы, по-вашему?

— Все, что угодно, может быть причиной. Просто и бесхитростно — деньги. Или, скажем, помощь в том, чтобы подняться по вашей лестнице иерархии повыше, нежели прежде — если это те же люди, что устроили резню средь вашего брата. Или такие причины, о которых мы в жизни бы не догадались, пока их не услышали б. Как бы там ни было, пока ты не упомянул Мауса при мне в присутствии твоих людей, он был жив и здрав.

— И что ж теперь? — хмуро спросил хозяин пивнушки. — Это значит, что он любого из нас может вот так подставить по каким-то своим резонам?

— Вспомни, кто был при нашем разговоре тем вечером, — велел Курт наставительно. — И о каждом вызнай, был ли он прежде в курсе того, что было известно этому парню, или узнал об этом от тебя. Аккуратненько так поинтересуйся, невзначай. Только, когда выяснишь, не предпринимай ничего без меня, а то знаю я, как в вашем кругу принято вести расследование, видел… Просто расскажи мне, сколько таких набралось и кто они.

— Дожил, — пробормотал Вурцель тоскливо. — В подчинении у инквизитора ходить начал…

— В подчинении у меня иначе ходят, — возразил Курт без улыбки. — А с тобою у нас равноправное соработничество.

— Мышоноче-ек!

От женского голоса, внезапно раздавшегося у входа в дом, Вурцель вздрогнул и отступил назад, а Нессель едва не подпрыгнула. Курт замер, опустив ладонь на рукоять кинжала, сделав шаг к двери из комнаты, и приложил палец к губам. Ведьма кивнула, застыв на месте, хозяин пивнушки нахмурился и подвинул ладонь ближе к неприметной складке в одежде, где был спрятан его короткий нож.

— Мышонок, а чего это у тебя дверь нараспашку? — игриво поинтересовался приближающийся голос, и в комнату заглянула круглая девичья мордашка вряд ли много старше полутора десятков лет. — Так тебя однажды кто-нибудь…

Девица запнулась, вперившись взглядом в людей перед собою; мгновение прошло в молчании, потом ее взгляд сместился к Знаку на груди Курта, к истерзанному телу на полу, и гостья завизжала, с неожиданной прытью отскочив назад и бросившись прочь. Вурцель метнулся за нею, и Курт перехватил его за локоть:

— Не стоит. Она тут явно не при делах, а о смерти вашего парня все равно вскоре узнали б.

— Да, но не застукали бы меня над его трупом! — злобно огрызнулся тот; Курт передернул плечами:

— Об этом не тревожься. Прикрою. По-моему, она толком и не поняла, кто здесь был, и единственное, что привлекло ее внимание — мой Сигнум. Посему — давай-ка, делай отсюда ноги и не забудь, что я сказал: выясни, кто из твоих людей впервые узнал о Маусе в тот вечер.

— А у вас-то самого проблем не будет? Если вы понимаете, о чем я… — с сомнением осведомился Вурцель, и Курт нарочито широко улыбнулся:

— Я следователь с особыми полномочиями. В случае необходимости я и впрямь могу любого скрутить по рукам и ногам и порезать на клочки; в крайних ситуациях — даже местного обера. Но благодарю за заботу.

Хозяин пивнушки на его улыбку не ответил, передернувшись, точно от холода, развернулся и поспешно вышел прочь.

Глава 13

Дом убитого Курт покидать не стал; вместе с Нессель, притихшей и безмолвной, он обошел остальные комнаты, исследовав жилище Мауса скорее для очистки совести, нежели и впрямь надеясь отыскать нечто полезное, и вышел на улицу, уже снаружи дождавшись явления магистратских следователей. Оба явившихся городских деятеля на изувеченное тело смотрели с заметным испугом, вопросы майстеру инквизитору задавали осторожно и явно опасаясь ляпнуть лишнее, и вскоре, перемежая речь извинениями и запинками, дозволили оному удалиться.

В комнату трактира Курт и Нессель вошли уже в глубоких сумерках; ведьма по-прежнему молча зажгла светильник на столе и, с видимым раздражением сорвав с головы крюзелер, швырнула его на табурет. Курт запер дверь на засов и, пройдя по всем комнатам, закрыл ставни; отстегнув кинжал, сунул его под подушку, меч пристроил в изголовье, а арбалет, вынув из чехла — на стол.

— Не думаю, что сегодня нам что-то грозит, — пояснил он в ответ на пристальный взгляд ведьмы. — Но предпочитаю поостеречься. Паранойя губит куда реже, чем беспечность.

Нессель не ответила, лишь вздохнув и неопределенно поведя плечами, и Курт нахмурился, подойдя ближе и заглянув ей в лицо:

— Что с тобой? Тебя все это настолько напугало? Брось, я скорей всего преувеличиваю опасность; вряд ли он полезет в трактирную комнату, кем бы он ни был… Прости, что втянул тебя в свои дела.

— Я сама напросилась, — возразила ведьма тихо. — И меня мало волнует собственная судьба. Сегодня я поняла, что не уверена в судьбе дочери.

— В каком смысле?

— Ты сказал, что не оставишь меня ни на минуту, — тихо произнесла она, и Курт запнулся, не сразу найдясь с ответом. — Ты говорил, что глаз с меня не спустишь, а сам оставил одну. Он мог убить меня там, у этой двери, пока тебя не было рядом. Меня защитил какой-то головорез, а не ты.

— Я понимаю, — осторожно подбирая слова, ответил Курт, наконец. — Но пойми и ты: я должен был войти и узнать, что происходит, и я не мог потащить с собою тебя — ты помешала бы мне и оказалась бы в опасности сама. Да, я виноват в том, что упустил его, не сумел задержать еще там, в доме…

— Ты просто пробежал мимо меня, — все так же тихо, но напряженно сказала Нессель. — Ты не остановился, чтобы узнать, почему я закричала — просто испугавшись или потому, что он меня ранил.

— Я успел увидеть, что с тобой все в порядке.

— Ты видел меня спереди, — возразила Нессель. — А если бы он ранил меня в спину?

— И ты не хотела бы, чтобы я поймал того, кто сделал бы это? — так же тихо спросил он. — Ты хотела бы, чтобы я бросил преследование и… Что я должен был сделать, по-твоему?

— Я не знаю, — обессиленно выговорила ведьма. — Я понимаю, что ты исполнял свой долг, и ты должен был делать то, что делал. Я и раньше знала, понимала, что иначе ты и не можешь, иначе не умеешь и уметь не хочешь, и я не могу упрекать тебя за это. Но теперь — теперь я это увидела и почувствовала. И я не знаю; если со мной что-то случится — я не уверена, что ты не бросишь поиски Альты, что отнесешься серьезно не к тому, чтобы поймать своего старого врага, а чтобы освободить мою дочь. Что ты не пробежишь мимо нее так же, как мимо меня сегодня, бросив ее, быть может, в опасности.

— Я обещал, что…

— … что сделаешь все возможное, — перебила Нессель, — я помню. Это очень хорошо сказано, потому что твое возможное — это все, что остается за пределами твоей службы. Те остатки тебя, что не заняты твоим долгом — это и есть все то, что ты можешь отдать другим. И даже себе ты ничего не оставил.

Курт помолчал, глядя в ее осунувшееся за этот вечер лицо, и, наконец, произнес, все так же аккуратно, точно острые бритвы, подбирая слова:

— Я не могу иначе. Здесь ты права. Но зато все, что от моей службы останется — оно все твое в этот раз. Что ты хочешь, чтобы я пообещал? Что для тебя и твоей дочери сделаю исключение?

— А ты можешь дать такое обещание? — спросила Нессель и, помедлив, уточнила: — Не солгав при этом?

Он не ответил, по-прежнему глядя ей в лицо и понимая, что любую ложь эта женщина увидит сейчас, поймет, почувствует, да и нет никакого желания эту ложь произносить…

— Значит, Альте конец, — чуть слышно подытожила ведьма, обреченно опустив голову.

— Я сделаю все возможное, — произнес он твердо и, шагнув к Нессель, обнял ее, прижав к себе и повторив с расстановкой: — Всё. Возможное. Поверь. Даже если это будет стоить мне жизни; в конце концов, эта самая жизнь и так взята у тебя в долг, посему это будет честно.

— Я не хочу ценой твоей жизни, — глухо вымолвила та, вжавшись в его грудь лицом. — Ничьей жизни. Я просто хочу, чтобы мне вернули дочь. Неужели я так много прошу? Неужели я столько зла совершила в своей жизни, что меня надо было карать именно так? — Нессель подняла голову, требовательно взглянув в его лицо и явно всеми силами удерживаясь от того, чтобы заплакать. — Ты, инквизитор, скажи мне — чем я заслужила это? Что такого сделала, какой грех?

— Ничего, — возразил Курт негромко. — Будь все человечество хоть вполовину так же благочестиво, как ты — и в раю не осталось бы места для людских душ. Таких страданий ты не заслужила ничем, и происходящее с Альтой и тобой — несправедливо. Почему так случилось? Я не знаю. Потому что случилось. Потому что люди злы и подлы, и человеческую низость не интересуют твои добродетели. Потому что справедливости не существует, а милосердие — красивая сказка.

— Это жестоко, говорить мне такое…

— Ты бы предпочла, чтоб я стал вещать тебе о Провидении и Господней воле? Мнится мне, с таким ответом ты послала бы меня так далеко, что я к утру еще буду в пути… Несчастья случаются, — видя в глазах ведьмы уже не скрываемые слезы, произнес он медленно, с нажимом на каждом слове. — Случаются беды. Трагедии. Потери и горе. Люди приносят их — и люди же полагают им предел.

— Люди злы и подлы… — тихо повторила Нессель; Курт кивнул:

— Все верно. Девять из десяти — такие и есть, и так уж вышло, что я — тоже из этих девяти. Но я все силы положу на то, чтобы твое несчастье не стало горем; и милосердие, и справедливость, Готтер, творят люди — зачастую совсем далекие и от того, и от другого. Просто потому что иначе нельзя. Я. Сделаю. Всё. Возможное. Потому что должен.

— Только поэтому?

Это прозвучало едва слышно, и Курт почувствовал, как тело под его ладонями напряглось, точно лесная ведьма вознамерилась вырваться и устремиться от него прочь; Нессель, однако, осталась на месте, по-прежнему не отводя взгляда и, кажется, не дыша. В неподвижности протекли несколько долгих, стремительно-бесконечных мгновений, и Курт, не ответив, молча склонился и неспешно, осторожно коснулся губами ее губ…

Никто больше так и не произнес ни слова, и лишь много позже, лежа лицом в подушку, Нессель выговорила — глухо и потеряно:

— Зачем я снова это сделала…

— Чтобы связать меня чем-то покрепче простых обещаний? — ровно предположил Курт, и ведьма рывком приподнялась на локте, глядя на него с затаенным озлоблением и растерянностью; он перевернулся на бок, безмятежно встретив ее возмущенный взгляд, и вздохнул: — Неужто возразишь?

Нессель смотрела на него молча еще миг и, обессиленно выдохнув, снова медленно опустила голову на подушку и отвернулась, уставившись на огонек потухающего светильника на столе.

— Сделала, потому что захотела, — произнес он, аккуратно и мягко подтянув ведьму к себе и обняв. — Потому что решила, что тебе это нужно… Потому что нам обоим это было нужно.

— У меня получилось — чтобы было крепче, чем просто обещание? — по-прежнему тихо спросила она, не поднимая головы с его плеча, и Курт отозвался, не ответив:

— Спи. Уж это тебе нужно точно.

Нессель и впрямь уснула почти сразу — уже через пару минут ведьма ровно посапывала, провалившись в сон разом и глубоко. Сам он все лежал, глядя в потолок, по которому прыгали неровные пятна отсветов и теней от все еще горящего на столе светильника; сна не было и близко, и глаза упорно не желали даже просто закрыться. Минуты текли одна за другой, сквозь оконные ставни не доносилось ни единого звука, и казалось, что слышно, как трепещет огонек…

Курт перевел взгляд на крохотный пламенный лоскуток, мгновение глядя на него неотрывно, и осторожно переложил Нессель со своего плеча на подушку. Поднявшись, он не глядя влез в штанины, обулся и, подойдя к столу, присел на табурет напротив светильника, ощущая на лице едва осязаемое тепло. Огонек чуть дрожал — воздух был почти стоячим, как болотная вода, и легкий сквозняк еле-еле вынуждал колебаться чуть живое пламя. Младший отпрыск того красного хищника, что прошлой ночью терзал стены и крышу дома в нескольких улицах отсюда…

Курт прикрыл глаза, медленно переведя дыхание и теперь уже не пытаясь противиться образам, назойливо возникающим перед мысленным взором, позволив себе видеть, слышать, думать о том, о чем запрещал думать до этой минуты, но о чем не думать было нельзя…

«Боль означает, что ты еще жив. Есть моменты в жизни, когда о ней надо уметь забыть, когда надо отгородиться от нее, но если утратить способность ощущать ее во всем прочем бытии — однажды тебе могут переломить позвоночник, а ты этого так и не осознаешь. Если ты будешь продолжать в том же духе, ты сломаешь хребет собственной душе. И что самое страшное — продолжишь жить так, с мертвой душой, ничего не заметив»…

Рвущиеся к небу языки пламени, оглушительный треск дерева и раскаленного камня, запах горячего воздуха и окрашенная багровым ночь… И — то, чего не видел, не мог видеть тогда, но что нельзя не видеть теперь: память, за годы службы сохранившая достаточно, услужливо рисовала в воображении все то, что происходило в проходной комнате первого этажа. Огненный зверь, пожирающий на своем пути все, чего коснется. Иссушенный жаркий воздух, обжигающий горло при каждом вдохе. Еще живая женщина, истекающая кровью, не имеющая сил подняться. Рвущая тело боль от смертельной раны и терзающая, бесконечная пытка огнем. Крик, похожий на шепот, тонущий в легких, заполненных кровью и дымом. Невозможная, невыносимая, чудовищная боль и медленная, как вечность в аду, к тому мгновению уже желанная смерть…

«Огонь забирает жертву зримо, забирает сам… Он живой, как и положено богу. И он никому не служит, с одинаковой беспощадностью и милосердием принимая всех — праведных, грешников, врагов и друзей, человека и бессловесную тварь… Есть ли в этом мире хоть что-то, способное вселить такой ужас, такой трепет и такую любовь, как огонь, майстер инквизитор? Смерть не пахнет трупами, брошенными на поле боя, или могилой, не пахнет склепом — вот как пахнет смерть; так же, как жизнь, огнем! В огне был создан мир, в огне погибнет; и разве это не прекрасно? Разве он не прекрасен?»…

Пламя и смерть. Смерть, которой когда-то едва избежал сам. Пепел. В воздухе, в легких. На губах. Вкус пепла на губах…

Курт медленно открыл глаза; крохотный огонек все так же смирно и жалобно обнимал фитиль, пропитанный маслом, отдавая вовне ничтожные крохи тепла и света. Он протянул руку к светильнику и подвинул ладонь почти к самому огню, чувствуя уже не тепло, а легкий жар; помедлив, Курт осторожно поднес пальцы ближе, ощутив, как скользнула по коже короткая горячая волна…

От стука в дверь — негромкого, но в ночной тиши прозвучавшего оглушительно — он вздрогнул, распрямившись и отдернув руку от светильника, и, на миг замявшись, поспешно поднялся, бросив напоследок взгляд на едва трепыхавшийся огонек. Прежде, чем подойти к двери, Курт возвратился к постели, осторожно вынув из-под подушки спрятанный там кинжал. Нессель заворочалась, перевернулась на другой бок и продолжила спать, на повторный стук лишь недовольно поморщившись во сне. Курт подошел к двери, на ходу обнажив клинок в левой руке, и снял засов, упершись кулаком с зажатой в нем рукоятью в стену — неведомому гостю оружия не увидеть, из этого положения ударить можно быстро и сразу в горло; хотя он и сомневался, что возможные убийцы обнаглеют настолько, что явятся в трактир через главный вход.

На пороге, когда он приоткрыл дверь, обнаружился Кристиан Хальс — недовольный и угрюмый. Смерив взглядом постояльца, инквизитор остановил взгляд на его руке, упиравшейся в стену, и мрачно выговорил:

— Убери ножик. Ложная тревога.

— От осторожности еще никто не умирал, — возразил Курт, однако руку с кинжалом опустил и спрятал клинок в ножны, по-прежнему держа дверь лишь чуть приоткрытой.

Хальс помолчал несколько секунд, глядя на него выразительно и ожидающе, и, не услышав приглашения войти, с бледной усмешкой осведомился:

— Исповедуешь своего expertus’а?

— В едальник прямо здесь засветить, или выйдем во двор? — в том же тоне поинтересовался Курт, и тот пожал плечами:

— Если не желаешь меня впустить — придется выйти. Есть разговор, который я не хочу вести в общем зале, где нас могут услышать.

Курт обернулся на Нессель; та по-прежнему спала — невзирая на заметную духоту, завернувшись в одеяло по самое лицо.

— Входи, — кивнул он, раскрыв дверь шире и отступив назад. — Проходи вон в ту комнату и говори тише.

Хальс молча кивнул, переступив порог, и зашагал к комнате Нессель, искоса бросив взгляд на разбросанную по полу одежду и спящую ведьму и на сей раз придержав комментарии при себе. У стола Курт остановился в нерешительности, ненадолго замявшись, ощутив внезапно отголосок прежнего ледяного испуга где-то в глубине рассудка, потом, решительно выдохнув, взялся за изогнутую ручку плошки, поднял светильник со стола и вместе с ним направился следом за Хальсом.

Тот уже восседал на единственном табурете, озирая комнату; на запертых ставнях его взгляд задержался чуть дольше, однако Хальс промолчал, лишь едва заметно нахмурясь. Курт поставил светильник на подоконник и уселся на постель Нессель напротив собрата по служению.

— Итак? — приглашающе осведомился он, и инквизитор кивнул:

— Итак. Для начала мне бы хотелось знать, что ты делал минувшим вечером в доме убитого скупщика краденого.

— Это был скупщик краденого? — искренне удивился Курт. — Не знал.

— Посредник между скупщиками и ворами, — уточнил Хальс чуть раздраженно. — Но ты не ответил.

— Я все рассказал магистратским следователям, явления которых, заметь, дождался, хотя обязан не был.

— Услышал крики из окна дома и ринулся на помощь? — скептически покривил губы инквизитор. — Мне нравится эта сказка. Она такая героическая.

— Ты сейчас обвинил меня во лжи? — поднял бровь Курт, и Хальс поморщился:

— Вот только давай ты не будешь строить оскорбленную невинность. Обвинять я тебя не могу ни в чем — рангом не вышел; однако не могу не сказать, что в данную версию не верю. Свидетель, который сообщил об убийстве, сказал, что вас там было трое, однако, когда магистратские явились на место, обнаружили в доме лишь тебя и твоего expertus’а. Кто третий?

— Прохожий, — пожал плечами Курт. — Шел мимо меня, когда послышались крики, и решил помочь служителю Конгрегации. Славный горожанин. Я отпустил его, не желая вознаградить за его добродетель лишними проблемами.

— В этом квартале не может быть славных горожан, Гессе, — отрезал Хальс. — Это место обитания всевозможной швали и, вообще говоря, убийства там — дело нередкое.

— В таком случае, не понимаю, почему на сей раз настолько взбаламутился Официум, что будущий обер-инквизитор лично бегает ночами по домам свидетелей.

— Свидетелей ли? — с нажимом произнес Хальс. — Скажу прямо, твоя слава и связанный человек, отдавший Богу душу в состоянии отбитого куска мяса, сочетаются куда более, нежели ты — и внезапный порыв вломиться в дом в нехорошем квартале, дабы спасти владельца.

— Молва порой преувеличивает.

— Кончай клепать мне мозги, Гессе. Мальчишку Ульмера можешь держать за дурака, а мне травить байки нечего. Какого хрена ты делал в том доме и почему оказался в этом квартале?

— Не скажу, — просто отозвался Курт, и инквизитор запнулся, глядя на него недобро и напряженно; он вздохнул: — Не могу сказать. Единственное, что тебе можно узнать — это связано с убийством inspector’а Штаудта. Более я тебе раскрыть не могу ничего: сам понимаешь, ты persona suspecta[52] так же, как и все служители Официума, а посему, если кто кого и может, и должен допрашивать, то уж точно не ты — меня.

Губы Хальса сжались в тонкую полоску — инквизитор явно всеми силами пытался сдержать злость; несколько секунд он сидел молча, глядя на свои руки, сцепленные замком на коленях, и, наконец, медленно выговорил:

— Не могу поспорить. И понимаю. Тогда я не стану тебя допрашивать, просто спрошу, а ты ответишь, если сможешь. Если нет — то и нет. В Официуме впрямь дело нечисто? Послушай; ты вряд ли раскроешь важную информацию, если скажешь, что это так: все мы и без того знаем, что нас подозревают и в нечистоплотности, и в убийстве собрата по Конгрегации. Даже если я виновен в чем-то, после твоего ответа я не узнаю тайны следствия: ведь если я замешан в деле, я и так знаю, как именно смерть этого парня связана с твоим расследованием. А если не замешан — как знать, быть может, твоя откровенность тебе же пойдет на пользу. Быть может, мне в голову придет дельная мысль, или я вспомню нечто такое, на что прежде не обращал внимания, считая неважным.

— Логично, — согласился Курт. — И я отвечу: нет, мне пока не известно, касается ли все происходящее именно Официума, или Официум сам стал жертвой в чьей-то игре. Но дело точно серьезней, чем кажется. Помимо наших и магистрата, в Бамберге действует (или, по крайней мере, действовала) какая-то третья сила. Это они вырезали старейшин местных подонков, а вовсе не те сами перебили друг друга. Кто они — я не знаю. Чего хотели — не знаю. Откуда явились и куда ушли — не знаю тоже. Обитатели неблагополучных кварталов тоже не знают, но на всякий случай сидят как можно тише, опасаясь повторения.

— Не буду спрашивать, как ты это узнал… И этого парня порешили они же?

— Я не знаю, — повторил Курт. — Но тот, кто это сделал, был весьма прытким малым.

— Ты его видел, — уверенно произнес Хальс, даже чуть подавшись вперед, точно боясь пропустить хоть одно слово. — Ты видел того, кто это сделал!

— Нет, — качнул головой Курт. — Его лицо было закрыто, и даже глаз я разглядеть не сумел. Судя по резвости — можно было бы сказать, что это парень молодой; однако же, мне известен человек двадцатью годами старше меня, который по верткости любому уличному фигляру даст фору. Сложение — среднее, типичное, самое обыкновенное, человек из тех, кого со спины не узнаешь. Неприметная личность; приметен лишь кинжал, и я его запомнил. Слишком простой, старомодный, сейчас таких не делают. Но по этой примете виновного не отыщешь. Всё, Хальс, — вздохнул он, и хмурая складка на лбу инквизитора стала глубже, а глаза — темнее. — Больше ни слова. Все сказанное — и впрямь поможет, если ты здесь ни при чем, и ничем не помешает, поскольку и без того тебе известно, если ты виновен. Прочее останется при мне, и этим я делиться не стану ни с кем.

— Это уже много, — не сразу разомкнул губы инквизитор. — Кое-что из происходящего в городе теперь смотрится иначе… Но ты неправ: это не третья сила. Четвертая. Официум, магистрат и Гайеры — вот первые три. Точнее — не так: Гайеры, Официум, магистрат, вот это будет вернее.

— А епископ?

— Он никогда не лез в дела города. Ни во что, прямо не касающееся земельных или еще каких денежных вопросов, этот тип никогда не вмешивался.

— Я смотрю, уважают святого отца в Бамберге, — хмыкнул Курт, и Хальс передернул плечами:

— Святым его не назовешь. Но сдается мне, единственный его грех — тщеславие, причем довольно безобидное. Он тратит немыслимые средства из собственной казны на благоустроение города; быть может, ему греет душу то, что он останется в хрониках Бамберга как самый благочестивый из епископов, а может, он, как тот фарисей, наслаждается самим фактом своей жертвенности… В любом случае, вреда это никому не причиняет, посему нас и не интересует, а с собственными грехами пускай он разбирается непосредственно с Господом. Он не трогает нас, мы не трогаем его.

— В попечительском отделении говорят, — осторожно произнес Курт, — что все расследования Официума были одобрены епископом и признаны им добросовестными. А что на самом деле? Он читал хоть одну бумажку из ваших протоколов и знает хотя бы об одном деле достаточно, чтобы вынести такое суждение?

— Полагаешь, я отвечу честно? — невесело усмехнулся Хальс и, не услышав отклика, кивнул: — Да, читал кое-что. По крайней мере, его secretarius являлся за копиями протоколов по его просьбе. По крайней мере, тех расследований, где дела не были переданы магистрату как светские. Читал ли он эти копии, знал ли, что там, или одобрял, не глядя — я не могу сказать… Ad vocem[53], Штаудт тоже спрашивал о том же. Ответил я ему так же, как и тебе. Судя по выражению его лица, он услышал то, что и ожидал.

— Да и я не удивлен, — передернул плечами Курт. — Епископы Империи делятся на две части: одни вставляют палки в колеса Конгрегации, другие тихо сидят в сторонке и не мешаются; третья категория — сочувствующие — настолько мала, что ее, считай, и нет. Сдается мне, именно потому и curator‘ы тоже не придают особой значимости епископскому одобрению… Ты упомянул о Гайерах. Говорят, что им принадлежит половина города, это так?

— И вторая половина им должна, — договорил Хальс с усмешкой. — Это местная присказка; но в целом — да, примерно так дела и обстоят.

— И сильно они выиграли от внезапного затишья средь местных шаек? Торговля домами, дома внаем… Наверняка ведь недвижимость в самых спокойных кварталах заметно подросла в цене.

— Я не люблю этих дельцов, — вздохнул инквизитор, — и сейчас с огромным удовольствием сказал бы тебе, что подозреваю их не только в развязывании уличной войны, но и в содомии, колдовстве, государственной измене и организации шабашей. Но, к сожалению, поводов заподозрить их в чем-то крамольном не было и нет; и даже если они, как ты самоочевидно намекаешь, организовали истребление местной швали — лично я им только сам же скажу спасибо. И мне плевать, что это было сделано не из любви к родному городу, а для того, чтобы неспокойные кварталы поутихли, а спокойные стали еще спокойней, и дома в них — дороже. Но я не знаю, имеют ли они отношение к неким странным пришельцам, истребившим бамбергских преступников. Третий в доме убитого — был кем-то из твоих знакомцев средь этой публики?

— Отличный ход, — одобрил Курт серьезно. — Задать вопрос в прежнем тоне, без паузы, невзначай сменив тему. На котором году обучения в Макарии об этом рассказывают? Подскажи, что-то из памяти выпало…

— Попытаться же стоило, — усмехнулся Хальс; выждав несколько секунд и поняв, что вопросы закончились, а хозяин комнаты явно настроен выставить его за дверь, многозначительно кашлянул, утвердившись на табурете поудобнее, и уже серьезно сообщил: — Я ведь явился к тебе и с новостью, помимо вопросов, Гессе. Подумал, что кое-какие мои выводы о пожаре прошлой ночью тебе будут интересны. Интересны?

— А сам-то как думаешь?

Хальс вздохнул, через плечо обернувшись на дверь в соседнюю комнату, где осталась спящая ведьма, и понизил голос еще больше, хотя и прежде говорил на пределе шепота:

— Версия магистрата отметается. Это поджог. Я опросил всех свидетелей, каких мог, осмотрел дом и тела еще раз; это не случайное ограбление. Это намеренное убийство и поджог.

— Лестница, — произнес Курт так же тихо. — И полностью выгоревший второй этаж. Так?

— Так, — подтвердил инквизитор, на мгновение смешавшись. — Тоже возвращался на место?

— На то, что лестница обгорела, но не выгорела, я обратил внимание, когда вошел в дом сразу после пожара, а о том, в каком состоянии второй этаж, могу судить по пламени; не забывай, пожар я видел в самом разгаре.

— Преступников было pro minimum[54] двое, — хмуро кивнул Хальс. — И один, судя по всему, предназначался загодя в жертвы: именно для того, чтобы мы нашли его рядом с телом хозяйки. Второй же, порешив сообщника (или после того, как его действительно убила хозяйка; говорят, у ее отца был заскок такой — учил дочку драться с малолетства), прошелся по всему дому и поджег его в нескольких местах. Убив при этом слуг: у горничной сломана шея, что было сделано с двумя другими слугами — не знаю, сложно определить, я не эскулап, в конце концов… но наверняка посреди комнаты, а не в постели, они тоже лежали не просто так. Либо же нападавших было и вовсе трое, и пока один разбирался с хозяйкой, а другой — с ним самим, третий убивал слуг. Это — то, что я намеревался рассказать тебе. А ты — ничего не хочешь рассказать мне? Зачем кому-то с такими сложностями убивать твою старую любовницу (или императорскую, уж не знаю, что в данном случае важней)?

— Полагаю, важно то и другое разом. Больше не могу ничего сказать.

— Я, в общем, так и думал, — усмехнулся инквизитор и, вздохнув, поднялся. — Но если все же решишь, что желаешь поделиться со мною какими-то сведениями — я готов в любое время суток. Мой дом знает каждый — он в паре улиц от Официума.

— Учту, — кивнул Курт, тоже вставая. — Тебе я скажу то же самое.

— Уже говорил, — улыбнулся Хальс невесело и, развернувшись, направился к двери.

Глава 14

Утро ознаменовалось очередным стуком в дверь, но уже не тихим и осторожным, а громким, четким и выверенным, как шаг церемониймейстера. На сей раз Нессель проснулась, недовольно поморщившись, потянулась и, довольно ощутительно стукнувшись локтем о голову майстера инквизитора, вздрогнула, лишь теперь осознав, где она и как здесь очутилась.

— Будь тут, — бросил Курт, на ее смятенный взгляд никак не ответив, обулся и, подхватив кинжал, направился к двери.

За приоткрывшейся створкой обнаружился управляющий семейства Гайер — с поднятой рукой и сжатым кулаком, явно намеревавшийся постучать снова. На запертые ставни и полутьму в комнате Ральф Витте отреагировал недоуменным движением брови, однако ничего не сказал, невозмутимо кивнув:

— Доброго утра, майстер Гессе.

— И вам того же, — отозвался Курт, продолжая держать дверь чуть приоткрытой. — Чем могу помочь?

— Думаю, это я вам могу помочь, — возразил Витте с дежурной улыбкой. — Я направлен сюда моим работодателем, дабы сообщить вам, что ваша просьба удовлетворена: сегодня господин Лютбальд Гайер согласен вас принять для беседы в любое удобное вам время. Так сложилось, что именно сегодня у него выдался свободный день.

— Как это удачно и своевременно, — ровно отметил Курт, кивнув в ответ: — Благодарю вас за посредничество и содействие. Я непременно воспользуюсь гостеприимством господина Гайера.

— Опять придется куда-то идти и с кем-то говорить? — уточнила Нессель, когда он, снова заперев дверь, прошел к окну и распахнул ставни; голос у нее был подчеркнуто бодрым, а тон — нарочито равнодушным.

Курт пожал плечами:

— В основном — именно в этом по большей части моя работа и состоит. Побоища с участием малефиков и стригов, как правило, явление довольно редкое. К счастью.

— Что-то важное?

— Надеюсь, что так, — отозвался он и, заметив, как неловко ведьма кутается в одеяло, отвернулся, направившись к окну в ее комнате; за спиной тут же зашуршала ткань подхваченного с пола платья. — Гайеры — семейство, держащее под контролем половину этого городишки. Дельцы, влияние которых кое-кто ставит даже на первое место прежде Официума. In genere[55], ничего особенно удивительного и необычного в этом нет, но с учетом происходящего в Бамберге — вполне возможно, будет хотя бы что-то интересное. А если случится на то Господне благоволение — то и полезное.

Нессель, когда Курт вернулся в комнату, уже торопливо затягивала шнуровку, стараясь не смотреть в его сторону; он прошел мимо, возвратившись к окну, и выглянул наружу, бросив взгляд на высоко вскарабкавшееся солнце. Сегодня набежали облака — густые, плотно сбитые, сероватые, как остывший пепел, и легкий ветерок сметал остатки порядком уже поднадоевшей жары.

— Хорошо же мы заспались, — заметил Курт, пробежавшись взглядом по улице и окрестным домам, и, отойдя от окна, сдернул со спинки кровати рубашку. — Впрочем, отдохнуть нам и впрямь стоило — обоим.

— Послушай, — решительно выговорила Нессель, — я хочу сказать… У меня после отца Альты никого не было. Я просто не хочу, чтобы ты решил, будто я какая-то…

— Не решил, — оборвал он и коротко усмехнулся: — И удивлен уже тому, что ты вообще почтила хоть кого-то своим вниманием. Зная тебя, я бы скорее допустил, что твоя дочь появилась на свет в результате непорочного зачатия.

Ведьма неловко улыбнулась в ответ и молча отвернулась.

За завтраком Курт еще ловил на себе ее взгляды исподлобья; неизвестно, чего ожидала Нессель — сальных шуточек или, напротив, замешательства, внезапных приступов надменности и холодности или, наоборот, излишне любострастных намеков за каждым словом, но для того, чтобы уловить ее напряжение, не надо было обладать никаким сверхобычным даром. Лишь спустя немалое время, когда оба уже шли по узким улочкам Бамберга, ведьма, наконец, расслабилась, поняв, что ожидать от майстера инквизитора неприятных внезапностей не стоит.

До мостика, ведущего к Вёрту[56], идти пришлось долго — не менее получаса; над головой все более сгущались облака, легкий утренний ветерок стал сильнее и бодро гнал прохладу по улицам, и вместе с жарой уходил еще вчера отчетливо уловимый запах дыма.

Крепость Гайерсвёрт[57] выступила навстречу издалека — невысокая, плотная, похожая на застывшего в боевой готовности тяжеловооруженного бойца во внешне непритязательной, но крепкой броне. Приземистый замок смотрел на гостей узкими бойницами и запертыми вратами главного входа, надменно возвышаясь на зеленом холме в стороне от прочих жилищ; походя Курт отметил, что иных мостов и мостиков, соединяющих островок с остальным городом, не видно, и случись что — разрушив Вёрт, хозяева замка смогут держаться часами, а быть может, и днями…

Тяжелые врата распахнулись прежде, чем Курт успел известить стуком о появлении гостей, хотя дозорного нигде не было видно. Помимо привратника в нескольких шагах от входа обнаружился Ральф Витте; невозмутимо и терпеливо дождавшись, пока за спинами вошедших снова закроются тяжелые запоры, он столь же равнодушно и молча кивнул, поприветствовав обоих, коротким жестом указал на дверь, ведущую внутрь замка, и вошел первым. Вопреки ожиданиям, управляющий провел их не в покои одного из хозяев и не в одну из приемных комнат — пройдя два коридора и короткую темную лестницу, Витте распахнул окованную дверь, как-то внезапно вынырнувшую из-за поворота, и остановился на пороге, широким жестом пригласив гостей пройти в открывшийся за нею внутренний сад.

— Господа Гайеры ожидают вас, — пояснил он и указал на крохотную беседку в отдалении, когда майстер инквизитор, замявшись, на миг приостановился.

Курт молча кивнул и подал руку Нессель, постаравшись переступить порог так, чтобы внезапно захлопнувшаяся дверь не смогла их разделить. Управляющий шевельнул бровью, однако промолчал, все так же равнодушно и аккуратно закрыв за ними створку.

Лютбальд и Вигнар Гайеры сидели напротив друг друга на двух скамьях беседки, лениво переговариваясь, и навстречу гостям поднялись не сразу, словно их не заметив; на лицах обоих, однако, изобразилось хорошо отрепетированное деловое радушие, и в голосе главы семейства прозвучала почти искренняя благожелательность.

— Майстер Гессе, — поприветствовал Курта невысокий худощавый человечек, весь облик которого никоим образом не вязался со славой негласного властителя половины города, пусть и столь небольшого, как Бамберг. — Сестра, — склонив голову в сторону Нессель, ровно произнес он, ничем не выказав удивления по поводу присутствия неведомой женщины на их встрече, и коротким, выверенным, как удар, жестом указал на своего собеседника — тучного и рослого, больше похожего на разбойничьего дубинщика, нежели на торговца: — Вигнар Гайер, мой брат. Я, как вы, полагаю, уже знаете, Лютбальд Гайер, бессовестный делец, пьющий соки из добропорядочных горожан и наживающийся на чужом горе. Хотя смею надеяться, что госпожа фон Рихтхофен, упокой, Господи, ее душу, все же отрекомендовала меня хотя бы чуть более положительно.

— Spe vivimus[58], — столь же доброжелательно улыбнулся Курт, усевшись чуть поодаль и усадив Нессель рядом с собою, разместившись при этом так, чтобы владельцы замка не смогли вновь сесть против друг друга, заключив тем самым майстера инквизитора в подобие тисков.

Лютбальд Гайер помялся, бросив вскользь взгляд на брата, и присел рядом с ним, все тем же кратким, сухим движением руки указав на небольшой столик в центре беседки:

— Вина, майстер Гессе? Смею заверить, подобный напиток вам доводилось пивать нечасто.

— Благодарю, — отозвался Курт, не сделав, однако, ни движения к стоявшему на столешнице кувшину, и с показным вниманием огляделся. — У вас прекрасный замок и чудный сад, господин Гайер. По рассказам, что мне доводилось слышать о вашей персоне, я ожидал увидеть мрачную крепость, украшенную скелетами ваших врагов, и, быть может, даже пыточные инструменты прямо во дворе.

— Они в подвале, — заговорщицки понизив голос, улыбнулся Гайер. — А враги закопаны в саду: я предпочитаю блюсти традиции… Неужто госпожа фон Рихтхофен создала обо мне столь ужасающее впечатление?

— Было бы удивительно, если б о человеке такого достатка и влияния во всем городе было бы не с кем поговорить, кроме приезжей императорской фаворитки, — отозвался Курт, и хозяин замка с нарочитой скромностью потупился:

— Ох уж эта людская молва… Я, майстер инквизитор, всего лишь делец, занимаюсь не слишком душеспасительным, но вполне заурядным ремеслом: преумножаю семейные капиталы. Влияние, которое мне приписывают — это всего лишь следствие моих попыток быть загодя учтивым со своими покупателями, возможными продавцами и вероятными покровителями.

— А также с вероятными злоумышленниками.

— Не могу ни подтвердить ваши слова, ни возразить им, — удрученно развел руками Гайер. — Для начала мне бы хотелось понять, что вы имели в виду, майстер Гессе.

— Скажем, широко известную историю ограбления одного из домов, что вы сдавали внаем. Точнее сказать — историю кары виновного в этом преступлении; насколько мне ведомо, магистрат, чьею обязанностью это является, отчего-то тогда остался в стороне.

Лютбальд Гайер сухо кашлянул, переглянувшись с насупленным братом, и вздохнул, устроившись на скамье поудобнее.

— Майстер инквизитор, — неспешно проговорил он уже без улыбки, — я прошу вас понять кое-что. Вы явились в этот город для исполнения, несомненно, благого дела: для восстановления справедливости, для того, чтобы найти и покарать негодяя, поднявшего руку на одного из ваших собратьев — на того, кто оберегает нас, простых смертных, от опасностей, с которыми мы не в силах совладать. И если мне известно нечто такое, что может вам помочь — я готов откровенно и без утайки поделиться любыми необходимыми вам сведениями. Но вы, раскрыв это преступление, покинете Бамберг, а мне здесь еще жить; и, надеюсь, не только мне, но и моим детям. И мне бы хотелось, чтобы не все, сказанное мною здесь, стало достоянием общественности.

— И вас я тоже прошу кое-что понять, господин Гайер, — отозвался Курт в том же тоне. — Если сказанное вами будет иметь прямое отношение к моему расследованию — мне придется поделиться полученной информацией со здешними служителями. Но в том случае, если услышанное мною здесь не вступит в противоречие с законом Империи и города — полагаю, рассчитывать на скромное молчание служителей Конгрегации вы вполне можете.

— Благодарю вас, майстер Гессе, — кивнул хозяин замка. — Это вполне разумно… Итак, возвращаясь к упомянутой вами истории: увы, я должен вас разочаровать. Никаких связей, позволяющих разыскать грабителя, никаких возможностей выследить и задержать его — у нашего семейства не было и, к сожалению, нет.

— Вы хотите сказать, господин Гайер, что человек, совершивший ограбление дома, находящегося в вашем владении, так и не был найден?

— Я хочу сказать, что не было никакого ограбления, — чуть виновато улыбнулся тот. — И оно само, и будто бы выявленный виновник, и страшная кара, о коей, я полагаю, вам поведали во всех детальностях — всё лишь слухи; признаюсь, пущенные мною. До того случались мелкие кражи из жилищ, которые арендовали у меня добропорядочные граждане, и поскольку я понимал, что на магистрат в этом смысле надежды мало — постарался защитить свои вложения и доходы так, как сумел.

— И как? — с искренним интересом спросил Курт. — Сработало?

— О да, — самодовольно улыбнулся Гайер. — Способ оказался на удивление действенным: с тех пор была лишь одна попытка взлома, да и та неудачная, но ничего более серьезного. Сочиненная мною история совпала по времени с резней средь местных подонков… хотя точнее будет сказать, что известия об этой резне и натолкнули меня на мысль сочинить сию байку; при таком количестве убитых сообщников — они просто не имели возможности проверить, правдивы ли дошедшие до них слухи и действительно ли кто-то из их приятелей испустил дух в моих руках. Теперь история обрастает все большими кровавыми и жестокими подробностями, расходится все шире, и я бы очень хотел, майстер Гессе, чтобы так и осталось. Вы можете справиться у бюргермайстера, он подтвердит, что сказанное мною — правда; в некотором роде, — хмыкнул Гайер, — мы с ним в этом деле сообщники. Я обрел славу человека, с которым лучше не связываться, горожане — спокойную жизнь, а он — меньше преступлений во вверенном ему городе.

— Бюргермайстер приходил к вам, — повторил Курт задумчиво. — А из Официума — неужто никто не заинтересовался этой историей?

— Нет, — пожал плечами Гайер. — Полагаю, ваши сослужители решили, что несуществующий преступник получил по заслугам, а спокойствие в хотя бы одной части города стоит того, чтобы закрыть глаза на некое пренебрежение… скажем так, буквой закона в угоду духу. Так как не слышать об этом они не могли — мнится мне, это предположение верно. Либо же попросту сочли сие не их делом, что, в общем, вполне справедливо — подобными происшествиями, имей они место, должен бы заниматься магистрат.

— Вот с этим не могу не согласиться, — одобрил Курт. — Полагаю, магистрат же и должен был заняться выяснением обстоятельств упомянутой вами резни в неблагополучных кварталах?

— Резни? — переспросил Гайер-младший, и хозяин замка едва заметно поморщился, явно недовольный вмешательством брата. — А зачем магистрату интересоваться тем, как подонки режут друг друга?

— Затем, что это необычно. Такое не случается на пустом месте; в Кельне, скажем, подобные события были следствием чумы — бедные кварталы множились, торговля увядала, крестьяне не совались в город, голод уносил едва ли не больше жизней, чем болезнь, старшины местного сброда в буквальном смысле объедали низших членов своих шаек, и те взбунтовались. В Бамберге же, насколько мне известно, это приключилось на пустом месте?

— Судя по тому, что вы интересуетесь этим у меня, — проговорил Гайер-старший, едва уловимым движением ладони велев брату умолкнуть, — вы хотите сказать, майстер Гессе, что полагаете именно меня отчего-то более других осведомленным в данном вопросе. Могу я спросить, отчего?

— Стало быть, мои предположения имеют основания?

— Когда вы требовали встречи со мною через моего управляющего, — не ответив, произнес Гайер, — вы сказали, что желаете обсудить нечто, поведанное вам обо мне госпожой фон Рихтхофен. Не сочтите это неуважением к приключившейся трагедии или к памяти покойной, однако же, если подобные намеки вам делала именно она — должен заметить, что госпожа фон Рихтхофен, оказывается, отличалась завидным воображением. А я — незавидной наивностью, когда допустил ее в свой дом и уделял время беседам с нею.

— Женщины — коварные существа, — вздохнул Курт, — и способны порой увидеть то, что мы, как нам кажется, сокрыли надежней некуда.

— А также услышать то, чего не было сказано, — сумрачно дополнил делец, — и извратить то, что сказано было.

— Так что же было сказано на самом деле, господин Гайер?

— Госпожа фон Рихтхофен пыталась прощупать почву в Бамберге, надеясь запустить свою прелестную лапку в налаженное дело нашего семейства. Вы ведь осведомлены о том, чем эта женщина утоляла скуку, майстер Гессе?

— Примерно тем же, чем и вы, насколько мне известно.

— Между нами разница: мои предки начинали с чистой доски, и теперь наша семья поддерживает свое благосостояние и стремится обеспечить будущее потомства. Мы занимаемся делом. Госпожа фон Рихтхофен — по императорскому благоволению осталась полной наследницей имения своего покойного супруга, и она, бездетная скучающая вдова, просто тешилась, по большей части — всего лишь ублажая свою гордыню. Материального резона делать то, что она делала, госпожа графиня не имела. Посему я с первой встречи дал ей понять, что делиться своей налаженной сетью не намерен и в Бамберг ее не допущу; для двух королей жилищного торга этот город слишком мал. Мне казалось, ее рассудительности хватило на то, чтобы принять это должным образом, как подобает дельцу, каковым она себя мнила; но, видимо, природное женское лукавство и самолюбие взяли в ней верх над деловым отношением. Полагаю, именно желанием расквитаться со мною за мою непреклонность и объясняется столь нелестная сплетня.

— Так что же было вами сказано на самом деле, господин Гайер? — повторил Курт настойчиво. — Вы так и не ответили.

— Ничего особенного, — недовольно покривил губы хозяин замка. — Отказавшись делиться с госпожой фон Рихтхофен своими рынками, я тем не менее был готов поделиться опытом; при условии, что она будет пытаться воплощать сей опыт где-нибудь подальше от моего города, я ничего не терял, приобретал приятного и умного собеседника и, должен признать, развлекался. В одну из наших бесед мы затронули тему защиты капиталов, и я сказал… откровенно говоря, не припомню дословно… сказал нечто вроде того, что в случае нужды хороший делец вполне может и даже обязан потратиться, дабы в будущем получить отдачу и прибыль. И если для защиты своих вложений однажды потребуется подрядить армию наемников, это следует сделать, невзирая на цену.

— Я не женщина, — произнес Курт задумчиво, — и не обиженный вами конкурент, однако, прямо скажу, я, услышав такое и узнав, что творилось в городе, сопоставил бы эти два факта в пользу все той же версии.

— Я не имею отношения к происходившему в тех кварталах Бамберга, майстер Гессе, — твердо выговорил Гайер. — Попросту в беседе с госпожой фон Рихтхофен я употребил образец самого затратного предприятия из тех, что наскоро сумел придумать. С тем же успехом из взбредших мне на ум примеров я мог избрать, скажем, подношение магистратским деятелям, дабы те исполняли свою работу пошустрее, или наем постоянной собственной охраны для особенно ценного склада.

— Или роспуск слухов о неупокоенной душе в доме Юниусов, после каковых желающих купить его сильно поубавилось, а цена, соответственно, внезапно снизилась. Сколько вы надеетесь наварить на разнице, господин Гайер, перехватив дом у города тогда и готовя его к продаже сейчас?

— Это вам тоже сказала графиня фон Рихтхофен? — мрачно уточнил Гайер-младший, и хозяин замка вновь недовольно поморщился, видимо, пожалев о том, что вытащил братца на эту беседу.

— Об этом, сдается мне, в Бамберге не говорит только ленивый, — охотно сообщил Курт. — Особенно из тех, кто мало-мальски смыслит в торгово-денежных оборотах.

— Если допустить, — с нажимом произнес Лютбальд Гайер, — что данный слух был вольно или невольно запущен или поддержан мною (просто предположить на минуту, что это так) — то ведь это, сколь мне известно, не является нарушением закона. Ни имперского, ни городского, ни Божьего.

— Лжесвидетельство, вообще-то, грех, — напомнил Курт с благожелательной улыбкой. — Посему с последним пунктом вы несколько промахнулись. Прибавьте к этому то, что служителям Официума пришлось расходовать на проверку сего слуха время и силы, каковые могли быть потрачены с большей пользой, а также присовокупите финансовые потери городской казны…

— Не столь уж они существенны, — осторожно возразил Гайер. — Мне как владельцу большого количества недвижимости заметна итоговая разница в цене в тех случаях, когда оная цена не слишком значительна при покупке и довольно высока при продаже: попросту за счет количества сделок. Город же не потерял настолько много, чтобы выставить мне претензии. В том случае, разумеется, если бы я имел отношение к данному слуху.

— Разумеется, — серьезно кивнул Курт. — Мы ведь говорим гипотетически. И в этом гипотетическом случае служители Официума, полагаю, были бы несколько недовольны тем фактом, что из них, как бы так помягче выразиться, сделали дураков.

— Гипотетический распространитель сплетни не нанес ущерба ни Официуму, ни Конгрегации, ни лично кому-либо из ее служителей, — заметил Гайер, — и ваши собратья, майстер Гессе, рассудительные и чуткие люди; посему, сдается мне, в случае гипотетических претензий вполне можно было бы обойтись извинениями и покаянием. Хотя, разумеется, в былые времена гипотетического шутника ожидала бы куда более… гм… неприятная и не гипотетическая судьба.

— Да, — с нарочито сожалеющим вздохом подтвердил Курт. — Славные были времена.

— От тех времен в распоряжении Конгрегации остался один инструмент кары: штраф, — мягко напомнил делец. — И в том гипотетическом случае, когда осознания собственной неправоты и принесенных извинений недостаточно, им всегда можно воспользоваться.

— Разумно, — согласился Курт, подняв глаза к небу, где сгустившиеся серые облака уже сбились в плотную пелену с редкими разрывами. — Ваше гостеприимство, господа Гайеры, доставило мне искреннее удовольствие, но мне бы не хотелось им злоупотреблять слишком долго, а именно так, того и гляди, случится: похоже, намечается дождь. И, судя по внезапной духоте — с грозой. Полагаю, нам лучше покинуть ваш замок, дабы не застрять здесь неведомо на сколько… У кого есть ключ от дома Юниусов?

— У моего управляющего… — отозвался хозяин замка с легкой растерянностью, с каковой, впрочем, тут же совладал. — Больше ни у кого. По крайней мере, я ключей от своей недвижимости у себя в сундуке не храню, и зачем бы Витте давать один из них кому бы то ни было — не представляю… О, нет же! — спохватился Гайер, оборвав сам себя на полуслове. — Не совсем так. Ключ был однажды даден майстеру Хальсу, когда он проверял слухи о призраке Катерины Юниус; и, насколько мне известно, после обследования дома майстер инквизитор его вернул.

— А пропавший Георг Штаудт не просил дать ему ключ? Ваш управляющий доложил бы вам об этом, если б таковая просьба была?

— Разумеется! Но ее не было. Однако, — с уже не скрываемым беспокойством поинтересовался Гайер, — к чему эти вопросы, майстер Гессе? Вы же не хотите сказать, я надеюсь, что в дом кто-то проник и нанес вред моей собственности?

— Нет, — вскользь улыбнулся Курт, поднимаясь. — Искать на сей раз настоящего взломщика ни вам, ни магистрату не придется: дом целехонек и никем не тронут. Всего лишь пытаюсь узнать события того дня, когда нашего сослужителя видели в Бамберге в последний раз… Благодарю вас за проявленное радушие, господин Гайер, и за чрезвычайно интересную беседу. Надеюсь, вы не откажетесь эту беседу продолжить, если возникнет необходимость?

— Разве это возможно — отказать в просьбе человеку со Знаком? — любезно улыбнулся тот, и Гайер-младший скривил губы, словно только что прожевал нечто невыносимо кислое.

— Кажется, они не были так уж довольны беседой, — заметила Нессель, когда Гайерсвёрт остался далеко за спиной. — И на радушных хозяев не особенно похожи… И по-моему, ты зря потратил время: ничего нового они не сказали, да?

— Ну, отчего же, — отозвался Курт, снова бросив взгляд в небо, где невдалеке, отчетливо и почти физически ощутимо, разнесся глухой громовой раскат. — Кое-что я все-таки выяснил.

— Что? Что он сочинил себе историю, после которой его боятся даже бамбергские преступники? Это с твоим делом не связано. Или что не он нанял тех людей, которые их убивали? Даже если это правда, то…

— Это неправда, — тихо возразил Курт, и ведьма запнулась, глядя на него выжидающе. — Неправда, — повторил он, — либо же Гайер еще каким-то образом связан с событиями в неблагополучных кварталах, но в любом случае: о незваных гостях-наемниках он знал до того, как об этом сказал ему я.

— С чего ты взял?

— Адельхайда не подозревала Гайеров в этом, — пояснил Курт все так же негромко. — И мне таких предположений не высказывала. Она вообще не знала о том, что происходило среди местного отребья: была не в курсе не только участия посторонних в той резне, но и самой резни тоже. А следственно, и в своих беседах с Гайерами этой темы поднимать не могла.

— И ты думаешь — это их рук дело?

— Я лишь сказал ему, что произошедшее в среде бамбергских низов — странно. И всё. Не уточнял, что я имею в виду, не намекал на то, что мне известно об участии в той резне кого-то, не имеющего отношения к местным преступникам. Я просто не стал разубеждать его в том, что Адельхайда успела что-то особенное рассказать мне перед своей гибелью — что-то, связанное с той историей. И тем не менее — он отчего-то завел речь именно о наемниках, хотя на них в моих словах не было и намека; словом, сам его разговор с Адельхайдой об этом — выдуман Гайером от начала до конца.

— И что ты будешь делать теперь? — обеспокоенно спросила Нессель. — Что это может значить — что они убили того парня в доме, что связаны с убийством пропавшего инквизитора?

— Не знаю, — вздохнул Курт. — Когда я спросил Гайера о ключе — он был искренне обескуражен вопросом и явно не понял, почему я этим интересуюсь; стало быть, он не провоцировал Штаудта на осмотр дома, не давал ему ключа, он вообще не знал, что тот осматривал дом, а ведь именно после этого inspector и исчез. Если б его смерть совпала по времени с резней в неблагополучных кварталах — я бы предположил, что он угодил под горячую руку наемников Гайера, и он, испугавшись кары, уничтожил или спрятал тело. Но наемники ушли давно.

— А они — единственное, что связывает смерть вашего служителя и странные события в городе…

— Осталось лишь понять — primo: как именно связывает, и secundo: в чем связь между странностями в этих кварталах и странностями в прочем городе — неведомые грешки судьи, внезапный скачок преступлений светского и сверхобычного толка…

— Ты думаешь, она вообще есть, эта связь? Быть может, совпадение?

— Многовато совпадений в этом деле, — недовольно покривился Курт. — А я этого не люблю…

— У тебя есть какое-то объяснение, — уверенно произнесла Нессель и вздрогнула, когда в небе громыхнуло снова — на сей раз совсем близко. — Ты что-то придумал, да?

— «Придумал», — повторил он. — Хорошо сказано. Вот поэтому я пока не стану говорить о том, какие выводы сделал: я мог это просто придумать. Я могу ошибаться.

— Все говорят, что ты никогда не ошибаешься.

— Врут, — отрезал Курт, продемонстрировав руку, затянутую в черную перчатку: — Вот она, одна из моих ошибок. И есть много других, которых просто никто не видел.

— Смотри… — вдруг понизив голос, проронила ведьма, кивком головы указав вперед. — По-моему, что-то случилось.

Курт на миг приостановился, глядя на Кристофера Хальса; инквизитор приближался стремительно, почти бегом, не глядя по сторонам и под ноги, а завидев Курта, ускорил шаг.

— Гессе, — поприветствовал он коротко, безмолвно кивнув в сторону Нессель. — Я смогу тебя найти в «Ножке» через час-другой?

— Гроза собирается, — пожал плечами Курт. — И поскольку у меня, кажется, нет неотложных причин бегать под дождем по городу — да, сможешь. Что-то случилось?

— Не совсем… Возникла одна мыслишка, которую я сейчас проверяю; кое-что выяснил, но хочу еще кое с кем перемолвиться — и свою мысль окончательно подтвердить или же опровергнуть. И если я прав, Гессе, то в Бамберге все куда веселей, чем даже можно было предположить… А у тебя что-то есть?

— Говорил с Гайерами. Ты знал, что это они запустили слушок о призраке в доме судьи?

— Догадывался, — отмахнулся Хальс равнодушно. — Проверил тогда дом ради очистки совести, но не сомневался в том, что источник слухов — наши дельцы. Я не стал к ним цепляться; затея, конечно, была глупее некуда, но вреда никому не причинила, посему — пусть их.

— Когда ты проверял дом, ключ тебе дал управляющий, — отметил Курт и, увидев ответный кивок, уточнил: — Ты вернул его потом? Дубликата не делал?

— Да за каким он мне сдался? — удивленно округлил глаза Хальс. — Вернул, разумеется — следующим же утром. Ты к чему это? Есть связь с убийством inspector’а?

— Пока не могу сказать точно… — от очередного громового переката в небесах Курт поморщился и решительно договорил: — Вот что: обсудим это, когда ты явишься ко мне в «Ножку» со своей подтвержденной мыслью. В тепле, сухости и спокойствии.

— Насчет спокойствия — далеко не факт, — вздохнул инквизитор и, кивнув, прежним торопливым шагом двинулся дальше, на ходу бросив: — Буду через пару часов.

— Как думаешь, что такого он мог узнать? — спросила Нессель, глядя ему вслед, и Курт потянул ее за локоть:

— Идем, скоро и впрямь польет… Не имею представления. И не вижу причин гадать, коли уж вскоре он сам мне все расскажет.

— Думаешь, он сказал правду? — не унималась ведьма, неловко подстраиваясь под его широкий поспешный шаг. — Про ключ, что отдал его и не сделал другой…

— Похоже на то. Или же он не просто будущий хороший обер, а очень хороший обер, и врать умеет виртуозно.

— Тебе хочется ему поверить, — заметила Нессель убежденно. — Не хочется, чтобы он оказался замешанным в чем-то дурном.

— Мне хочется верить любому из нас, — возразил Курт, — и предательство любого из нас мне неприятно, даже если это просто курьер, которого я никогда не знал и не видел, а лишь слышал о нем. Но когда я вижу неглупого и решительного человека на противной стороне — я сожалею об этом втрое больше, пусть даже этот человек и не наш служитель, потому что свои таланты он поставил на службу злу.

— Если не с вами, значит — против вас? — нахмурилась Нессель, и он усмехнулся:

— А когда я вижу неглупого человека, который говорит глупости, я сожалею особенно. Когда некто не против нас — он все равно с нами, даже если у него нет Знака, он не завербован одним из служителей, не состоит в Конгрегации и вообще даже не знает о нашем существовании, как ты десять лет назад. Даже тогда ты была с нами — потому что таланты свои поставила на службу людям, потому что не творила зла, потому что преумножала добро в нашем довольно мерзком мире. Даже самолюбивый бюргер, всю жизнь посвятивший исключительно умножению капиталов и ублажению своих плотских желаний — все равно с нами. Просто потому что, не творя добра, при том не совершал и прямого зла. А в прочих мелочах и различиях уже будет разбираться Господь самолично, когда придет время каждого… Зараза, — пробормотал Курт, подняв раскрытую ладонь и глядя на крохотные водяные крапины на черной коже перчатки. — Давай скорей, не то намокнем.

Нессель молча ускорила шаг, и до трактира оба почти бежали; дождь все назревал, но толком не начинался — лишь редкие капли порой падали за шиворот или на лицо, зато гроза обретала все большую силу, грохоча раскатами почти над самой головой и время от времени озаряя серые улицы короткими вспышками. При слишком близких ударах ведьма вздрагивала и вжимала голову в плечи, искоса оглядываясь на растущую темную тучу, словно боясь, что молния вот-вот настигнет ее и пригвоздит к земле. Плотная духота облепила улицы, и даже сам воздух, казалось, стал вязким и похожим на грязную, застоялую воду.

Когда вершина старой липы напротив трактира уже показалась над кровлями у поворота, из узкого проулка между двумя домами возникла на миг фигура Вурцеля; махнув рукою, владелец пивнушки тут же нырнул обратно, прижавшись к стене и с заметным испугом озираясь по сторонам. Курт огляделся, приостановившись; улица почти обезлюдела, а немногочисленные прохожие спешили поскорее добраться до своих домов, глядя себе под ноги или в небо и не обращая внимания на то, что творилось вокруг. В проулок он, тем не менее, постарался проскользнуть как можно незаметнее, втянув ведьму за собою и так же, как Вурцель, прижавшись к стене дома.

— Вы были правы, майстер Гессе! — без приветствия сообщил хозяин пивнушки громким шепотом. — Я вспомнил, кто тогда был в моем заведении — в тот вечер, когда я рассказал вам про Мауса. И хотел поговорить с каждым из них, и не успел даже придумать, с кем говорить первым — как мне сказали, что один из них лежит в своем доме, убитый. Это тот же парень завалил его, Богом клянусь, что и Мауса убил!

— Уверен?

— Да вы его вспомните! Верткий, как змеюка, чисто кошак, не человек! Такой в толпе пузо вспорет — никто и не почешется… Там в соседней комнате была мать нашего парня. Не спала, не шумела, шила просто — в тишине, понимаете? Никто не заметил и не услышал, а ему — раз! — и глотку вспороли. Я сам к нему домой сходил, проверить и посмотреть… Окно открыто, труп посреди комнаты — и все, и никаких следов. Пришел, убил и ушел… Это ж что у нас творится, майстер Гессе, а? А я вам скажу, что: те парни вернулись! И теперь у них какие-то дела в Бамберге!

— Успокойся, — осадил его Курт, и хозяин пивнушки осекся, глубоко переведя дыхание и снова судорожно оглядевшись. — Ты сказал «никаких следов». В каком смысле?

— Да в прямом, — чуть спокойнее, но по-прежнему нервозно отозвался Вурцель. — Не сломано ничего, не взято, не вскрыто…

— Иными словами, следов борьбы не было, взлома и кражи тоже, я правильно понял? — уточнил Курт и, дождавшись кивка, многозначительно осведомился: — А ты стал бы сидеть в тишине и неподвижности, пока к тебе в окно лезет чужак с кинжалом и замотанным лицом?

— Да что ж я… — начал Вурцель и запнулся, глядя на него растерянно. — Это то есть… Он убийцу сам впустил, майстер Гессе?

— Что лишь подтверждает мою версию, — кивнул он. — Ваш парень сдал ему Мауса, а когда мы явились вот так невовремя — сообщник (или наниматель, не суть) решил от него избавиться, дабы не проболтался. Окно либо было открыто (жара же), либо парень ваш сам его убийце и открыл; тот влез в комнату — «поговорить» — и сделал дело. И мы в тупике.

— То есть, как это «в тупике»? — нахмурился Вурцель. — Молот ведьм не может быть в тупике; вы меня простите, майстер Гессе, если что не так скажу, но вот не верю я, что вы — и уже чего-то не нашли или не придумали. А мне не говорите — потому что не верите, так?

— Скорее не хочу подставлять, — вздохнул Курт. — Ты же парень умный и сам видишь: сейчас такая ситуация, что меньше знаешь — дольше живешь. И на твоем месте я бы всем и каждому пожаловался на то, что знаешь ты и правда очень мало, что не знаешь вообще ничего, не понимаешь, что происходит и кто это творит. Можешь даже посетовать, что хренов инквизитор молчит, как рыба, и делает таинственную рожу.

— Думаете, еще кто-то из наших наушничает тем парням? — нахмурился Вурцель; он кивнул:

— Исключать нельзя. Посему сиди-ка тихо, изображай полное неведение… Но если что узнаешь — слух, сплетню, если вдруг просто какое подозрение возникнет — расскажи мне. Сразу.

— Хорошо, майстер Гессе, — вздохнул хозяин пивнушки и, развернувшись, нырнул дальше в проулок, тут же крывшись из виду.

— Ты и правда что-то понял из всего этого? — спросила Нессель растерянно. — Что? Убийца же перекрыл все пути и…

— … и я правда в тупике, — договорил Курт. — Но если я скажу об этом — мне перестанут помогать: слабостей в этой среде не любят и не прощают. Хотя кое-что у меня в голове все же сложилось, но…

— … говорить мне об этом не станешь, чтобы не подставлять, — невесело улыбнулась Нессель. — А если правду — то не скажешь, чтобы у меня было нечего выведать, если меня кто-то так же вот скрутит, как того несчастного, и начнет резать на куски, верно?

Очередной удар грома разразился так близко, что, кажется, задребезжали камни, Нессель взвизгнула, присев и закрыв уши ладонями, и Курт молча ухватил ее за руку, бегом бросившись к трактиру под внезапно зачастившими тяжелыми дождевыми каплями. Внутрь оба вломились, уже изрядно подмокнув и едва не оглохнув от повторного удара; он встряхнул головой, дабы изгнать из нее остатки противного звона, и остановился, глядя на человека за столом у правой стены, что поднялся ему навстречу. Этого курьера Конгрегации Курт помнил в лицо, хотя не знал и никогда не спрашивал его имени; послания, привозимые им, всегда были исключительной важности, и кем он направлен на сей раз, было ясно, как Божий день.

— Майстер Гессе, — констатировал тот, приблизившись, и протянул запечатанное письмо. — Мне велено дождаться ответа; и вас просили с этим ответом не медлить.

— Намерены тронуться в путь тотчас же? — уточнил Курт, через плечо указав на дверь, за которой уже вовсю грохотали по крышам плотные струи ливня. — В такую погоду?

— Кто ж меня спрашивает, — устало улыбнулся курьер и кивнул на стол, за которым дожидался его появления: — Я побуду здесь, пока вы составите ответ.

Глава 15

— Ты так и не скажешь, что это?

Курт отмахнулся, выведя следующую букву на наполовину исписанном листе; Нессель задавала этот вопрос уже трижды, и на сей раз он не стал даже отвечать «Погоди» — просьб не мешать и просто дождаться результатов расшифровки и без того уже было предостаточно. Ведьма постояла в ожидании перед его столом еще несколько мгновений и, так и не услышавши ответа, развернулась, принявшись снова мерить комнату шагами. Громовые раскаты звучали по-прежнему оглушающе, близко, мешая сосредотачиваться, а мельтешение Нессель лишь еще более раздражало; однако отвлечься, дабы призвать ее к спокойствию, Курт не желал, опасаясь, что это станет поводом к долгим объяснениям…

— Всё, — сообщил он спустя несколько минут, когда стало казаться, что ведьма вот-вот протопчет тропу в половицах, и Нессель едва ли не бегом метнулась к столу, усевшись рядом и воззрившись на него с нетерпением.

Курт неспешно убрал перо, закрыл и отложил в сторону довольно потрепанное Евангелие; обыкновенно произвести расшифровку он мог и по памяти, но порой поступал именно так — тщательно сверяясь с книгой, не обращая внимания на слова, что складывались в процессе, не воспринимая их целиком, отмечая лишь нужные буквы, и только потом, по окончании работы, читая послание полностью. Под пристальным взглядом ведьмы он пробежал глазами текст, помедлил, переваривая прочитанное, и негромко выговорил:

— Альту не нашли. Но она жива: их видели, есть свидетели.

Нессель сидела неподвижно еще несколько мгновений, глядя на лист в его руках так, будто ожидая, что в этих торопливых неровных строчках сейчас увидит всё — все ответы на все вопросы, утоление всех печалей, утешение, покой… За окном вновь грохотнуло, озарив сумрачную комнату краткой вспышкой, и ведьма вздрогнула, судорожно вдохнув и закрыв лицо ладонями.

— Бруно с группой нашел нескольких свидетелей, — продолжил Курт с расстановкой. — Последний раз — в деревеньке под Магдебургом. Жители видели стоянку далеко в полях, в стороне от деревни — в саму деревню увиденные ими люди не заходили, что, замечу, логично; женщина, подходящая под данное тобой описание, мужчина, подходящий под описание Каспара, и мальчик.

— Мальчик? — растерянно переспросила Нессель, уронив руки на колени; он пожал плечами:

— Ожидаемо. Ищут девочку. Искал бы кто другой, задавал вопросы иначе — возможно, ничего б и не узнали… Мальчик — светлые волосы, на вид лет восемь, худой, большие серые глаза, острый подбородок… Словом, сходятся все названные тобой приметы.

— Но ее не нашли…

— Она жива, — возразил Курт. — Жива, здорова, и Бруно дышит в спину Каспару. С ребенком на руках он не сможет скрываться так же легко, как в одиночку; и мы его найдем.

— Когда их видели в той деревне?

Курт помолчал, опустив взгляд на лист в руке, хотя сверяться с текстом нужды не было — он и без того помнил каждое прочитанное слово, но от пристального взгляда ведьмы вновь отчего-то стало не по себе, и ответить смог не сразу:

— Три недели назад.

Нессель прерывисто вздохнула, закрыв глаза и явно прилагая немалые силы к тому, чтобы не разразиться слезами; от очередного близкого громового раската она лишь слабо вздрогнула, точно от хлопка двери в соседней комнате, и медленно проговорила:

— Магдебург… Где это?

— На север и чуть к востоку отсюда.

— А… что там? Зачем он везет Альту именно туда?

— Этого я не знаю; и боюсь, узнать это мы сможем лишь тогда, когда настигнем Каспара и сможем спросить у него лично.

— Лишь бы он не причинил Альте вреда…

— Вреда физического девочке он не причинит, — осторожно возразил Курт, — но нам главное — чтобы он не повредил ее душу. Не хочу пугать, просто имей в виду: за полтора месяца, что она вдали от тебя, Готтер, она могла научиться у своего нового опекуна чему угодно и набраться от него каких угодно идей. Не знаю, что он ей наплел, но по показаниям свидетелей — «мальчик» выглядел напуганным, однако пугает «его» вовсе не Каспар. Напротив, Альта при встрече с деревенскими старалась держаться к нему поближе и сторонилась людей.

— Их надо найти поскорее, — чуть слышно проронила Нессель и повторила, требовательно повысив голос: — Их надо найти как можно быстрее, пока он не сделал из моей дочери какое-нибудь чудовище!

— Наши люди делают все возможное. У Бруно за плечами десять лет действительной следовательской службы, с ним на поисках — лучшие, и…

— Вранье, — твердо возразила Нессель. — Лучший — ты. Так мне говорили в Ульме, так я слышала, пока искала тебя, так говорят люди в Бамберге; и когда такое говорят столько людей — это не может быть просто пустой молвой. Лучший — ты. И ты — не там.

— Да, — тяжело согласился Курт. — Я не там.

— Почему этот человек сказал, что от тебя ждут срочного ответа? Что ты должен им сказать? Что еще там написано? Там много. Это все об Альте?

— Не совсем, — помедлив, качнул головой Курт. — Помимо прочего, здесь… скажем так, некое описание текущей политической ситуации, которое, как знает Бруно, может меня интересовать.

— Почему?

— Потому что эта ситуация касается еще одного ребенка, чья судьба мне небезразлична. Точнее, сейчас он уже не ребенок, и на него возложена миссия по усмирению Гельвеции, которая стоит на пороге бунта, а как следует из этого донесения — уже задумывается о переходе под руку герцога Австрийского.

— Кто этот «ребенок», что он ворочает такими делами?

— Наследник престола, — пожал плечами Курт, и за окном громыхнуло снова, отчего эти два слова прозвучали торжественно и как-то зловеще. — Так сложилась судьба, что мы с ним состоим в отношениях, близких к дружеским, и меня крайне беспокоит то, как он справится с возложенным на него долгом. От этого зависит не только его жизнь, но и жизнь Империи.

— И что ты должен сейчас ответить? Почему так срочно? Тебе надо ехать в Гельвецию? Ты бросишь все и отправишься туда, к вашему наследнику?

— Нет; как я и сказал, сведения о происходящем там Бруно приписал исключительно потому, что я хотел бы быть в курсе, и он это знает. Срочность ответа не касается наследника и гельветского мятежа; я должен ответить, закончены ли дела в Бамберге и смогу ли я присоединиться к группе Бруно прямо сейчас, чтобы продолжить поиски Альты вместе — он считает, что мое присутствие могло бы помочь. Но дела не закончены, и я не могу. Прости.

— Зачем ты это сказал? Тебе же все равно, это «прости» — просто слово, которое полагается произносить, и даже если сейчас я начну тебя ненавидеть, как никого не ненавидела до сих пор — ты не изменишь своего решения.

— Это не решение, — возразил Курт. — Так надо. Но я не удивлюсь, если ты начнешь меня за это ненавидеть.

Ответ Нессель заглушил новый удар грома, прозвучавший почти одновременно с яркой вспышкой, от которой в комнате на миг стало светло, точно ранним утром; ведьма оборвалась на полуслове и снова съежилась, зажмурившись. Он поднялся и молча прошел к окну, дабы закрыть ставни — говорить в нарастающем шуме было решительно невозможно, а густые брызги все чаще попадали в комнату, пропитывая влагой пол у окна. У проема Курт остановился, задержав руку на ставне: вдали, за плотной водяной стеною, показалась знакомая фигура Хальса — инквизитор бежал по лужам, втянув голову в плечи и подняв ворот до самых ушей в безуспешной и бессмысленной попытке укрыться от льющейся с небес воды.

— Хальс, — отметил Курт, глядя, как тот приближается, разбрызгивая ногами жидкую грязь. — Явился раньше… Быть может, сейчас мы узнаем нечто, благодаря чему я все же сумею вырваться из этого города. Дам ответ курьеру после того, как поговорю с Кристианом.

— И мы уедем отсюда? — уточнила Нессель. — Туда, к твоим людям, искать Альту с ними?

— Если Хальс принес вести, могущие ускорить завершение моего расследования, — повторил он, бросив последний взгляд на инквизитора, уже пробегающего мимо старой липы напротив трактира. — Тогда — да.

Ответить ведьме вновь помешал оглушительный разряд, а в глаза ударила вспышка — невыносимо яркая, слепящая, и прежде, чем перед взором встала пелена, заслонив собою мир вокруг, Курт успел увидеть, как огненная стрела ударила в липу на той стороне улицы, и мощный бугристый ствол взорвался брызгами щепок. Он отшатнулся от окна, пригнувшись и непроизвольно закрыв рукой невидящие глаза, сквозь гул в голове едва расслышав, как испуганно взвизгнула Нессель; несколько мгновений слышно более не было ничего — только отголосок грома и высокий звон в ушах, ничего не было видно — лишь россыпь разноцветных звезд во тьме и белую изломанную линию перед внутренним взором. Звуки и способность видеть возвращались медленно и неохотно, грохот и плеск дождя по стенам домов и глубокой грязи на улице прорывался сквозь гудящую пустоту в голове едва-едва, и не сразу стало понятно, отозвалось ли тело на приказ подняться и распрямиться — ноги отчего-то дрожали, точно на морозе, а взгляд по-прежнему упирался в сияющую звездами темную занавесь. Курт с усилием встряхнул головой, упершись рукой в стену, зажмурился, отгоняя от взора цветных мошек, и, вновь открыв глаза, застыл на месте, глядя вниз, на улицу за окном.

Кусок старого липового ствола был словно выхвачен исполинскими челюстями, и сейчас рваная рана под струями дождя сияла белой, ничуть не обуглившейся древесиной. Вокруг на несколько шагов разметало щепу — от крохотных кусочков с половину ладони до огромных, с локоть, обломков, кое-где вонзившихся в мокрую землю. И там же, в воде и грязи, содрогалось в предсмертных конвульсиях тело Кристиана Хальса: острый осколок дерева засел в глазнице, а второй, чуть меньше и тоньше, вошел в горло, пробив его насквозь.

Мгновение Курт стоял неподвижно, глядя на то, что видел, и не веря в увиденное, и сорвался с места, бросившись из комнаты прочь. В коридор он выбежал, услышав позади удивленно-испуганный возглас Нессель, в котором не разобрал ни слова, по лестнице слетел прыжками через две ступеньки, слыша за собою торопливый топот башмаков лесной ведьмы, а за стенами трактира — очередной оглушающий удар грома. Курьер, по-прежнему сидящий все за тем же столом, поднялся ему навстречу, глядя непонимающе и настороженно, и Курт крикнул, через плечо указав на Нессель:

— Присмотри за женщиной!

Рывком распахнув дверь, он выбежал под плотную стену дождя, не чувствуя ледяной воды, тут же потекшей за шиворот, и бросился к Хальсу, спеша успеть и понимая, что не успеет…

Инквизитор лежал неподвижно — запрокинув голову и вывернув ее на сторону, скрюченными пальцами вцепившись в мокрую землю, уцелевший глаз остекленело смотрел в небо, и поверх жидкой грязи вокруг расплывалось мутно-багровое пятно. Курт замер в оцепенении над безжизненным телом, слыша сквозь шум ливня, как его окликает голос курьера от двери, лишь теперь начав ощущать, как пропитавшая одежду вода леденит тело, и только когда поодаль небо снова взорвалось, ударив по глазам яркой вспышкой, развернулся и медленно побрел обратно к трактиру.

— Проблемы, майстер Гессе? — коротко спросил курьер, когда он, войдя, прикрыл за собою дверь. — Нужна помощь?

Курт поднял взгляд, молча обозрев обращенные к нему лица; два посетителя, напряженные и оторопелые, владелец трактира, глядящий на своего постояльца с откровенной боязнью, Нессель…

— Несчастный случай, — отозвался он, наконец. — Когда закончится гроза, надо убрать с улицы тело инквизитора Кристиана Хальса и сообщить о его гибели в Официум.

— Что значит «о гибели»? — растерянно спросила Нессель; не дожидаясь ответа, выглянула на улицу и отшатнулась, зажмурившись то ли от увиденного, то ли от очередной близкой вспышки.

Прокатившийся в небесах грохот заглушил ее слова, но переспрашивать Курт не стал, по движению губ поняв, что ведьма поминает Создателя. Сам майстер инквизитор, к собственному стыду, был на грани того, чтобы недвусмысленно и вслух помянуть нечто менее возвышенное и куда более неблагопристойное…

— Как вас понимать? — нахмурился владелец и, не услышав в ответ ни слова, прошел к двери — медленно, крадучись, точно ожидая, что оттуда, из-за порога, на него вот-вот выпрыгнет неведомый жуткий зверь. — Господи Иисусе… — пробормотал он, отпрянув. — Майстер инквизитор, это что ж?.. Как же так?

— Случайность, — хмуро и коротко отозвался он, тяжело опустившись на скамью у ближайшего стола. — Не то время не то место… Там мог быть любой из нас или не могло быть никого. Просто случайность…

Курьер отстранил трактирщика с пути, тоже подойдя к порогу, и, бросив взгляд наружу, молча переглянулся с Куртом.

— К сожалению, я вынужден несколько повременить с ответом, — ответил он на безмолвный вопрос, и курьер понимающе кивнул, аккуратно прикрыв дверь и отступив.

Курт остался сидеть в трапезном зале, не глядя по сторонам и ни с кем не говоря, уставившись в пол под ногами; Нессель так же безгласно замерла чуть поодаль, и по временам он ощущал на себе ее взгляд, однако ни сил, ни желания, ни, по большому счету, права обсуждать что-то сейчас и здесь — не было. Двое постояльцев почти сразу же ретировались в комнаты, и лишь хозяин трактира немым призраком маячил где-то за стойкой, напряженно переводя взгляд с курьера на майстера инквизитора.

Гроза отдалялась — от ударов грома уже не дрожали стены и не глохли уши, однако ливень с прежней неослабной мощью бил в землю, и отсюда, из-за закрытой двери, было слышно, как тугие струи разбиваются о глубокие лужи. В одной из них, неподалеку от старой липы, сейчас должно уже тонуть в грязи тело бамбергского инквизитора Кристиана Хальса…

— Его надо забрать, — произнес Курт, поднявшись, и владелец «Ножки» вздрогнул от его неожиданно громкого голоса. — Гроза ушла, на улице безопасно.

— Майстер Гессе, — неуверенно возразил хозяин, отступив еще дальше за стойку, — ведь ему все равно уже… Быть может, дождаться, пока всё закончится? И унести тело сразу в Официум. К чему лезть под такой дождь, да в грязь, да сюда нести его — в грязи и с кровью…

— Ну и паскуда, — устало вздохнул Курт, и тот запнулся, глядя на своего именитого постояльца оскорбленно и испуганно.

Мгновение он колебался, решая, не стоит ли выгнать трактирщика на улицу хорошим пинком, но лишь отвернулся, поплотнее запахнув вымокший фельдрок. Курьер молча поднялся, поднял сброшенный на плечи капюшон, затянул шнур, все так же без единого слова пройдя к двери, распахнул створку и, не оглядываясь, первым вышел под плотную завесу ливня.

* * *

Дождь не прекратился, но спал до легкой, едва заметной водяной взвеси спустя полчаса, гроза утихла совершенно, и лишь изредка где-то вдали перекатывались почти неслышные отзвуки. За телом Хальса явился Ульмер с парой стражей Официума; в произошедшее молодой инквизитор верить отказывался и не менее пяти минут, морщась от попадавших в глаза капель, увивался подле изувеченной липы, пытаясь разыскать на древесине следы пороха или хоть просто гари, а после — вцепился в майстера инквизитора Гессе с требованием припомнить весь свой весьма богатый опыт и рассказать, какой силы малефик может призвать непогоду и управлять молнией, и как такового раскрыть. Суета стихла нескоро, тело увезли, грязь и кровь смысли с пола и скамьи, на которую его уложили, принеся с улицы, и в трактире воцарилась тишина — нерушимая, глубокая, неживая.

Ответ для Бруно Курт составлял долго — не столько по причине объемности текста или сложностей с шифрованием, сколько из-за частых перерывов в процессе и попыток решить, что стоит, а о чем не следует упоминать или рассказывать подробно. Готовое послание он передал курьеру спустя еще час, тот все так же молча кивнул, спрятав письмо, и Курт, глядя на закрывшуюся за спиной сослужителя дверь, лишь теперь вспомнил, что снова так и не спросил его имени…

Нессель все эти долгие часы пребывала рядом в молчании, ни о чем не пытаясь спрашивать и ничего не говоря, и возвратившись в комнату, тихо примостилась на табурет у стола, опершись о столешницу и обессиленно уронив на руки голову; ведьму все произошедшее, казалось, вымотало еще более, чем его самого. Курт так же молча запер дверь на засов, вынул из дорожной сумки сухую одежду и с облегчением сбросил на пол промокший фельдрок.

— Ты думаешь, он прав? — заговорила, наконец, Нессель, когда он, надев свежую рубашку, замер в задумчивости, глядя на старую тренировочную куртку в своих руках; отчего-то он никак не мог вспомнить, как появился вот этот порез на правом рукаве, и эта совершеннейшая мелочь засела в мозгу, пробуждая совершенно неразумное раздражение…

— Кто? — нехотя переспросил Курт, и ведьма вяло махнула рукой за окно:

— Петер Ульмер. Это может быть малефиция, убийство? Этот инквизитор что-то знал, и его убили?

— Хальс что-то знал, — согласился он, надев куртку, и ногой отпихнул в сторону ворох мокрой одежды; спускаться сейчас вниз, дабы отдать ее для сушки, или распяливать перед очагом самому не хотелось ничуть. — Но это не убийство. Это случайность… Снова.

— Ты в это не веришь, — уверенно возразила Нессель. — Ты не думаешь, что это случайность.

Курт помедлил, бросив взгляд в окно, на покалеченную молнией липу, и обессиленно опустился на табурет напротив ведьмы. Над переносицей мелко и противно ныло, голова казалась тяжелой и гулкой, точно котел, и под этим котлом словно кто-то заботливо и неотступно раздувал огонь…

— Я не знаю, — отозвался он устало. — Слишком вовремя. Слишком часты случайности в этом деле, словно сама судьба против меня…

— Что? — нахмурилась Нессель, когда он запнулся, и Курт хмуро поинтересовался:

— Помнишь, что ты сказала мне при нашей первой встрече, в твоей сторожке? Ты сказала — «над тобой туча, и она ждет поры, когда ей позволено будет разразиться молнией». Ты сказала, что пока еще меня от этой тучи что-то ограждает — какая-то «сила, которой я угоден», но когда я совершу нечто, «что этой силе не по нраву», я лишусь ее покровительства. Ты сказала — неизвестно, что тогда может случиться…

— Я говорила не в прямом смысле — про молнию, — возразила Нессель, и он поморщился, оборвав:

— Это я понял. Я не думаю, что проклятье казненной мной чародейки и впрямь обрело вид молнии и хотело шарахнуть по мне, да промахнулось. Я о другом… — он умолк, с трудом подбирая слова, ощущая себя непривычно неловко и впервые жалея о том, что рядом нет Бруно, которому сказать можно было все и от которого всегда можно было услышать верный ответ на любые вопросы — зачастую ответ, и без того уже известный себе самому, но никак не желающий вылезать на поверхность из закутков разума…

— Тогда о чем? — так и не услышав продолжения, осторожно уточнила Нессель.

— Понимаешь, мне всегда везло, — нехотя пояснил Курт, потирая ноющую переносицу. — Ты говорила, что за время поисков наслушалась обо мне всевозможных историй, здешние служители почитают меня легендой, выпускники академии Конгрегации уже сейчас мечтают «стать как Молот Ведьм», знаю, слышал лично… Но это не моя заслуга. Да, кое-какие достоинства у меня есть, не отрицаю — все же не напрасно на меня убили десять лет обучения; но достоинства эти многократно преувеличены молвой. А молва сия — не сами собою зародившиеся слухи, но работа самой Конгрегации. Слишком много дурного осталось об Инквизиции в людской памяти у одних и слишком вольно себя стали ощущать другие, вот наши и создали образ этакого героя, которому удается все, который раскрывает преступления с легкостью, который ни разу не покарал невиновного и никогда не упускал виноватого, от которого не скрыться и ничего не утаить, ибо он — непостижимый сплав изощренного разума и тонкого чутья… Я — сказка. Гессе Молот Ведьм — легенда, придуманная Конгрегацией. Меня, можно сказать, не существует.

— Но все эти расследования и сражения…

— Были, — кивнул он, вновь не дослушав. — И в тех, и в других — мне просто везло, Готтер. Непостижимо, бессовестно везло. Да, я знаю за собою, что у меня порой случаются озарения, я могу ухватиться за какую-то мелочь, которую прочие не заметили, но при этом, должен признать, могу долгое время не видеть чего-то на поверхности, могу не заметить то, что не слишком-то и скрывалось; так уж чудно устроен мой рассудок… Но худо-бедно свои расследования я завершал — отчасти благодаря этим озарениям, отчасти — по счастливому стечению обстоятельств. То же и с историями о многочисленных доблестных сражениях, каковые пересказывают друг другу все: да, в академии меня натаскали, после выпуска — за меня взялись иные мастера и отшлифовали то, что попало им в руки. Но и там — по большей части я выкручивался благодаря везению. Или, если вспомнить твои слова, как знать, может — благоволению свыше?.. Жаль, что меня не слышит Бруно, — усмехнулся Курт, на миг смолкнув. — Бедняга столько лет пытался вдолбить это в меня, а я насмехался над ним; и вот теперь я сам несу ту же чушь об избранности Господом…

— Почему же чушь? — тихо возразила Нессель. — Ведь ты служишь Ему, служишь всей душой. Забывая ради Него о чужих и близких, даже о себе самом. Для того, чтобы направлять тебя, вести, поддерживать и покровительствовать тебе — ты из многих и многих людей самый…

— …удобный для использования по назначению? — договорил он с усмешкой, когда она запнулась, и ведьма недовольно поджала губы:

— Это не слишком хорошее слово по отношению к Господнему замыслу, Курт.

— Превосходно, — коротко и сухо рассмеялся он и запнулся, когда боль над переносицей вдруг вспыхнула, рванувшись к вискам и отдавшись холодным уколом где-то в макушке. — Жаль, этого никто не видит: ведьма поучает инквизитора, как ему надлежит отзываться о Господе… Хорошо. Пусть будет «самый подходящий», хотя я убежден, что можно было отыскать куда более добродетельного, сообразительного и достойного.

— И я думаю, что ты нарочно принижаешь свои заслуги, — продолжила Нессель тихо, но убежденно. — Эти четыре дня — я ведь вижу, что ты делаешь, вижу все то, о чем до сих пор только слышала. Это не везение или Господне благоволение подают тебе готовые ответы, ты находишь их сам, и…

— Постой, — вновь перебил Курт, придвинув табурет ближе, помедлил, тяжело опершись локтями о стол, и вздохнул: — Смотри. Я узнал о том, что случилось в неблагополучных кварталах, только потому, что мне повезло. Повезло, что у меня в приятелях глава преступной гильдии; повезло, что здешний сброд согласился ему помочь. Мне повезло узнать, что перед исчезновением Штаудт ошивался у дома судьи; не знаю, приведет ли куда-то этот след, но если да — это снова будет чистейшим везением. Мне повезло, что я столкнулся в этом городе с братьями Ван Аленами — именно благодаря Яну я узнал о том, что судья, очевидно, замешан в каких-то темных делишках, и именно это, судя по всему, привело его к гибели. Все, что мне удалось отыскать в этом деле — всего лишь удача, а не моя заслуга.

— А как ты познакомился с ним? — спросила Нессель тихо. — С этим «главой преступной гильдии»?

— История старая, — неохотно отозвался Курт. — Мы с ним старые приятели… Конгрегация когда-то подобрала меня на улице в одиннадцатилетнем возрасте; а точнее — забрала из тюрьмы, где я дожидался повешения за двойное убийство. Когда-то я, осиротев, примкнул к шайке подростков, живущих в заброшенных кварталах Кельна, и попался на очередном ограблении. Спустя много лет мы с тем парнем оказали друг другу пару услуг: он по старой дружбе сообщил сведения, каковые помогли мне в одном из расследований, а я вытащил его из-за решетки, когда его подставили, обвинив в убийстве. Он парень умный, рассудительный, и не будь он тем, кем был… Словом, тогда я сказал ему, что не с его мозгами вечно сидеть серой мышью в углу. Он моего совета послушался — и вот теперь…

— Так значит, это не везение, — заметила Нессель наставительно. — Если б не ты — он не стал бы «главой преступной гильдии», а так и остался бы просто одним из кельнских воришек, или грабителей, или кем он там был… А вообще, если б не ты, его казнили бы тогда. И никто не смог бы тебе помочь здесь, никто не свел бы тебя с бамбергскими ворами, от которых ты теперь узнал то, что узнал. Если бы ты когда-то не помог ему, не спас от казни — он не стал бы тебе помогать. Посему ты неправ: это именно твоя заслуга, просто то, что ты сделал давным-давно, отозвалось именно сейчас. Что еще ты сказал — что тебе повезло с этими охотниками? А их ты откуда знаешь? Старший говорил, что вы с ним «плечом к плечу сражались с тварями»…

— Шесть лет назад, — пояснил он. — Это было шесть лет назад. История это долгая… Чтобы коротко — дело было так: была зима, метель, я направлялся к очередному месту службы и застрял в придорожном трактире вместе с Яном и еще кучкой путников. Тот трактир осадила стая ликантропов, от которых нам пришлось отбиваться несколько ночей… Это, к слову, его работу ты назвала делом рук, растущих не из того места, — натужно усмехнулся Курт, коснувшись рубца над правым глазом. — Такие события, как ни крути, сближают даже совершенно чужих друг другу людей, а у нас с Яном все же есть кое-что общее: мы делаем одно дело. Тогда мы разошлись, будучи обязанными друг другу жизнью не по одному разу, и потеряли уже счет тому, кто, что и кому из нас должен.

— Вот видишь, — заметила Нессель наставительно. — И здесь никаких случайностей. Он делится с тобою всем, что удается узнать, потому что ты заслужил его доверие, потому что он тоже думает, что вы на одной стороне, из одного теста. А думает он так тоже не по какому-то счастливому обороту случая, а именно что по твоим заслугам: выходит, тогда, в том трактире, ты себя показал наилучшим образом, зацепил его за душу… Когда ты говорил с Яном, ты укорял его за то, что он сам и прочие охотники не желают делиться с вами своими секретами; а почему ты тогда не арестовал его за это, не запугал, не заставил рассказать все, что знает? Ты же умеешь.

— Потому что знает он недостаточно много. А выйдя на охотников высшего звена — мы понемногу, со скрипом, но все же узнаём все больше и больше.

— А мне кажется — ты не сделал этого потому, что это низко, — все так же тихо возразила Нессель. — Ты только что сказал: «такие события сближают даже чужих людей»; я видела, как ты говорил с Яном, и я знаю, что тогда тебе попросту совесть не позволила поступить с ним подобным образом. А поступил бы так — и просто некому было бы приехать в Бамберг, не нашел бы никто эту свидетельницу, не поговорил с нею, и ты не узнал бы ничего… И снова выходит, что это не удача, снова лишь отозвалось в будущем то, что ты совершил когда-то в прошлом. И вся твоя слава — Курт, нельзя создать сказку из ничего. Ты сказал — молва преувеличивает… Но стало быть, хотя бы есть что преувеличивать, правда же? Не бывает так, чтобы одно только везение, одна только удача сотворили легенду. А вот Господне участие в твоей жизни — оно и вправду есть. Господь внушает тебе верные помыслы, а ты слушаешь Его, делаешь верный выбор и следуешь по Его пути. И пока это так — Он будет оберегать тебя от проклятий и зла.

— Не уверен, что все мои помыслы внушены именно Им, — сумрачно произнес Курт. — И думаю, ты забрала бы назад все свои слова, если б провела подле меня год-другой и увидела то, что до сих пор, к твоему счастью, видеть не доводилось… Положим, — продолжил он, не дав ведьме возразить, — ты права. Положим, все происходящее — это невероятная мешанина из моих прошлых деяний и их последствий, каких-то моих собственных умений и благоволения Господня. Ты говоришь, что оно есть, это благоволение, и я даже могу поверить: до сих пор ты не давала повода заподозрить тебя ни во лжи, ни в ошибках, когда дело касалось таких вот высоких материй. Здесь ты и впрямь expertus. Тогда скажи: что будет, если эта самая «сила, которой я угоден» вдруг отвернется от меня? И можешь ли ты сейчас узнать, почувствовать, а не отвернулась ли, в самом деле? Быть может, вот так он и выглядит — Молот Ведьм, легенда Конгрегации, без своего обыкновенного везения и помощи свыше? Быть может, вот оно — это проклятье, которое столько лет ждало своего часа? Вокруг меня погибают близкие и чужие, все валится из рук, рассудок притупляется — и я не принимаю нужного решения, а вместо счастливых совпадений, как было прежде — череда неудач?

— Ты, — медленно произнесла Нессель, — полагаешь, что женщина, которую ты…

— …предал и убил.

— Обманул, — с усилием выговорила ведьма, — и которой причинил боль… думаешь, что такая женщина прокляла бы тебя вот так? Служебными неудачами? А мне-то казалось, женщин ты знаешь куда лучше меня…

— Она знала, что служба для меня — это всё, что вне ее я себя не мыслю; вне службы меня попросту не существует. И…

— Нет, — вздохнула Нессель, коротко качнув головой. — И все же — это не оно. От ее проклятья ты все еще закрыт и огражден… Дело не в нем.

— Но при том мне адски не везет, и если в этом нет руки Бога — стало быть, это рука человека, потому что в такую гору совпадений я не верю. Я хотел поговорить с девчонкой — и ее случайно убили в ту же ночь. Я мог бы поговорить со вторым свидетелем дела судьи Юниуса — но он случайно споткнулся, упал с мостика и утонул. Кристиан Хальс хотел сообщить мне нечто важное, что могло бы подвинуть мое расследование вперед — и его случайно убило молнией.

— Но как? Всему есть свидетели. Смерти этого несчастного инквизитора свидетелем был ты сам; или ты вправду думаешь, что в Бамберге есть некто, обладающий такой силой?

— Такое возможно, — пожал плечами Курт и, вздохнув, сам себе возразил: — Теоретически. Но выходит, что тот же малефик может спихнуть человека с моста в воду на глазах у всех — и его не заметят. И он же может подбить человека на убийство — и об этом не узнает никто, даже сам убийца. Либо это невероятно одаренный маг, который непонятно что делает в этом городке, либо целая тайная группа… И то, и другое кажется мне немыслимым.

— Тебе ведь часто доводилось сталкиваться с немыслимым.

— Да… — Курт помедлил, бросив взгляд в окно, где сквозь водяную взвесь вновь начинало проступать солнце, и недовольно покривился: — Но снова говорит «нет» мое треклятое чутье. Оно, зараза, всё нашептывает мне, что я увидел нечто, но сам еще этого не понял; и не только потому, что двое все-таки были убиты безо всяких уловок и совсем не случайно… Скажи, а ты ощутила бы, если б рядом с тобою кто-то совершил магический ритуал или сотворил еще что-то в таком духе; словом, будь эта гроза, эта молния, это происшествие волей человека — ты поняла бы это?

— Я не знаю, — неуверенно отозвалась Нессель. — Мне ведь не доводилось общаться прежде… с такими, как я. Когда я обучала Альту, и она работала рядом со мной — я это чувствовала. Но не могу сказать, почувствую ли точно так же работу другой ведьмы или чародея, или… Я не знаю.

— Но ты ничего не ощутила, — подытожил Курт, и ведьма мотнула головой:

— Нет.

— Нет… — повторил он со вздохом и тяжело опустил голову на руки, потирая пальцами гудящую переносицу.

Минуту в комнате висела тишина; Курт пытался собрать воедино разбегающиеся мысли, походя коря себя за минутную слабость, когда готов был допустить любое объяснение, принять любую версию, даже самую невообразимую, даже лелеемую Бруно сумасбродную идею об особом благоволении Господнем, что само по себе говорило о многом. Не наступил ли, наконец, тот самый день, когда и впрямь сказочному везению Молота Ведьм настал предел? И не это ли станет первым расследованием, которое он не сумеет завершить?..

— Сегодня я могу попытаться, — вдруг тихо проронила Нессель, и он поднял голову, глядя на ведьму непонимающе.

— Что? — переспросил Курт; она пожала плечами:

— Могу попытаться найти вашего убитого служителя. Сегодня. Думаю, я готова.

— Уверена? — уточнил он с сомнением. — Сдается мне, ты и без того слишком вымотана душевно и телесно; и чтобы это понять, чародеем или даже лекарем быть не надо. Сможешь ли ты хоть что-то в таком состоянии, а главное — не придется ли потом расплачиваться за это так, как это было после моего исцеления, когда ты едва могла поднять голову с подушки?

— Не придется, — ответила Нессель — слишком уверенно для того, чтобы это было правдой; Курт покривился, одарив ведьму скептическим взглядом, и та вздохнула: — Я думаю, что не придется; все же для этого не требуется отдавать столько жизненных сил. Но даже если я свалюсь — это будет ненадолго, и главное — оно того стоит… Я смогу. За эти дни я освоилась, привыкла к городу, теперь я сумею не потеряться в нем. Да, все эти события… Если б не они — я была бы готова намного раньше, они сильно выбили меня из колеи, и эти новости, что принес ваш курьер — они разбередили мне душу… Но я смогу. По крайней мере, попытаюсь; как ты сам сказал, ведь это в моих же интересах.

— Даже не знаю… — начал Курт, и она оборвала, не дав ему договорить:

— Не надо отговаривать. Это двулично. Ты на самом деле не хочешь, чтобы я передумала, даже если я сейчас скажу, что это выжмет меня, как тряпку. Поэтому не надо, я все равно попробую, а твои сомнения только делают хуже, поселяя нерешительность уже во мне.

Ответить Курт снова не успел — в дверь комнаты громко и бесцеремонно, точно всерьез намереваясь внести ее внутрь, постучали, причем, судя по всему, ногой. Он раздраженно поморщился, непроизвольно прижав ладонь к пульсирующему болью лбу, нехотя поднялся и убрал засов, уже загодя зная, кого увидит на пороге.

— Рехнуться можно, — сообщил Ян Ван Ален, когда дверь открылась, и, ничтоже сумняшеся отстранив Курта с дороги плечом, решительно прошел в комнату. — Вот это дела, Молот Ведьм; это ж как же так, а?

— Supra nos Fortuna negotia curat[59], — безвыразительно отозвался он, пропустив внутрь хмурого Лукаса, снова закрыл дверь и, вернувшись к столу, присел на край столешницы. — Или, проще говоря — дерьмо случается, не спрашивая нашего на то согласия.

— «Fortuna»… — пробормотал Лукас. — Не верю. Из всех жителей этого городишки молния выбрала именно инквизитора, который тебе показался самым благонадежным в здешней кодле? Похоже, Ян был прав, когда вынудил меня остаться. Что-то в Бамберге нечисто, причем по нашей части.

— Я не буду говорить «я же говорил», — желчно вымолвил охотник; Лукас устало вздохнул:

— Ты сказал. Сейчас — уже в третий раз за последние полчаса.

— Потому что я же говорил, — пожал плечами Ван Ален и приглашающе кивнул: — Давай подробности, Молот Ведьм. Как дело было и есть ли дельные мысли по поводу?

Глава 16

Выставить братьев за дверь удалось, вопреки ожиданиям, довольно скоро — похоже, Ван Алену требовалась не столько информация, каковая и так уже разнеслась по городу на удивление в неискаженном виде, сколько возможность выговориться, а судя по выражению лица Лукаса — его скромные возможности в роли слушателя были уже полностью и окончательно исчерпаны.

Нессель все время их короткого разговора сидела в сторонке, явно не слишком обращая внимание на то, что происходило вокруг, вслушиваясь во что-то свое, видимое и слышимое лишь ей одной; по временам Курт, видя ее отстраненный взгляд, мысленно ежился от мимолетного, но оттого не менее неприятного ощущения беспомощности. Вокруг бурлила какая-то другая жизнь, рядом с привычным человеческим миром жил своей жизнью иной мир, существуя сам по себе; этот мир видит его, майстера инквизитора, грозу малефиков Молота Ведьм, а он — он не видит, не слышит, не разумеет в том мире ничего, не имея возможности контролировать даже то, что касается самого себя, не говоря уж о каком-то влиянии на нечто большее. Порой возникало ощущение пристального взгляда в спину — и Курт всеми силами преодолевал нелогичное желание обернуться, понимая, что на деле нет никаких неведомых ужасающих сущностей, витающих вокруг него, пытающихся заглянуть в душу, тянущих к нему лапы и щупальца, лезущих в мысли… Или все же есть?..

Задать этот вопрос ведьме Курт почти уж было собрался всерьез, когда запирал дверь за Ван Аленами, однако, обернувшись и увидев ее отрешенное лицо, лишь тихо осведомился:

— Тебе потребуется что-нибудь?

— Что? — переспросила Нессель, и он неопределенно передернул плечами:

— Не знаю… свечи какие-нибудь, травы, палки-ветки-шишки…

— … лягушачьи кости, — договорила она с мимолетной усмешкой и качнула головой: — Нет. То, что я делала для твоего исцеления — это совсем другое. Просто дай мне подержать его книгу. Была бы я дома, я сделала б себе теплую ванну, это бы сильно помогло, но…

— Нет проблем, — возразил Курт, махнув рукой в сторону двери. — Подожди немного — и все будет. Пара лишних монет, два слова — и владелец этого заведения лично будет тереть тебе спину и заботливо доливать кипяточку.

— Кипяток лить не надо: вода должна быть чуть горячее человеческого тела.

— Будет, — кивнул он, вновь отодвинув засов и, открыв дверь, уточнил: — Еще что-то? Говори, достать что-то здесь — как правило, всего лишь вопрос денег и времени; одного в достатке, вторым можно пожертвовать ради такого дела.

— Кипяток, — кивнула Нессель и, покопавшись в своем нехитром дорожном мешке, извлекала небольшой тряпичный мешочек. — В нем надо заварить вот это.

— А что там — я могу узнать? Чтобы знать, чем отбрехаться, если наш хозяин начнет странно поглядывать на инквизитора, который сотворяет на его кухне зелье из какой-нибудь странной дряни…

— Это лаванда, дурак, — со вздохом возразила Нессель, перебросив ему мешочек. — Просто помогает успокоиться, а мне это сейчас не помешает.

— Вот потому я и спрошу еще раз: ты уверена? — уже серьезно уточнил Курт и вскинул руки, повстречав ее взгляд: — Всё-всё. Как знаешь, тебе виднее.

Откровенно говоря, в этом он сомневался, и за то время, пока прислуга устанавливала в комнате огромную бадью и носила в нее согретую воду, желание призвать ведьму отказаться от ее задумки возникало не раз; лишь теперь, присматриваясь, Курт отметил и припухлости и синяки вокруг ее глаз, и утомленные складки возле плотно сжатых губ, и болезненную бледность щек, прежде невидную из-за загара да и просто потому, что он не обращал на свою спутницу столь пристального внимания…

Нессель явно ощущала его напряжение, однако упреков вслух более не выражала; сидя в сторонке, она держала в руках Евангелие пропавшего Георга Штаудта, осторожно водя пальцем по краю потрепанной кожи обложки, по обрезу, время от времени прикрывая глаза и глубоко переводя дыхание. Когда убралась прочь прислуга, и в комнате вновь воцарилось спокойствие, ведьма молча взяла со стола ковш с благоухающим на всю комнату лавандовым отваром, вылила его содержимое в бадью и ненадолго замерла, глядя на свое колеблющееся отражение в потемневшей воде.

— Я могу выглядеть странно, — тихо выговорила она, не оборачиваясь. — Не пытайся меня привести в чувство или сделать что-то еще в таком духе, понял?

— А если…

— Без «если», — категорично оборвала Нессель и, поставив пустой ковш на пол, стянула с головы крюзелер. — Испортишь дело, и одному Богу известно, как это отзовется на мне.

Одежду она сбросила прямо на пол, отпихнув ногой в сторону, и, опираясь о руку Курта, забралась в воду. Сейчас ведьма не пыталась стыдливо прикрыться, как этим утром, не обращала на свою наготу внимания и, кажется, вовсе забыла о том, что это такое; да и сам Курт с долей удивления отметил, что у него самого не возникло даже тени мысли о ней как о женщине, что было довольно странно, учитывая случившееся накануне. Схожее чувство доводилось ощутить прежде лишь однажды, много лет назад, когда в темных каменных катакомбах Кельна едва не свершилось пришествие темной богини, призванной ее служительницей; но и тогда все было чуть иначе. Сейчас не ощущалось того яростного, звенящего напряжения воздуха и нервов, а женщина перед ним казалась не ожившей статуей, не отражением языческого божества, а чем-то словно и вовсе бестелесным и умозрительным, как этот витающий в комнате аромат…

Курт отступил на два шага, ощупью нашарив позади табурет, и уселся, прислонившись спиною к столешнице. Нессель закрыла глаза, погрузившись в воду до самого подбородка, глубоко вздохнула и замерла полулежа-полусидя, расслабившись и словно бы перестав дышать. В тишине истекла долгая минута, потом другая, третья; подрагивающие веки ведьмы неподвижно застыли, и если б не едва заметное колебание водной поверхности, Курт решил бы, что она не дышит и в этом теле в трех шагах от него больше нет души…

* * *

Нет души.

Нет тела.

Нет этого мира и того мира.

Нет разделения на то и иное.

Есть лишь всё вокруг — и единое, единственное и неделимое я вместо себя самой…

Не забываться. Только не забываться, только не забывать, зачем она здесь. Не забывать, где это — «здесь». Не пытаться уйти дальше, чтобы не быть здесь; здесь шумно и душно, слишком много голосов, мыслей, образов, слишком много перепутанных нитей, среди которых надо отыскать нужную — одну-единственную среди тысяч других.

Слишком много, слишком громко, слишком тяжело. Слишком хочется обойти их стороной, эти дрожащие нити, похожие на липкую грязную паутину, уйти прочь — и затаиться там, вдалеке, в тиши, дабы переждать усталость и боль. Она пройдет когда-нибудь, эта усталость, надо просто подождать…

Нельзя. Не забываться. Работать.

Встряхнись.

Город. Великое скопище домов, улиц и людей. Плутать по этим улицам меж этих домов, повсюду натыкаясь на людей, можно вечно; люди, люди, люди, множество человеческих тел и душ, мыслей, желаний, страхов, тайн — жутких и тяжелых или мелких и никому не интересных. Шум и мельтешение, суета, Вавилон, в котором легко потеряться.

Выше. Над улицами и домами, туда, где не слышно этого гомона и не пытаются облепить, затянуть, запутать нити чужих судеб. Надо найти среди них одну, уже почти померкшую за давностью, потускневшую, едва заметную; она начинается там, в комнате, где осталась собственная оболочка — идет от книги в потрепанной кожаной обложке, уходит прочь, теряясь где-то в хитросплетении улиц, домов, людей…

Нить истончившаяся, смутная и безжизненная; того, с кем она должна связать, давно нет среди этих улиц и людей, нет среди живых ни здесь, ни где бы то ни было еще. Но она еще осязаема, еще не растворилась, не исчезла, ее еще можно нащупать. За нее нельзя потянуть — оборвется, слишком слаба. Надо идти вдоль нее, просто стараться не потерять ее из виду, не потерять в переплетении других волокон — куда более заметных и ярких…

Целый клубок. Нет, паутина. Паутина из пульсирующих, ярких нитей, раскинувшаяся над городом, проникшая внутрь него, оплетшая его изнутри и повсюду. Гигантская, плотная, густая. Мысли, ощущения, желания; множество чувств и желаний людского сонмища, множество линий, идущих… Куда? Что это, откуда, где это?..

Каменное изваяние. Центр огромной паутины, где сходятся упования и помыслы сотен и тысяч человеческих существ. Оно застыло на своем пьедестале, оплетенное этими нитями, почти невидное и неслышное за их жадным дыханием. Но оно дышит. Оно живет, бодрствует, словно страж или мать у постели младенца, готовая защитить и отстоять свое чадо, что бы ни случилось…

Нет. Не центр. Лишь узел, один из нескольких, самый плотный, но не центр. И идущие к нему нити уходят от него прочь, вновь сплетаясь между собой, путаясь, замыкаясь точно бы на самих себе… Но центр есть. Он ощущается, чувствуется всем существом, каждой стрункой души, но где?.. Он где-то рядом — и нигде, паутина мыслей и желаний объемлет город, точно сфера, укрывает его, окутывает, и нити исчезают в этой сфере… питая ее, втягиваясь, точно ручейки в полноводную реку или озеро — колоссальное, глубокое, бездонное… спокойная недвижимая гладь с водоворотами в темной глубине…

Назад!

Назад. Назад. Потихоньку. Спокойно. Неспешно и смирно — назад.

Тихо, аккуратно, дабы не потревожить ровной глади, не коснуться ее, не быть затянутой одним из водоворотов.

Назад…

Зачем она здесь? Что ищет? Почему вдруг оказалась в этих тенетах, едва в них не завязнув? Где она и почему?

Нить. Нить мертвеца, которую надо найти.

Это едва не забылось, едва не выветрилось из памяти, едва не погасло, как огонек свечи на ветру. Нить, идущая от потрепанной книги в комнате там, внизу; ее надо снова найти и пройти до конца…

Вот она. Почти незаметная, но не утраченная.

Хорошо. Все хорошо. Все идет, как надо.

Соберись. Работаем дальше…

Нить уходит вглубь города, в сплетение иных линий и многоголосый шум, но туда можно и не спускаться — едва-едва, с трудом, однако ее можно разглядеть и отсюда, сверху, не погружаясь в эту липкую паутину снова. Нить тянется прочь, уходит, виясь меж улиц, домов, людей…

И исчезает.

Потеряла? Упустила? Не сумела удержать, не справилась?

Так-так-так, назад, назад…

Еще раз.

Вот книга, вот отпечаток человека, связанного с нею, вот она, нить, неживая и блеклая. Вот ее путь — она тянется вдаль, ее все еще можно нащупать. Еще раз, теперь медленно и внимательно, не отвлекаясь ни что. Ниже, плотнее, стараясь не упустить, не утратить соприкосновения…

Обрыв.

Ничего.

Тупик.

* * *

Ничего.

Тишина…

Ни единого движения, ни лишнего вздоха; тело Нессель так и покоилось в воде — все в той же позе, в которой несколько долгих, бесконечных минут назад она сомкнула веки. Все с тем же неприятным чувством Курт отметил про себя, что именно так и думает о ней — «тело»… Духом ведьма сейчас явно пребывала где-то вовне, ощущая то, что он ощутить не мог, видя то, что ему никогда не увидеть, осознавая то, что было недоступно его разуму. Это раздражало, вытягивало и без того долгие минуты и назойливо теребило нервы, вновь пробуждая то неуютное ощущение беспомощности. Что-то происходило — здесь, совсем рядом, но с тем вместе — где-то вдалеке, где он не мог ни проконтролировать происходящее, ни чем-то помочь, ни даже понять, нужна ли его помощь… да и если вдруг станет нужна — что он может сделать?..

Когда от неподвижного тела донесся тихий прерывистый вздох, Курт вздрогнул, непроизвольно подавшись вперед, вслушиваясь в дыхание ведьмы и всматриваясь в ее лицо. Веки Нессель подрагивали, точно у спящего ребенка, которому снится, как он с приятелями гоняет щенка по двору, челюсти сжались до отчетливого противного скрипа, кожа побледнела, словно у смертельно больной, а вокруг губ, казалось, проступили голубоватые пятна…

Курт поднялся с табурета, приблизившись и присев перед наполненной бадьей на корточки, почувствовав, как щек коснулась прохлада, будто из жаркого лета он вдруг шагнул на стылую осеннюю улицу. Он склонился ближе, ощущая, как холод проникает глубже, растекаясь по спине и пробираясь в самое нутро, и увидел, как каждый выдох обращается полупрозрачными облачками пара; поверхность воды вокруг лежащего в ней тела покрылась тонкими, крохотными ледяными кристалликами. Нессель шевельнулась, разламывая мелкую ледяную корку, и снова вздохнула — глубоко, рвано, будто кто-то держал ее за горло, не давая воздуху проникать в легкие.

«Я могу выглядеть странно»…

Это и есть — странно? И что ему делать? Оставить все как есть? Потребовать кипятка и разбавить эту морозную воду? Вытащить ведьму из нее? Разбудить?

«Не пытайся привести меня в чувство или сделать что-то еще»…

— Зараза… — пробормотал Курт растерянно и зло, мучительно желая сделать хоть что-то и раздражаясь от того, что сделать ничего нельзя.

Он сдернул перчатки, приложил ладони к щекам Нессель и поджал губы, почувствовав под кожей ладоней ледяную, как снег, кожу ее лица.

— Минуту, — произнес он вслух — больше сам для себя, чтобы успокоить себя звуком собственного голоса, нежели и впрямь надеясь на то, что она услышит. — Даю тебе минуту — и вытаскиваю из этой треклятой бадьи. Если…

Договорить Курт не успел — Нессель вздрогнула, сипло вдохнув и открыв глаза, попыталась распрямиться и болезненно застонала, когда тело не пожелало послушаться. Он вскочил, на миг опешив, потом торопливо выдернул ведьму из бадьи, разбрызгивая воду на пол, и подхватил на руки, прижав к себе.

— Тупик… — стуча зубами, выговорила та едва слышно, и Курт требовательно оборвал, развернувшись к кровати:

— Расскажешь после.

Уложив Нессель на постель, он завернул дрожащее тело в одеяло, впервые пожалев о том, что по причине жары вместо хорошего шерстяного пледа хозяин выделил постояльцам лишь тонкие полотняные простыни, метнулся к своей кровати, сдернул вторую простыню-одеяло оттуда, набросил сверху и спешно развязал свою дорожную суму.

— Он исчез… — все так же сквозь отчетливый стук зубов выдавила ведьма; Курт повысил голос:

— Я сказал — после. Приди в себя сперва, на тебя страшно смотреть.

— Это важно… — возразила Нессель упрямо, судорожно кутаясь в тонкое полотно.

— Самое главное, — вновь оборвал он, вынув из сумы шерстяной плед. — Ты нашла его?

— Нет… и не смогу найти…

— Всё, — кивнул Курт, укрыв ведьму пледом и поплотнее подоткнув его со всех сторон. — Стало быть, остальное потом.

Нессель закрыла глаза, уже не возражая, сжавшись под одеялами в комок; на мертвенно белые щеки румянец возвращался медленно и неохотно, а тело под одеялами по-прежнему лихорадило мелкой дрожью. Курт молча сидел рядом, склонившись над ведьмой и приобняв за плечи, чтобы согреть, и отчего-то опасливо косился на бадью с обмёрзшей водой: тонкая ледяная корка уже растаяла, однако разлившаяся по комнате прохлада все еще пыталась забраться за шиворот, неприятно холодя затылок…

— Там тупик, — уже не так яростно стуча зубами, выговорила Нессель. — Я не смогла найти вашего служителя, но не потому что его здесь нет, а потому что след обрублен.

— Обрублен? — переспросил Курт и осторожно уточнил: — Хочешь сказать — след стёрт? Умышленно, намеренно? Кто-то замел следы — такие следы?

Ведьма кивнула, подтянув одеяла к самому носу и угнездившись в охвативших ее объятиях поудобней:

— Я даже не смогу тебе сказать, в городе тело твоего сослуживца или нет: след обрывается почти сразу.

— Где именно обрывается? Хотя бы направление? Ты не можешь сказать, где он побывал перед…

— Слушай, — оборвала Нессель чуть раздраженно, — я не могу видеть прошлое, я всего лишь ведьма, которая кое-как разбирается в настоящем. А в настоящем — есть эта книга, есть отпечаток ее владельца на ней, и на том всё.

— Я, знаешь ли, хреновато разбираюсь в ваших мудрёностях, так что сделай милость, потерпи мои скудоумные вопросы, — покривился Курт, распрямившись, и она чуть отодвинулась, еще плотней укутавшись в одеяла. — Сейчас я не спрошу о чем-то, опасаясь ляпнуть глупость, а потом буду кусать себя за локти, потому что не услышу ответа, который, быть может, позволил бы мне раскрыть всё прямо сейчас, а ты ничего не скажешь, потому как будешь считать, что этот ответ — нечто очевидное и объяснений не требующее. А теперь вспомни, кому в итоге будет хуже всех, если я надолго завязну в этом деле и в этом городе.

— Ладно, — смягчилась Нессель и, помедлив, кивнула: — Я попробую тебе объяснить… Вообрази, что эта книга — клубок. Он разматывается, а на том конце нитки есть хозяин этого клубка; он идет, идет… или его несут… и нитка тянется за ним. Обыкновенно можно пройти по ней и отыскать хозяина вещи, но сейчас эту нитку кто-то обрезал. Хорошо обрезал, начисто, и главное — у самого клубка. Это… Это как если б клубок этот валялся тут посреди комнаты, а кончик нитки торчал бы из него на длину не больше ладони; вот как думаешь, можно по такому обрывку отыскать «хотя бы направление»?

— Это никогда не происходит само собой? Не случается по каким-то естественным причинам, например — потому что человек слишком давно умер или из-за его грехов, или из-за добродетелей, из-за града, дождя, рассыпанной соли, тринадцатого числа?

— Нет, когда след теряется за давностью — это выглядит не так, нить просто растворяется. Здесь след четкий и хорошо различимый, он просто оборван.

— Ergo, — медленно проговорил Курт, — в убийстве Штаудта определенно и бесспорно замешана малефиция, и тот, кто убил его (либо соучастник), предусмотрел сокрытие улик… — он неопределенно помахал рукой в воздухе, — даже там. Так?

Нессель молча кивнула, и он вздохнул, упершись локтями в колени и опустив голову на руки. Нельзя сказать, что услышанное оказалось неожиданностью или хотя бы — что чем-то существенно помогло делу; колдовством или простой сталью (а то и веревкой) убитый собрат по служению по-прежнему оставался ненайденным, следов по-прежнему было никаких, и в ту призрачную схему, что начала более-менее выстраиваться в мозгу, эта новость не привносила существенных деталей. Разве что давала понять: неведомый противник подходит к своим делам скрупулезно и в своем роде ответственно.

— Извини, что понапрасну тебя обременил, — произнес Курт уныло. — Не предполагал, что это настолько тебя измотает, да еще и окажется бессмысленным.

— Не совсем, — неуверенно возразила Нессель и, с усилием приподнявшись, уселась, завернувшись в одеяла. — Не так уж я и измотана; и к тому же — я кое-что увидела. Правда, не знаю, имеет ли это какое-то касательство к твоему делу.

— Рассказывай, — ободрил Курт, распрямившись. — Порой совершенно неожиданные вещи могут оказаться взаимосвязанными. Что ты видела? Только помни о том, что говоришь с невеждой, который наверняка не поймет большей части сказанного без толкований вроде этого клубка с обрубленной ниткой.

— Я сама плохо понимаю, — нехотя призналась Нессель, поежившись, и отчего-то было ясно, что сейчас озноб после ледяной воды здесь ни при чем. — Будем разбираться вместе… Помнишь, ты спрашивал меня о Всаднике?

— Ты сказала, что «он живой». И что подле него ощущала себя, точно в присутствии святого. То, что ты увидела, связано с ним?

— Да. С ним и… с городом. Этот Всадник — он действительно живой, он дышит. И… защищает.

— Этот город?

— Наверное. Я не знаю. Просто чувствовала: он существует, чтобы защищать. Он как страж. Как зверь возле детенышей, который лежит спокойно и даже кажется, что он спит, но это пока не тронешь детенышей. Смотришь на него и знаешь, что трогать нельзя, потому что тогда он подхватится и нападет, и тому, кто тронул — не поздоровится.

— В целом соответствует легенде, — заметил Курт, нахмурясь. — И выходит, что это не просто легенда… Это ощущение — тебе есть с чем его сравнить? С какой-нибудь статуей, виденной тобой в церквях за время твоего путешествия, с какой-то реликвией, с… человеком, в конце концов?

— Нет, — мотнула головой ведьма. — Ничего подобного мне прежде не доводилось видеть и чувствовать. Просто кажется, что это каменное изваяние — не каменное, понимаешь?

— Откровенно сказать, не очень, — честно признался Курт и приглашающе кивнул: — Но давай дальше; быть может, если не пойму, то хотя бы догадаюсь, о чем речь.

— К нему ведет множество нитей, — медленно подбирая слова, продолжила Нессель. — От разных людей, от сотен, даже тысяч, наверное; эти нити — их желания и помыслы. Они все тянутся к нему и очень крепко на нем завязаны.

— Всадник — местная святыня, — произнес Курт задумчиво. — Полагаю, бамбержцы обращаются к нему с молитвами или мысленными просьбами, когда что-то происходит или в чем-то имеется нужда; зная людскую натуру, предположу, что даже торгаши, обсчитывая покупателя, вполне могут возносить ему молитвы о том, чтобы оболваненный не заметил обмана, а неверные мужья — чтобы их жены ни о чем не прознали. И это не говоря уже о нешуточных неприятностях и невзгодах — вроде болезни себя самих или родичей, близящейся смерти или бедности, а то и попросту осознания собственной греховности с просьбами о предстоянии и заступничестве. Могут быть эти самые нити чем-то подобным?

— Могут, — согласилась Нессель и, помедлив, уточнила: — Думаю, ими и являются. Но это еще не все. Кроме вот таких обычных следов, есть другие нити, что связывают людей этого города и Всадника.

— Что значит «другие»?

— Значит — другие. Они… Они совсем иначе выглядят. Ощущаются иначе.

— Они темные?

— А говорил — ничего не понимаешь, — с невеселой усмешкой заметила Нессель; Курт передернул плечами:

— Опыт. Истоков и подоплек некоторых явлений я могу не понимать, но знаю, что они есть… Так они темные?

— Нет, — вздохнула ведьма, ненадолго умолкла, подбирая слова, и неуверенно выговорила: — Не совсем. Они… странные; и там явно что-то не в порядке. Они не заканчиваются на Всаднике. Вообрази, что от множества клубков тянутся нити — как от этой книги к твоему сослужителю — и ведут к той статуе; похоже, ты прав, и это людские молитвы, упования на него как на заступника перед Богом. Но на Всаднике эти нити не исчезают, не растворяются в нем, а как бы уходят от него дальше.

— Куда?

— Сами в себя.

Несколько мгновений он сидел молча, глядя на ведьму с ожиданием, и, поняв, что пояснений не будет, осторожно предположил:

— Это не может быть оттого, что молящиеся не верят? Взывают к нему по привычке, тянутся душой, но не верят в то, что его помощь и вправду возможна, и потому их чаяния возвращаются к ним?

— Быть может, и не верят, — неуверенно отозвалась Нессель, — но нити не возвращаются к людям. Они образуют купол над городом и питают его.

— Та-ак… — протянул Курт хмуро, невольно бросив взгляд в окно, где солнце уже на закате пыталось в последнем усилии разорвать ошметки сегодняшних туч, суля назавтра прежнюю жару. — Здесь, полагаю, не надо быть ни ведьмой, ни expertus’ом, чтобы понять, что ничего хорошего это не означает… Или нет? Или все же означает? Это не может быть этакой защитой города совокупно силами людской веры и emanatio этой «живой» скульптуры? Или даже… силой благословения того, кого представляет изваяние?

— Нет, — вновь зябко передернулась Нессель, и в ее голосе впервые прозвучала неколебимая уверенность. — Это не защита и уж точно не благословение. Я не знаю, что это, но добра оно не несет; это как паутина, что-то липкое, мерзкое, страшное, оно едва не затянуло меня, когда я даже не прикоснулась к нему, а просто оказалась рядом и потянулась мыслью… Думаю, я успела уйти прежде, чем оно меня заметило.

— Кто — «оно»? Кто управляет этим куполом, кто собирает людские желания? Это человек? Группа людей? Какая-то древняя сущность? Жители этого города сознательно и по сговору затеяли нечто крамольное и замешаны в темном колдовстве и осквернении святыни? Кто-то пользуется людскими желаниями в своих целях без их ведома?

— Я не знаю, — устало отозвалась Нессель. — Не смогла увидеть, не успела; и не думаю, что сумела бы. Это… Представь себе трактир вроде того, в котором ты встречался с людьми из местных головорезов. Ты знаешь и слышишь, что внутри собрались явно не добропорядочные горожане, но не можешь сказать, кто именно там сидит, как они выглядят, сколько их, о чем говорят — для этого надо войти, осмотреться и послушать, но если ты сделаешь это, тебе не поздоровится.

— Можно же подслушать?

— Можно, — кивнула ведьма, — но для этого нужна особенная сноровка: потому что кто-то из тех, кто внутри, смотрит в окна и следит за входом, готовый отшить чужаков. Я не смогу рассмотреть то, что увидела, более подробно: меня заметят, и я…

— Можешь погибнуть? — договорил Курт, когда она запнулась; Нессель кивнула, и он вздохнул: — Стало быть, пробовать и не стоит. Будем считать то, что тебе удалось увидеть, чем-то вроде свидетельских показаний и пытаться раскручивать этот клубок, как в любом другом деле — сопоставлением данных и улик; хотя должен признать, что не представляю, как: ни с чем подобным мне прежде дела иметь не приводилось…

— Я больше ничем помочь не могу, — чуть виновато произнесла Нессель. — Я и умею мало, и знаю того меньше, никаких книг не читала и ни с чем подобным прежде тоже не сталкивалась…

— Ты и так сделала много, — возразил он твердо. — Даже при всей туманности полученной информации я уже знаю куда больше, чем знал полчаса назад. И главное, как я посмотрю, ты не расплатилась за это так жестоко, как в прошлый раз… Ты ведь в порядке?

— Напугана, — честно призналась Нессель. — И устала. Но я в порядке.

— Хорошо… Зараза, — выдохнул Курт тоскливо, яростно потирая ладонями глаза и вновь ощущая исподволь подступающую боль над переносицей. — Как никогда прежде жалею о том, что этого зануды Бруно нет рядом…

— Твой духовник разбирается в этом?

— Бруно — книжная крыса, — криво усмехнулся Курт. — Он и прежде упражнениям на плацу предпочитал сидение в архивах и библиотеках, а когда занял нынешнее место — вовсе там поселился. Я, разумеется, тоже пытался обогащаться знанием не только о том, как правильно ломать и рубить шеи, однако до него мне далеко; мои познания по большей части получены на самой службе, а потому не слишком обширны. Не уверен, что и он нашел бы верный ответ тотчас же, но — как знать, быть может, подал бы пару дельных мыслей…

— Одно ты теперь знаешь точно: малефиция в городе есть. И смерть вашего служителя — не попытка нечистоплотных инквизиторов избавиться от того, кто раскрыл их жульничество с приговорами. И может, впрямь все эти приговоры — справедливы?

— Primo — вовсе не обязательно Официум ни при чем. Служители даже самого попечительского отделения, состоящие в сговоре с малефиками, уже были раскрыты однажды. Secundo — меня все-таки смущает столь немалое число умирающих со словами «я невиновен». Поверь мне, такое происходит нечасто.

— Вы не казните невинных? — тихо и осторожно спросила Нессель, внезапно помрачнев, будто лишь теперь вспомнив, с кем говорит; он качнул головой:

— Не так задаешь вопрос, Готтер.

— Почему? — насупилась ведьма. — Потому что на него неприятно отвечать?

— Потому что откуда я знаю? — отозвался он со вздохом. — Если ты спросишь, были ли в моей службе случаи ошибок — отвечу: нет.

— Нет? Вот так убежденно?

— Твое дело, верить ли мне, — передернул плечами Курт. — Но за себя я могу говорить с уверенностью. У меня до сих пор оплошностей не было; и если тебе станет от этого легче — сознаюсь, что именно это меня пугает всего более: это означает, что ошибка все еще возможна в будущем. И так как я набрался уже достаточно опыта для того, чтобы не обмануться в малом, это означает, что моя вероятная ошибка будет серьезной, тяжелой, а ее последствия — страшными. Я могу сказать, что знаю нескольких сослуживцев-следователей, за чью чистоту могу поручиться. Могу сказать, что Конгрегация в целом полагает немалые силы на то, чтобы не совершать прошлых грехов, однако хотя бы и исходя из суждения о вероятностях — нельзя не допустить того, что ошибки бывали, однако явно не столь частые, как прежде. И главное — именно ошибки, редкие случаи, когда силы человеческого разума недоставало для того, чтобы совладать с обстоятельствами. Преступная небрежность, преднамеренное вредительство, спланированное злодеяние — все это, поверь мне, неплохо пресекается и на местах, и ребятами из попечительского отделения: та самая дотошность и подозрительность, из-за коей их не выносит наш брат следователь, портит жизнь нам, но отлично работает на дело. Подводя итог, скажу так: да, я понимаю, что от ошибок не убережен никто, но столько ошибок в одном городе и за столь короткий срок — это перебор. А в то, что такое количество народу станет перед смертью кричать о своей невиновности в глупой надежде на спасение или из желания напакостить напоследок — я не верю; один-два — может быть, но не дюжина человек ни в коем разе.

— Почему?

— Statistica, — вздохнул Курт и, встретив непонимающий взгляд, пояснил: — Опыт. Факты. Это не невероятно, но крайне странно.

— То есть, — медленно проговорила Нессель, — ты все же думаешь, что здешние служители убивали невиновных?

— А теперь, любительница задавать неудобные вопросы, задай еще один, — многозначительно отозвался Курт. — Если это так, почему горожане молчат? Никакого ропота, никаких слухов, никаких бунтов или попыток оспорить принятые решения, апелляций к епископу или магистрату, никаких страшных историй об инквизиторских зверствах… Тишина. Все всем довольны. Почему?

— И почему?

— Ни малейшего представления, — вздохнул Курт хмуро. — Но вопрос есть, а ответа на него нет. То, что ты увидела сегодня, могло бы быть ответом, если бы мы знали, что это такое… Если допустить, что в Бамберге присутствует некий артефакт, при помощи какого-то чародея или группы малефиков подавляющий любые попытки разумного осмысления окружающего мира — мы с тобою тоже уже ощутили бы его воздействие.

— А мы заметили бы, что ощущаем его? То есть… Я хочу сказать, мы тогда, наверное, полагали бы, что живем, как прежде, что думаем так, как всегда, и не заметили бы разницы.

— Так разницы и нет. Как мы оба явились в этот город с определенными подозрениями — так с ними и остались (и даже в них укрепились), а гипотетический артефакт, судя по происходящему, должен был бы подавить в нас любую мысль, ставящую под сомнение авторитет Официума. Но то, что тебе удалось увидеть сегодня, должно быть как-то связано с этим всеобщим благодушием — больно уж наглядно это нечто обрисовывает ситуацию. Вот только что это может быть?

— Прости, я не знаю, — уныло повторила Нессель. — Единственное, что я могу сказать — это нечто, у него есть центр. Не тот, который видно, не Всадник. Где он — я не знаю, не смогла его увидеть. Что он такое — вещь, человеческая воля или нечеловеческая — не знаю тоже. Чего он хочет, что он такое — тоже не скажу. Но он есть.

— Центр… — повторил Курт задумчиво. — Стало быть, его и надо искать. Кем или чем бы он ни был… Ты как? Согрелась, пришла в себя?

— Вполне, — кивнула Нессель и неловким кивком указала на пол: — Подай, пожалуйста, платье. И есть хочется смертельно. Устала… Нам ведь не надо сегодня еще куда-то идти?

— Я бы заглянул к Нойердорфу, — ответил Курт, поднявшись, прошагал к брошенной одежде ведьмы, подобрал и, встряхнув, протянул ей. — Однако, быть может, даже и к лучшему, если я поговорю с ним завтра. Если он в чем-то замешан — пусть насочиняет побольше вранья, проще будет раскрыть: для того, чтобы сочинить что-то правдоподобное, времени все равно будет слишком мало, а придумывая все новые и новые подробности, он запутается сам в себе. Если же Официум ни при чем — пусть местные служители хорошенько пошевелят мозгами и ногами и заготовят для меня побольше информации: меньше придется бегать самому. А поужинать — мысль неплохая. И, пожалуй, затребую-ка я от хозяина еще одну бадью, пока не стал хряком-оборотнем с таким-то распорядком.

Глава 17

Бамберг этой ночью, кажется, был еще тише, чем обыкновенно; город словно бы затаился, поджался, точно испуганный кот, загнанный пинком под скамью. Нессель уснула тотчас, Курт же еще долго лежал, глядя в темноту под потолком и слушая напряженную тишину; видение жуткого живого клубка, оплетшего город, назойливо лезло в воображение, и порой казалось, что невидимые липкие нити пульсирующей паутины касаются лица, пытаясь приникнуть, вцепиться, впиться в кожу, проникнуть в разум. Он проводил по лицу ладонью, осознавая при том всю детскую глупость и ненужность того, что делает, но будучи не в силах совладать с каким-то механическим, предрассудочным порывом; только-только подступающий сон разом слетал, и Курт снова невольно открывал глаза, опять предаваясь разглядыванию темного потолка и пытаясь отогнать от внутреннего взора видение раскинувшейся над Бамбергом сети. И если прежде не удавалось уснуть из-за скопища мыслей, версий, идей, одолевающих утомленный мозг, то сегодня ощущалась гулкая пустота и тишина — такая же, как на этих ночных улицах за окном…

То, что начал, наконец, погружаться в сон, Курт понял, лишь когда проснулся — буквально вывалился в реальность, ощутив всей кожей и каждым нервом чье-то присутствие рядом, успев раскрыть глаза и приподняться до того, как плеча осторожно коснулась рука Нессель.

— Готтер? — выговорил он хрипло со сна, убрав руку из-под подушки, где покоился один из кинжалов. — Что случилось?

— Мне страшно.

Ведьма говорила едва различимым шепотом, и голос дрожал и срывался так же, как этим вечером, когда Курт извлек ее из ледяной воды; по самое лицо Нессель завернулась в одеяло, сгорбившись, точно на ее плечи кто-то навесил огромный и тяжелый дорожный мешок, и, кажется, готова была вот-вот упасть там, где стоит.

— Можно я лягу к тебе?

Курт молча отодвинулся, и она скользнула к нему под одеяло, тут же съёжившись в комок и вжавшись в него спиной.

— Я не пытаюсь забраться к тебе в постель, — все тем же прерывающимся шепотом выговорила Нессель, когда он обнял ее, почувствовав, как тело ведьмы снова бьет дрожь. — То есть, не так… Не для этого. Мне плохо и страшно. Я в той комнате как будто одна во всем мире, и кругом эта тишина, и никого… Раньше так не было. Мне раньше было хорошо, когда я была одна, понимаешь? А здесь, сегодня, страшно.

— Дело в том, что ты видела? — так же тихо спросил Курт. — Тебе чудится этот купол, паутина?

— Я не знаю. Может, он мне просто снится. Может быть, дело в том, что я просто никогда не видела такого, испугалась и… и теперь оно мне мерещится. А может, я теперь его чувствую? Или продолжаю видеть? А может, наоборот — это оно меня видит? Или просто знает, что кто-то посторонний узнал о нем, и теперь ищет меня? Или уже нашло? Я не знаю… Я боюсь…

Он вздохнул, обняв дрожащее тело крепче и подтянув к себе поближе; Нессель мгновение лежала неподвижно, а потом Курт почувствовал, как прохладные пальцы коснулись четок на его запястье.

— Прочти молитву, — по-прежнему чуть слышным шепотом попросила ведьма. — У тебя же есть какая-нибудь молитва на такие случаи? Особая, когда ты знаешь, что тебе нужна защита и помощь, что сам не справляешься?

Он ответил не сразу, мысленно вновь увидев темный мир, погруженный в мертвую тишину, немые могилы и надгробья вокруг и непостижимое порождение мрака в шаге от себя…

— Особых молитв на случай нет, — отозвался Курт, наконец. — Но есть одна, которая спасла меня когда-то. Буквально. От смерти или чего похуже.

— Читай, — шепнула Нессель, вцепившись в его руку и напрягшись, будто в ожидании удара.

Он снова помедлил; отчего-то показалось, что с первым же произнесенным словом мнимый страх станет реальностью, что все обитающее сейчас лишь в мыслях и воображении обретет плоть и обступит со всех сторон, словно произнесение этой молитвы будет неким признанием — признанием реальности того, что не реально, реальным быть не может и не должно…

— Dominus pascit me, — чуть слышным шепотом, с почти физическим усилием, выговорил Курт, наконец, — et nihil mihi deerit: in pascuis virentibus me collocavit, super aquas quietis eduxit me. Animam meam refecit, deduxit me super semitas iustitiae propter nomen suum. Nam et si ambulavero in Valle umbrae Mortis, non timebo mala[60]…

Ведьма слушала молча, не шевелясь и затаив дыхание, и лишь когда прозвучало последнее «in longitudinem dierum[61]», глубоко вздохнула, устроившись на подушке поудобнее, и едва слышно шепнула что-то. Переспрашивать Курт не стал, а буквально через мгновение переспросить и не смог бы: Нессель снова спала, вжавшись в него спиной и уткнувшись носом в подушку.

— И кому из нас здесь страшно? — пробормотал он со вздохом и закрыл глаза, попытавшись изгнать из воображения и памяти некстати заполонившие их воспоминания и образы.

Образы уходить не желали, и теперь видение живой пульсирующей паутины сплеталось с неясным призраком в окружении каменных надгробий — человеком в инквизиторском фельдроке и с его, Курта, лицом, давя мыслью о том, что предостережение судьбы пропало втуне, и его темная половина так и осталась непобежденной. «Dominus pascit me»… Морок таял, угасал, и в темноте там и тут вспыхивали яркие точки углей, слышался треск не остывших еще камня и дерева, и виделось тело на полу — изуродованное, изломанное болью и пламенем, с чужим, но таким узнаваемым лицом и подспудной мыслью «не верю»…

Утро ударило в лицо внезапно — остатков ночи вкупе с навеянными ею видениями и мыслями будто и не было, будто лишь на миг прикрыл веки, а открыв глаза снова, увидел уже ранний утренний сумрак. Но привычной предрассветной тишины не было: в уши долбил оглушительный грохот — кто-то колотил в дверь, судя по всему, кулаком и ногой разом, под неумолчную громкую ругань. Бранились двое — владелец «Ножки» увещевал раннего посетителя удалиться, срываясь с просьб на угрозы, но пуще грохота в старые толстые доски его заглушал другой голос, злой, громкий и напряженный, как тетива.

Проснувшаяся Нессель испуганно подскочила и растерянно заозиралась, когда Курт подхватился с постели и кинулся к двери, на ходу влезая в штаны и позабыв о кинжале под подушкой — тот, чей голос слал сейчас хозяина трактира в дальние просторы потустороннего мира, вряд ли явился сюда с целью покушения. И вряд ли Ян Ван Ален стал бы поднимать такой шум по пустякам в столь ранний час.

— Что? — коротко спросил Курт, распахнув дверь, и перебранка смолкла, будто неведомый чародей бросил в окружающий мир заклятье, глушащее любой звук.

— Майстер инквизитор, простите, я не… — смятенно начал хозяин и запнулся, когда охотник рявкнул:

— Заткнись! Одевайся, — продолжил он, обращаясь уже к Курту. — В Бамберге самосуд.

— Зараза… — пробормотал он ожесточенно; развернувшись, кинулся к постели и, спешно втискиваясь в сапоги, потребовал: — Подробности!

— Я был у Франциски ночью, — отрывисто пояснил охотник, войдя в комнату и захлопнув дверь перед самым носом возмущенного хозяина; притихшей Нессель в ворохе одеял он сдержанно кивнул, тут же отвернувшись, и продолжил: — Возвращался затемно, но уже под утро. Встретил небольшую толпу — человек десять. С факелами, ножами и крестами. На разговоры, сам понимаешь, тратить время было не с руки, но что успел выяснить: кто-то обвинил во вчерашней грозе какую-то деваху, объявив колдуньей и вменив ей убийство инквизитора. Я не могу вмешаться, меня не послушают, меня там растерзают просто; ты инквизитор, ты сможешь и должен это остановить!

— Где? — так же коротко уточнил Курт.

— Ее поволокли к ратуше, на мост — проверять на ведьмовство.

— Как?.. — растерянно и чуть слышно уточнила Нессель, и Курт отозвался, торопливо влезая в рукава рубашки:

— Плаваньем. Свяжут по рукам и ногам и бросят в воду. Не утонет — невиновна.

— Но она утонет!

— Само собой, — зло бросил он, подхватил пояс с оружием, оставив фельдрок и перчатки лежать на табурете, и развернулся к Ван Алену, твердо потребовав: — Пригляди за Готтер. Не оставляй ее одну ни на минуту, нигде, никак, ни под каким предлогом, не доверяй ее больше никому. Ты понял, Ян?

Охотник на мгновение застыл, метнув искоса взгляд на испуганную ведьму, и кивнул:

— Понял.

— Никому — значит, никому, — повторил Курт настойчиво, отступая к двери. — Ни брату, ни ангелу, ни самому Господу Богу. Только сам.

— Я понял, — повторил Ван Ален, — глаз не спущу. Двигай.

Он кивнул, молча развернувшись, вылетел в коридор и бросился вниз, прыгая через ступеньки, на выходе из трактира едва не сбив с ног владельца, замешкавшегося на пути с явным намерением получить от майстера инквизитора объяснения столь странным визитам в приличное заведение.

По улице, окутанной легким туманом, Курт понесся бегом; после вчерашнего ливня утоптанная земля под ногами стала похожа на покрытый тиной прибрежный камень, и под подошвами скользила жидкая грязь, не давая бежать в полную силу. Улицы были безлюдны и тихи, хотя обыкновенно в любом городе в такой час уже просыпаются хозяйки и лавочники, уже кое-где раскрываются ставни; сейчас же навстречу не попалось ни одного человека, ни из одного окна не выглянуло ни одного лица, не слышно было ни единого звука — ни стука двери, ни чьего-то голоса. Курт бежал по пустынным улицам, пытаясь не завалиться в грязь, молясь о том, чтобы успеть, и надеясь, что охотник все понял верно, и сейчас он не тратит время впустую, не несется стремглав туда, где ничего не происходит, в то время как где-то на другом конце Бамберга совершается убийство…

Людей он увидел издалека, выбежав за поворот к магистрату. Они собрались на мосту, что соединял улицу Инзельштадта и ратушу — толпа не умещалась на каменном горбу, и горожане плотной толпой сгрудились на части самой улицы, забили собою вход в ратушу, свисали из ее распахнутых окон, грозя вытолкнуть друг друга вниз, в воду или на камень моста. В руках у многих были топоры, ножи — обычные кухонные ножи, кто-то сжимал деревянные распятия, кое-кто из собравшихся все еще держал горящие факелы, хотя уже рассвело довольно, и предутренний сумрак отступил под первыми отсветами солнца, а туман поредел и почти развеялся. Толпа, похожая на единое многоглавое существо, застыла без движения, и Курт ощутил, как отчего-то похолодело в груди, как сердце почему-то сжалось и словно замерло на миг…

В толпу он вломился с разбегу и вклинился в плотную людскую массу, выкрикнув как можно громче:

— Святая Инквизиция! С дороги!

Его голос разнесся над столпившимися горожанами оглушительно, заставив вздрогнуть его самого, и лишь сейчас Курт понял, что за неприятное чувство заставило сердце съежиться, почему происходящее показалось чем-то невозможным и ненастоящим, понял, что было не так — не так, как всегда. Самосуд приходилось пресекать уже не раз, и выходить одному против толпы, которую не мог остановить даже инквизиторский Сигнум, доводилось и прежде, но никогда люди не вели себя так, как сейчас. Толпа всегда громогласна. Люди, собравшиеся для того, чтобы убить человека, никогда не молчат — они ободряют себя и друг друга криками и ревом, истеричными молитвами и гневными выкриками, без этого толпа теряет запал, толпа перестает питать саму себя ненавистью и страхом, а без них толпа не опасна и перестает быть толпой, снова становится собранием людей, способных хоть как-то мыслить. Но сейчас — сейчас было иначе.

Сейчас над каменным мостом подле ратуши была тишина.

Слышалось шуршание подошв, шорох одежды, дыхание, редкий, еле уловимый шепот — и всё. Лица собравшихся не были искажены злобой, никто не издавал ни звука, не размахивал руками, не топал и не потрясал кулаками, и даже ножи, факелы и топоры горожане держали так, будто бы явились на какие-то обыденные общественные работы — необходимые, но скучные, и на миг показалось, что здесь, перед ратушей, собралось несколько десятков мертвецов, поднятых из могил могущественным чародеем и ждущих его указания…

— С дороги! — повторил Курт, уже не повышая голоса, и люди перед ним молча и с готовностью раздались, что тоже было непривычно и странно — всегда, даже когда Сигнум был непререкаемым аргументом, распаленную толпу приходилось расталкивать локтями, а то и прибегать к рукоприкладству.

Горожане расступались, пропуская его вперед, к самому центру горбины моста, где стояли трое с веревкой, чей нижний конец терялся в мутной воде Регнитца.

— Поднимай! — рявкнул Курт, и, не видя, исполняют ли его приказ, повторил, снова повысив голос до крика: — Поднимай!

Бросив взгляд вниз, он увидел, как веревка задрожала — сверху нехотя потянули; прошло несколько долгих мгновений все в том же безмолвии, и она поднялась над водой, покачивая в воздухе растрепанными концами.

— Сорвалась, — пробормотал кто-то равнодушно.

— Скоты! — зло выцедил Курт, рванув пряжку ремня с оружием, сбросил его под ноги и, опершись ладонью о бортик моста, перемахнул через него вниз, задержав дыхание.

Мысль о том, что здесь может быть слишком мелко, и майстер инквизитор рискует закончить свои дни, разбив голову о дно или утонув с переломанными ногами, пришла запоздало, когда холодная вода уже сомкнулась над ним, однако глубина на его счастье оказалась достаточной. Искать приходилось ощупью — от грязной воды резало глаза, и блеклая муть вокруг не давала увидеть ничего, кроме размытых пятен. Когда иссяк воздух в легких, Курт вынырнул, вдохнул и нырнул снова, сдвинувшись чуть дальше от моста; течение здесь было довольно хилым и почти незаметным, но наверняка его могло хватить на то, чтобы оттащить безвольное тело утопленницы.

От его движений поднимался песок со дна, и без того мутная вода, воняющая нечистотами, стала еще непроглядней, и открывать глаза, ныряя, было уже не только больно, но и бессмысленно: увидеть все равно было ничего нельзя. Не было смысла уже и в самих его попытках — миновало слишком много времени, и тело связанной женщины наверняка уже лежало бездыханным где-то на дне, где Курт не мог его увидеть и нащупать. И все же, выбравшись на поверхность, он набрал воздуха и нырнул снова, забрав еще чуть в сторону и дальше по течению; при резком гребке вода закрутилась маленьким водоворотом и сорвала с руки четки, тут же утянув их на глубину — старое отполированное пальцами дерево бусин, утяжеленное намокшим шнуром, не сумело всплыть. Курт рванулся следом, попытавшись подхватить бесценную реликвию, и рефлекторно выдохнул остаток воздуха; руки ощутили пустоту, а глаза уже вовсе отказывались видеть хоть что-то в этой мутной грязи.

Он вынырнул, судорожно вобрав воздух, пытаясь проморгаться и удержаться на воде; пловцом Курт был далеко не лучшим, а уж ныряльщиком тем паче никудышным, и сейчас голова слегка кружилась, глаза жгло, в ушах шумела кровь, а руки норовили опуститься, расслабиться и перестать поддерживать на плаву отяжелевшее тело — не то от напряжения, не то от внезапно и плотно навалившегося отчаяния пополам с каким-то противоестественным безучастием. Люди на мосту по-прежнему молчали, и от этой тишины собственное рваное дыхание казалось невозможно громким, как шум кузнечного меха, и все происходящее — нереальным, мутным, как эта река, ненастоящим…

Когда в темной взбаламученной воде чуть в стороне, на расстоянии пары локтей, возникло тусклое пятно, Курт принял его за рыбу или искаженный солнечный блик, и лишь спустя мгновение осознал, что это человеческая рука — бледная и тонкая, как ветка. В груди трепыхнулось облегчение, и первой мыслью было рвануться вперед, попытаться схватить утопленницу за запястье, вытащить из воды, и он не сразу понял, почему собственное тело не желает подчиняться, а мозг панически бьет тревогу, почему и что опять не так, что неправильно, чего не должно быть…

Рука двигалась. Не течение несло безжизненное тело, не видное в водной мути, а рука двигалась сама — медленно, слабо, но уверенно, поднимаясь из глубины к поверхности и приближаясь. Курт застыл на месте, не осознавая, как держится на воде и не чувствуя собственного тела, не понимая, почему не может заставить себя сдвинуться назад, и оцепенело смотрел на то, как бледная рука протянулась к нему, держа в ладони темные деревянные четки. Слабо понимая, что делает, он потянулся навстречу и непослушными пальцами взял их, сжав в кулаке и по-прежнему оставаясь на месте, не вполне отдавая себе отчет, что держит его здесь — это странное оцепенение, любопытство или что иное.

Лицо возникло совсем рядом — можно было коснуться — такое же бледное, тонкое, даже тощее; при жизни девчонка явно не была пышкой, и…

При жизни.

Не была.

При жизни…

Она совершенно очевидно была мертва, та девчушка, что смотрела на него из-под тусклой поверхности реки. Раскрытые глаза явно не страдали от грязной воды, посиневшие губы были чуть приоткрыты, словно утопленница хотела произнести что-то, но в последний миг передумала, но от губ не поднимались пузырьки воздуха, хотя облепленная тканью мокрого платья грудь, кажется, вздымалась и дышала — там, под водой…

Несколько мгновений протянулись тяжело, со скрипом, словно старая покоробленная цепь в заржавелом вороте, и дыхание перехватило, когда из воды возникло человеческое тело. Над мутной рябью поднялась голова с мокрыми распущенными волосами, худые острые плечи, грудь, и когда утопленница стала видна по бедра, стало окончательно и отчетливо видно, что это не чудом спасшийся человек, вынырнувший на поверхность, что она все поднимается и поднимается дальше — медленно и прямо, будто кто-то осторожно и бережно возносит ее на невидимых руках. Курт стиснул четки в кулаке, отстраненно отмечая, как до острой боли врезается в кожу маленький деревянный крестик, и не чувствуя больше ничего, окончательно утратив ощущение и собственного тела, и реальности, и неотрывно, не веря в то, что видит, смотрел на зависшую над рекой фигурку.

Утопленница, по сути еще подросток с еще не до конца оформившимся телом, парила в воздухе прямо над ним, но не глядя на него — взор глубоко запавших глаз вперился в мост с собравшимися там людьми, губы теперь были плотно сжаты, и заострившееся белое лицо казалось каменной посмертной маской… Маской смерти.

Вестник смерти. Это предвестие смерти, колотилось в мозгу, это смерть, это гибель, этот взгляд не отпустит так просто, это не укор совести палачей, это возмездие, мщение, и настанет оно сейчас, немедленно…

— Бегите, идиоты!

Крика не вышло, не вышло даже шепота, лишь судорожный сиплый выдох вырвался из груди, не оформившись и подобием слов. Утопленница медленно повернула голову, взглянув на человека в воде у своих ног сверху вниз — снисходительно и словно бы сожалеюще, и, кажется, посиневших от удушья губ коснулась улыбка…

Она отвернулась и раскинула руки, подняв лицо к небу, как это делают крестьянские дети, когда среди жаркого лета после многодневного палящего зноя с небес начинают падать первые капли внезапного дождя. Курт ощутил, как вода вдруг потеплела, быстро становясь все горячее с каждым мгновением, будто Регнитц обратился огромным котлом, под который невидимый великан подбросил охапку хвороста и раздул пламя; над поверхностью воды тяжелой шапкой повис горячий пар, глаза защипало, а на лбу выступили капли пота, и майстер инквизитор стиснул кулак с четками еще крепче, не зная, не понимая, сделал ли он это рефлекторно или же впрямь ища защиты у почившего святого.

На поверхности реки вспучились огромные пузыри, лопаясь с летящими во все стороны брызгами, вода вмиг стала уже не теплой — горячей, обжигающей, кипящей, и сквозь туман в глазах Курт увидел, как толпа, наконец, отшатнулась, как люди рванули в стороны, давя друг друга и спеша уйти. Застывшая в воздухе утопленница мучительно и громко выдохнула, будто все это время держала на плечах тяжелую ношу, которую, наконец, смогла сбросить, и горячий воздух встал колом в глотке, когда за ее спиной к небу взметнулся огромный, во всю ширь реки, столб бурлящей воды. На лицо плеснуло горячим, перекрыв дыхание, а легкие словно кто-то окунул в кипящий котел; руки свело от напряжения и жара, и Курт ушел под воду, едва успев набрать воздуха, изо всех сил пытаясь собраться для рывка, но понимая, что сил не хватит, и если сейчас он не сварится заживо, то попросту захлебнется, не сумев выбраться из беснующейся реки. Уже предощущая, как в легкие льется этот смрадный кипяток, он почувствовал, что вода вокруг вздыбилась, вытолкнув его наверх, не дав погрузиться в глубину, и словно бы продолжила сжимать в горячих объятьях, поддерживая на поверхности.

Над рекой, почти целиком скрывая собою мост, часть улицы и окон ратуши, клокотал раскаленный пар, сквозь который едва-едва можно было разглядеть мечущиеся людские фигуры, а вознесшаяся к небу вода падала на них бесконечным плотным ливнем, и сквозь шум бурлящей реки слышны были крики — исступленные, неистовые. Казалось — это не человеческие голоса, казалось, что там, на мосту, толпа полоумных мясников заживо кромсает на куски стадо свиней, и животные верещат от боли, захлебываясь в собственной крови… Вода лилась и лилась, обрушиваясь вниз уже не дождем, а стеной, река кипела, взбивая воду пеной, и уже ничего нельзя было разглядеть вокруг за непроницаемой паровой завесой…

Все оборвалось внезапно, как и началось — столб воды, точно огромная мертвая змея, рухнул вниз, снова обдав Курта горячей волной, а река вмиг прекратила кипеть, и можно было бы решить, что все это почудилось, что ничего не было, если б не эти истошные нечеловеческие крики, доносящиеся сквозь повисший в воздухе медленно остывающий пар. Курт с хрипом вобрал в грудь горячий влажный воздух, лишь теперь поняв, что до сих пор почти не дышал, и, собрав все силы, тяжело, чувствуя, как сводит мышцы от напряжения, рванулся к берегу — туда, где, насколько он помнил, вместо набережной должен быть голый берег, плохо видя, куда плывет, и не зная, хватит ли его на то, чтобы выбраться.

— Руку давай!

Голос охотника пробился сквозь шум в ушах и несмолкающие вопли, когда под ногами ощутилось вязкое, скользкое дно; он не глядя вытянул руку, Ван Ален ухватил его за запястье и с надсадным кряхтением выволок из воды. Курт повалился на траву, отплевываясь и задыхаясь, по-прежнему судорожно сжимая четки и пытаясь привести в норму дыхание. Перед глазами рядом с сапогами охотника маячил подол белого платья, а сверху доносился голос Нессель, но что говорила ведьма, он разобрать не мог — то ли молилась, то ли попросту по-женски причитала над ним, то ли бранилась; голос ее был тихим и каким-то размазанным…

— Что… — с усилием выдавил Курт и, откашлявшись, договорил: — Что вы тут делаете?

— Твоя монашка сказала, что должна быть тут, — напряженно отозвался Ван Ален. — И если б ты видел ее в тот момент, сам не смог бы возразить… Что за хренова чертовщина тут была?!

Чертовщина?..

Курт с трудом уперся в траву ладонью, перевернув себя на бок, и лишь сейчас разжал кулак, глядя на четки в своей руке. Четки отца Юргена, они самые, знакомые до каждой бусины, не подмененные дьявольской обманкой… Она держала их в руке. Она подхватила их в глубине и вынесла, чтобы вернуть…

Курт рывком сел, почувствовав, как закружилась голова и короткой резкой болью отозвалась потянутая мышца в пояснице, и уставился на свои руки, вытянув их перед собою. Никаких ожогов, кроме старых, что были получены больше десятка лет назад, никаких повреждений, даже кожа не покраснела; а ведь он был уверен, что не чувствует боли лишь временно, что все тело ошпарено, в волдырях и со слезшей кожей…

— Что? — уточнил охотник опасливо, глядя, как он дрожащими пальцами ощупывает лицо. — Что такое?

— Ничего… — растерянно отозвался Курт, снова посмотрев на руки, и поднял голову, переведя взгляд на мост, откуда доносились незатихающие крики и где медленно развеивалась пелена пара. — В том-то и дело.

* * *

Наверное, за все время своего существования Бамберг никогда не пребывал в таком смятении и такой тревоге, граничащей с ужасом, каковой майстер инквизитор с превеликим удовольствием усугубил бы, отправив на виселицу пару-другую десятков горожан по обвинению в самоуправстве и убийстве по сговору. И Курт был вовсе не уверен в том, что единственным препятствием к тому не являлся тот факт, что здравых и вменяемых или хотя бы относительно годных для казни бамбержцев, участвовавших в самосуде, попросту не осталось.

Собравшихся на мосту самочинных палачей было около сотни, обоих полов и почти всех возрастов; на счастье, вопреки сложившимся обычаям, на сей раз с собою не притащили детей — вероятно, побоявшись, что в толпе их попросту затопчут. Около половины из той сотни скончались на месте — от ожогов легких, глаз, болевого шока. Кто-то, оказавшийся в самом центре кипящего пара и ливня, оказался буквально сваренным полностью; их тела, скорчившиеся и пожелтевшие, напоминали обернутые в тряпье куриные тушки, и в небо с жизнерадостно разгоняющим туман солнцем они уставились незрячими, белыми, похожими на вареные яйца, глазами. Под ногами в лужах остывшего кипятка скользили клочья слезшей кожи и сукровица вперемешку с нечистотами и кровью — те, кому удалось не угодить под струи кипятка и не задохнуться в горячем пару, были смяты и раздавлены собратьями по несчастью, в панике пытавшимися уйти от внезапной кары.

Магистратские служители, кривясь и поминутно шепча молитвы, перетаскивали изуродованные тела в подвал ратуши, куда уже спешили родичи покойных. Те выжившие, что могли перемещаться самостоятельно, расползлись по домам, и уже менее чем через четверть часа ни одного из трех бамбергских аптекарей нельзя было застать на месте, зато легко можно было повстречать на улицах спешащими к очередному пациенту. Тяжелораненых втащили в здание ратуши и разместили там, пытаясь оказывать помощь на месте; около половины из них умерли в следующие четверть часа. Всех, кто отделался легкими ожогами, Курт, впервые за время пребывания в Бамберге воспользовавшись всей полнотой данной ему власти, повелел взять под арест и препроводить в подвалы Официума, после чего послал стражей и за теми, кто уже успел укрыться в своих домах.

Обер-инквизитор в происходящем не участвовал: со слов Ульмера, каковой сам был похож на утопленника или смертельно больного, бледного, с запавшими нездорово блестящими глазами, Гюнтер Нойердорф лежал дома, в постели, напичканный снадобьями под завязку, и пребывал где-то между тварным миром и сердечным приступом.

Рядовые служители Официума — один секретарь и пятеро стражей, перешли под вынужденное руководство майстера Гессе с готовностью и без единого возражения; Курт подозревал, что дело не столько в его репутации, сколько в ранге, и исполнять приказы Ульмера они попросту то ли сочли зазорным, то ли опасались, дабы не принять на себя часть его вины в случае, если молодой инквизитор напортачит. Приказ непременно разыскать и немедленно перенести именно в здание Официума, а не куда-либо еще, тело утопленницы был воспринят с настороженностью, однако без прекословий, но куда удивительней оказалось то, что приказ этот был исполнен в кратчайший срок: тело девушки обнаружили прибившимся к берегу буквально в паре дюжин шагов от моста.

Покойную поместили в подвале, уложив на стол в тесной комнате, которая, судя по всему, по задумке устроителей Официума должна была служить лекарской приемной, однако явно практически не использовалась по причине отсутствия как раненых, так и собственно лекаря. Ульмер, всеми силами тщась доказать собственную полезность и самостоятельность, за эти полчаса успел провести первый спешный допрос задержанных за самоуправство горожан и выяснить имя убитой. Ульрика Фарбер, четырнадцать лет, дочь прядильщицы, вдовы, оставшейся без мужа семь лет назад; по свидетельству все тех же людей, что явились на мост у ратуши наблюдать за ее гибелью — при жизни Ульрика отличалась кротким нравом и чрезвычайной набожностью…

Ван Ален и Нессель не отходили от Курта ни на шаг; на них косились, однако вопросов не задавали, лишь Ульмер настойчиво, но безрезультатно пытался уговорить свое временное начальство выпроводить женщину прочь, дабы не устрашать ее взор и слух видом раненых и обсуждением произошедшего, а также планированием грядущих кар, каковые должны были постигнуть самоуправцев. Курт, быть может, и согласился бы с ним, однако сама ведьма уходить не желала, и отчего-то на сей раз не повернулся язык велеть охотнику увести ее силой.

Ван Ален-младший вскоре явился в Официум тоже, узнав о том, куда запропастился его брат, от мечущихся по Бамбергу свидетелей, каковые слышали от тех, кто слышал, как кто-то слышал, что кто-то видел, что случилось. В том, что людская молва немедленно переиначила, приукрасила и вывернула наизнанку некое, быть может, и не вполне заурядное событие, Лукас поначалу не сомневался, и когда Курт подтвердил, что каждое слово в будоражащих город слухах — правда, внезапно побледнел и притих, скосившись себе под ноги, словно надеясь или, напротив, опасаясь увидеть прямо сквозь толщу камня запертых в подвале изуродованных людей и тело Ульрики Фарбер…

В комнату, где лежала утопленница, Курт спустился, когда суета чуть улеглась. Он вошел не сразу, отчего-то на миг замерев на пороге, сжав в ладони крестик висящих на руке четок, слыша, как за спиною задержала дыхание Нессель и нетерпеливо перетаптываются братья Ван Алены. Переведя дыхание, словно перед нырком в холодную воду Регнитца, он с усилием шагнул вперед и медленно приблизился к столу, глядя на лицо лежащей на нем девушки. Лицо было бледным, почти бесцветным, точно мраморное, и таким безмятежным, что на мгновение Курт усомнился в том, что видел чуть больше часа назад…

— Что ты надеешься увидеть? — нервно спросил Лукас, почему-то обернувшись на дверь и суетливо, как-то неловко перекрестился. — Думаешь, она еще встанет? Думаешь, ее надо спалить поскорей от греха?

— Ты же этого не сделаешь, — уверенно сказала Нессель чуть слышно и, помедлив, уточнила требовательно: — Ведь так? Курт?

— Не знаю, что там случилось, — заметил Ван Ален-старший, когда он не ответил, — но сдается мне, не все так просто, Молот Ведьм. Если эта деваха и впрямь ведьма, если устроила этот ад с помощью дьявольских сил или еще какой мерзости…

— Нет, — коротко отозвался он, наконец, остановившись подле стола и все так же пристально глядя на белое лицо с заострившимися чертами.

Охотник запнулся, переглянувшись с братом, и Лукас настороженно переспросил:

— Что — «нет»?

— Это не помощь дьявольских сил или еще какая мерзость, — пояснил Курт негромко и, помедлив, выговорил со вздохом: — Ян, ты видел, что случилось с людьми на мосту и улице рядом. Видел же? Даже те, кому повезло выжить, остались если не покалеченными, то ранеными. Вы с Готтер успели увидеть, что произошло?

— Вода реки вскипела, — так же тихо отозвалась ведьма. — И обрушилась на них. Девочка была невиновна, и Господь покарал ее убийц.

— Да с чего ты взяла? — хмуро возразил Лукас. — У нас с братом, знаешь, опыт немалый, так вот я тебе скажу, что такие фортеля чаще выкидывают совсем не святые мученики, а вовсе даже наоборот. Ведьм, малефиков, колдунов всяких — я повидал довольно, равно как и на их выходки насмотрелся вволю, но ни разу — ни разу! — не видел святого или…

— А я видел, — пожал плечами Курт; охотник запнулся, глядя на тело утопленницы напряженно и с опаской, и он продолжил: — И то, что я пережил сегодня, на дьявольские козни не тянет. Знаешь, почему? Потому что я это пережил.

— Ты остался цел, — хмуро выговорил Ван Ален, явно пытаясь не дать прорваться дрожи в голосе; он кивнул:

— Именно. На этих людей обрушились кипящая вода и раскаленный пар, и каждому досталось — по полной или походя, а я, Ян, был в этой воде. Целиком. Она кипела вокруг меня, и я дышал этим паром. По логике, от меня должен был остаться кусок мяса, проваренного по самые кости; а я здесь, жив, здоров и невредим.

— Потому что ты инквизитор? — спросил Лукас с нездоровым смешком. — «Ведьмы не могут вредить инквизиторам и другим должностным лицам потому, что последние отправляют обязанности по общественному правосудию»[62]?

— Потому что я не был виноват в ее смерти и пытался ее спасти, — отозвался Курт и, вздохнув, присовокупил: — И бросай читать всякую гадость.

— То есть, ты хочешь сказать, — недоверчиво уточнил Лукас, — что девчонка… святая мученица, что ли?

— Вынести такое суждение — сейчас не рискну, однако есть все основания утверждать, что предъявленное ей обвинение было ошибочным. Мало того: ни de jure, ни, по большому счету, de facto никакого предъявления обвинения и не было, поскольку толпа взбесившихся идиотов не является полномочным представителем власти. Alias[63], мы имеем: primo — убийство по сговору и secundo — оболганную несовершеннолетнюю девицу, что дает мне право вменить ее убийцам еще и клевету.

— Думаешь, тебе здесь подчинятся? — с сомнением спросил Ван Ален. — Одним махом приговорить к веревке полсотни горожан… Магистратские встанут на дыбы.

— Прежде отчего-то не вставали, — заметил Курт и обернулся, когда от двери послышалось тихое «майстер Гессе!».

— Майстер Гессе, — как-то сдавленно повторил Ульмер, застыв на пороге и с опасением косясь на тело утопленницы. — Ваше указание исполнено. Я привел ее мать в Официум; как вы и велели, в камеру запирать не стал, выделил ей самую дальнюю комнату… О том, что она здесь, всем известно: когда мы явились в ее дом, он уже был окружен людьми, но где именно в здании Официума эта женщина находится сейчас — известно только мне.

— Молодец, — кивнул Курт и, помедлив, спросил: — Как она?

— В stupor’е, — вздохнул Ульмер. — В ужасе от смерти дочери и от всего произошедшего; клянется, что «ее маленькая Ульрика не может быть ведьмой».

— Сходи к ней, — тихо попросила Нессель, мягко тронув Курта за локоть. — Поговори. Скажи, что так никто не считает, успокой ее, нельзя оставлять мать в таком состоянии, это жестоко и несправедливо.

— Быть может, все-таки уйдешь отсюда? — не ответив, спросил он без особенной, впрочем, надежды. — Ян за тобой присмотрит. Ты без завтрака, поднялась рано, а у меня сегодня будет тяжелый день, полный беготни, и если ты останешься — тебе придется таскаться со мною или сидеть целый день в Официуме.

— Нет, — решительно отрезала Нессель. — Я не уйду. И в вашем Официуме сидеть не стану; я буду с тобой. Ты сходишь поговорить с матерью этой девочки?

— Здесь найдется чем перекусить? — вновь оставив ее слова без ответа, осведомился Курт, и Ульмер неловко передернул плечами:

— Есть запасы на крайние случаи, но весьма скудные и не сказать чтоб особенные разносолы; к прочему, их давненько не обновляли — сами понимаете, майстер Гессе, поводов не было, как-то оно было ни к чему…

— Могу сбегать, — предложил Лукас. — Заодно присмотрюсь-прислушаюсь, что теперь творится в городе.

— Хорошо, — подытожил Курт. — Сбегай и прислушайся. Петер, мне нужны краткие отчеты по результатам первых допросов арестованных. Ян? Не спускай глаз с Готтер. Я поговорю с матерью убитой.

— А потом?

— А потом еще кое с кем, — недобро отозвался Курт. — И очень надеюсь, что до допроса там дело не дойдет.

Глава 18

Альтенбург утвердился на самом высоком холме Бамберга, и его центральная башня в три этажа была видна издалека — строгая, узкая, как маяк; да маяком, в том числе, она и была — железная комната-корзина под самой крышей в былые времена использовалась для того, дабы вовремя подать сигнал всей округе в случае опасности. Однако свет в ней давно уже не зажигался, а подходы к Альтенбургу кое-где поросли мелким молодым леском; правду сказать, вблизи самой крепости деревья были тщательно вырублены, трава выкошена, и приблизиться к епископской резиденции незамеченным было невозможно.

Башня была видна практически из любой точки города, отчего создавалось обманчивое впечатление близости, и Курт предположить не мог, что тащиться до Альтенбурга придется без малого час. Не будь рядом Нессель, он, разумеется, добрался бы скорее, а то и попросту вывел бы из стойла скучающего жеребца, однако настоять на своем и таки отправить ведьму в «Ножку» майстер инквизитор так и не решился. Почему — он не мог объяснить себе сам, но отчего-то засели в памяти слова охотника «она сказала, что должна быть здесь», сказанные на берегу Регнитца у ратуши. На вопрос «зачем», заданный ведьме, когда суета чуть улеглась, та лишь нахмурилась, коротко отозвавшись: «Шутишь? Так штормило!». Объяснить доходчиво, что она имела в виду, Нессель так и не сумела, и Курт махнул рукой, отложив попытки добиться внятных растолкований на потом. Вверх по крутому холму он шагал, косясь на свою спутницу и с прежним неприятным чувством отмечая, что в ее присутствии ощущает себя в большей безопасности, точно его сопровождает не слабая женщина, а pro minimum пара парней из зондергруппы.

К низкой калитке во внешней стене они подошли изрядно утомленными — не столько физически, сколько морально: Курт был убежден, что думала ведьма весь этот неполный час о том же, о чем и он — что творится сейчас за их спинами, на городских улицах, о чем перешептываются в домах, что пересказывают друг другу горожане и во что теперь это может вылиться… Безвестность и невозможность быть сразу всюду и если не контролировать, то хотя бы видеть происходящее — выматывала и раздражала. Казалось, пока он здесь, вдалеке и в неведении, Бамберг падает в разверстые глубины Ада…

На стук в калитку долго никто не отвечал, и лишь когда майстер инквизитор, не церемонясь, саданул в доски ногой, приоткрылось небольшое окошко, в коем обнаружилось недовольное лицо привратника.

— Святая Инквизиция, Курт Гессе, — приподняв к нему Сигнум, коротко бросил Курт. — Мне надо видеть Его Преосвященство Георга фон Киппенбергера. Немедленно. Нет, — продолжил он, не дав лицу возразить или задать вопрос, — мне не назначено, о моем визите Его Преосвященство не предупрежден, город не в осаде, не горит и не наводнен демонами. И тем не менее, войти и задать несколько вопросов господину епископу мне безусловно необходимо.

— Если вам не была назначена аудиенция… — начал привратник, и Курт повысил голос:

— За последние пару часов не нашлось ни единого наушника, который передал бы Его Преосвященству свежие новости? Сомневаюсь. А стало быть, он должен понять, что я явился сюда не от скуки и не для того, чтобы обсудить проблемы усиления позиций гвельфов в Милане или цены на рыбу в Баварии. Мне. Нужен. Епископ. Сейчас.

— Я глубоко уважаю вас, майстер инквизитор, как представителя Конгрегации, — недовольно скривился привратник, — и Его Преосвященство, уверен, тоже, однако…

— Я сюда все равно войду, добром или худом, — вновь оборвал Курт, и тот запнулся, глядя на непрошеного гостя уже не просто неприязненно, а почти с ненавистью. — Можешь так и передать Его Преосвященству. Ответа я, так и быть, подожду по эту сторону стены, но очень советую меня здесь не задерживать. Если принятие решения станет для Его Преосвященства отчего-то слишком затруднительным, пусть вспомнит девяностый год, Кельн, и подумает еще раз.

Привратник мгновение молча смотрел на него, явно желая послать визитера по известному направлению, не дожидаясь решения хозяина резиденции, и, наконец, кивнул:

— Да, майстер инквизитор. Передам слово в слово.

— Очень на это надеюсь, — подчеркнуто любезно улыбнулся Курт, и окошко захлопнулось снова.

— А что было в Кельне в девяностом году? — тихо спросила Нессель; он передернул плечами:

— Я сжег архиепископа Кельнского.

— Ты всегда начинаешь знакомство с угроз?

— С тобой же не начал.

— Со мной ты его начал с обмана.

— А с другими — по ситуации. Но главное, чтобы угрозами, а то и их исполнением, знакомство не заканчивалось, разве нет?

Ведьма не ответила, одарив его упрекающим взглядом исподлобья, и обернулась на простирающийся внизу город, глядя на его улицы, крыши и шпили Собора с тоской. Отсюда город казался спящим — разглядеть людей на улицах было невозможно, и чудилось, что там, в отдалении, Бамберг застыл неподвижно, затаился, сжался…

Засовы с той стороны калитки загремели спустя несколько минут, и Курт мысленно удивленно хмыкнул; он был уверен, что епископ заставит его ждать не меньше четверти часа — и попросту из упрямства, и для того, чтобы показать, кто здесь кто и кому какое место отведено. Расценивать ли столь скорое приглашение как искреннюю готовность Его Преосвященства фон Киппенбергера к сотрудничеству, как опасение за свою судьбу ввиду репутации гостя или же попросту желание покончить с делами поскорее, Курт еще не решил.

На сей раз вместе с привратником явился служка — молодой монашек с наглыми мелкими глазками, в которых при взгляде на Нессель промелькнуло замешательство пополам с нездоровым интересом, однако от вопросов служитель Господа и епископа благоразумно воздержался, коротким движением руки пригласив гостей следовать за ним. Вымощенный двор с узкой полоской травы у самой стены был пуст и неправдоподобно тих. «Все точно попрятались», — увидел Курт в глазах ведьмы, когда встретился с ней взглядом, и едва заметно кивнул. Вряд ли резиденция епископа отличалась таким малолюдством и тишиной всегда; Георг фон Киппенбергер совершенно точно был в курсе произошедшего этим утром, и что бы он ни решил предпринять, а привычное течение жизни в его уютной крепостице явно было нарушено. Коридоры, по которым вел служка, тоже были безмолвны и безлюдны, и Курт подумал, что, быть может, версия «попрятались» и впрямь имеет немало шансов оправдаться; а если точнее — сам епископ мог приказать удалить всех лишних людей с пути майстера инквизитора, дабы у того не возникло искушения ухватить первого встречного и начать задавать неприятные и неудобные вопросы.

Георг фон Киппенбергер встретил гостей в комнате, каковая явно не была жилой и даже не предназначалась для каких-либо служебных нужд хозяина резиденции: войдя, Курт уловил слабый запах старой пыли, стол напротив распахнутого окна был пуст, если не считать одинокой старой чернильницы, у стены справа один на другом высились два огромных сундука, слева — старая широкая скамья, и посреди комнаты, у стола, утвердился огромный стул, один из тех первых образчиков сего предмета мебели, что по ощущениям напоминали пыточное кресло. Епископ сидел на нем прямо, точно король, позирующий рисовальщику, и при виде вошедших не сделал ни единого движения навстречу. Визитом хозяин Альтенбурга явно был недоволен, а кроме того, столь же явно постарался не допустить майстера инквизитора ни в одну из комнат, что лишь подтверждало версию нарочитого удаления всей прислуги и обитателей с глаз долой.

Бойко сработано, мысленно похвалил Курт, локтем выдвинув сопровождающего в коридор, и закрыл дверь перед его носом.

— Благодарю, что согласились меня принять, Ваше Преосвященство, — заговорил он, не дожидаясь приветствия либо же его показательного отсутствия и, помедлив, кивком указал Нессель на скамью у стены; ведьму, молча усевшуюся ближе к дальнему углу, фон Киппенбергер проводил холодным взглядом, полувопросительно изогнув бровь, и Курт пояснил: — Мой expertus. Посему благодарю вас также за то, что избрали для нашей беседы отдаленную комнату и не созвали в нее множество ненужных свидетелей.

Епископ шумно вздохнул, недовольно искривив губы и кивнув, отчего его тяжелые брыли неприятно колыхнулись.

— Сегодняшнее происшествие и впрямь стоит обсуждения с представителем Конгрегации, — заметил он тяжело, — а майстер Нойердорф, насколько мне известно, пребывает в болезни…

— Да, — подтвердил Курт. — Последние пару лет. Надеюсь, вы не станете делать вид, что этого не знали?

— Надеюсь, вы явились не для того, чтобы меня допрашивать?

— Надеюсь, не для того. Надеюсь, что мы с вами просто обсудим сегодняшнее происшествие как два служителя одной веры и одного дела, коему вы отчего-то решили не уделять внимания. Боюсь ошибиться, я не епископ и не могу сказать, в чем заключаются тонкости обязанностей при столь высоком чине, однако мне казалось, что при подобных, прямо скажем, невероятных событиях и тем паче — столь многочисленных людских жертвах пастырь должен со всех ног спешить оказаться как можно ближе к своим чадам, а не запираться в своем обиталище, точно при осаде.

— Со всех ног, говорите… — вдруг усмехнулся епископ горько, и в голосе его прозвучала настолько простая, обывательская тоска, что Курт на мгновение осекся.

Фон Киппенбергер приподнял край своего одеяния, с усилием выдвинув вперед правую ногу; от лодыжки до колена она была плотно стянута широким полотняным бинтом — неестественно толстая, негнущаяся, похожая на бугристое бревно.

— Erysipelas[64], — пояснил епископ, вновь тяжело подобрав ногу. — Ненадолго отпускает, а после возвращается с новой силой и, похоже, это уже навеки, а дальше будет лишь хуже и невесть чем для меня закончится. Лекарь уж намекал на совсем нехорошее… Даже по Альтенбургу я перемещаюсь с трудом и как правило при помощи служки, дабы ненароком не скатиться с лестницы и не сломать себе шею. Я, майстер Гессе, чту свой пастырский долг и исполняю его в меру сил, но путешествие отсюда к Бамбергу — дело для меня долгое, болезненное и требующее столь же хлопотной подготовки, каковая иному требуется для поездки в соседний город.

— Сочувствую вам, Ваше Преосвященство, — сбавив тон, чуть склонил голову Курт. — Не подумайте, что мне ваш недуг мнится чем-то несущественным или что я безучастен к вашим страданиям, однако же случившееся в Бамберге, как мне кажется, есть событие настолько нерядовое, что ради него стоило бы и похлопотать.

— Вот я и увидел воочию известную учтивость Молота Ведьм, о которой был так наслышан, — усмехнулся епископ, тут же посерьезнев: — А какое событие, майстер Гессе?

— Простите? — нахмурился он, и фон Киппенбергер пояснил, кивнув через окно на ворота Альтенбурга:

— Не более чем за час до вашего появления у входа в крепость появился горожанин — насмерть перепуганный и оттого невероятно косноязычный. Он так требовал впустить его, что привратник не осмелился отказать: было видно, что случилось нечто ужасное, о чем мне следовало знать. Его впустили, и я принял его, но из его путаных объяснений мало что сумел понять. А в то, что все же сумел…

— … не смогли поверить? — договорил Курт, когда епископ запнулся; тот тяжело кивнул:

— Наверное. Мне ведома ваша слава, майстер Гессе, и мне не надо напоминать о сожженном вами архиепископе Кельнском, прости его Господи, если это возможно, и я полностью отдаю себе отчет, что значит в вашем присутствии сомневаться в Господних чудесах или дьявольских кознях. Да и мой сан кое к чему обязывает, — вскользь усмехнулся фон Киппенбергер. — Однако описанное было поистине немыслимым. Я, разумеется, допустил, что случилось нечто выходящее из ряда вон, но вестник был совершенно очевидно не в себе, и я не знал, что с чем связано — его состояние с тем, что он увидел, или же то, что он увидел — с его состоянием. Посему послал вниз одного из своих людей, дабы он осмотрелся на месте, собрал необходимые сведения и доложил мне, как обстоят дела на самом деле и есть ли хоть доля истины в словах вестника.

— Где тот горожанин сейчас и как его зовут?

— Томас Блау, магистратский писец. Он возвратился вниз, в город: у него семья, которую он не захотел «покидать в этом ужасе».

— Магистратский писец… — повторил Курт. — Стало быть, во время происшествия он был в ратуше и все видел вблизи?

— Он так сказал. Но то, что он сказал… — фон Киппенбергер умолк, тяжело переведя дыхание, и негромко уточнил: — Однако ваше присутствие, майстер Гессе, как я понимаю, свидетельствует о том, что это не было ни пьяным бредом, ни порождением воспаленного разума?

— Не знаю, это зависит от того, что именно было сказано.

— Что во время вчерашней грозы трагически погиб майстер Хальс, — следя за лицом гостя, медленно проговорил епископ, — а сегодня утром горожане обвинили в этом женщину и сбросили ее в реку у ратуши…

— Девочку, — поправил Курт, — и не сбросили, а решили учинить всеми постановлениями запрещенное ныне испытание водой. Веревка оборвалась, когда по моему приказу девочку попытались поднять из воды. А в остальном верно.

— И из воды она поднялась сама.

— Да, Ваше Преосвященство.

— И учинила там…

— Вот об этом нам и стоит поговорить, — оборвал Курт, не дав хозяину крепости закончить. — Убитая вызвала (если так можно выразиться в данном случае) кипящий шторм над мостом у ратуши, тем самым покарав своих убийц. Все верно. Но ваш вестник не знал или не увидел одного: я был там. Не у ратуши, а прямо в реке, в самом центре кипящего Регнитца: я пытался отыскать девочку и вытащить на берег. И, как видите, остался невредим; что, полагаю, должно пресечь в корне любые попытки приписать ей дьявольский договор, темное ведьмовство или любые другие мерзости, порочащие ее память доброй христианки.

Фон Киппенбергер несколько мгновений сидел молча, косясь на молчаливую ведьму в углу, потом бросил взгляд в окно, на уже совершенно разрумянившееся солнце, и, наконец, медленно кивнул:

— Вам видней, майстер Гессе. Что? — уточнил епископ с едва уловимой усмешкой, когда Курт удивленно шевельнул бровью. — Вы ждали, что я встану в позу и начну вам перечить? Что стану грозить или меряться с вами чинами?

— Откровенно говоря, да, — согласился он. — Все же я вторгаюсь в вашу епархию. Ad verbum[65].

— Искать ересь, выявлять ведьм, раскрывать чародеев и сражаться с ликантропами или иными сатанинскими тварями — епархия никак не моя, — невесело улыбнулся фон Киппенбергер и продолжил уже серьезно: — Я рад, что мне не придется вмешиваться, майстер Гессе, прямо вам скажу. Я, как вы сами видите, несколько нездоров, а посему не могу ни присутствовать на месте, ни…

— Простите, если покажусь грубым, — заметил Курт, даже не пытаясь скрыть недовольства, — однако повторюсь: не кажется ли вам, что обстоятельства требуют вашего присутствия? Горожане напуганы, магистрат в stupor’е, бамбергский обер невменяем, инквизитор старшего ранга мертв, единственный оставшийся в разуме и на ногах представитель Официума — мальчишка без полномочий и мало-мальского опыта…

— И именно потому, повторюсь и я, майстер Гессе, я рад, что здесь вы. Я знаю, что вы сумеете совладать с ситуацией, восстановить спокойствие и мир в Бамберге, и я всецело доверяю вашему опыту в том, что касается этой печальной истории.

— Печальной? — переспросил Курт хмуро. — Мир и спокойствие? Ваше Преосвященство, вы вообще давно спускались вниз из вашего каменного гнезда? Мира и спокойствия в городе нет вот уж второй год, Официум жжет горожан десятками, по Бамбергу разгуливает либо corruptio, либо самое настоящее колдовское поветрие, уличные шайки устраивают войны и резню, сравнимые с междоусобицами прежних времен… Вы, ad vocem[66], хотя бы читали протоколы Официума, под которыми стоит ваше одобрение, не говоря уж о том, чтобы попытаться разобраться в них?

— Разбираться в работе служителей Конгрегации — не мое дело, — твердо отозвался епископ, не глядя, однако, своему гостю в глаза. — Для того существуют в ней особые службы, чьею обязанностью это является. Мое дело — окормлять души обитателей этого благословенного города.

— Сидя за стенами резиденции вдали от этих самых душ?

— Священнослужители бамбергских церквей могут исполнять свое дело и без понукания пастырским посохом, майстер Гессе. В случае затруднений обращаются ко мне, я читаю проповеди и провожу богослужения по особо важным поводам, я тружусь на поприще, вверенном мне Господом, в меру своих сил и здоровья. Вникать в дела инквизиторские — не моя обязанность, не мое право и, откровенно говоря, не мое разумение: полагаете, я своим старческим мозгом лучше нарочито обученных людей сумею разобраться в том, чем им приходится заниматься? Посему — да, я читал присылаемые мне копии протоколов Официума. Чтобы знать, но не чтобы судить. Разумеется, если б я углядел в них нечто подозрительное, нечто выходящее за рамки — я вмешался бы, попытался бы рассудить и…

— Ага, — уже не скрывая раздражения, оборвал Курт, — id est, сотня колдунов в год и на ходу рассыпающийся обер-инквизитор — это в рамках и не подозрительно? Не требует вмешательства?

— Это не моего ума дело, — упрямо повторил фон Киппенбергер. — Это дело попечительского отделения Конгрегации. Горожане, как вы сами можете видеть, доверяют решениям Официума, не предъявляют претензий и не ищут защиты — ни у меня, ни у представителей городского управления, что же до обер-инквизитора и его недугов — майстер Хальс держал ситуацию под контролем; а стало быть, у меня не было причин для вмешательства. Я и сам рассыпаюсь на ходу, моих сил едва хватает на исполнение моего собственного долга, и я не могу, даже если б имел таковое право, следить за тем, как свой долг исполняют иные службы.

— У вас есть такое право. Вы этим городом владеете.

— De jure, — с нажимом выговорил епископ. — Да и то лишь отчасти… Майстер Гессе, — вздохнул он устало, — позвольте я буду откровенным.

— Хотелось бы, — сухо произнес Курт. — Обыкновенно именно откровенности я и жду, но почему-то почти никогда не слышу.

— Теперь услышите, — кивнул фон Киппенбергер и, помедлив, продолжил: — Помимо телесной немощи, помимо простого неумения разбираться в хитросплетениях инквизиторских дознаний, есть и еще причина, по которой я почитал и почитаю за лучшее не вмешиваться. Как я и говорил, мне нет необходимости вспоминать о казненном вами архиепископе Кельнском. Потому как я и сам прекрасно помню о его судьбе. И знаете что, майстер Гессе? Я не желаю ее повторить.

— Гюнтер Вайзенборн был дьяволопоклонником, убийцей и государственным заговорщиком.

— А архиепископ Майнцский? — многозначительно уточнил фон Киппенбергер, бросив косой взгляд на молчаливую Нессель, и Курт умолк, нахмурясь. — Он, конечно, жив, здрав и все еще на своем месте, но отчего-то внезапно перестал не просто вмешиваться в императорские решения, но и хоть возражать им. Я уже не говорю о прочих курфюрстах и более мелких поместных правителях… Я немолод, майстер Гессе. И скоро эта болезнь добьет меня, а не она — так годы свое возьмут, и я хотел бы уйти спокойно, мирно, дожив отведенное мне время вдали от подобных перипетий. Я не стану выходить за определенные пределы, дабы ненароком не оказаться на пути у Императора и Конгрегации либо не угодить в свалку между вами и иными людьми и силами, что действуют в Империи. Не по умыслу, Господи упаси, но я могу это сделать по недосмотру и неразумию, невзначай, попросту проявив ненужное рвение там, где проявлять его не стоит, и вмешавшись в то, во что вмешиваться не следовало бы.

Несколько мгновений Курт сидел молча, глядя на внезапно побледневшее лицо епископа и пытаясь поймать его бегающий взгляд, и, наконец, тихо спросил:

— Почему во всем Альтенбурге я не увидел никого, кроме привратника, и отчего вы приняли меня здесь, в отдаленной нежилой комнате, Ваше Преосвященство?

— Будучи наслышан о вашем нраве, — не сразу ответил епископ, по-прежнему глядя в сторону, — я решил, что стоит дать вам понять: я не намереваюсь чинить вам препятствий, давить на вас своим чином либо как-то еще стеснять ваши действия в Бамберге, а посему подумал, что принимать вас в своих покоях, где я буду выглядеть хозяином, а вы лишь гостем, будет неверно. Вы могли бы счесть, что я кичусь своим положением; но принять вас в общей приемной было бы неуважением к вашему чину и Конгрегации…

— Вы не впустили меня в свои покои, чтобы я не решил, что вы купаетесь в роскоши, а что ж ваши люди — вы разогнали их, чтобы я не подумал, что вы проводите время в праздности?

— Вообще говоря, челядь попряталась сама, заслышав, кто явился в Альтенбург, — неловко передернул плечами фон Киппенбергер, менее всего сейчас похожий на владетеля целого города и носителя епископского чина, а более напоминавший какого-нибудь лавочника, которого застукали у любовницы. — Они тоже хорошо помнят события в Кельне. И во многих других городах Империи.

— О, Господи, — вздохнул Курт, на миг устало прикрыв глаза, и вновь воззрился на владельца крепости, выговорив наставительно и терпеливо, словно ребенку: — Ваше Преосвященство, я не намереваюсь судить ваши бытовые привычки, обсуждать или осуждать размеры спальни и количество дорогих тканей в ней, не буду подсчитывать число служек и кухарок, не прошу вас лезть в расследования Официума… Оставим также в стороне вашу боязнь вляпаться в политические игрища; более того скажу — я вас понимаю. Но хоть явиться перед паствой и успокоить горожан вы ведь можете? Даже если вы с вашим недугом доберетесь до места через три, четыре часа, да хоть завтра — неужто не понимаете, что оно таких усилий стоит и даже требует?

— Я сделаю это, если будет крайняя необходимость, — кивнул епископ, — но во-первых, я еще не получил отчета от посланного мною человека, а во-вторых, как я уже говорил, майстер Гессе, я верю в ваш опыт и талант разрешать неразрешимые ситуации. Но если обстоятельства потребуют, обращайтесь ко мне, и я…

— Понятно, — оборвал Курт, поднявшись, и епископ умолк, глядя на гостя искоса. — Благодарю, что уделили мне время, Ваше Преосвященство. Не стану вас более беспокоить.

Безмолвной Нессель, сидящей у дальней стены, он молча кивнул, приглашая идти за собою, и, не оборачиваясь, вышел из комнаты.

Глава 19

Город штормило; по улицам кучковались группы горожан, ожидающих или требующих каких-то невероятных решений от магистрата и Официума, там и тут слышался клич немедленно возвести на помост мать ведьмы, кто-то понукал инквизиторов произвести безотлагательное сожжение тела Ульрики Фарбер, а перед Официумом собралась внушительная толпа с призывом освободить арестованных…

— Что теперь будет? — спросила Нессель, когда Курт, вдруг развернувшись к Официуму спиной, торопливо зашагал прочь. — Куда мы теперь?

— Будет бунт, — пояснил он хмуро, шагая по уже просохшей под жарким солнцем земле. — Или по меньшей мере беспорядки. Я видел такое не раз, мне доводилось отправлять на костер чародеев и убийц и содействовать аресту и казни простых мирских преступников… Всегда что-то происходит. Всегда есть недовольные, есть испуганные, есть разозленные, есть враги, друзья, соседи; и всегда, даже при куда менее странных и страшных событиях, город начинает бурлить, как котел.

— Душно, — с трудом поспевая за его шагом, вдруг произнесла ведьма. — Когда мы лишь вошли в Бамберг, я подумала, что это с непривычки, просто потому что город, а я не привыкла к городам, но теперь…

— Сеть? Думаешь, дело в ней?

— Я не знаю. Но этот город — душный и затхлый, как подвал.

— Сейчас в этот подвал распахнули дверь, и сквозняк поднял всю пыль, что в нем слежалась. Надеюсь, Ульмеру хватит ума и выдержки дождаться моего возвращения. И раз уж этот трусливый старикан собственной волей подтвердил, что отдает город мне на растерзание — никто его за язык не тянул; поверь, порядок я восстановлю. Даже если Официум замешан в какой-то крамоле — все приключившееся явно не входило в их планы, и в любом случае — в их же интересах угомонить этот муравейник, а не ворошить его дальше. Лишь бы Ульмер не наделал глупостей; надеюсь, Ян ему не позволит.

— Куда мы? — повторила Нессель, когда они почти бегом миновали очередной мостик. — Почему ты оставил его там одного?

Ответить Курт не успел: наперерез им шагнул один из горожан, что небольшой группкой перетаптывались у стены одного из домов, и майстеру инквизитору пришлось остановиться, чтобы не столкнуться с ним на узкой улочке.

— Город ждет, — сообщил горожанин напряженно.

Курт медленно, стараясь не делать резких движений, взял ведьму за руку и осторожно подвинул ее в сторону и назад, за спину, как можно ровней переспросив:

— Что?

— Город ждет! — повысил голос горожанин. — Ждет порядка, майстер инквизитор.

— Я вижу, — согласился Курт, не отводя взгляда от горящих глаз горожанина; и сейчас никак невозможно было себе представить, что там, на мосту перед ратушей, в той равнодушной тишине, были люди все того же Бамберга.

— Нам никто не говорил, как быть, когда такое происходит, — продолжал горожанин, нервным резким движением указав округ себя. — Никто и никогда, ни в каких проповедях и наставлениях не предупреждал о таком, не подготовлял к такому!

— К такому и нельзя быть готовым, — аккуратно подбирая слова, отозвался Курт. — Если б невероятное происходило каждый день нашей жизни, если б мы всегда были готовы к нему, если б принимали как ожидаемое и привычное — что за смысл был бы в чудесах? Мы разучились бы видеть их — и чудеса Господни, и дьявольские козни стали бы обыденностью, не трогая нашу душу, а ведь в том и их смысл.

— Зачем такие чудеса? — требовательно спросил горожанин, шагнув почти вплотную, и Курт, почувствовав, как ведьма попятилась, крепче сжал пальцы на ее запястье, не дав ей отступить. — Город хочет справедливости и мира, каковой тут был прежде. Город хочет знать, за что на него свалились такие кары. Город хочет покоя.

— И город его получит, — твердо сказал Курт. — Для этого я и здесь, и именно на это я сейчас полагаю все свои силы.

— А нам, — вновь широко обведя рукой улицу, выговорил бамбержец, — нам что делать, майстер инквизитор?

— Лучше всего молиться, — ответил он серьезно. — Сейчас это, думаю, необходимо городу, как еще никогда прежде.

Горожанин на несколько мгновений замер, впившись в собеседника взглядом, и Курт почувствовал, как рука ведьмы в его ладони напряглась, будто каменная; казалось, если сейчас разжать пальцы — Нессель сорвется с места и бросится прочь по улице…

— Да, — выдохнул горожанин, наконец, отступив на шаг назад. — Вы правы. Мы будем молиться о вас, майстер инквизитор. Чтобы у вас все получилось как надо.

Курт молча кивнул, медленно развернувшись к собеседнику спиной, и размеренно, уже не переходя на прежний почти бег, двинулся дальше, по-прежнему держа Нессель за руку и не позволяя ей ни отстать, ни уйти вперед.

— Как тогда… — пробормотала ведьма чуть слышно, когда они свернули на соседнюю улочку и зашагали быстрее. — Прямо как тогда… Узнаю эти глаза. Эти взгляды. Сколько лет прошло, я тогда была ребенком, а все равно их помню. Они все так смотрят перед тем, как убить…

— Не сейчас, — хмуро отозвался Курт.

— Посмотри на них, — возразила она напряженным шепотом. — Они и через тебя перешагнут. Ты меня не спасешь, если…

Нессель запнулась, не сумев заставить себя произнести это вслух, и дальше шла молча, лишь исподволь косясь на попадавшихся навстречу горожан; Курт молчал тоже, глядя прямо перед собою, дабы не встречаться с прохожими взглядом и не вставать перед необходимостью отводить глаза, что было недопустимо и чревато, или играть в гляделки, на что не было ни времени, ни желания.

На возникший за следующим поворотом мостик перед крепостью Гайеров Нессель посмотрела удивленно, но ничего не спросила, идя рядом все так же молча и явно преодолевая желание обернуться, дабы удостовериться, что их не преследует толпа, жаждущая крови. По правде сказать, майстер инквизитор испытывал схожие чувства; и сколько бы раз прежде ни приходилось переживать подобное — к этому можно было привыкнуть, но нельзя было научиться принимать равнодушно. Хотя, быть может, и к лучшему, угрюмо подумал Курт, подходя к воротам крепости. Следом за равнодушием как правило приходит самоуверенность, после — опрометчивость, а за нею — смерть.

На его громкий, требовательный стук отозвались на удивление скоро и, как и в прошлый раз, не стали приоткрывать окошко, дабы увидеть гостя, а сразу раскрыли перед ним дверь; видимо, кроме оного окошка, была и иная возможность для обзора, либо же майстера инквизитора заметили еще на мостике при подходе к имению.

— Мне нужен Лютбальд Гайер, — сообщил он, не дав привратнику ни произнести приветствия, ни поинтересоваться целью его визита. — Немедленно и без отговорок.

— Я не могу просто так впустить… — начал тот, и Курт раздраженно поморщился, ткнув Сигнум почти в самое лицо стража:

— Ты знаешь, что это? Это инквизиторский Знак. Знаешь, что это означает, приятель? Сейчас я просто внаглую попру прямо на тебя, и стоит тебе хоть слегка толкнуть меня, не говоря уж о том, чтобы взяться за оружие — и я расценю это как покушение на действующего следователя Конгрегации. Напомнить, что бывает за такое, или ты просто дашь мне войти и позовешь хозяина?

Привратник сжал зубы, заметно побледнев — скорей от злости, нежели от испуга; мгновение он стоял неподвижно, точно статуя, и, наконец, нехотя отступил в сторону, сухо выговорив:

— Прошу вас, майстер инквизитор. Но вам придется обождать, пока о вашем приходе доложат.

Стоять во дворе, однако, пришлось недолго — уже через минуту майстера инквизитора пригласили войти, проводив на сей раз не в сад, а в общую приемную, где уже поджидал владелец крепости. Скрыть недовольство вторжением Лютбальд Гайер даже не пытался, и когда шагнул навстречу, не сделал ни малейшего усилия для того, чтобы голос хоть отчасти соответствовал произнесенному «Добро пожаловать».

— Прошу извинить, что сегодня вынужден принять вас не в столь удобной обстановке, как в прошлый раз, майстер Гессе, — продолжил он, не предложив посетителям сесть или хотя бы пройти дальше нескольких шагов от двери, — дела не позволяют мне…

— Помолчите-ка, — оборвал его Курт, и тот растерянно умолк. — Для начала кое-что скажу я. Дабы сразу избавить нас обоих от пустой траты времени и слов. Знаете, что я могу сейчас сделать, господин Гайер? Дать вам в зубы и бросить тут на полу, а потом снять со стены вон тот факел, запалить его и пройтись по вашему замку, поджигая все, до чего дотянусь. И когда вы вместе с вашим жилищем сгорите дотла — попробуйте угадать, что мне за это будет?

Хозяин крепости молчал несколько долгих мгновений, и лицо его медленно утрачивало последние остатки наигранного равнодушия с каждым мигом; наконец, вздохнув, он пожал плечами, отозвавшись уже просто и без напускной светскости:

— Ничего, я полагаю?

— Верно, — кивнул Курт. — Ничего. Меня защитят мой ранг, моя репутация, мои былые заслуги, а также благосклонность моего начальства и личное знакомство с Императором, которым я, будьте уверены, воспользуюсь в полной мере, если у меня возникнут неприятности. С человеком, обладающим таким набором не вполне законных способов защитить себя и испортить жизнь другим, я бы на вашем месте не ссорился. Посему оставьте эти игры, господин Гайер, у меня нет на них времени; вы что же, всерьез решили перещеголять инквизитора во лжи?

— Откровенно говоря, такая мысль у меня возникала, — кисло улыбнулся хозяин и, помедлив, указал в сторону, на несколько резных скамей у узкого высокого окна в правой стене. — Быть может, присядем, майстер инквизитор? Говорить правду не так легко и приятно, как то твердит молва, а вы, как я понимаю, желаете услышать от меня… Что именно?

— Именно правду, — ответил Курт, следом за ним пройдя к скамьям; дождавшись, пока Гайер сядет, он усадил Нессель чуть поодаль, а сам остался стоять напротив владельца крепости. — Singulatim[67] меня интересует, где, каким образом и из каких соображений вы наняли людей, устроивших резню в неблагополучных кварталах Бамберга, а также — о чем вы говорили с инквизитором Хальсом в день его гибели.

Гайер застыл, глядя в глаза гостю, точно пытаясь прикинуть, какой минимум правды можно продать в этой сделке, получив при том максимум выгоды, и, вздохнув, отвел взгляд.

— Я не думал, что майстер Хальс, мир его душе, успел рассказать кому-то о нашей беседе, — признался делец негромко.

— Он и не успел, — передернул плечами Курт. — Я лишь предположил это; но, как вижу, не ошибся. Так я слушаю вас, господин Гайер. Начнем с наемников и резни, которую вы устроили; зачем?

— Вам доводилось ходить по улицам этого города ночью, майстер инквизитор? — вопросом же отозвался тот. — Хоть единожды вам случилось столкнуться с грабителем в благопристойной части Бамберга?

— Я не показатель, мой Сигнум обходят за милю, а столкнувшись, предпочитают сделать вид, что просто проходили мимо. Но вашу мысль я понял. Итак, это была всего лишь попытка сделать за магистрат часть их работы? Очистить город от преступников?

— Я не благотворитель, — нервно поморщился Гайер. — И скажу вам откровенно — меня мало тревожили чужие проблемы; я хотел, чтобы мои клиенты продолжали платить мне, а не оставались на улицах убитыми и не являлись ко мне со слезами просить отсрочки, потому что некто обнес их жилище и нашел тайник с серебром или убил кормильца. Вы не видели этот город прежде, майстер инквизитор: это был сущий ад. С наступлением сумерек запереться в домах и не совать носа наружу — было единственной возможностью сохранить себя в целости, а иметь под рукой оружие даже во сне — единственным шансом защитить свой дом. Магистратские стражи — это люди, нанятые городом, зачастую сами же горожане, и сами посудите, каковы их умения и отвага.

— Разумно, — согласился Курт, приглашающе поведя рукой: — Продолжайте. Меня интересует, кто были те люди, как вы сошлись с ними и каким образом вели дела.

— Я не знаю, — вздохнул владелец крепости и чуть повысил голос, уловив тень в глазах собеседника: — Это правда, майстер инквизитор. Я не знаю.

— Но ведь не мысленными посылами вы общались с ними? Каким-то образом оплачивали их услуги, встречались с их представителем? Как-то же вы вышли на них, как-то у вас появилась мысль привлечь наемников?

— Иоганн Юниус, — нехотя проговорил Гайер. — Он свел меня с ними… Быть может, присядете?

— Благодарю, — отозвался Курт, оставшись стоять напротив него, и кивнул: — Так стало быть, судью убрали за участие в темных делишках более серьезного уровня, нежели какое-то имущественное преступление и единичное убийство. Вы знали об этом и молчали. Так?

— А кому я должен был об этом говорить? — устало отозвался Гайер. — Магистрату, который вынес приговор? Официуму, который проводил расследование? Епископу, который вообще наплевал на все, что происходит в Бамберге? Да и не было у меня доказательств…

— Рассказывайте с самого начала, — велел Курт, никак на его вопрос не ответив. — С чего все началось и чем закончилось.

— Чем закончилось — сами изволите видеть, — пожал плечами делец. — А началось все с того, что Юниус явился ко мне с предложением, от которого было сложно отказаться. Он познакомился с человеком, который представился ему наемником.

— Так и представился? Без имени?

— Фукс, — криво усмехнулся Гайер. — Сомневаюсь, что это его имя[68]. Человек заметно в летах, лицо в оспинах и рубцах, руки со сбитыми костяшками и мозолями… Словом, было видно, что не монах и не водонос.

— Вы встречались с ним?

— Да, мы провели три встречи в доме судьи. На первой обсудили проблему и столковались о цене, на второй я передал часть денег, на третьей — оставшуюся долю. Это все, что мне известно, майстер инквизитор; я не знаю, где и как покойный связался с ними (не спрашивал), откуда они явились и куда ушли.

— И этот Фукс не оставил никаких зацепок на будущее, если вдруг вам снова понадобились бы их услуги?

— Нет… Хотя я просил, — признался Гайер со вздохом. — Согласитесь, майстер инквизитор, дело они сделали на славу; магистрату и за десяток лет не достичь бы таких результатов. Я предлагал парочке людей Фукса остаться у меня на службе (и сулил немалые деньги, поверьте), но они отказались. Точнее, с его людьми я не говорил, отказался сам Фукс. Сказал, что это дело не для них.

— Так и сказал? Дословно?

— «Мы так дела не делаем» — вот как он сказал, — уточнил хозяин крепости сожалеюще, и Курт, выждав несколько секунд, поторопил:

— И что же? На том все и закончилось? Чего вы снова недоговариваете?

— Они появляются время от времени, — тихо и неохотно отозвался Гайер, отведя взгляд. — Всегда без предупреждения, без какой-либо системы, когда им вздумается. И требуют денег.

— За что? Ведь они сделали дело и отказались работать на вас в будущем.

— Ни за что, — с бессильной злостью отозвался делец. — Просто за то, чтобы я жил и занимался делом. Мне попросту прямо сказали, чтобы я не забывал, как легко они разобрались с местным отребьем, и прикинул, сколько времени и сил им потребуется, чтобы пустить по ветру все мои капиталы и недвижимость. Знаю, о чем вы спросите, майстер инквизитор: почему я не обратился за защитой в магистрат…

— Не спрошу, — пожал плечами Курт. — Вполне понятно, что вы не желали раскрывать тайну вашего знакомства с угрожающими вам людьми… И каковы их аппетиты?

— Берут немного, — признал Гайер со вздохом. — Не столько, чтобы это сильно ударило по моему кошельку… Но сами понимаете, майстер Гессе…

— Еще бы, — не скрывая насмешки, согласился он. — Обидно, когда наемники ставят заказчика в позу. Юниуса они тоже взяли на крючок?

— Не знаю… Но в последнее время он казался удрученным и испуганным. Я спросил его, в чем дело, Юниус долго упирался, но все же рассказал, в конце концов: о нашей сделке узнали в магистрате, и ему хорошенько накрутили хвост. О наемниках не говорил.

— Канцлер, — уверенно предположил Курт. — О ваших делишках узнал канцлер, который потом весьма удачно погиб незадолго до ареста судьи.

— Да, — согласился Гайер, — однако убийство здесь заподозрить невозможно: он споткнулся, упал и утонул на глазах у множества свидетелей. У Господа Бога порой занятное чувство юмора… Канцлер был тем, кто прикрывал Юниуса от гнева ратманов, ведь он, в конце концов, поступил в обход закона; и, быть может, сам заключил какую-то сделку с теми наемниками… Это лишь мое предположение, — обмолвился хозяин крепости, спохватившись. — Доказательств у меня нет, простая логика. Пока канцлер был жив — Юниуса никто не трогал, а как только он погиб — завертелось дело с той лавкой, и…

— Какую сделку он мог заключить? Что могло потребоваться канцлеру или рату от наемников? И с чего бы рату гневаться на человека, вот так, разом, решившего половину их проблем? Кого, в конце концов, волнует законность, когда речь идет об отребье?

— Этого я не знаю, майстер инквизитор, — развел руками Гайер. — Юниус не рассказывал мне, а я не интересовался: свое я получил, прочее было не моим делом и не моими проблемами.

— Вы же делец, — заметил Курт настойчиво. — Знаете этот город. Неужто у вас нет никаких предположений? Кроме того, я вижу, что вы снова о чем-то умалчиваете. О чем?

Хозяин умолк, снова отведя взгляд в сторону, разглядывая противоположную стену с таким интересом, словно она была украшена невероятной красоты и сложности лепниной; долгие несколько мгновений прошли в тишине, и, наконец, Гайер с усилием выговорил:

— Когда все закончилось, Юниус пришел ко мне и сказал, что наемники под горячую руку убили нескольких горожан. Те оказались не в том месте и не в то время, и… Им не повезло. Канцлер об этом знал. Знал, кто оплатил услуги этих парней, кто предложил им сделку…

— И потребовал денег за молчание перед ратом?

— Да, — недовольно согласился Гайер. — Если б о моем почти что соучастии в убийстве мирных горожан стало известно — меня порвали бы в клочья, епископ и город растащили бы мое имущество, а меня с превеликим удовольствием отправили бы в тюрьму; и даже если б мне удалось избежать казни, жить мне было бы несладко… Деньги я передал канцлеру через Юниуса; надо сказать, что запросил он еще по-божески, я ожидал худшего.

— Однажды?

— Нет. Три раза. Должен был быть и четвертый, но… Богом клянусь, в его смерти я не виновен! — на миг утратив свой выдержанный тон, повысил голос делец, подняв, наконец, взгляд к собеседнику. — Если спросите, была ли у меня такая мысль, я скажу «да», отрицать не буду. Но я не убивал его.

— А теперь смотрите, какая получается занятная штука, господин Гайер, — произнес Курт с расстановкой. — О вашем деле знали вы, судья и канцлер; более никто, так? Однако после смерти канцлера, как вы сами заметили, кто-то решил избавиться от Иоганна Юниуса, для чего провернул это запутаннейшее дело с лавкой, отравлением свидетельницы… Кто? Или судья и впрямь был настолько глуп, чтобы ввязаться в сговор с убийством за какие-то сребреники?

— Я не знаю, — вздохнул хозяин. — Действительно не знаю, майстер инквизитор, на сей раз я говорю правду. Быть может, так и было. А возможно, его действительно подставили; его дочь, по крайней мере, была уверена, что так и есть. Видимо, Юниус проболтался ей о том, что нас с ним что-то связывает, потому как она пыталась заставить меня вмешаться, приходила ко мне пару раз после его ареста…

— И? — поторопил Курт, когда Гайер умолк; тот неловко передернул плечами:

— Я не стал с ней говорить и велел спровадить ее. Не хватало мне еще дать повод заподозрить меня в подобных делишках.

— И вскоре судью казнили, а его дочь покончила с собой.

— Вы же не станете обвинять меня в ее смерти? — напряженно произнес Гайер. — Послушайте, майстер инквизитор, мне жаль, что тогда пострадали невинные горожане, я этого не планировал; но нельзя же на основании того, что я одобрил и оплатил избиение преступников, делать вывод, что я способен убить женщину!

— А у вас крепкие нервы, господин Гайер, — заметил Курт безвыразительно. — Сообщника бросили на растерзание властям, на смерти его дочери наварили барыши — и глазом не моргнули; ваша совесть, как я посмотрю, берет дешевле покойного канцлера… Итак, у вас нет предположений касательно того, права ли была Катерина Юниус, или судья был казнен за дело. Последний вопрос о нем: Официум или кто-то из инквизиторов был в курсе всей этой истории с наемниками?

— Нет.

— Вранье, — коротко и уверенно бросил Курт и настойчиво произнес, когда Гайер нахмурился, глядя на него настороженно: — Я не стану объяснять, чем именно вы выдали себя сейчас. Просто повторяю вопрос и на этот раз жду честного ответа. Итак, кто из Официума знал о вашей сделке с наемниками?

Гайер уронил взгляд в пол, смолкнув и нервно ерзнув на скамье; от той маски самоуверенного дельца, что он носил, кажется, сутки напролет, почти ничего не осталось, и сейчас видно было, как напуган владелец одной половины города и заимодавец другой…

— Кристиан Хальс, — нехотя выговорил он, по-прежнему не глядя Курту в глаза. — В день своей смерти, как я понимаю, за какой-то час до нее, он пришел поговорить о Юниусе.

— Хальс знал о том, что эти парни были наняты вами? Знал, для чего?

— Да. Почти с самого начала.

Курт умолк на мгновение, чувствуя на себе взгляд ведьмы — пристальный и сожалеющий; вспомнился Кристиан Хальс, сидящий за столом напротив в темной комнате трактира… «В Официуме и впрямь что-то нечисто?»… Несколько минут, когда казалось, что это просто разговор двух сослуживцев, обсуждающих расследование, беседа двух людей, занятых одним делом. Хальс, бегущий под дождем и грозой по уличной грязи… «Появилась одна мыслишка, проверю и расскажу»… То нетерпение в глазах было слишком знакомым, слишком узнаваемым, нетерпение пса, напавшего на след; глаза человека, нащупавшего дверцу в тайну, глаза следователя, знающего, что до разгадки осталось два шага…

Что же — снова знаменитый Молот Ведьм ошибся? Принял за действительное всего лишь желаемое? Вновь обманулся, как когда-то, в далекой юности, когда был о людской природе лучшего мнения? Потерял нюх, потерял хватку, жизнь вышибла зубы? Размяк?..

— Это он склепал обвинение против судьи и добился его казни? — спросил Курт, отстраненно отметив, что голос звучит по-прежнему ровно, почти равнодушно; Гайер качнул головой:

— Нет, — и, помедлив, уточнил: — Не думаю. Не знаю. Может быть. Мне он ни на что подобное не намекал, но… поймите правильно, майстер инквизитор, он был человеком жестким, и если б решил, что Юниус стал опасен… Это лишь мои предположения, у меня нет доказательств. Но я бы не удивился.

— Когда и как он узнал о происходящем?

— Ему проболтался Юниус. Майстер Хальс заподозрил неладное, когда началась резня, а когда под нож попали горожане — взялся помочь рату в расследовании. Каким образом он вышел именно на Юниуса — я не знаю, он не говорил, но когда вышел — прижал Иоганна к стенке, и тот раскололся.

— Хальс требовал чего-то от вас? Что-то получал? Деньги? Услуги? Почему он не сдал вас магистратским?

— Нет, он не просил, а я не давал ему ни гроша, и он не пользовался моими связями или положением; майстер Хальс сказал, что убитых уже не вернуть, а затеянное мною дело своего стоило. Не знаю, насколько это правда, и в самом ли деле именно в этом заключалась причина его молчания.

— О чем он пришел говорить вчера?

— Хотел знать, как Юниус связался с теми наемниками; я не смог ему ответить — попросту мне нечего сказать. Я этого не знаю. Он и прежде спрашивал, и я говорил ему то же самое; отчего-то на сей раз он решил, что мне известно больше.

— И это всё? Что еще он говорил, о чем спрашивал?

— Интересовался, не приходил ли ваш пропавший сослужитель с вопросами ко мне. Я также сказал ему «нет», и это правда. Покойный inspector договорился посетить меня — через моего управляющего, но так и не пришел; позже я узнал, что в тот день он и пропал.

— Я спрошу снова, — проговорил Курт настойчиво, — и на сей раз хочу услышать правду. Вы давали ключ от дома Юниусов inspector’у? Хорошо, вы сами с ним не виделись, но с ним говорил ваш управляющий; у него inspector ключа не просил? Незадолго до исчезновения он входил в жилище судьи, это видели свидетели.

— Нет, — коротко качнул головой Гайер. — Не просил, я не давал и, откровенно говоря, не представляю, что он мог захотеть там увидеть; полагаю, о том, что призрак дочери Юниуса — вымысел, майстер Хальс рассказал ему сразу.

— Дайте ключ мне, — потребовал Курт. — Я хочу осмотреть дом.

— Но… что вы надеетесь там отыскать, майстер инквизитор? Не думаю, что…

— Вам есть что скрывать? — оборвал он, и Гайер растерянно качнул головой:

— Господь с вами, что там можно скрыть?.. Разумеется, я дам вам ключ, просто не понимаю, что важного там можно увидеть.

«Возникла одна мыслишка»… «если я прав, в Бамберге все куда веселей, чем можно предположить»…

— О чем еще вы говорили? — повторил Курт настойчиво. — Вспомните. Обмолвка, незначительный вопрос, вопрос не по теме, что угодно. Направляясь к вам, Хальс сказал мне, что желает кое-что уточнить, после чего фактически пообещал раскрыть мне дело; стало быть, он ожидал услышать от вас нечто важное, для него ключевое. О чем вы говорили?

— Богом клянусь… — начал Гайер и запнулся, отчего-то покосившись на Нессель. — Ничего такого, что было бы связано с убийством вашего сослужителя, майстер инквизитор, мне не известно, ни в чем подобном я не замешан, и узнать от меня что-то, что поспособствовало бы раскрытию этого преступления, майстер Хальс не мог. Говорили мы несколько минут от силы, и все, о чем он меня спрашивал — я только что вам пересказал. Более мне добавить нечего…

— Дом Хальса, — произнес Курт с нажимом. — Он тоже принадлежит вам или был во владении покойного?

— Был выкуплен, — отозвался Гайер и осторожно уточнил: — А что?

— Скажите откровенно: у вас есть ключи от всех домов, которые когда-то принадлежали вам, вне зависимости от того, были ли эти жилища у вас куплены или взяты в аренду. Ведь так?

— С чего вы взяли, я…

— Опыт, — коротко пояснил Курт. — Так что же?

— Вас интересует ключ от дома майстера Хальса, — предположил владелец крепости уверенно и, помедлив, вздохнул: — Да, ключи у меня есть. От всех домов. Скажу вам сразу, майстер инквизитор, что никогда ими не пользовался; хотите верьте, хотите нет, и я даже самому себе не могу объяснить, для чего храню их.

— Власть, — передернул плечами он. — Контроль. Пусть и столь незначительный. Знание о том, что в любой момент можете ими воспользоваться… Да, мне нужен ключ от дома Хальса. И — ваше молчание об этой моей просьбе.

— В этом можете не сомневаться… Скажите, майстер инквизитор, — вдруг оборвав самого себя на полуслове, спросил Гайер, — а правда ли те слухи, что долетели сюда нынче из Бамберга? Я имею в виду… то, что случилось у ратуши, если оно и вправду случилось.

— Да, — подтвердил Курт, — и вправду случилось. Вас это беспокоит?

— Беспокоит? — переспросил Гайер с нервным смешком. — Когда в городе, где я живу и веду дела, мертвые ведьмы убивают людей десятками, меня это, разумеется, беспокоит, и еще как.

— Она не ведьма, — возразил Курт, кивнув Нессель; та поднялась. — И пока живые инквизиторы и ратманы убивали людей десятками, вас это отчего-то не беспокоило.

Хозяин крепости еще мгновение сидел неподвижно, а потом поднялся тоже — тяжело, с усилием, словно некто невидимый давил ему на плечи, прижимая к скамье.

— Не все так просто, майстер Гессе, — произнес он тихо. — За последние пару лет в этом городе многое изменилось. Я не знаю, правда ли все те, кого обвиняли в страшных преступлениях, будь то малефиция или мирское злодейство, были виновны. И это не мое дело — разбираться. Наживался ли я на их смерти? О да. Но отношения к ним не имел. Я вообще имею все меньше отношения к людям этого города. Вы спрашиваете, не беспокоило ли меня происходящее… Спросите лучше об этом самих горожан. Беспокоило ли это их? Почему они молчат? Даже если все казненные были виновны, когда и где было так, чтобы во всем городе не было слышно ни ропота, чтобы все, от мала до велика, с готовностью принимали подобные решения властей? Чтобы не было пусть не бунта, но хотя бы недовольного шепота по углам? Почему всего этого нет, нет даже намеков на подобное?

— И почему?

— Я не знаю, — качнул головой Гайер. — И откровенно говоря, знать не желаю. Я не верю в образ Божий в человеке, майстер инквизитор; не верю в то, что он способен вот так просто перевесить греховную людскую природу. Не верю в то, что более трех тысяч человек, целый город, внезапно, за пару лет, способны проникнуться идеей покаяния, благочестия и законопослушания. Я не знаю, что творится с людьми Бамберга; не с Официумом, не с ратом, с людьми. Поэтому — да, меня беспокоило то, что происходило здесь, и — нет, я не намеревался выяснять, что это. Это не мое дело. Вы хотите выяснить? Бог вам в помощь. А я пережду. И это пройдет[69].

Глава 20

Из крепости Гайеров Курт направился в трактир, где велел ведьме собрать вещи и сложил свою дорожную сумку; Нессель ни о чем не спрашивала, явно пребывая где-то в своих мыслях — ведьма хмурилась и порой что-то бормотала себе под нос не то недовольно, не то испуганно, однако сейчас он также решил не лезть к ней с расспросами. С расспросами полез владелец, решивший, судя по выражению его лица, что майстер инквизитор либо решил свалить из города под шумок, либо остался недоволен обслуживанием, при котором в его комнату по утрам прорываются скандалящие личности.

— Комнату я оставляю за собой, — на ходу пояснил Курт, увернувшись от хозяина, заградившего ему дорогу, и двинулся к двери. — Коней тоже оставляю под вашим присмотром. Сейчас расследование требует моего постоянного присутствия в здании Официума, но и комната, и лошади мне могут потребоваться в любой момент.

— Это правда? — чуть слышно уточнила Нессель, когда они отошли от двери на несколько шагов; на покореженную липу напротив трактира она бросила тоскливый напряженный взгляд и отвернулась. — То, что ты ему сказал, правда?

— В какой-то части, — хмуро отозвался Курт. — Мне и впрямь лучше держать все под контролем: как бы в отсутствие обера там не наворотили дел. А кроме того, каменным стенам Официума и страже у меня, несмотря ни на что, сейчас больше доверия, нежели комнате в трактире рядом с домами, где обитают беспокойные горожане, недовольные моими решениями. Но если я заберу отсюда еще и лошадей в конюшню Официума — это даст понять, что я прячусь, а подобные мысли в головах бамбержцев сейчас мне ни к чему.

Нессель молча кивнула и дальше шла, не произнося ни звука, уставившись себе под ноги и лишь настороженно, искоса взглядывая на все чаще попадающиеся группки горожан, никто из которых, правда, более не пытался завести беседу. Лишь когда показалась угрюмая громада Официума, ведьма чуть придержала шаг, словно сомневаясь в том, стоит ли ей идти дальше, и неуверенно выговорила:

— Ты слышал, как они говорили о городе? Епископ и этот Гайер… Как они говорили о себе и о Бамберге?

— Эти двое много чего наговорили, — осторожно согласился Курт, тоже зашагав медленней и пытаясь оценить на ходу, как лучше обойти ничуть не поредевшую толпу перед входом. — Что именно зацепило тебя?

— Епископ говорил «он вернулся в Бамберг». Когда рассказывал о человеке, принесшем ему новость. И Гайер… «не имею отношения к людям этого города»… Как будто дом епископа и замок этого торговца не стоят в городе, в Бамберге. Как будто они отдельно. Но и этот островок, и епископская крепость — они же часть города, так?

— Да, заметил, — мрачно подтвердил Курт, поведя ее в обход толпы и стараясь не встречаться ни с кем взглядом. — Тем паче, что Гайер и вовсе сказал это открыто, как уж тут не заметишь… Оба уже не мыслят себя чем-то единым с Бамбергом, он для них нечто отдельное, чужой удел.

— И этот торговец сказал «что-то творится с людьми этого города»… Как думаешь, мог епископ соврать тебе? Может так быть, что он боится не угодить в политические дела, боится не Конгрегации, не Императора, а людей, собственных прихожан, и потому не покидает свой дом, ничем не интересуется и ни во что не вмешивается?

Курт не ответил; заметив, как в их сторону развернулись несколько человек, он ухватил ведьму за руку и ускорил шаг.

— Я не поручусь, не скажу, что я это увидела или почувствовала, но… — Нессель искоса обернулась на горожан и устремилась за ним почти бегом, договаривая на ходу уже шепотом: — Просто если подумать…

— Не смотри на них, — одернул Курт, преодолев последние шаги до дверей, и стукнул кулаком в створку. — Да, епископ мог и соврать — и по этой причине, и по какой угодно… Что скажешь о нем? Ты могла его видеть?

— Я не знаю, — поежившись, отозвалась ведьма неуверенно. — Мне кажется… Мне кажется, что этот город меня выжигает. Я вижу только тебя; может быть, потому что тебя я уже знаю, да и к тому же… знаю ближе, чем любого другого. Они все теперь видятся мне серыми, невзрачными, все кажутся похожими на ту паутину; по-моему, она со мной что-то сделала, когда я едва не попалась. Я ничего не чувствую, ничего и никого не вижу, не понимаю, как прежде.

— Я могу попросить Яна увезти тебя отсюда, — предложил Курт и склонился к приоткрывшемуся окошку в двери, демонстрируя свое лицо и приподняв к нему Сигнум. — Если пребывание здесь так сказывается на тебе…

— … то это значит, что надо просто скорей закончить дело, — твердо возразила Нессель. — Я отсюда не уеду, и не надо мне больше этого предлагать. Обещаю: если я пойму, что мне здесь невмоготу — я сама тебя об этом попрошу.

Курт бросил в ее сторону скептический взгляд, но возразить не успел: засов по ту сторону двери громыхнул скобами, и створка приоткрылась, впустив их в полутемное прохладное нутро Официума и тут же захлопнувшись за их спинами. Ульмер был здесь — то ли увидел их приближение в одно из окон, то ли поджидал у двери, и судя по выражению его лица, майстера инквизитора явно не намеревались поставить в известность о том, что дело приняло добрый оборот.

— Майстер Гессе, — громким шепотом поприветствовал Ульмер и, обернувшись на стража, кивнул, суетливо указав вперед: — Прошу вас, идите за мной… Пока вас не было, — все так же не повышая голоса, продолжил он, отойдя за поворот коридора, — я решил, что могу ненадолго покинуть Официум — я решил сбегать к майстеру Нойердорфу, проверить, как он… Вы же знаете, как его подкосило все случившееся, и с его здоровьем ожидать можно было всякого…

— И? — уловив заминку, поторопил Курт; молодой инквизитор замялся, нервно сглотнув, и с усилием выговорил:

— Майстер Нойердорф… Он умер.

Мгновение Курт молча смотрел под ноги, хмуро разглядывая трещины в каменном полу у своих подошв, и медленно уточнил, подняв взгляд к бледному лицу сослужителя:

— Id est, из всех конгрегатских представителей в Бамберге остались только я и ты.

— Я?.. — переспросил Ульмер растерянно и, спохватившись, торопливо кивнул: — Я хотел сказать — я, конечно, остался, но я ничего не могу решать, я не знаю, что делать, я даже не представляю, как быть дальше, с чего начинать, чтобы все это закончить… Остались только вы, майстер Гессе. Согласно вашим полномочиям — весь Официум в вашем распоряжении и подчинении, пока руководством не будет указано иное. Я сделаю, что скажете, я сделаю все, что в моих силах, но вы мне скажите — что делать?!

— Успокоиться, для начала, — ровно отозвался Курт. — Кто еще знает о смерти старика?

— Почти никто, — неловко передернул плечами Ульмер. — Я… Простите, майстер Гессе, я растерялся и не знал, что делать — объявлять об этом или не стоит, не знал, не вызовет ли это еще больших беспорядков… О том, что случилось, знает матушка Брун, Фрида Брун, домовладелица майстера Нойердорфа, она же и ухаживала за ним в последние годы, если ему случалось слечь. Больше никто. Матушка Брун женщина в летах, серьезная, не сплетница, и обещала без моего дозволения никому не обмолвиться ни словом. Я подумал, что следует обратиться к аптекарю, что изготовлял снадобья для майстера Нойердорфа, чтобы он определил, отчего произошла смерть, но потом… — молодой инквизитор поджал губы, вяло махнув рукой, и едва слышно договорил: — Потом подумал — а какая теперь разница… Годы или сердце, или что еще… Что это знание теперь изменит?

— Ван Алены здесь?

— Нет, — напряженно ответил Ульмер. — Вы же не говорили, что я должен их удерживать, если им вздумается уйти, и я…

— Не говорил, — кивнул Курт. — И ты не должен был. Они добровольные помощники, мне не подчиняются и вольны делать, что захотят. Они ушли — оба?

— Да, — облегченно выдохнув, подтвердил молодой инквизитор. — Сказали, что должны «видеть город изнутри», и что, если они вам потребуются, «найти их можно, где всегда». Дали слово тотчас же поставить вас в известность, если узнают что-то новое и важное для дела.

— Они знают о старике?

— Да… — тихо отозвался Ульмер, потупившись. — Простите, майстер Гессе, я… Вы ведь представили их как людей, которым доверяете все тайны в этом расследовании, и я…

— Все в порядке, Петер. Тем паче, что и от прочих скрывать его смерть вечно нельзя: о ней придется объявить, и чем скорее — тем лучше: с каждым часом Бамберг раскаляется все больше, и то, что горожане воспримут всего лишь с ропотом сейчас, может послужить причиной для паники или бунта к вечеру. А если они узнают, что подобную информацию от них намеренно скрывали — одному Богу известно, какие выводы они из этого могут сделать и какие опрометчивые решения принять.

— Это придется делать вам, майстер Гессе, — нерешительно заметил Ульмер. — Ведь вы теперь вместо него… И вам решать, как быть дальше со всем остальным.

— «Все остальное» — это что? — нахмурился Курт, и сослуживец пояснил, даже не сдерживая злость, что пробилась сквозь растерянность и уныние:

— Арестованные. То, что они сделали — это ведь по части светских, обычно мы всегда передаем таких людей им для суда и для кары… Пока вас не было, в Официуме побывали магистратские. И знаете, что они сказали, майстер Гессе? Что не будут их принимать, потому что их вина не очевидна, а если Инквизиция считает ее таковой, то пускай сама судит их, выносит приговор и карает по своим установлениям.

— Вот даже как, — отметил Курт холодно. — Эти умники знают, что это означает? На что обрекают каждого из задержанных нами — знают?

— На что? — чуть слышно спросила Нессель, и он раздраженно покривился:

— На ад. Если их будем судить мы — предъявить им я могу лишь попытку исполнить работу инквизитора без права на подобное действие. Это все же чуть отличается от простого самоуправства, каковое им мог бы вменить светский суд. Положим, кто-то из них заслуживает не только хорошей порки, но и виселицы — кто-то из тех, кто вытащил девчонку из дому, кто вязал ее, кто сбрасывал в реку, кто de facto убил ее… При том, что она и сама неплохо отомстила за себя — этого вполне довольно, и это было бы справедливо. А по нашему обвинению им всем грозит отсечение правой руки и клеймление лба подобием Сигнума. Сомневаюсь, что хотя бы половина из них выживет после такой процедуры, чтобы насладиться покаянием, каковое им будет предписано в дальнейшем.

— И если магистратские не одумаются, — добавил Ульмер, — нам придется либо сделать именно так, либо отпустить их… А это будет неразумно — все эти люди решат, что взяли Официум на испуг, и в дальнейшем не будут и в грош ставить его решения. И это будет несправедливо — ведь гибель девочки останется безнаказанной. Не вполне, разумеется: как верно заметил майстер Гессе, она сама или Господь ее руками уже обрушили кару на их головы, но как быть с земной справедливостью, как быть с тем, для чего существуем мы, существует закон?

— И что ты будешь делать? — все так же тихо спросила ведьма, и Курт угрюмо отозвался:

— Поговорю с магистратскими сам и попытаюсь вбить в их тупые трусливые головы толику разума. Но если не удастся — дальнейшее будет на их совести. Есть еще что-то, Петер?

— Не совсем, — помявшись, ответил тот. — Мелочи, майстер Гессе, к тому же — с расследованием не связанные, но мелочи важные… Миновало полдня с тех пор, как мы заперли этих людей по камерам. Многие из них серьезно ранены, а до суда мы не знаем, для кого из них лекарская помощь все еще имеет значение; кто-то обойдется так, а кому-то требуется хотя бы перевязка. И следует подумать об их питании — хотя бы скудном, дабы они дожили до решения своей судьбы, а ведь это неведомо когда будет… Теперь все это на вас, майстер Гессе.

— Вот уж это ты отлично уладишь без меня, — возразил Курт твердо. — Ты знаешь лекарей и аптекарей этого города, правила обращения с арестованными в академии постигал, на службе не первый год, «скудные и неразнообразные запасы» Официума в твоем распоряжении; действуй. Отчетами по ходу дела можешь себя не изводить: после напишешь один, по итогам сделанного. С бамбергским священством ты также знаком; стало быть, на тебе же лежит и обязанность договориться об отпевании и погребении Хальса и старика. Ты знаешь, где содержится казна Официума?

— Да, знаю, но ключ всегда был у майстера Нойердорфа, и я не представляю, где его теперь искать…

— Ломай дверь, — оборвал Курт. — Возможные последствия беру на себя; расходы предстоят внушительные… Все, что касается достойного погребения убитой девочки — тоже лежит на тебе; вне зависимости от доходов ее матери, все должно быть произведено должным образом. Справишься?

Два мгновения Ульмер стоял молча, глядя на свое новое временное начальство так, словно его вот-вот должны были вытолкнуть на арену, в стаю разъяренных зверей, и, наконец, коротко кивнул:

— Да, майстер Гессе. Я справлюсь. Вы правы, не следует отвлекать ваше внимание от более важных дел: уж с ними-то никто, кроме вас, не сладит.

— Еще и неведомо, слажу ли я… — буркнул Курт и со вздохом кивнул: — Стало быть, решили. Рабочая комната Хальса сейчас заперта?

— Нет, — снова смутившись, пробормотал Ульмер. — Посторонних, вольно расхаживающих по Официуму, нет; сам он ее не запер перед тем, как… ушел, да и что там может быть такого, что было бы секретно? Протоколы и…

— И отчеты, — докончил Курт и отмахнулся, предваряя покаянные речи: — Теперь уж поздно — в любом случае. Иди. Делай, что следует. Если появится кто-то из Ван Аленов с новостями — задержи до моего появления: если мы с ними будем бегать по Бамбергу в поисках друг друга, непременно разминемся.

— Да, майстер Гессе, — отозвался младший сослуживец, вытянувшись, точно на плацу, и, развернувшись, торопливо зашагал прочь, к повороту у подвальной лестницы.

— Думаешь, среди записей покойного инквизитора есть что-то ценное? — глядя вслед Ульмеру, спросила ведьма; Курт пожал плечами, снова взяв ее за руку и направившись по коридору к комнате Хальса:

— Навряд ли. Скорее нет. Но согласно всем правилам ведения расследования — я должен их просмотреть. Хотя надо заметить, что частенько именно действия, совершаемые «потому что положено» и «для очистки совести», и приносили мне если не разгадку, то важные сведения pro minimum. Как знать, быть может, мне посчастливится, и сейчас как раз тот самый случай.

— Ты в это не веришь, — убежденно возразила ведьма, бросив взгляд на его хмурое лицо; Курт невесело усмехнулся:

— Не верю. Но с чего-то начинать надо.

— И ты чего-то недоговариваешь, — прибавила она тихо.

Несколько секунд он шел молча, слушая, как гулко отдаются звуки шагов под каменными сводами, и, наконец, нехотя отозвался:

— И не стал бы договаривать, Готтер. И дело не в том, что ты все же сторонний человек в Конгрегации, дело не в доверии; даже если б ты была моим сослуживцем, следователем, ведущим расследование вместе со мною — все равно не стал бы: ибо тут речь идет о моем доверии мне самому. Так оно бывает: стоит лишь озвучить мысль — и мысль, став словом, становится целью; разумом можно этого не желать, но где-то там, подспудно, вместо поиска решения, ответа — может поселиться жажда доказать сказанное вместо того, чтобы отыскать истину. Посему я поступаю так, как поступал всегда, лучше чего еще не придумал: приняв для себя некоторые выводы, просто делаю все возможное, чтобы проверить их один за другим, поочередно. Самое сложное — решить, какой из них важней и в чем надлежит убедиться либо разувериться в первую очередь… И здесь уже никакой опыт, никакая statistica не помогут: порой самое очевидное и многообещающее может увести в пустоту, а ниточка, что казалась тонкой и малозначительной, вывести к той самой истине.

— Это мне знакомо, — вздохнула ведьма понимающе.

Курт лишь молча кивнул, вдруг осознав, что последние несколько мгновений пребывал в ощущении, будто и впрямь говорит с кем-то из сослужителей — с кем-то вроде Бруно, не один год бывшего его помощником, а зачастую и исповедником — еще до того, как сей status был за ним закреплен de jure.

«Она лезла в твое расследование, как сейчас это делаю я? И ты верил ей так же, как мне сейчас веришь?»…

Кристиан Хальс за столом напротив в темной комнате трактира… Несколько минут, когда казалось, что это просто разговор двух сослуживцев, обсуждающих расследование, беседа двух людей, занятых одним делом…

«Если допустить, что в Бамберге присутствует некий артефакт, подавляющий любые попытки разумного осмысления окружающего мира»…

«Мне кажется, что этот город меня выжигает. Я ничего не чувствую, ничего и никого не вижу, не понимаю, как прежде»…

Курт замер, взявшись за ручку двери в рабочую комнату Хальса, и медленно, размеренно перевел дыхание, на мгновение прикрыв глаза. Быть может, и впрямь? Равнодушный епископ, не видящий и не желающий видеть того, что творится под самым носом; равнодушные горожане, безучастно наблюдающие за тем, как два года подряд их жгут и вешают в неправдоподобных количествах, и внезапно взбунтовавшиеся, когда под стражу взяли очевидных убийц и смутьянов; равнодушный делец, не видящий в городе ничего, кроме продающихся и покупающихся домов, что, в общем, для торгаша было бы логично, если б при этом он не бросался в совершенно сумасшедшие авантюры вроде призвания наемников… Обер-инквизитор, либо вовсе не представляющий, что происходит в его же отделении, либо лишившийся головы настолько, что ударился во все тяжкие, хватая каждого встречного; следователь первого ранга, вероятный будущий обер, по-глупому вляпавшийся в торгашеские забавы с наемниками… Ведьма, потерявшая способность видеть, и — инквизитор с более чем десятилетним опытом оперативной службы, год за годом бывший объектом насмешек за свою паранойю и похвал за проницательность, внезапно проникшийся симпатиями к малознакомым людям и не видящий разгадки, не видящий следа; одни догадки, о которых он и впрямь никому не сказал бы вслух — догадки, ни на чем не основанные, кроме невнятных ощущений и домыслов…

— Что-то не так?

Тихий голос Нессель выхватил его из раздумий рывком, точно ее шепот был криком над головой спящего, и спящий проснулся, все еще наполовину пребывая там, в мыслях, за гранью реальности, в мире незримого… в мире неощущаемого, где над городом раскинулась липкая темная сеть…

— Задумался, — нехотя отозвался Курт и, распахнув дверь, переступил порог комнаты Хальса.

Ведьма лишь бросила на него короткий взгляд, ничего не сказав, вошла следом за ним и уселась в сторонке подле окна; все так же молча и неподвижно, точно соборная скульптура, она просидела следующие полчаса, пока Курт осматривал комнату и перебирал бумаги на столе и невысокой этажерке у дальней стены. Как он и ожидал, ничего, помимо сухих отчетов и протоколов, в комнате не обнаружилось; лишь в углу, в куче смятой бумаги с черновиками допросов свидетелей и все тех же отчетов, попался исчерканный листок с несколькими словами, соединенными между собою короткими стрелками. Вверху значилось «Гессе фон Рихтхофен», а чуть ниже — вразброс, без соединения в цепочку и каких-либо пометок — «пожар на территории Гайеров», «оба этажа сразу», «трупы: осмотреть», «скупщик Гессе», «поджог» и в самом низу страницы, крупно и решительно — «пожар Гессе»…

— Похоже, Хальс подозревал меня в поджоге и в убийстве Адельхайды, — тихо проговорил Курт, аккуратно расправив и сложив помятый листок. — И в убийстве того парня, Мауса. Но судя по всему, в этой версии разуверился.

— И… что это значит?

— Хотя бы то, что сам он, стало быть, в этом не виновен; правда, есть вероятность и того, что эти записи — не размышления над расследованием, а план «как подставить Курта Гессе и обвинить его в том, что сделал сам», — пожал плечами он и кивнул на дверь: — Идем. Больше я не найду здесь ничего.

— Теперь обыщешь его дом?

— И скорей всего — с тем же результатом, — согласился Курт, выйдя и пропустив Нессель в коридор. — Но прежде объявлю горожанам о смерти обера.

— Вот так просто выйдешь и скажешь им? — напряженно уточнила ведьма, кивнув назад, где за поворотами коридора, каменными стенами и массивными створами собралась толпа горожан. — Вот просто так выйдешь говорить с озлобившейся толпой, один?

— Не в первый раз, — отозвался Курт хмуро, отвернувшись от двери, и зашагал по полутемному коридору к выходу. — Держись рядом со мной, молчи, не смотри им в глаза, но и не прячь взгляда. Иди так, будто их там нет, или это просто рыночная площадь с толпой хозяек.

— Я не смогу.

— Придется.

Нессель поджала губы, понимая, что возражать бессмысленно и другого выхода все равно нет; выход, казалось бы, очевидный — остаться в здании Официума — явно не рассматривала она сама и не предлагал Курт: в отсутствие Ван Алена-старшего понятие «безопасность» даже в этих стенах было относительным, эфемерным и почти сказочным…

У главных дверей ведьма на миг замялась, остановившись и заметно побледнев; Курт помедлил, дав ей время собраться с духом, кивнул угрюмому стражу и, когда тот отодвинул в сторону засов, решительно вышел на каменное крыльцо. Когда массивная створа захлопнулась за спиною, а засов с грохотом вошел в петли, Нессель едва заметно вздрогнула, однако осталась стоять на месте — недвижимо и прямо, точно корабельная сосна, не пытаясь отступить и спрятаться за спину своего оберегателя. Собравшиеся подле Официума горожане, поняв, что инквизитор не намерен просто уйти по своим делам, чуть притихли и разом подались вперед, дабы не пропустить то несомненно важное, что сейчас будет сказано. Курт выдержал паузу, обведя взглядом лица — напряженные и мрачные, похожие друг на друга, сливающиеся в единое многоглазое существо, от которого веяло физически, кожей, нервами ощутимой угрозой, и от того, что громкий возмущенный гул сменился тихим недовольным ропотом, стало лишь еще больше не по себе…

— Я знаю, почему вы здесь собрались, — заговорил он ровно, намеренно не пытаясь перекрыть голос толпы, и толпа притихла, чтобы расслышать. — Знаю, чего вы ждете. Знаю, что город ждет порядка и жаждет покоя. И я хотел бы сказать вам, что ответы на все ваши вопросы будут даны вскоре, а мир и покой восстановлен немедленно; но увы. Не смогу. Тот, кто должен был решить все столь внезапно возникшие проблемы, обер-инквизитор Гюнтер Нойердорф, сегодня скончался от сердечного приступа.

На мгновение тихий ропот вокруг стал полной тишиной — всего на одно краткое мгновение — и толпа заговорила снова, десятки голосов слились в один, громкий, растерянно-возмущенный, недобрый, все более ожесточенный с каждым мигом. Нессель рядом затаила дыхание, плотно сжав губы и пытаясь делать, что сказано — не смотреть в эти глаза и не опускать взгляда, не пятиться, не показать даже одним неловким движением, как ей сейчас страшно и какая буря бушует в ее душе…

Когда из толпы донеслось панически-злобное «Безвластье!», Курт сделал два коротких решительных шага вперед, остановившись на самом краю каменного крыльца, и сухо бросил, лишь теперь чуть повысив голос:

— Что сказал?

Тишина не вернулась, но голоса чуть стихли — люди заозирались, пытаясь понять, кто же обронил что-то такое, что вызвало столь нескрываемое недовольство инквизитора, и по этим лицам было явственно видно, что горожане, каждый сам для себя и все вместе, спешно решают, стоит ли поддержать одного из них или, напротив, заткнуть, задавить его, смять…

— Безвластье, стало быть? — повторил Курт по-прежнему ровно, все так же глядя сразу на всех и ни на кого, и, не дав собравшимся времени придумать хотя бы подобие ответа, коротко, чеканно вопросил: — Кто здесь власть?

— Мы! — выкрикнуло несколько глоток, и толпа одобрительно загудела, все уверенней и громче с каждым мигом; он кивнул:

— Да, это ваш город. А кто стоит на страже этой власти? Кто на страже вашего покоя? Кто хранит мир в Бамберге?

Ответа, столь же краткого и ясного, на сей раз не нашлось — горожане заговорили вразнобой и одновременно, кто-то что-то выкрикнул, но его заглушили стоящие рядом, кто-то с кем-то заспорил, вновь все нарастающий шум почти перешел в гвалт, и Курт коротко выговорил, снова повысив голос:

— Я.

Толпа чуть притихла в явной растерянности, еще не решив, как реагировать на столь неприкрытое и наглое самозванство, и он продолжил, вновь не дав горожанам лишнего мгновения на то, чтобы собраться с мыслями:

— Я и такие, как я. Дело магистрата — сохранять вещный мир вокруг вас, дело Официума, дело мое и моих собратьев — оберегать вас от опасностей, которые преодолеть больше никому не под силу. Гюнтер Нойердорф и Кристиан Хальс уже не смогут этого сделать, но Официум не осыпался руинами, а Конгрегация не исчезла в небытии. Она здесь; я здесь. Вы хотите знать, что произошло этим утром, кто в ответе за все, когда воцарится прежний покой в городе? Вы это вскоре узнаете, если не станете мешать мне исполнять мою работу, если и без того напуганных ваших соседей, друзей, родичей не станете пугать еще более, повсюду сея панику и злобу.

— Мы уже всё знаем! — выкрикнул чей-то звонкий молодой голос из самого центра толпы. — Эта малолетняя ведьма убила добрых христиан, а вы бросили в темницу выживших, словно они преступники! Покой в городе наступит тогда, когда прекратится произвол, и невиновные будут освобождены!

— Согласен, — кивнул Курт, и зародившиеся, было, возгласы одобрения затухли, не успев разгореться. — Невиновные не должны страдать. А преступники — не должны уйти от кары. И кто вам сказал, что невиновного и преступника вы распознали верно? Кто сказал, что бывшее на мосту у ратуши — не кара, а малефиция? Что, если вы ошиблись, что тогда будет? Если сейчас я раскрою двери темницы и выпущу оттуда тех, кто пребывает там — вы уверены, что на свет Божий выйдут невиновные? Точно уверены? Это же ваши соседи; вы не боитесь жить потом рядом с ними, не боитесь того, что правосудие, которое вы не позволите мне свершить, Господь снова решит содеять лично, Своими руками, и вам перепадет тоже — просто потому, что вы окажетесь рядом, да и потому, что приложите руку к освобождению злотворцев? Готовы сейчас поручиться за их невиновность, рискуя тем, что однажды и ваш дом, стоящий по соседству с одним из них, зацепит на сей раз не кипящий поток, а, скажем, дождь из огня и серы? Свою жизнь, жизнь своих детей, жен, отцов — готовы поставить на кон?

— Да! — выкрикнул одинокий голос все оттуда же, из центра толпы, и растворился в воздухе, не поддержанный никем; Курт кивнул, продолжив по-прежнему ровно:

— Вы же сами разрушаете остатки вашего мира, когда я пытаюсь сохранить хотя бы их, чтобы возвратить покой и порядок всецело. Где ваши жены? Мужья? Дочери? Родители? Сидят по домам, в то время как вы здесь? Сидят и воображают себе всевозможные опасности, раздувая те, что есть, и измышляя те, коих нет и не будет; а вы, вместо того, чтобы успокоить их, тратите мое время и свои силы на то, чтобы лишь подпитать их страх. Если дело покажет, что ваши соседи невиновны — я сам выведу их из тюремных камер, каждого, лично. Вы меня знаете, вы обо мне слышали, и найдите хоть одного человека во всей Империи, кто видел бы меня ошибившимся или злонамеренно утаившим истинную суть дела. Есть такие? Кто-то хотя бы слышал о подобном?.. Дайте мне работать, — подытожил Курт, вновь не дав никому ответить. — Что бы там ни было — покой в ваш город я верну.

В ропотной тишине он взял бледную Нессель за руку, молча спустился с крыльца и направился прямо в толпу, обронив коротко и негромко:

— Расступись.

Горожане и впрямь раздались, дав им пройти; Курт пересек толпу, не оглядываясь и не смотря вокруг, свернул на ближайшую улицу, все так же молча и не оборачиваясь миновал два дома и повернул снова, лишь тогда бросив быстрый взгляд за спину.

— Сейчас они осознают, что ты все это время говорил то, что они уже не раз слышали, и их не убедил, — тихо и напряженно произнесла Нессель; он кивнул, вновь зашагав вперед:

— Да. Но к тому времени нас там уже не будет.

— Как ты это делаешь? — все так же негромко спросила она, пытаясь не отставать и явно преодолевая желание оборачиваться через каждые два шага. — Ты говоришь… Говоришь то, что говорят другие, или то, что и так известно, говоришь какие-то… заурядные вещи, а тебя слушаешь — и веришь тебе. Потом отпускает, и понимаешь, что это было какое-то наваждение, но пока ты говоришь — тебе хочется верить и доверять.

— Нас так учили, — отозвался Курт просто; она качнула головой:

— Нет, это другое. Может, у тебя есть дар внушения…

— Который не заметили наши expertus’ы? Это вряд ли.

— Почему? Они непогрешимы?

— Но ты ведь во мне не ощущаешь никаких умений подобного рода? Да и прежде множество малефиков разного пошиба, что встречались на моем пути, говорили не раз, что я в этом смысле пустышка… Так стало быть, когда я говорю, ты мне веришь, а после считаешь это наваждением? То есть, ложью? — переспросил он, и Нессель поджала губы, коря себя за оговорку. — И когда такое было? Когда я сказал, что не перестану искать твою дочь?

— Нет, — отозвалась она неохотно, обходя внушительную лужу помоев, недавно выплеснутых какой-то хозяйкой, и почти прижалась к стене дома, чтобы не наступить в смердящую грязь. — Это было в моем охотничьем домике, когда ты вложил нож в мою руку и встал, безоружный, напротив меня.

— Неужто после пожалела, что не вспорола живот собственному пациенту? — хмыкнул Курт, и ведьма серьезно кивнула:

— Бывали такие минуты. Сказать правдиво, первые пару месяцев я все ждала, что за мною явятся ваши. Я была уверена, что ты лгал, и все, что ты мне говорил, ты говорил лишь для того, чтобы я указала тебе дорогу из лесу, а потом натравишь на меня своих собратьев и…

— Но я не солгал, — заметил он многозначительно, — а стало быть, никакое это не наваждение и не помутнение рассудка из-за недуга, что с тобой тогда приключился, и даже не душевная слабость после близости, как ты, помнится, заподозрила. Просто все дело в том, что я говорил правду. А ты сама сказала: ты видишь, когда я лгу.

Нессель нахмурилась, остановившись и обернувшись к нему, явно намереваясь возразить, но произнести не успела ни слова, а Курт не успел понять, не успел осмыслить, что происходит и отчего вдруг тело отпрянуло назад, а рука рванула ведьму за собою, ухватив ее за рукав. Как это бывало и прежде, лишь спустя миг осознались те незримые и неслышимые мелочи, которые рассматривать и в которые вслушиваться, осмысливать которые разум отказался еще мгновение назад: громкий шорох над головой, сменившийся нарастающим скрежетом, смутная тень, шевельнувшаяся на крыше дома… И лишь когда все кончилось, когда Нессель, взвизгнув, испуганно вжалась в его грудь, вцепившись обеими руками в плечо — лишь тогда все эти разрозненные детальности соотнеслись с грудой разбитой черепицы, что узким тяжелым потоком низринулась сверху и теперь лежала на земле там, где миг назад стояли они оба. Падая, глиняные изогнутые пластины оборвали часть дождевого карниза, и покоробленный грязный слом прошел в какой-то ладони от головы Нессель.

Еще доля мгновения пронеслась-проползла мимо — тоже, как всегда бывало и прежде, разом стремительная и невероятно неспешная, тягучая, точно старый мед — и Курт оттолкнул ведьму в сторону, выдернув из заплечного чехла арбалет, разложив его одним движением и направив, заряженный, на крышу дома. В неподвижности и тишине миновало с полминуты — бледная Нессель, точно бы вжавшись сама в себя, застыла рядом, боясь пошевелиться, Курт стоял на месте, высматривая на крыше, крутой, точно снежная горка, хоть какой-то призрак движения, пытаясь услышать хоть звук, и оба вздрогнули, когда дверь дома распахнулась настежь.

Курт рывком опустил руки, уставясь острием стрелы на стоящую на пороге женщину, занимавшую собою проем целиком, та охнула, подавшись назад, и он отвел арбалет, лишь теперь переведя замершее дыхание.

— Матерь Божья… — пробормотала хозяйка дома, прижав ладони к необъятной груди, опасливо шагнула вперед снова, выглянув на улицу, и при виде черепков и обломка карниза весь ее испуг внезапно испарился без остатка. — Вот же свинья-то ленивая, а! — возгласила она с усталой злостью. — Я ж говорила. Ну, я ж ему говорила, скотине такой, что рухнет же! Вот кто был прав, а?..

Нессель осторожно отступила подальше от разгневанной матроны, переглянувшись с Куртом, и он, вздохнув, медленно разрядил и сложил арбалет.

— У вас была повреждена кровля? — спросил он, убирая оружие в чехол, и женщина, обернувшись, энергично закивала:

— И еще как! Град был этой весной, много чего побило, у кой-кого так и вовсе черепицу посбивало, а он на крышу, значит, залез — и говорит: ничего, постоит еще. А я ж вижу: ну, косая же! Два ряда скособочились, прямо вот видно было — штырьки под черепицей потрескались, скосились… Вы целые? Не задело никого?

— Мимо, — отмахнулся Курт. — То есть, ты говоришь — знала, что однажды рухнет?

— Еще как знала… — с каким-то нездоровым самодовольством подтвердила хозяйка и, скользнув взглядом по Сигнуму на его груди, добавила: — майстер инквизитор. А я ему и говорю: рухнет! Вижу же, что рухнет. Вон там, говорю, и там заменить надо. А он что? «Молчи, женщина». Вот хоть сама бери лестницу да лезь крышу чинить… Ну вот он вернется вечером — вот я ему покажу, я его носом, рожей его бесстыжей ткну! А как скажу, что он своей ленью да безалаберностью чуть инквизитора не убил!.. — женщина закатила глаза в нарочитом ужасе, однако судя по ее тону, сия мысль доставила ей некое особое удовольствие. — Вот будет знать теперь, как матери-то не слушать!

— Я думала — вы о муже… — тихо проговорила Нессель, и хозяйка с печальной злобой отозвалась:

— И-и, что ты, деточка, муж мой был человек работящий и хозяин домовитый. А этот только и знает, что на отцовом добре штаны просиживать… Ну ничего, он у меня попляшет сегодня. Вы точно не ранены? Не зацепило где?

— В порядке, — кивнул Курт, взял ведьму за локоть и, потянув за собою, двинулся по улице дальше, на ходу бросив: — Сына не прибей теперь, смотри.

— Что ему сделается, бугаю… — пробормотала хозяйка тоскливо и уже в спину спросила, повысив голос: — Но если чего — я ж могу сказать, что вы тут чуть голову себе не проломили, майстер инквизитор? Вы ж подтвердите, если что?

— Всенепременно, — отозвался он, не оборачиваясь, и ускорил шаг, слыша позади причитания и усталую негромкую ругань.

Глава 21

Нессель шла рядом молча, шагая так торопливо, словно пыталась убежать от неведомой твари, дышащей в спину, сжавшиеся в кулаки пальцы мелко подрагивали, а сквозь плотный загар на щеках проступила явственная бледность; по сторонам ведьма не смотрела, уставившись себе под ноги и не видя, кажется, ничего вокруг. Когда Курт снова взял ее за локоть, остановив у двери небольшого домика на тихой безлюдной улице, Нессель вздрогнула, вскинув голову и взглянув на своего спутника так, будто только что вспомнила о его присутствии.

— Дом Хальса, — пояснил Курт, доставая переданный Гайером ключ.

Ведьма медленно кивнула, словно не вполне поняв, о чем речь, и нервно оглянулась назад — туда, где за несколько улиц отсюда осталось жилище с обвалившейся черепицей. В открывшуюся дверь она проскользнула следом за Куртом поспешно и как-то суетливо и застыла на пороге, оглядывая неожиданно скромную обстановку, самой роскошной деталью которой была невысокая этажерка с книгами по правой стене.

Комнат в домике оказалось всего две, не считая кухни, мебель практически отсутствовала, и на осмотр спальни у Курта ушло лишь несколько минут, даже с привычным и полагающимся ad imperatum[70] простукиванием стен и пола в поисках возможного тайника. Нессель сидела в соседней комнате на табурете у стола, рассеянным взглядом вперившись в книжные полки, и за все это время не произнесла ни слова. На самом столе тоже было практически пусто — лишь чернильница, два листа пустой бумаги и один, помятый и порванный в двух местах, исчерканный отираемым пером.

К этажерке с книгами Курт приступил уже с уверенностью, что время расходуется понапрасну; десяток томиков разной степени объемности, древности и сохранности лежали в беспорядке, вперемешку с бытовыми вещами вроде одинокой перчатки, пустой треснутой глиняной плошки из-под светильника и сломанного, уже какого-то окаменелого, но почему-то не выброшенного пера.

— Хм, — заметил Курт, раскрыв нетолстую книжицу, заложенную в самом начале свернутым обрывком бумаги, — кто бы мог подумать… Фон дер Фогельвейде.

— Что это? — тускло, через силу выговорила Нессель, и он вздохнул, за обложку встряхивая книгу листами вниз:

— Песни. По большей части политические. Он и о любви писал, но в основном восхвалял всевозможных правителей; кто больше платил, того и восхвалял. Потом начал ваять антипапские вирши, что, правда, не помешало ему, когда получил свое имение и осел, с той же горячностью сочинять призывы к Крестовому походу…Умел вертеться, аlias[71]. Но был, зараза, талантлив.

— Это снова была случайность, да? — тихо спросила Нессель.

Курт медленно закрыл и положил книжицу на полку, так же неспешно взял следующую.

— «Окассен и Николетт», — произнес он с расстановкой. — Надо же. Покойный, оказывается, был романтичной персоной…

— Тот канцлер, про которого ты говорил, — продолжила Нессель, — он просто споткнулся, упал в воду и утонул. Случайно, это все видели. Этот инквизитор… В дерево ударила молния, и он случайно оказался рядом. Ты сам это видел, никто не убивал его. Мы шли мимо дома, и нас случайно едва не зашибло этой черепицей…

— И ее никто на нас не сталкивал, — договорил Курт, перетряхивая страницы и прощупывая мягкую тканевую обложку. — А со слов хозяйки — эта черепица рано или поздно должна была осыпаться; достаточно было на верхнюю черепичину сесть птице потяжелей…

— Выходит, случайность?

Он вновь не ответил, отвернувшись к этажерке, положил на полку романтическую историю о двух влюбленных и взял следующую книгу, на сей раз оказавшуюся более приличествующей библиотеке инквизитора — «О софистических опровержениях».

— Я стоял в стороне, — проговорил Курт, глядя на новенький переплет. — Я, если б меня и задело, в худшем случае отделался бы рассеченной кожей и шишкой. А на тебя едва не рухнул водосток, который, если б ты не увернулась, раскроил бы тебе голову.

— Если б ты меня не оттолкнул, — поправила Нессель и, помолчав, уточнила: — Думаешь, кто-то решил убить меня?

— Все эти случайности… не случайны, — негромко, но уверенно отозвался Курт, лишь теперь поняв, насколько не хотелось произносить этого вслух, точно бы идея эта, обитающая всего лишь в мыслях, так и оставалась фантазией, каковая только теперь, будучи облеченной в слова, обрела плоть и почти достоверность. — Я не верю в такое количество вероятных и невероятных стечений обстоятельств.

— Кто-то хотел убить меня? — повторила Нессель настойчиво. — Но почему меня? Почему не тебя? Я ничего не сделала и никто не мог подумать, что я могу что-то сделать, я…

— …узрела сеть, — докончил Курт тихо, положив просмотренную книгу на полку, и обернулся к ведьме. — И, похоже, ты была права: она или тот, кто ее контролирует, почувствовали тебя. И испугались.

— Испугались — меня?.. — недоверчиво переспросила она. — Простую ведьму, которая почти ничего не знает и не понимает? Которая не может причинить ему зла, чем бы оно ни было? Я даже не могу понять, что происходит, из-за чего меня можно бояться?

— В любом случае, Готтер, ты видишь и чувствуешь больше других и можешь рассказать об этом мне; и именно это, видимо, им и не понравилось.

— Но как… Как такое возможно? Как человек может управлять течением событий? Ты встречал таких прежде?

— Никогда, — качнул головой Курт. — И сам не представляю, как такое может быть… Тебе надо уехать из Бамберга. Я попрошу Яна и…

— Нет, — тихо, но твердо возразила Нессель. — Я не уеду.

— В следующий раз…

— Заткнись и послушай меня, — оборвала она решительно, и на миг вместо испуганной растерянной женщины Курт вновь увидел ту ершистую уверенную в себе девчонку, что повстречалась ему десять лет назад. — Я никуда отсюда не поеду, потому что ты без меня не обойдешься. Ты бы знать не знал про эту сеть, если бы не я, ведь так? А кто знает, что еще тебе может встретиться, о чем ты понятия не имеешь? Ты провалишь свое дело, тебя убьют, и мою дочь просто перестанут искать или будут, но всего лишь заодно с этим твоим Каспаром, как довесок. Но не только в этом дело. Ты помнишь, что я тебе говорила? Высшая сила тебе покровительствует. И ты сам признавал, что тебе везет…

— А ты говорила, помнится, что все это — моя заслуга.

— Так и есть, — кивнула Нессель. — Благоволение свыше — это как таланты из той притчи. Кто-то растратил, кто-то закопал их, а кто-то пустил в дело. Ты — именно такой, ты умеешь этим благоволением пользоваться, принимать его и распоряжаться им. Сегодня я бы погибла, если бы ты не был рядом, понимаешь? Именно ты. Поэтому я уверена: если здесь, в городе, есть чародеи, которые умеют насылать на людей напасти, если они и вправду решили добиться моей смерти — под охраной твоего друга я проживу полдня, не больше. Стоит мне отойти от тебя, покинуть Бамберг — и я покойница.

— Всерьез полагаешь, — медленно проговорил Курт, — что мое везение перебило насланное ими несчастье? Id est, мое присутствие рядом с тобой сработало… как талисман или вроде того?

— Думаю, да, — неуверенно подтвердила ведьма. — Твое везение, как ты это называешь, или покровительство Господне, как считаю я… а также то, что ты сумел вовремя воспользоваться этим, что бы оно ни было. И это меня спасло.

— Тебя спас человек по имени Хауэр, — возразил он со вздохом, взяв следующую книгу. — Так зовут до недавнего времени никому не известного инструктора наших зондергрупп, который гонял меня до кровавого пота. Это благодаря ему, а не благоволению свыше, я проснусь, если в комнате окажется враг, не упаду бездыханным, если этого врага доведется преследовать несколько миль, и скорей всего выживу, если придется сойтись с ним в драке. Это его уроки, а не Господень глас, позволили мне сегодня среагировать вовремя.

— Хорошо, — легко согласилась Нессель. — А твой друг охотник учился у этого Хауэра?

— Нет, — признал Курт, раскрывая книгу и перетряхивая страницы. — И здесь мне возразить нечего.

— Поэтому я останусь в городе, — подытожила ведьма. — Рядом с тобой, с твоими умениями, которые в тебя заложил этот ваш инструктор, если тебе так удобней думать, или рядом с благоволением, которое тебя хранит свыше, как думаю я. А мои умения — все, какие есть — будут рядом с тобой и помогут, чем сумеют.

— Eia[72], — пробормотал Курт, взявшись за следующую книгу, и Нессель нахмурилась, с подозрением глядя на его удивленное лицо:

— Что? Какая-то ересь?

— Да не то слово… «Согласование Ветхого и Нового Заветов», Иоахим Флорский. Его еще называют «Учением о трех эпохах».

— Никогда не слышала…

— Неудивительно. Это книга не из самых популярных в народе, да к тому же запрещена.

— Почему?

Курт замялся, глядя на ведьму с сомнением, и, тщательно подбирая слова, ответил:

— Даже не знаю, как тебе это объяснить, чтобы вкратце и доходчиво… Принято считать, что наш мир движется к своему концу. Когда он будет — неведомо, но будет точно.

— Второе Пришествие, — кивнула ведьма, даже не став скрывать некоторую оскорбленность. — Я, быть может, и неуч, но уж не настолько.

— Ничего подобного в виду не имел, — возразил Курт, не сразу продолжив: — Господь пребывает вне времени, Он неизменен, а Троица равновелика, но Иоахим Флорский имел собственное видение и времени, и истории, и Господа Бога. По его мнению — Бог-Отец отвечал за творение, и потому Он соотносится с историей Ветхого Завета, то есть, de facto Царство Отца словно бы осталось в прошлом. Пока понимаешь?

— Да.

— Иисус, по этому учению, отвечает за распространение христианства и спасение, и Его Царство тоже вот-вот завершится. Собственно говоря, в этом и основная суть этой ереси: он предрекал наступление Царства Святого Духа, третьей эпохи, когда все по сути встанет с ног на голову. Христианские ценности утратят свою значимость и упразднятся, равно как и Церковь, чины, иерархия — и государственная, и церковная, уйдут в небытие все правила, порядок и законы… По его мнению, тогда и наступит тысячелетнее Царство Духа, когда все люди будут свободны и возвышенны, и повсюду наступит всеобщее благоденствие, ибо каждый будет друг другу братом по велению души, а не по закону.

Нессель помолчала, ожидая продолжения, и, не дождавшись, с сомнением произнесла:

— Быть может, я чего-то не понимаю, и когда-то далеко в будущем люди станут именно такими — свободными от греха, и над ними не потребуется иного надзора, кроме совести… Но воображаю я себе это с трудом.

— Это еще не самое сильное возражение, — невесело хмыкнул Курт, вертя в руках книгу; страницы были потрепаны, обложка местами потерлась, и по всему судя, от недостатка внимания труд покойного ересиарха не страдал. — Вопрос в том, что эта книга делает в доме инквизитора…

— Ну… Он же инквизитор, — неуверенно предположила Нессель. — Изучал то, с чем должен работать…

— Любой из нас знает все эти фантазии наизусть, поверь мне; Флорский разбирался по косточкам не на одной лекции, и к его учению во все время учебы по тем или иным причинам возвращались не раз. Что могло заставить его освежать в памяти то, что и без того знает — вот на что я не могу ответить…

Курт помедлил, снова неизвестно зачем пробежавшись глазами по страницам, и, вздохнув, поставил книгу обратно, продолжив осмотр.

— И снова «eia», — пробормотал он спустя минуту, осторожно снимая с полки увесистый труд в почти такой же старой и столь же потертой обложке, и Нессель устало уточнила:

— Опять ересь?

— Наоборот, — хмыкнул он, аккуратно раскрывая старый томик. — Фон Шпее. Слышала про такого?

— Нет, кто это?

— Фридрих фон Шпее. Это священник, жил еще во времена, когда «Молот» был в ходу[73], а братья-конгрегаты не церемонились с методами и особенно не утруждали себя ни сбором доказательств, ни вообще хоть какими-то расследованиями. Фон Шпее был одним из первых, кто попытался сделать хоть что-то, чтобы это прекратить. «Cautio Criminalis» — «Предостережение следователям»; книга, которую он написал, нами она изучалась в академии, а в его время вполне могла отправить автора следом за теми, кого он защищал… Вот. — Курт отлистал несколько страниц ближе к концу книги и зачитал вслух: — «Я часто думал, что мы лишь потому не все являемся колдунами, что не прошли через пытку. И это не пустое хвастовство, когда позже один инквизитор осмелился бахвалиться, что если бы ему в руки попал Папа, то и он бы сознался в колдовстве». Или вот: «Дознаватели будут чувствовать себя опозоренными, если им придется вынести оправдательный приговор женщине; если уж она арестована и закована в цепи, ее виновность будет доказана любыми средствами. Тем временем невежественные и упрямые священники изводят несчастное создание так, что она признается во всем, независимо от своей виновности; ведь если она не сделает этого, говорят они, она не найдет спасения и не сможет получить причастия»… Учитывая время, когда это было написано — сравнить это можно разве что со взрывом бочки с порохом посреди людной площади. Книга в свое время наделала много шума: фон Шпее вывернул всю подноготную, включая подробно расписанный материальный доход, который получали все участники процесса, от exsecutor’а до местного владетеля, рассказал о методах и внутренних предписаниях, о которых прежде информация вовне не просачивалась… Вот то, что он сам не оказался в числе казненных после этого — и впрямь не иначе как Господне благоволение и настоящее чудо.

— И ведь так всё и было — как он написал… — с тихой, бессильной злостью сказала Нессель; Курт кивнул:

— Да. Так было. Но больше не так — в том числе и благодаря таким людям, как он или Альберт Майнц.

— Но что ж тогда удивительного, что такая книга нашлась у инквизитора дома? «Предостережение следователям»… Ведь она для вас и написана, разве нет?

— Так-то оно так, — согласился Курт, осторожно перелистывая страницы; просто взять эту книгу, как остальные, за обложку и встряхнуть он опасался — томик был старый и уже изрядно потрепанный, и от резкого движения переплет мог попросту порваться. — Однако за стенами академии его никто обыкновенно не читает — приедается за время обучения; для убийства времени чтение не из приятных, а нового отсюда почерпнуть инквизитору с несколькими годами реального опыта попросту нечего. Я бы допустил, что у покойного была нездоровая тяга к описанию пыток, однако с романтическими виршами, которых на этих полках, как я погляжу, половина от всего наличествующего, подобное допущение как-то не вяжется.

— Может быть, это как раз и связано с тем, для чего сюда явился ваш убитый служитель? — неуверенно предположила Нессель. — Ведь в этой книге, как я поняла, пишется как раз об этом — о неправедных обвинениях, о напрасных пытках… Может, и правда — все эти казненные здесь, в Бамберге, были казнены ни за что? И Кристиан Хальс был действительно замешан в этом? Или видел, что подобные дела творит обер-инквизитор, и читал эту книгу, потому что его мучила совесть, и он пытался сам с собой решить, как быть — пойти против начальства и сознаться или дальше жить, как прежде…

— Учитывая романтические стишки как основную часть библиотеки — я бы не удивился, хотя такое поведение и отдает нравственной флагелляцией, — покривился Курт, продолжая перелистывать страницы. — Особенно для инквизитора в таком ранге и с таким опытом службы.

— А может быть, он исключение среди вас. Посмотри, какая потрепанная книга. Может, он просто из тех, кто читал ее, даже когда ушел из вашей академии — просто так читал, чтобы не забывать, что когда-то было, чтобы не повторить этого. Или такого, по-твоему, быть не может?

— Когда-то, когда я только начинал службу, — отозвался Курт неохотно, — я тоже читал «чтобы помнить». Только не Шпее; я читал сохранившиеся протоколы прежних лет из кельнского архива… Но я тогда был зеленым юнцом, к тому же провалившим свое первое дело, страшно боящимся ошибиться и ничего не знавшим и не умевшим. Будь Хальс таким — я бы выбору такого чтива не удивился… Вспомни его и скажи: он был похож на не уверенного в себе человека?

— А может, он хорошо прикидывался. Вас, разве, этому не учат?

— Не был, — кивнул Курт, и ведьма лишь молча вздохнула, неловко передернув плечами. — А вот что мне хотелось бы знать, так это где он взял саму книгу и владел ли ею до него кто-нибудь достаточно долго. То есть, прикупил ли он ее как-то на досуге или взял из библиотеки Официума… что скорей всего. И всего красноречивей.

— Это имеет значение?

— Самые зачитанные страницы и самая растянутая прошивка — вовсе не там, где приводятся примеры злоупотреблений, и не там, где автор ударяется в проповеди, — пояснил Курт; пройдя к столу, положил раскрытую книгу и убрал руки: — Смотри.

— На что?

Помедлив, он вновь отошел к этажерке, взял с полки собрание романтических песен ушлого рыцаря и, раскрыв на произвольной странице, положил пухлый томик рядом с трудом фон Шпее. Плотные листы, не пожелав лежать, как было, сами собою перевернулись, оставшись раскрытыми там, где в прошивке блока был легкий дефект — торчащий наружу узелок, каковой не давал страницам сомкнуться.

— Разницу видишь? — продолжил Курт, кивком указав на книги. — Эту читали подряд, и даже если изредка выбирались для прочтения любимые песни — это делалось редко; страницы не «запомнили» какого-то положения, в каковом книгу держали долго. А здесь — здесь они зачитанные, я бы даже предположил — старательно разглаженные ладонью, дабы лежали открытыми именно в этом месте.

— И, — осторожно уточнила Нессель, — что написано в этом месте?

— «В наши дни», — зачитал он вслух, — «не останется никого, независимо от пола, богатства, должности или сана, кто оставался бы в безопасности от подложного обвинения в колдовстве со стороны врага или клеветника»… Et cetera, et cetera. Если кратко — здесь довольно отвлеченные и пространные рассуждения о том, как сосуществуют люди, когда вокруг творится нечто, подобное описанному в этом труде. Показное благонравие, нарочитое благочестие…

— И страх, — тихо договорила Нессель; он кивнул, перелистнув оставшиеся страницы, и закрыл книгу:

— И недоверие, и двуличие, и порой это внешнее благочестие переходит в искреннюю, но извращенную веру, доходящую до фанатизма…

— Как у горожан с той девочкой на мосту?

— Мыслишь в верном направлении, — серьезно одобрил Курт, забрав книги со стола, возвратился к этажерке и водрузил их на место. — Да, все это очень похоже на то, что мы видим в Бамберге. Я уже не застал в сознательном возрасте тех времен, когда все описанное было не воспоминаниями и не свидетельствами давно живших очевидцев, а реальностью, но, сдается мне, именно так эта реальность и выглядела тогда. Хальс, поскольку был моим ровесником, этого, к слову, не застал тоже.

— И что все это значит? Почему он, по-твоему, так прицепился к этой книге?

— Быть может, хотел убедиться в том, что ему не мерещится возвращение к старым недобрым временам в одном отдельно взятом городе?.. Если это так — ergo, ни в каких неправомочных арестах и казнях он был не замешан. И если это так — на его месте даже я бы подал отчет руководству с описанием ситуации и недвусмысленным намеком на то, что пора бить тревогу. Мы слишком много сил положили на то, чтобы изменить отношение людей к Конгрегации, а тут все труды прахом.

— Почему «даже ты»?

— Ненавижу отчеты, — покривился Курт и, подумав, вздохнул: — Посему я, верней всего, просто поговорил бы с обером — лично, с глазу на глаз.

— И может быть, — предположила Нессель неуверенно, — он тоже так и сделал?

— Очень даже может быть, — недовольно согласился Курт. — Когда я просматривал отчеты Хальса, ничего подобного я там не нашел. Есть ведь еще и вероятность того, что все происходящее — результат его пусть не злонамеренных, но излишне ретивых действий, называемых простым словом «перестарался». Если вдруг он осознал, что поневоле стал причиной такой ситуации, и ужаснулся собственных деяний — он тем паче никому не сказал ни слова, в лучшем случае пытаясь найти выход и исправить положение самостоятельно.

— Знаешь, меня совсем не греет мысль оправдывать инквизиторов, — неохотно возразила Нессель, — но здесь ведь действительно что-то есть. Сеть — она ведь существует… И вокруг этого Всадника что-то непонятное… Я хочу сказать — может, он и не перестарался? Может, все те, кого здесь казнили, и правда что-то сделали?

— И поэтому тоже меня не удивляет, что в отчетах я ничего не нашел, — кивнул Курт. — И что точно следует сделать теперь, так это узнать как можно больше о скульптуре. Хоть что-то же должно быть известно об истории ее создания, о мастере… Хоть о чем-нибудь. Такая достопримечательность, реликвия — не бывает так, чтобы никто ничего не знал. Должно быть что-то или в клятвенной книге[74], или в архивах собора, и если с ним связана какая-то легенда, хотя бы байка, хотя бы слух — к этому стоит присмотреться.

— Как? И что ты будешь делать, если что-то узнаешь?

— Зависит от того, что именно я узнаю, — отозвался Курт. — Посмотрю по ситуации.

Нессель в ответ лишь вздохнула, ничего не сказав, и он продолжать тему не стал тоже, вернувшись к обследованию оставшихся книг на этажерке. На осмотр нетолстых томиков и комнаты ушло не более четверти часа с вполне предсказуемым результатом — никаких странных предметов, таинственных или откровенных записей, посланий или пометок обнаружено не было, и майстер инквизитор, мысленно помянув покойного нелестным словом, покинул жилище собрата по служению.

Напряжение, витавшее над улицами Бамберга, уже нельзя было не ощущать повсюду: кучки горожан, собравшиеся там и тут, стали больше, при этом немые и вовсе безлюдные, будто вымершие, улочки попадались все чаще. Ставни во многих домах были закрыты, несмотря на дневное время — то ли хозяева, включая женщин, ушли, то ли попросту заперлись внутри, предощущая неладное.

По мере приближения к ратуше группки бамбержцев походили уже на небольшие толпы, что подле самой ратуши сливались в единую массу, явно не дышащую дружелюбием по отношению к майстеру инквизитору и его спутнице, и то, что обошлось всего лишь невнятным раздраженным шепотом за спиною, а не чем-то серьезней, можно было считать воистину чудом. Единственным пустующим местом у местного aedificii administrationis urbis[75] был мост — тот самый, где всего несколько часов назад стояли люди плотной гурьбой; ошметки плоти, кровь и сукровица уже засохли, покрыв камни посеревшей от пыли коркой, и оставались на сапогах крупной сухой грязью. Нессель шла осторожно, чуть приподняв полы послушницкого платья, и вниз старалась не смотреть.

Внутри ратуши царила тишина, первый этаж был совершенно безлюден, и можно было подумать, что все здание пусто и заброшено. Курт прошел на второй этаж, так и не повстречав никого — ни идущего из архива писаря, ни явившегося с докладом магистратского дознавателя, не слыша ни звука, кроме гулкого эха собственных шагов и шороха платья идущей следом ведьмы.

— Попрятались, — шепотом произнесла Нессель, когда он остановился, ища взглядом нужную дверь. — Как там, у епископа в крепости…

— Только тут боятся явно не меня, — недовольно отозвался Курт, зашагав к зале, где в прошлое свое посещение приюта законности беседовал с ратманами. — И совершенно напрасно, в чем я и намереваюсь их убедить.

Ведьма скосилась на него исподлобья не то с укоризной, не то настороженно, однако на сей раз промолчала, не став попрекать майстера инквизитора за недостаточную любовь к ближнему. Курт распахнул дверь сходу, не стуча, и прошел в залу, ни на миг не замявшись на пороге; Нессель вошла следом и, уже привычно отыскав взглядом свободный табурет у стены, прошла к нему и молча уселась под удивленно-напряженными взглядами присутствующих.

Присутствовали трое — уже знакомые Курту по прошлому посещению бюргермайстер Якоб Бём и ратманы Штефан Гертнер и Клаус Вальдфогель, каковой, помимо прочего, исполнял также и функции мирского дознавателя в Бамберге. Насколько смог оценить майстер инквизитор при общении с ним в доме убитого Мауса — исполнял неуклюже, но с величайшим рвением…

— Майстер Гессе¸— поприветствовал Бём недовольно, и сквозь подчеркнутую холодность в голосе его все же пробилась тень настороженности. — А мы полагали, вы всецело поглощены рассмотрением дела о ведьме на мосту.

— Именно этим я и поглощен, — согласился Курт сухо, проигнорировав табурет, на который ему любезно указал бюргермайстер, и остановился напротив собравшихся, опершись о столешницу кулаками. — Можно сказать, меня давно ничто настолько всецело не поглощало, как упомянутое вами дело о преднамеренном убийстве на мосту.

— Боюсь, мы с вами подразумеваем нечто разное, говоря о произошедшем.

— Я заметил, — отозвался он, переведя взгляд с Бёма на сидящих подле него ратманов. — И хотел бы узнать, кто именно и по какой причине постановил, что арестованные за убийство Ульрики Фарбер должны остаться в руках Конгрегации?

— Позвольте, постановлено было не это, — возразил Вальдфогель, и его сослужители синхронно кивнули. — Мы заявили, что их вина не доказана по причине того, что неясна природа сил, каковыми воспользовалась эта… девушка. Если она и впрямь была ведьмой, тем паче виновной в смерти инквизитора, то горожане, пусть и несколько… поспешно и излишне рьяно, совершили справедливое возмездие, и тогда их надлежит отпустить по домам. Если же девушка была невиновна, то кара на головы тех, кто сумел уйти от ее или Господнего возмездия, должна пасть от руки Конгрегации, ведь они взяли на себя право действовать как инквизиторы, а это, сколь мне известно, карается. И согласитесь, майстер инквизитор, это не наше дело — расследовать подобное, этим должен заниматься Официум и майстер обер-инквизитор…

— Обер-инквизитор мертв, — коротко оборвал Курт.

— Как?.. — растерянно пробормотал бюргермайстер; он пожал плечами:

— Майстер Нойердорф был в возрасте и болен; последние события, как вы не могли не знать, выбили его из колеи, а больное сердце доделало остальное.

— Requiem aeternam dona ei, Domine[76], — пробормотал доселе молчавший Штефан Гертнер, суетливо перекрестившись. — Но как же теперь…

— Теперь, согласно всем предписаниям и правилам, обязанности и полномочия обер-инквизитора в этом городе временно принимаю я. — Курт помолчал, давая присутствующим в полной мере осознать последствия этой новости, и продолжил: — И как служитель, имеющий право во многих отношениях говорить от лица Конгрегации — заявляю: Ульрика Фарбер не была ведьмой. Она была доброй католичкой и благочестивой девицей, несправедливо обвиненной и убитой.

— С чего вы это взяли, майстер Гессе? — с вызовом усмехнулся Вальдфогель. — Определили на глаз?

— Кто-нибудь из вас знает, почему обвинили именно ее? — распрямившись, спросил Курт и, не услышав ответа, кивнул: — Разумеется, я так и знал; никому и в голову не пришло поинтересоваться хотя бы тем, что произошло, дабы определить, почему произошло и как… Она дочь прядильщицы и помогает матери с ее делом, в том числе — продает горожанам шерсть или вещицы, которые вяжет сама. Этим утром к ней зашла проверить свой заказ соседка, Ульрика вязала домашние башмачки для ее ребенка; поскольку младенец растет быстро, а о цене договаривались долго и начало работы затянулось, ребенка принесли на примерку, когда работа еще не была окончена. И когда почти готовый башмачок, закрепленный булавками, натягивали на ногу младенца, от пальцев Ульрики проскочила искра, которую почувствовала та самая соседка и видела присутствовавшая там же ее подруга. Именно поэтому она решила, что, primo, Ульрика решила отомстить ей за несговорчивость в цене и наслать несчастье на ее ребенка, а также, secundo, что и большую искру, то есть молнию, убившую Кристиана Хальса, также вызвала Ульрика.

— И?.. — осторожно уточнил Штефан Гертнер, когда Курт умолк, ожидая реакции.

— Шерсть, — коротко пояснил он, с немалым усилием удержав вот-вот готовое вырваться нелестное мнение об умственных способностях ратмана. — Она целыми днями возится с шерстью, а потом еще и вяжет из нее. С вами что же, никогда не бывало подобного? Ни у кого не искрила о пальцы булавка, вытащенная из шерстяного плаща? Это не малефиция, не чародейство, даже не фокус, а обычное натуральное явление.

— Положим, так, — скептически поджал губы бюргермайстер. — Но то, что случилось на мосту, вы ведь не назовете натуральным явлением, майстер Гессе?

— Разумеется, нет, майстер Бём, — подчеркнуто любезно согласился Курт. — То, что случилось на мосту, было заслуженной карой за убийство невинного.

— Да с чего вы взяли, что невинного? — уже не скрывая возмущения, выговорил Вальдфогель. — Даже если девица метала искры по какому-то там природному явлению, кто вам сказал, что она не была ведьмой?

— Можно сказать — она сама, — отозвался Курт, и ратман запнулся, глядя на него почти испуганно. — А точнее — она мне это доказала. Вам известно, где я находился в момент происшествия?

— Нет, я…

— В Регнитце. Прямо в реке. Я пытался вытащить ее из воды, когда увидел, что оборвалась веревка, и когда все началось — находился на расстоянии вытянутой руки от Ульрики Фарбер, в той самой кипящей воде. Взгляните, я похож на хорошо проваренного рака?

— Даже у ведьм бывает человеческое чувство, — неуверенно возразил магистратский дознаватель. — И быть может, ее сила как раз потому и защитила вас, что она оценила ваше стремление спасти ей жизнь…

— Видите это? — приподняв руку, оборвал Курт, продемонстрировав собравшимся короткие деревянные четки, висящие на запястье. — Думаю, вам доводилось слышать, что Молот Ведьм носит с собой реликвию святого, так вот это — она и есть. Я выронил ее, когда нырнул в воду. Сказать, кто поднял ее со дна, вынес к поверхности и возвратил мне?.. Эта девочка — не ведьма, — коротко подытожил он, так и не услышав в ответ ни слова. — Это говорю я, и с моим решением согласен Его Преосвященство епископ фон Киппенбергер. Желаете поспорить с нами обоими — милости прошу, я отпишусь начальству, мы соберем в Бамберге нарочитый consilium, и вы выступите в прениях по этому вопросу против меня, вашего епископа, а также богословов и священнослужителей Конгрегации. Согласны?

Вальдфогель переглянулся с бюргермайстером и собратом по службе и лишь неопределенно передернул плечами, буркнув нечто неразборчивое.

— Стало быть, не согласны, — подытожил Курт. — Стало быть, мои слова если и ставите под сомнение — возразить вам нечем и никаких доказательств обратного у вас нет. И как верно заметили вы сами, это наше дело — определять виновность или невиновность подозреваемых в ереси и колдовстве, и не суть важно, жив этот подозреваемый или скончался. В данном случае расследование было проведено мною, мною же было вынесено постановление о невиновности, и когда я оформлю его письменно, оное постановление заверит Его Преосвященство. Ergo мы имеем: убитую девочку, несколько погибших ее убийц и пару десятков соучастников, каковые и должны быть судимы по светскому закону светскими судьями. Id est — ратом.

— Почему это именно ратом? — недовольно уточнил Бём. — Если даже принять ваше решение как истинное, тем паче, что и Его Преосвященство согласен с ним… Эти люди самовольно взяли на себя право действовать как инквизиторы, а посему…

— Ничего подобного, — перебил его Курт. — В своих действиях они руководствовались тем, что из практики Конгрегации давно вычеркнуто, мало того — прямо запрещено. То есть, действовали не как инквизиторы, а как обычные убийцы. Убийствами, их расследованием и карой должен заниматься рат, или я что-то путаю?

— Но, — упрямо возразил Бём, — это было преступление, затрагивающее интересы Конгрегации, посему…

— Вот как, — вновь холодно оборвал его Курт. — Стало быть, убийства горожан в Бамберге интересуют и тревожат только Конгрегацию, но никак не глав города? Не могу не возрадоваться тому, что не являюсь обитателем этой дыры… Что ж, пусть так. Ввиду своих полномочий и права не только провести расследование, но и при необходимости судить и казнить на месте — я это сделаю, коли уж вы, господа ратманы, не желаете исполнять то, для чего были поставлены. Поскольку протокол судебного процесса также буду составлять и оглашать я, считаю своим долгом сообщить вам его краткое содержание. Singulatim[77], там будет упомянуто о том, что светским властям Бамберга было рекомендовано принять арестованных sub jurisdictionem urbanam[78], в рамках каковой виновным грозило бы либо повешение, если прямое участие в убийстве будет доказано, либо же телесное наказание или вовсе штраф, однако рат от предложения Официума отказался, в результате чего все подсудимые заранее обречены на мучительную казнь, которую не каждый из них способен будет пережить. Думаю, жители этого благословенного города оценят человеколюбие и доброту избранных ими управителей. Как вы полагаете, господа?

— Ну вы и… — проговорил дознаватель Вальдфогель сквозь зубы и запнулся, не докончив; Курт кивнул:

— Да, к вашему сожалению. Если вас не удручает ваша будущность в связи с подобным поворотом дела — что ж, я, как и полагается служителю Господа, проявлю смирение и не стану более с вами спорить. На том и порешим, господа?

Бюргермайстер исподволь переглянулся со своими сослужителями, раздраженно поджав губы, помедлил, невольно бросив взгляд в окно, сквозь которое было не видно, но отчетливо слышно гулкий голос толпы, и, наконец, нехотя кивнул:

— Мы явимся забрать арестованных не позже, чем через час.

— Славно, — подытожил Курт сухо, кивнув Нессель, и та молча поднялась. — Напоследок у меня есть еще один вопрос: где располагается ваш архив и кто может предоставить мне для ознакомления городские хроники и документы, начиная примерно с 1235 года.

— Прошу прощения… — пробормотал Вальдфогель растерянно. — Историю города?! Вы хотите изучить историю Бамберга за полтора века, майстер Гессе? Сейчас?!

— Знанию всегда есть время, — нарочито благодушно улыбнулся он, и Бём, поморщившись, поспешно кивнул вверх:

— Это прямо над нами, майстер инквизитор. Третья от лестницы дверь. Там сейчас находится наш канцлер, он окажет вам всю необходимую помощь.

— Должность канцлера, как я понимаю, с основными обязанностями совмещает ваш нотариус Клаус Хопп — тот, что заменил собой прежнего, безвременно утопшего?

— Да, — всеми силами стараясь сдерживать раздражение, подтвердил бюргермайстер. — Но смею вас заверить, он знает свое дело и сможет вам помочь, что бы вы там ни желали узнать.

— Надеюсь, — кивнул Курт, подчеркнуто учтиво кивнув присутствующим, и направился к выходу, потянув Нессель за собою.

Глава 22

По его внутреннему ощущению прошло часа два с половиной; солнце за окном уже заметно скатилось к горизонту, падающий из проема свет приобрел какой-то неестественный рдяный оттенок, словно проем был забран сплошным красным стеклом, и оттого лицо спящей Нессель казалось воспаленным и больным. Ведьма лежала на боку на узкой скамье, вытянув ноги и подложив ладони под голову, и на довольно громкое, хрусткое шуршание старых страниц под пальцами Курта не реагировала.

Когда канцлер Хопп, выдав ему всю требуемую документацию, удалился, Нессель сначала сидела в ожидании у той же стены, потом бродила по комнате, рассматривая книги, оклады, чернильницы, выглядывая в окно и снова начиная наворачивать круги по небольшой комнатушке, потом опять уселась на скамью, потом прилегла и, наконец, уснула. Заглянувший спустя час канцлер молча бросил взгляд на спящую, на майстера инквизитора, погруженного в чтение, вздохнул и так же безмолвно удалился снова — наверняка докладывать господам ратманам о текущей обстановке и гадать вместе с ними, что же могло понадобиться этому докучливому настырному сукину сыну.

Сукин сын переворачивал хрустящие листы клятвенных книг и разрозненных записей хроник, мысленно матеря прежних канцлеров и самодеятельных хронистов за сумбурность и косноязычность, а также за привычку дописывать данные о событиях, произошедших прежде тех, что были описаны на предыдущих страницах, а также порой гнать сплошной текст, не разделяя его ни пустотами, ни отчерками…

Нессель проснулась, когда Курт в сердцах хлопнул обложкой просмотренной книги, закрыв ее; открывши глаза, ведьма несколько мгновений смотрела перед собою, словно не понимая, где находится, потом перевела взгляд за окно, на солнце, заливающее комнату алым, и, наконец, села, подавляя зевок.

— Я уснула, — пробормотала она чуть растерянно; Курт натянуто улыбнулся:

— Вот и хорошо; хоть немного отдохнула.

— А у тебя какие успехи? — кивнув на заваленный документами стол, поинтересовалась Нессель, и его без того натужная улыбка превратилась в унылую гримасу.

— Никаких. Вообще. Об этой скульптуре нет ни слова — ни в клятвенных книгах, ни в хрониках, ни в канцлерской бюджетной документации, вообще нигде. Просто однажды Всадник начинает упоминаться как уже стоящий в соборе — и всё.

— А этого не должно быть? — осторожно уточнила Нессель; Курт вздохнул, потирая ладонями глаза, и медленно качнул головой:

— Нет. Скульптура — это ведь не медный подсвечник… Если нечто подобное мастерится по договору с самим собором — об этом как правило становится известно задолго до водружения статуи. Ходят разговоры, ближе к концу работы — особенно; если же мастер не местный и работает не в городе — сам факт доставки статуи был бы событием, которое не могло не быть отражено в хронике. Это дорогая, необычная и de facto уникальная штука. Но ничего подобного здесь нет. Если скульптура была где-то выполнена тайно (по любой причине; скажем, мастер до конца не был уверен, что у него получится) и потом подарена собору — тем паче где-то должно быть об этом сказано, должно быть имя мастера или хотя бы дарителя. Даритель явно не может быть простым горожанином — слишком это дорогое удовольствие, а стало быть, им был кто-то из состоятельных и известных людей. А такие люди, Готтер, не упускают возможности раздуть подобные дела до уровня спасения Гроба Господня, а себя прославить как благочестивейшего из благочестивых.

— А вдруг это был действительно благочестивый человек? — не особенно пытаясь скрыть скепсис, предположила ведьма. — И он правда не хотел, чтобы его прославляли за его поступок?

— Хронистов это мало волнует, — хмыкнул Курт, складывая листы и книги в стопки. — Все равно запись была бы, разве что с припиской «господин такой-то в скромности своей не пожелал…» — и множество похвал его истинно христианскому смирению и прочим добродетелям.

— А может, страницы с этими записями просто вырвали почему-то? Например, даритель оказался потом каким-нибудь буйным пьяницей или убийцей, и вообще недостойным человеком, и бамбержцам стало неприятно связывать его имя и такую реликвию.

— Нет, удаленных страниц нет, я бы это заметил.

— Так… что это всё значит? Почему нет записей?

— Ни малейшего представления, — вздохнул он, вставая, и Нессель поднялась тоже, расправляя примявшееся платье. — Никогда не имел дела с подобным, не знаю, что и предположить… Но, откровенно говоря, меня это настораживает. Если сложить отсутствие каких-либо сведений о Всаднике в архивах Бамберга, увиденную тобою сеть и все странности, творящиеся в городе — получается нечто непонятное, но точно неприятное… Идем.

— Куда теперь? — спросила Нессель, когда, покинув комнату, они вышли в коридор и направились к лестнице; Курт кивнул в сторону:

— В собор. Не может же быть, чтобы и священнослужители не знали, откуда и как в их храме оказалась настолько дорогая и приметная реликвия; быть может, от них удастся услышать что-то, хотя бы местные предания, легенды, байки, что угодно, даже самое невероятное и сказочное. Как показывает опыт, порой эти байки на поверку выходят сильно подзабытыми фактами.

Ответить Нессель, если и намеревалась, то не успела — из-за поворота короткой и тесной винтовой лестницы, едва не сбив ведьму с ног, вывалился канцлер, явно спешащий в свою рабочую комнату, дабы в очередной раз проверить, не закончил ли майстер инквизитор свои малопонятные изыскания.

— Майстер Хопп, — отметил Курт, когда тот, торопливо извинившись, попытался обойти Нессель по стеночке, — хорошо, что вы нам повстречались… Ответьте мне на один вопрос.

Канцлер застыл на месте, недовольно поджав губы и глядя на майстера инквизитора с явной настороженностью и неприязнью, каковую не слишком-то и пытался скрыть.

— Бамбергский Всадник, — проговорил Курт, пытаясь отследить хоть какую-то перемену в лице Хоппа, однако выражение осталось прежним, разве что настороженность сменилась удивлением и непониманием. — Откуда он в соборе? Когда и кто его там установил?

— Всадник?.. — переспросил канцлер растерянно. — Он… всегда там был. Я хочу сказать, разумеется, не с начала времен, но уж вторую сотню лет он там.

— Это я знаю, — усердно преодолевая раздражение, кивнул Курт. — Но я спрашивал о другом. Кто установил его, кто создал его? Собор заказывал эту работу какому-то мастеру? Кто-то из влиятельных горожан сделал подношение таким образом? Подарил кто-то из королей, герцогов, сам Император?

— Этого я не знаю, — передернул плечами Хопп. — Этого никто не знает. Вероятно, документы были утрачены, а свидетелей и даже потомков их потомков давно уж нет в живых, преданий не сохранилось… Просто он там стоит, и всё. Давно стоит.

— Давно стоит, — повторил Курт недовольно и, не прощаясь, развернулся и двинулся по лестнице дальше.

Канцлер за его спиною пробурчал нечто неразборчивое, но явно недовольное, однако сейчас было не до того, чтобы ввязываться в дискуссии о подобающем отношении к обладателю Сигнума.

Толпа перед ратушей не поредела, невзирая на близящийся вечер, витающее в воздухе напряжение стало еще ощутимей, и Курт скосился на свою спутницу, невольно пытаясь представить, каково сейчас ей, если даже он, не обладающий никакими сверхобычными способностями, чувствует это напряжение всем своим существом. Ведьма шла рядом, сжав губы в тонкую полоску — бледные, словно обмерзшие; розарий она держала так, словно это было ее самой ценной вещью или амулетом, могущим укрыть от бедствий.

Идти сквозь толпу Курт не стал: развернувшись под аркой ратуши, сошел с мостика на другой берег, где бесцельно шаталось всего несколько человек, и, не оглядываясь, тут же свернул в проулок между двумя ближайшими домами. Отсюда до собора было дальше, но в этой части города, уходящей все дальше от зданий Официума, магистрата и вообще каких-либо управленчески-надзорных служб, было почти безлюдно и тихо. Так же пустынно выглядела и соборная площадь; в воскресный день обыкновенно в любом городе и распоследней деревеньке прихожане тянутся в церкви, наверстывая пренебрежение домом Господним в прошедшую неделю, однако сегодня у входа не было ни души, и внутри собора тоже царила совершенная, какая-то могильная тишина.

Священника, на удивление, не было тоже — тот обнаружился лишь после долгих поисков и уже откровенно не приличествующих святому месту призывных возглашений майстера инквизитора. Отец Людвиг выглядел подавленно и явно был не в восторге от творящегося в городе, а из дальнейшего разговора Курт понял, что святой отец и сам не знает, чего ему надлежит бояться больше — причин и последствий невероятных мистических событий у ратуши или же вполне объяснимого и посюстороннего народного бунта. Более всего отца Людвига удручало то, что он понятия не имел, на чью сторону становиться и какие объяснения давать хотя бы себе самому, не говоря уж о прихожанах; впрочем, от таковой необходимости он был избавлен в силу того, что прихожане его откровенно игнорировали, и даже сегодняшняя служба, по словам святого отца, более походила на молитву в камере смертников, когда каждый молится сам с собою в своем углу, не обращая внимания на окружающий его мир.

На вопрос о Всаднике отец Людвиг поначалу ответил оторопелым молчанием: судя по выражению его лица, он рассчитывал на то, что майстер инквизитор либо проводит расследование утреннего происшествия и будет спрашивать о чем-либо, связанном с оным, либо явился сообщить о его результатах, дабы святой отец оповестил о них прихожан. Того, что Курт будет интересоваться достопримечательностями города и собора, он явно не ожидал.

— Всадник? — переспросил священник растерянно. — Я… не знаю, он всегда тут был.

— Его же не выстроили тут вместе с собором, — терпеливо, словно ребенку, пояснил Курт, косясь в витражное окно и с раздражением отмечая, что солнце почти скатилось к горизонту, и время уходит. — Когда-то кто-то эту скульптуру сюда поместил. С каким-то пояснением, с какими-то надеждами или благодарностью, кого-то подразумевая в этом образе… В городских хрониках мне не удалось найти никакой информации, и из тех, с кем я говорил, никому ничего не известно. Но ведь вы служитель в этом соборе, так? Не может же быть, чтобы и вы знали не более прочих.

— И всё же это так, — удрученно отозвался отец Людвиг. — В документах собора тоже нет ни слова о Всаднике — ни кто заказывал скульптуру, ни кто устанавливал, ни даже кого она изображает. Версий несколько, но ни одна из них не считается каноничной. Поэтому мы почитаем его как воплощение христианской добродетели — воина Христова, каковым является каждый из нас в невидимой брани с грехом — и защитника Бамберга… но это уже лишь местная легенда. Никаких преданий, говорящих о том, что некий святой избрал город для своего покровительства ему, не имеется.

— Легенда, — повторил Курт, кивнув. — Отлично, отец Людвиг. Давайте легенды. Байки, бродячие истории, слухи, сплетни, что угодно — всё, что касается этой скульптуры, личности, в ней отраженной, мастера, дарителя; все, что вам известно и что сможете вспомнить.

— Вы серьезно? — недоверчиво уточнил священник; он кивнул:

— Я слушаю.

— Ну… — нерешительно начал тот, покосившись на молчаливую задумчивую Нессель, — что касается самого образа — говорят, что это Генрих Святой, основатель сего собора. В этом есть смысл, на мой взгляд. Говорят также, что это император Конрад, что это один из волхвов, что…

— Один из волхвов? — переспросил Курт с расстановкой, и отец Людвиг запнулся, осторожно переспросив:

— Да, а что?

— Который?

— Об этом не сказано, но, если судить по его летам[79] — думаю, скорее Мельхиор. Почему именно он… Полагаю, потому что он покровитель Европы[80], а Бамберг во время оно был городом не из последних и в церковной жизни, и в политике… Это уж даже не слухи, это мои домыслы. А слухов нет. «Один из трех царей» — вот и все, что говорят; но мне все ж мнится, что образ Генриха Святого здесь видеть логичнее.

— А что его появление здесь? На этот счет какие-то слухи имеются?

Отец Людвиг замялся, на мгновение опустив взгляд, и Курт поторопил, стараясь все же держать голос в узде и не позволить себе сорваться, хотя солнце за окнами уже, казалось, скатывалось за крыши города со скоростью валуна, сброшенного с горы:

— Говорите, святой отец, говорите. Ни смеяться над вами, ни придираться к услышанному я не стану.

— Слух-то глупый, — неловко передернул плечами священник. — Говорят, что однажды горожане вспомнили, что Всадника в соборе прежде не было, а потом вдруг появился, причем давно.

— Дайте уточню, — непонимающе нахмурился Курт. — Люди помнили, что когда-то был собор без скульптуры, но не смогли вспомнить, когда и благодаря кому она появилась, хотя помнили, что это случилось уже давно?

— Да, если кратко, то так, — согласился отец Людвиг. — Я ж ведь сказал — слух глупый… Говорят, что прихожане посещали собор, возносили молитвы у подножия Всадника, а потом постепенно стали вспоминать, что когда-то не было его. Когда именно — никто не смог сказать, кто и по чьему дозволению установил его — тоже… Вероятно, именно потому позже появилась даже байка, что он сам сюда явился и встал на консоли, а однажды, когда придет время, сгонит с нее своего коня и помчится по городу.

— Зачем?

— Что — зачем? — растерянно переспросил священник; Курт кивнул назад, где стояла не видимая отсюда скульптура:

— Зачем он помчится и куда? Как вестник? Кого-то убивать? Кого-то защищать? Кого и от кого? И что означает «придет время» — какое время?

— Майстер инквизитор, — смятенно улыбнулся отец Людвиг, — ведь это не каноничная легенда, даже не людское предание, а устаревший слух, никем никогда не записанный и придуманный, полагаю, не шибко образованными горожанами. Вы пытаетесь найти логику в слухе, которому уж полтора века?

— В слухах как раз логика есть всегда, даже пусть извращенная, ибо слухи проистекают из какой-либо предпосылки, из чего-то развиваются и на чем-то основаны, даже если основание это глупо. Должна быть логика и здесь, должно быть объяснение; ведь не покинет же Всадник свое место просто для того, чтобы ездить на каменном коне по Бамбергу туда-сюда… Это самое «время» — с чем оно увязывается? С атакой языческих орд, древних чудищ, демонов, с Концом Света?

— Полагаю, последнее, — не слишком уверенно кивнул священник. — Попросту потому что большая часть преданий подобного толка связана именно с Апокалипсисом; да и, если на миг допустить, что в самом этом слухе, как вы говорите, есть логика — а какие еще силы и опасности могут заставить каменное изваяние покинуть свое место?.. Но это снова лишь мое толкование, никаких легенд и даже сплетен на этот счет мне слышать не доводилось.

— А дурных легенд с этой скульптурой не связано?

— Дурных? — переспросил священник растерянно. — То есть, помимо Конца Света и ездящего по городу каменного всадника?

— Я имею в виду, — пояснил Курт терпеливо, — нет ли каких преданий, согласно которым Всадник заключает или заграждает самим собою нечто дурное. Нечистое. Не существует ли слухов или баек о том, что он не задел на будущее, когда понадобится божественное чудесное вмешательство, а некий страж, охраняющий нечто скверное, что существует здесь и сейчас.

— Нет, — медленно качнул головой отец Людвиг. — Такого не слышал… Разумеется, Всадника упоминают как «покровителя Бамберга», но никаких конкретных опасностей или угроз при этом не описывается. Простое и общепринятое «от бед и напастей»… Да и на втором месте он даже в этом качестве.

— То есть? — нахмурился Курт непонимающе, и священник улыбнулся:

— Святая Кунигунда — вот кто главная наша защитница, покровительница и заступница. Думаю, вам не надо рассказывать, сколь великой была эта женщина, майстер инквизитор?

— Историю Церкви в нас вдалбливали неплохо, — кивнул он, коротко улыбнувшись в ответ. — Святая Кунигунда, супруга Императора Генриха Второго Святого, прославилась в том числе и тем, что управляла Бамбергом, который он ей подарил на свадьбу, пока сам Император предавался войнам и дипломатическим играм; да и самой ей довелось покомандовать армией в войне с поляками.

— Город помнит ее, — подтвердил отец Людвиг. — И помнит не просто как управительницу, а как именно покровительницу, как заботливую опекательницу. Вы знали, что практически вся ее вдовья доля[81] ушла на благоустроение Бамберга?.. Вот это были действительно дела благочестия и милосердия, истинного благотворения, а не так, как то принято среди знати сейчас, прости меня, Господи, за осуждение… И основные легенды Бамберга посему связаны именно с нею, с ее именем и ее бытием.

— Например?

— Например, о том, что одним крестным знамением святая Кунигунда остановила пожар, который начался в императорском жилище. Или вот этот собор, построенный ее благочестивым супругом — с ним тоже связана одна легенда… Каковая, правда, не вошла в признанное Церковью житие, а потому существует лишь в виде народного предания.

— И? — поторопил Курт, когда священник нерешительно замялся. — В чем же она заключается, если Церковь не стала вносить ее в утвержденный перечень деяний святой?

— Полагаю, все дело в том, что легенда эта зародилась слишком давно, — с извиняющейся улыбкой пояснил отец Людвиг. — Вся эта земля ведь не сразу стала христианской… Бамбергское епископство, как вы сами знаете, основал как раз Генрих Святой и уже отсюда нес веру Христову дальше. Языческие отголоски еще долго прослеживались даже в самых благочестивых притчах и сказаниях… Как и в той истории, о которой я упомянул.

— Я так понимаю, в этой легенде одним крестным знамением не обошлось? — предположил Курт, и священник неловко передернул плечами:

— Это точно не известно, но основная проблема заключается в том, что святая Кунигунда выступила против Ангела. Считается, что примерно в 1015 году стали умирать жители Бамберга — без видимых причин, без болезней или ран. Поутру просто не просыпался то один, то другой горожанин, без различия пола, возраста и рода занятий. Болея за свой народ, однажды вечером святая Кунигунда ушла молиться на всю ночь в собор. В полночь собор накрыла тьма, и императрица увидела Ангела смерти, проходящего по улице; он заглядывал в окна домов и уводил с собою души живущих в них горожан. По одной версии, Кунигунда вышла ему навстречу и силой молитвы заставила исчезнуть, а все умершие в эту ночь возвратились к жизни. По другой — с помощью опять же молитвы она «заточила его в камень на сотни лет». Как вы понимаете, майстер инквизитор, подобное предание звучит слишком… не по-христиански, — подытожил отец Людвиг все с тем же конфузливым смешком, — а потому осталось без рассмотрения при составлении жития.

— Понимаю, — кивнул Курт, невольно бросив взгляд вокруг, точно ожидая увидеть Ангела смерти, следящего за собеседниками сквозь камень стен. — А с Всадником никто и никогда не связывал эту историю? Заточенный в камень Ангел смерти, собор…

— Не сходится, — качнул головой отец Людвиг. — Если принять эту историю за истину, пусть и искаженную, то от появления скульптуры в соборе ее отделяет двести с лишним лет; навряд ли поверженный Ангел ждал два века, пока для него создадут каменную оболочку и заточат в нее… А что приключилось, майстер инквизитор? Почему вдруг местная достопримечательность пробудила в вас такой интерес?

— Этого я не могу вам сказать, — развел руками Курт. — Боюсь, это тайна следствия.

— Это… связано с тем, что случилось у ратуши?

— Если вы задаетесь вопросом «что это было», отец Людвиг — об этом я вам сказать могу. Это не проявление дьявольских сил и не ведьмовство; девочка была невиновна, и все свершившееся над ее убийцами — справедливо.

— Вы это утверждаете как инквизитор, майстер Гессе? — осторожно уточнил священник. — Я могу считать это доказанным и ссылаться на ваши слова в беседе со своими прихожанами?

— Разумеется, — кивнул Курт, — и на мои, и на слова Его Преосвященства фон Киппенбергера, который всецело поддержал мои выводы.

— Епископ ведь не говорил этого, — укоризненно заметила Нессель, когда они вышли из собора на почти уже укрытую багровыми сумерками улицу; он передернул плечами:

— Фон Киппенбергер сказал, что полностью доверяет мне и моему опыту; стало быть, de facto заранее согласился с любым моим выводом касательно этого происшествия.

— Но с ним не согласны горожане.

— Эту проблему придется решать, — коротко отозвался Курт, и ведьма зябко поежилась:

— Мне не нравится, как ты это сказал.

— Сам не в восторге, — согласился он, бросив взгляд на солнце, и свернул в сторону, в узкий безлюдный проулок. — Еще успеем осмотреть дом судьи и вернуться в Официум до темноты.

— Что ты надеешься там отыскать? Даже если какие-то свидетельства… не знаю, чего… там и были — их давно уничтожили, еще до твоего появления в Бамберге. А мы уже знаем, что уничтожать они, кем бы они ни были, умеют и те следы и улики, которых ты сам увидеть и не смог бы.

Курт не ответил, лишь ускорив шаг, и Нессель, вздохнув, умолкла тоже.

До пустующего жилища семейства Юниус они добрались уже почти в сумерках; найти невысокий, простой, но добротный дом по описанию Гайера было несложно, однако довольно короткий путь растянулся вдвое — Курт по-прежнему старался выбирать улочки поглуше, дабы не столкнуться с горожанами. У самого дома не было никого, лишь в дальней оконечности улицы топталась парочка бамбержцев, но судя по расслабленным позам и спокойной, размеренной жестикуляции, эти двое обсуждали нечто, касательства к происходящему не имеющее вовсе. У кого-то жизнь по-прежнему шла своим чередом…

— Не похоже, что замок когда-то взламывали, — заметил Курт, присев у двери и рассмотрев скважину в свете багрового солнца. — Ни глубоких царапин, ни повреждений…

— Это значит, что твой убитый сослужитель открывал замок ключом? Кто-то все-таки дал ему ключ, хотя тот торговец говорит, что не давал?

— Похоже на то, — кивнул Курт, поднявшись, и отпер дверь. — Или он сюда не входил вовсе. В конце концов, Маус сказал, что видел Штаудта у этого дома, но не успел сказать, видел ли его входящим внутрь.

Приемная комната, когда он закрыл дверь за вошедшей Нессель, погрузилась во мрак и тишину; открывать окна, выходящие на общую улицу, Курт не стал, обойдясь небольшим окошком, что выглядывало в проулок между домами. Осматривать здесь, впрочем, было особо и нечего: никаких мелких бытовых вещей в доме не осталось, и уже пропахшая пылью комната была практически пустой; пустая этажерка у стены, два старых табурета и пустой стол с заляпанной въевшимися чернилами столешницей — видимо, здесь Иоганну Юниусу доводилось принимать жаждущих правосудия горожан, которым не удавалось застать его в ратуше.

— Здесь все убрали и вымыли, — заметила Нессель, медленно пройдясь по комнате и остановившись у закрытой двери в жилую часть. — Сейчас снова запылилось, но когда-то все было очень тщательно убрано.

— Дом готовили к продаже, — пожал плечами Курт, снова затворив окошко и закрыв его на задвижку. — А вещи, что тут были, судя по всему, продали по отдельности.

Нессель понуро вздохнула, кивнув, и взялась за ручку двери перед собой.

— Стой, — строго бросил Курт; ведьма вздрогнула, отступив и воззрившись на него удивленно-испуганно. — Стой, — повторил он с расстановкой. — Да, дом пустует, и быть здесь некому, и вряд ли нас здесь кто-то поджидает, но все же не стоит лезть куда-то здесь первой. Как ты видишь сама, неожиданностей в этом городе полным-полно, и случиться может что угодно и где угодно.

Нессель снова молча кивнула, отступив; Курт приоткрыл дверь, оглядев видимую с порога часть темной комнаты, и, войдя, распахнул одно из четырех окон, впустив внутрь багровый свет заходящего солнца. Здесь был общий зал — за большим столом в центре собиралась семья и гости, а судя по следам на полу и стенах, когда-то здесь стояли сундуки или коробы, этажерки, похожие на ту, что осталась в приемной комнате, висели полки…

— Хорошо прошлись, — отметил он ровно. — Будущим хозяевам немного достанется, помимо самого дома.

— У него была большая семья? — тихо спросила Нессель, осторожно проведя пальцем по пыльной столешнице; Курт неопределенно передернул плечами:

— Как сказать… В описании в протоколе сказано, что один из его сыновей умер в младенчестве, второй в возрасте четырех лет, жена — несколько лет назад… какая-то опухоль в груди… Некоторое время с ними жила сестра жены, вдова с ребенком, но около десяти лет назад вышла замуж и уехала в другой город. Посему — нет, в последние годы здесь жили только он и дочь.

— Слишком большой дом для двоих… Пустой и тяжелый.

— Это сейчас он так выглядит, — возразил Курт и, помедлив, обернулся к ведьме, многозначительно уточнив: — Или ты что-то другое имела в виду?

— Так ты сюда пришел не потому, что надеялся отыскать что-то сам, а потому что надеялся — я что-то почувствую?

— Откровенно говоря, не в последнюю очередь поэтому, — не стал спорить он. — Так ты ничего тут не ощущаешь?

— А что я должна ощутить? — устало спросила Нессель. — Что тут умер человек?

— К примеру, да. Ты сказала, что дом «тяжелый». Это потому, что он нежилой, потому что ты не привыкла к городским жилищам, потому что ты знаешь, что здесь совершилось самоубийство, или потому что ты чувствуешь, что оно здесь совершилось?

— Я уже говорила — в последнее время я вообще почти ничего и никого не чувствую, только сам город и эту… сеть. А может, и ее не чувствую тоже, а все это игры моего рассудка, потому что я знаю, что она следит за мной…

— Если верить протоколу, случилось это здесь, — сообщил Курт, открыв дверь в другую комнату, и медленно прошел внутрь, оглядывая такую же пустую, практически без мебели, коробку с запертыми ставнями. — Ты ничего тут не чувствуешь?

— Не более, чем в других комнатах… Если хочешь, я могу попытаться заставить себя прислушаться, но не знаю, что из этого выйдет, да и непонятно, что нового я узнаю: о том, что здесь погибла одинокая отчаявшаяся девушка, и без меня известно.

— Вон на той балке, видимо, и была закреплена веревка, — произнес Курт, когда свет из открытого окна позволил заметить едва видимую светлую полосу на темном старом дереве. — Со стола достала бы, а стол, согласно протоколу, стоял под балкой и чуть в стороне — так, что она вполне могла спрыгнуть с края и не достать до него снова…

— А ты надеялся найти доказательства того, что её убили?

— Как-то без удивления ты это спросила, — заметил Курт, и ведьма вздохнула:

— Я в этом не разбираюсь, но вижу, что тебе ее смерть не дает покоя… И мне кажется, ты думаешь, что в петлю девушка попала не по своей воле.

— Среди наших expertus’ов, — медленно проговорил он, идя вдоль стен и сам не понимая, что пытается увидеть, — есть разные люди, с разными способностями. Есть, например, те, кто могут ощутить, что в месте, где они находятся, произошла насильственная смерть живого существа. Однажды мне довелось работать с таким… Информация от него пришла довольно расплывчатая, но она позволила мне свернуть в нужную сторону в расследовании. Так вот он рассказал мне, что бывают люди, которые способны почти увидеть то, что происходило на месте убийства, если это было именно убийство, а не, скажем, несчастный случай или смерть от болезни. Они не так чтоб именно видят, будто бы сами присутствовали, но улавливают отдельные моменты, порой даже глазами жертвы, или ее ощущения. Единственный недостаток таких expertus’ов — в том, что они эти приступы ясновидения почти не контролируют, да и увиденное порой требует расследования само по себе, слишком всё неотчетливо и обрывочно. Насколько мне известно от Бруно, у нас таких всего парочка, при всех их несовершенствах — на вес золота, и работают они отнюдь не по заурядным убийствам… А жаль.

— Так ты пытаешься вытянуть из меня, не умею ли я это делать? — недовольно уточнила Нессель, и он качнул головой:

— Зачем вытягивать? Я прямо спрашиваю. Умеешь? Или что-то похожее? Хотя бы отдаленно? Проще говоря, я хотел бы узнать, не погиб ли здесь, помимо одинокой отчаявшейся девушки, еще и одинокий любопытствующий мужчина. Впрочем, я бы не отказался и от информации о самой девушке — в самом ли деле здесь имела место voluntaria mors[82], или Катерине Юниус, так скажем, помогли.

— Мало просишь, — с усталой злостью отозвалась Нессель. — Требуй сразу имя убийцы, описание внешности, подробности убийства и указать, где живет. А проще уж сразу вызвать дух твоего сослужителя и допросить его.

— И ты это можешь? — серьезно спросил Курт, и ведьма осеклась, глядя на него растерянно.

— Что?.. — проронила она, наконец, и он повторил:

— Ты это можешь? Призывать в наш мир души умерших?

— Это такая инквизиторская шутка, да?

— Это вопрос, — возразил он ровно. — Можешь или нет?

— Нет, — сухо отозвалась Нессель, и Курт настойчиво уточнил:

— Не умеешь или не можешь?

— А если б могла? — с вызовом спросила ведьма. — Ты бы поступился своей верой, заповедями, чистотой собственной души?

— Чистота моей души вообще штука сомнительная, посему как аргумент остаются лишь вера и заповеди. Ты не ответила.

Нессель помедлила, то ли подбирая слова, то ли решая, говорить ли вслух то, что крутится у нее в мыслях, и, наконец, медленно выговорила:

— Я знаю, что возможно вступить в связь с душами умерших. Слышала о таком. Слышала, что есть люди, которые это умеют; они не призывают души из ада или тем более рая, они могут увидеть и услышать лишь того, кто остался здесь и не смог уйти. Но обыкновенно это бывает не так, обыкновенно умершие сами пытаются обратить на себя внимание, когда дух не упокоен, когда душа отчего-либо не может спокойно удалиться, куда ей предписано Господом.

— О таком я тоже слышал, читал в старых протоколах. Как правило это бывает тогда, когда человек был убит, не похоронен должным образом… Сдается мне, это наш случай? Не может ли быть так, что душа нашего inspector’а все еще витает где-то в городе или, если этот дом и впрямь был последним, что он видел, прямо здесь? Быть может, даже в этой комнате?

— Возможно, — неопределенно ответила Нессель. — Мне никогда не приходилось связываться с подобными… событиями и сущностями.

— Но в теории, — с нажимом произнес Курт, — ты знаешь, как это делается? Как выяснить, осталась ли душа убитого здесь, среди нас, или упокоилась, как ей и полагается? В теории — это возможно?

* * *

В Официум они возвращались уже в быстро густеющем сумраке, спеша добраться до каменной громады до темноты; ускоряя шаг и вслушиваясь в далекие голоса, что доносились сквозь звенящую вечернюю тишину, Курт мрачно отметил, что едва ли не впервые за все время службы ему приходится, пробираясь по вечернему городу, опасаться отнюдь не городского отребья, а добропорядочных граждан. Разумеется, в ситуациях, когда действия властей, Конгрегации или лично его вызывали недовольство горожан, бывать доводилось; приходилось переживать и бунты, и беспорядки, но никогда прежде не было такого — никогда до сих пор майстер инквизитор не ощущал себя так, будто он и есть преступник, пошедший против веры, закона и людей. Разве что тогда, много лет назад, в далекой деревеньке… Но и тогда все было чуть иначе, тогда была ревущая, потерявшая разум толпа, и, откровенно говоря, сейчас Курт много бы отдал за то, чтобы здесь, в Бамберге, снова пришлось иметь дело с привычным взбесившимся людом, а не с этой невнятной угрозой, что лишь имела внешний облик человеков…

— Смотри, — чуть слышно шепнула Нессель, чуть замедлившись, и Курт, на мгновение сбившись с шага, так же тихо отозвался:

— Не останавливайся. Если что — держись рядом. Не за спиной, рядом. Поняла?

Ведьма молча кивнула, сжав в ладони бусины розария, и зашагала дальше, глядя прямо перед собой и вместе с тем всеми силами стараясь не смотреть на лица людей, что приближались, отделившись от чуть поредевшей толпы, все еще теснящейся у Официума.

Остановиться все же пришлось, когда пара десятков пропотевших под жарким солнцем тел преградили путь; горожане молча сгрудились посреди улочки, не давая пройти к площади перед зданием, переминаясь с ноги на ногу и косясь друг на друга. Боятся, отметил Курт, глядя на то, как каждый косится на другого, ожидая, что тот заговорит первым; стало быть, Рубикон еще не перейден… Пока еще боятся…

— Их увели отсюда, — наконец, неуверенно произнес кто-то из-за спин сотоварищей, и стоящие впереди закивали — все еще молча, по-прежнему переглядываясь, будто в поисках поддержки. — Увели в тюрьму, это зачем?

— Если вы разумеете арестованных, — как можно спокойнее отозвался Курт, — то эти вопросы, я полагаю, надлежит задавать рату. Теперь судьба ваших соседей зависит от них и от суда.

— Так это вы велели их увести, — возразил горожанин, стоящий напротив, и, словно ободрившись звуками собственного голоса, продолжил уже уверенней: — Вы ж их арестовали. Вы обвинили. И рату тоже отдали вы. Это к чему?

— Я уже все сказал, — пожал плечами Курт. — В данном случае расследование заняло немного времени, и все указывает на невиновность Ульрики Фарбер и виновность задержанных. Они совершили убийство; и хотя главные преступники уже понесли наказание, арестованные были в том убийстве соучастниками…

— А она точно невиновная? — хмуро возразил низкорослый лысеющий мужичонка впереди. — Мы не то чтоб вам не верили, майстер инквизитор, просто странно это все. А еще говорят…

— Да? — сухо переспросил Курт, когда тот умолк, косясь на стоящую рядом Нессель, и горожанин решительно договорил, распрямившись, точно на допросе:

— Говорят, что с вами ведьма ходит.

— Кто говорит? — уточнил он безвыразительно, почти физически ощутив, как его подопечная затаила дыхание и сжалась, с заметным трудом держа себя в руках; горожанин неопределенно указал себе за спину коротким движением — туда, где подле Официума толпились люди:

— Да вот все говорят. Что ведьма с вами ходит, и она, может, в ваше расследование примешалась. И может, это вообще она нашего инквизитора истребила… Может, и девчонка впрямь была не виновата, а вот эта… на нее глаза и отвела.

— Вот оно как, стало быть… — произнес Курт неспешно и, выдержав мгновение тишины, спросил: — Ты знаешь, что значит «expertus» и кто они такие?

— Ну… это конгрегаты такие особенные, — неуверенно ответил кто-то, когда горожанин лишь молча пожал плечами. — Вроде малефиков, только без малефиции, а наоборот. Свои как бы. Прирученные.

— В целом верно, — все так же ровно согласился Курт. — Так вот сестра Готтер — такой expertus. Вот только причинить кому-либо вред она не может — она лекарь.

— И все? — с подозрением переспросил лысеющий мужичонка. — Вот сдается мне, майстер инквизитор, что недоговариваете вы чего-то, а это знаете как… Настораживает это.

— Нет, это не все, — с готовностью подтвердил он. — Еще она улавливает людские чувства. Видит, когда человек лжет, скажем.

— Так я ж говорил, — почти торжествующе выговорил горожанин в каком-то невероятного покроя одеянии кричаще-синего цвета, более подходящем для дорвавшегося до богатства титулоносца[83]. — Вот говорил: никакая не ведьма, это он ее для расследования с собой таскает… Так, майстер инквизитор? Она вам на допросе угадывает, кто вам врет, а кто нет?

— Примерно так, — кивнул Курт, и бамбержец расплылся в самодовольной улыбке, повторив:

— А я говорил. Я же знаю, я про них много слышал. Один такой в Кельне, говорят, разнюхал, где убивали людей, а через это инквизиторы потом нашли и самого того, кто душегубствовал. Я знаю, мне деверь рассказывал, он тогда там жил. Правда это, майстер инквизитор?

— Правда, — подтвердил он, и горожанин пихнул локтем в бок своего соседа в похожем камзолоподобном платье, столь же дикого покроя, но уже ярко-бордового цвета:

— Слышь? Я ж говорил.

— Я то же самое говорил, — поджал губы тот, и горожанин в синем насмешливо скривился:

— Ну да, конечно. Ты другое говорил. А прав был я.

— Ладно… — протянул бордовый камзол недовольно и, выудив весьма тощий кошель, начал неохотно отсчитывать серебряные кругляши грошей.

Курт вопросительно поднял бровь, и синий бамбержец смешался, смущенно передернув плечами:

— Ну а что… Нечего спорить, если не знаешь, верно ж ведь, майстер инквизитор? А я говорил… Ну и вот…

— Верно, — подчеркнуто доброжелательно улыбнулся он, походя похлопав горожанина по плечу, взял Нессель за руку и двинулся дальше, сквозь толпу, что следила за происходящим неотрывным взором множества глаз.

До самых дверей Официума никто более не пытался заговорить или заступить им путь.

Глава 23

— Ван Алены явились и ушли.

Курт слушал отчет Ульмера, сидя за столом с одиноким светильником в полутемной комнате, подперев голову руками и время от времени массируя усталые глаза кончиками пальцев; насильно втрамбованный в себя ужин порывался отозваться изжогой, а голова мелко пульсировала смешанной болью — от усталости, в висках, и той самой, противной, неотступной, острой, над переносицей. Нессель сидела рядом, сложив перед собою руки на столешнице и улегшись на них головой; рассеянный взгляд ведьмы вперился в дрожащий огонек над глиняной плошкой, и того, что говорилось рядом с нею, она, кажется, даже не слышала. Ульмер восседал напротив, пытаясь держать себя ровно и изображая бодрость, однако заметные синяки под глазами молодого инквизитора сводили всё его лицедейство на нет.

— Старший сказал, что в городе тревожно, и его… гм… свидетельница, подруга покойной дочери Юниуса, сообщила, что среди горожан распространяются слухи, будто сестра Готтер — ведьма и…

— С этим я разобрался, — тяжело выговорил Курт и, подумав, уточнил: — Частично и временно. Разумеется, завтра об этом заговорят с новой силой.

— Боюсь, да, — уныло согласился Ульмер. — Младший Ван Ален пожаловался, что владелец «Святого Густава» ведет неприятные разговоры о вашем самодурстве (простите, это дословно) и считает, что вы «решили припомнить былые времена», устроив массовую казнь. Ваша репутация тут сыграла не на руку… Также братья говорят, что Густав косится и на них, так как их не раз видели с вами вместе, видели, как вы вели с ними беседы, видели, что старший Ван Ален был вместе с сестрой Готтер у ратуши этим утром… Словом, идут слухи, что вы то ли наняли их, то ли соблазнили чем, то ли они что-то вроде вольных охотников на ведьм, каковые были прежде, и вы взяли их в дело… Не знаю, во что это может вылиться, майстер Гессе, но город начинает закипать, и слухи бродят один другого несуразней и опасней.

— Ван Алены остались в «Густаве»?

— Да, — отозвался Ульмер с явным неодобрением. — Сказали, что «пусть попробуют сунуться» и добавили, что не хотят усугублять ситуацию, а она усугубится, если они при малейшем намеке на опасность побегут прятаться под ваше крыло: в глазах горожан это лишь докажет, что братья состоят с вами в каком-то сговоре.

— В чем-то они правы, — вздохнул Курт, снова потерев глаза, и кивнул: — Что с остальным?

— Заняться окормлением арестованных я не успел: явились магистратские и забрали всех. Нужные документы я оформил ad imperatum[84]. Если хотите, можете просмотреть их лично, но поверьте, уж в чем, а в этом у меня опыт большой.

— Верю, — устало усмехнулся Курт. — За первые пару лет службы я тоже если в чем и поднаторел, так это в составлении отчетов и протоколов… Как мать убитой?

— Плохо. Несколько раз просилась возвратиться домой; я объяснил, как мог, насколько это опасно, и она то ли вняла моему настоянию, то ли устала спорить… В целом ведет себя довольно тихо и проблем не доставляет… О погребении девочки, майстера Нойердорфа и Хальса я договорился, протоколы допросов арестованных переписал набело. Как только пожелаете — могу предоставить их вам… Как только передохнёте, — уточнил Ульмер, переведя взгляд с Курта на почти уже засыпающую ведьму. — Я вижу, вам это нужно.

— Не помешало бы, — согласился Курт со вздохом. — Денек сегодня выдался не из лучших.

— Вам удалось что-то узнать? — осторожно спросил инквизитор и, помедлив, неловко пояснил: — Мне кажется, вы что-то нашли и обдумываете это сейчас… Об этом можно рассказать мне? Как знать, вдруг я смогу чем-то помочь…

— Быть может, позже, — возразил он, поднявшись. — Когда обдумаю. Не люблю вываливать на обозрение половинки идей и выводов: это после сбивает с мысли… Сейчас действительно стоит передохнуть. В здешнем общежитии найдется комната с двумя лежанками?

— Вам… нужна комната на двоих? — заметно смутившись, переспросил Ульмер, и Курт покривился в укоризненной улыбке, с нажимом повторив:

— С двумя кроватями, Петер. Попросту обстоятельства складываются таким образом, что оставлять Готтер без присмотра — дело рискованное и для нее опасное; я бы не хотел упускать ее из виду даже на минуту.

— Но здесь, в этом здании…

— …тоже опасно, — твердо оборвал Курт, и Ульмер осекся, растерянно замерев, и он, подумав, кивнул: — Хорошо. Кое-какие выводы я тебе изложу. Точнее, задам пару вопросов, и ты сам на них ответишь, и если после этих ответов тебе не придет в голову то же, что мне — значит, одному из нас пора снимать Знак… Вспомни, кто был связан с покойным судьей в деле о той лавчонке, из-за которой все завертелось. Канцлер. Как он умер?

— Утонул…

— Нет, не так отвечаешь; он умер случайно. Случайно споткнулся, случайно упал, утонул. Теперь девица, несостоявшаяся жена одного из причастных. Как она умерла?

— Ее-то как раз убили, и…

— Ее решил убить любовник — совершенно случайно именно накануне того дня, когда я решил с ней поговорить. Да, сама смерть была не естественной, но почему-то этому пьянчуге пришла в голову мысль о душегубстве именно той ночью, не раньше, не позже, а именно тогда. Porro[85]. Кристиан Хальс. Как он умер?

— Случайно, — уверенно выговорил Ульмер, и Курт кивнул:

— Да. Оказался не в том месте и не в то время и совершенно случайно погиб — именно в тот день, когда хотел сообщить мне что-то важное, когда нашел какую-то ниточку, потянув за которую, по его мнению, я и мог распутать весь этот клубок. Ergo, имеем следующее: три человека, связанных с делом, которым интересовался Георг Штаудт, внезапно и случайно умирают. А сегодня, когда мы с Готтер проходили по одной из улочек, с крыши дома сорвалась черепица. Не одна черепичина, а хорошая груда, которая оборвала собою водосток и вместе с ним рухнула туда, где миг назад была Готтер; и если б нам не посчастливилось, Петер, это был бы четвертый человек, так или иначе связанный с делом и случайно погибший. Какие мысли по этому поводу?

Ульмер несколько мгновений смотрел на него молча и с заметной растерянностью, даже, кажется, с легким испугом — то ли от тех самых мыслей и предположений, то ли опасаясь сказать нечто такое, из чего легенда Конгрегации сделает вывод, что он напрасно потратил десять лет жизни в академии.

— Вы, — наконец, проговорил он осторожно, — хотите сказать, что все это — воля человека? Не совпадения, не случайности, а преднамеренные действия какого-то… малефика? Но как такое возможно? С кем мы, в таком случае, имеем дело, если он способен на… — Ульмер запнулся, подбирая слова, и, так и не найдя нужного, договорил: — такое?

— Пока не знаю, — вздохнул Курт. — Я даже не знаю, какое оно, это самое «такое». Что мы имеем в случае с убийством гулящей невесты? Внезапно одолевшее желание ее любовника пойти и разобраться с ней. Причем, он даже не намеревался ее убивать, изначально он пытался воззвать к ее чувствам и совести, убийство было спонтанным. Разумеется, я могу допустить, что второй раз нарвался на один и тот же прием — некоего человека, способного внушить другому совершение какого-то деяния. Он мог застать будущего убийцу одного дома, в проулке, в толпе — и внедрить в его мысли последовательность действий: напроситься на разговор с девицей, взбелениться, убить.

— Но вам так не кажется?

— Если допустить такую вероятность, — кивнул Курт, — придется допустить и то, что против нас работает целая шайка. Один — умеет внушать мысли и действия. Второй — обладает способностью толкать предметы и живых существ силой мысли.

— Канцлер…

— Да, Петер. Канцлер. Он просто шел, споткнулся и упал в канал — на глазах у всех. Или мы принимаем как факт, что это была случайность, или кто-то столкнул его в воду так, что этого никто не увидел. То есть, не касаясь его руками; ибо свидетели говорят, что был поздний вечер, улицы — малолюдны, а на мостике подле канцлера и вовсе не было никого. Потому его и не успели спасти — единственные свидетели произошедшего находились на таком расстоянии, что он успел нахлебаться воды, пока они подбежали к месту происшествия. Ergo, мы имеем уже двоих малефиков.

— Или одного, но обладающего многими способностями? — предположил Ульмер неуверенно; Курт неопределенно передернул плечами:

— Такой вариант приходится допускать тоже, однако что-то уж больно талантливый сукин сын у нас выходит — ибо еще в его арсенале имеется также управление молниями. Воздействие на волю, бесконтактный удар, власть над молниями… Вряд ли это разные грани одного умения, слишком сильно различаются между собой; не чересчур ли много навыков для одного чародея?

— Полагаете, таких не бывает?

— Бывают, — отозвался Курт недовольно. — Я лично не встречал, но убежден, что природа, Ад или что похуже способны породить и не такое… И придется оставить некую долю вероятности на то, что нам мог попасться именно такой. Или, в самом деле, группа малефиков. Но главное — и тот, и этот вариант подразумевают, что происходит нечто очень серьезное, если в происходящем в Бамберге задействованы такие силы.

— А Ульрика Фарбер? Как это событие укладывается в вашу схему?

— В схему, которой нет? — уныло хмыкнул Курт. — Пока не могу сказать. Либо никак, либо это проявление первого таланта нашего одаренного малефика (или одного из сообщников, если верен второй вариант), и кому-то из горожан внушили мысль о ее виновности, он завел двоих, троих, те — десятерых, а остальные попросту повелись на зов толпы. Я бы предположил именно так… Но то, что произошло дальше — уверен, это в их планы не входило, и сейчас они в не меньшей растерянности, чем я, ты и весь город. У Господа Бога, Петер, неплохое чувство юмора; гнусноватое порой, но неплохое. Вмешаться в события в такой момент… Сейчас тем, кто заварил эту кашу, должно быть очень неуютно.

— Тогда почему… — начал Ульмер, запнулся и, неловко кашлянув, тихо докончил: — почему Он не вмешался раньше и не спас ее?

— Кто знает, — отозвался Курт со вздохом. — Было время — и я бы задавался подобным вопросом… Почему угодно. Потому что, если б не это событие, через год Ульрика должна была умереть от тяжелой и мучительной болезни. Потому что через месяц она споткнулась бы на мостике и утонула. Потому что через пять лет она вдруг стала бы непотребной девкой и убила спьяну своего ребенка из-за слишком громкого плача, или мужа — из-за громкого храпа. Потому что прожила бы всю жизнь, как должно, но пусто… Вариантов тьма, и мы понятия не имеем, какой из них верен; или никакой, и причина настолько неочевидна, что нам до нее никогда не додуматься. Investigabiles viae Eius[86], Петер. Мы можем или попытаться догадаться о них, или принять их как есть и действовать, исходя из этого.

— И как именно вы намерены действовать, майстер Гессе?

— Сейчас не могу сказать, — не сразу ответил Курт. — Сейчас я слишком устал и валюсь с ног, надо дать отдохнуть и телу, и мозгу, иначе одному Богу известно, что мне взбредет в голову. Завтра буду думать, буду пытаться найти какую-нибудь ниточку… Если к вечеру ничего не надумаю — послезавтра утром отправлю наверх отчет, исходя из ситуации: опишу происходящее и затребую сюда всех не занятых expertus’ов, каких мне только смогут предоставить, пусть разбираются они. Пусть вынюхивают, выслушивают, высматривают; быть может, их силами отыскать след, ведущий к нашему талантливому сукину сыну, будет куда проще.

— Отчет… — повторила за ним Нессель, когда Ульмер вышел, дабы подготовить для майстера инквизитора и его подопечной требуемую двуспальную комнату. — Как ты его отправишь? Кому ты можешь верить здесь?

— Есть жеребец Штаудта и стражи Официума, — пожал плечами он, — есть множество других способов передать письмо, а шифр у меня особый — его никто, кроме меня и Совета, все равно не сможет прочитать… Не это главная проблема. Главная проблема — завтрашний день. Завтра решится многое.

— Ты все-таки пришел к чему-то, — уверенно сказала ведьма, распрямившись и устало вздохнув. — Что-то решил уже сегодня, только не говоришь, что.

— Верно, — кивнул Курт, — не говорю. И тебе пока не скажу тоже… У тебя есть какое-нибудь не слишком тяжкое сонное зелье в твоих запасах? Хотелось бы выспаться сегодня как следует.

* * *

Выспаться как следует, разумеется, не удалось; открывая глаза под негромкий, какой-то подчеркнуто аккуратный, но настойчивый стук в дверь, Курт обреченно подумал, что сейчас скорее удивился б спокойному утру и отсутствию внезапных новостей. С другой стороны, именно это и было бы в сложившихся обстоятельствах всего подозрительней…

На пороге стоял Ульмер — тоже еще сонный и встрепанный; молодой инквизитор взволнованно теребил рукав, перетаптывался с ноги на ногу и едва не припрыгивал на месте, спеша сообщить принесенную им новость.

— Епископ тут, — без приветствия выпалил он и, увидев, как Курт вопросительно поднял брови, закивал, отчего-то понизив голос почти до шепота: — Вот-вот, я тоже удивился. Он сидит в своей резиденции безвылазно, носу не кажет оттуда неделями, появляясь в городе лишь по большим праздникам и важным событиям… Разумеется, вчерашнее событие было важным, но отчего-то именно вчера-то он и не явился, а сегодня с раннего утра уже тут.

— Вчера я пытался пристыдить эту старую развалину, — заметил Курт, даже не пытаясь скрыть удивления. — Пытался призвать его к порядку и совести, напомнив, что все-таки он духовный пастырь этого города и именно его слово сейчас на многое может повлиять… Но, откровенно говоря, по тому, как мы расстались — не думал, что мои слова возымели действие.

— Видимо, все же вы в нем что-то пробудили, майстер Гессе. Едва рассвело — а носилки с ним уже были в Бамберге, хотя, судя по всему, ему стало хуже, и ногу раздуло, как говорят, просто страшно.

— Где он сейчас?

— На соборной площади, — неопределенно махнув рукой в сторону, ответил Ульмер. — И самое главное, майстер Гессе: люди ушли от Официума. Осталось, быть может, человек пять или около того, бродят поврозь в отдалении, а остальных как ветром сдуло, как и с других мест сборищ; говорят — и от ратуши тоже.

— Кто говорит?

— Ваш друг Ван Ален был здесь несколько минут назад. Оставаться не стал, только сообщил новость — и почти убежал, сказал «я должен видеть, что происходит». Горожане ушли к площади. Похоже, что Его Преосвященство намеревается обратиться к пастве… Я решил, вам надо это знать, и немедленно.

— Правильно решил, — одобрил Курт и, подумав, кивнул: — Мы с Готтер идем туда. Я должен услышать, что он скажет, и увидеть, чем это кончится. Будь здесь, и будь в готовности к любым поворотам.

— К… любым? — переспросил Ульмер с опаской. — Вы полагаете, может стать только хуже?..

— В таких ситуациях уверенным нельзя быть никогда и ни в чем, Петер. Будь здесь. Будь готов ко всему; в первую очередь — к тому, что спустя какое-то время мы с Готтер примчимся обратно, спотыкаясь и сквернословя, и первое, что тебе надо будет сделать — это быстро открыть нам двери и столь же быстро их за нами запереть. Стража, я надеюсь, не рванула вместе со всеми на площадь?

— Нет, все здесь. Все пятеро, — с усталой иронией уточнил молодой инквизитор, и Курт передернул плечами:

— Всё ж лучше, чем ничего… Страже вели быть начеку. За пределы стен — не соваться. Сам — тоже ни шагу наружу. Это — понятно?

— Да, майстер Гессе! — четко выговорил Ульмер и, развернувшись, почти бегом устремился к лестнице вниз.

— Епископ? — переспросила Нессель, когда Курт, закрыв дверь, сдернул фельдрок со спинки кровати.

— Сам удивлен… Тебе придется пойти со мной. Не знаю, насколько верны твои выкладки насчет моего спасительного присутствия, но тут я тебя точно не оставлю, а мне надо к собору.

— Почти готова, — кивнула Нессель, торопливо возясь с платьем. — И я бы сама здесь не осталась: мне тоже интересно увидеть и услышать, что будет. Неужто ты все-таки сумел до него достучаться?

— Я был уверен, что слова потратил впустую. Быть может, служка, которого он послал на разведку, явился к нему с таким отчетом, что святой отец перетрусил еще больше и решил, что дело пахнет беспорядками, а за это его собственное церковное начальство по головке не погладит? Да и внимание Конгрегации, которого он так стремится избежать, в этом случае будет обеспечено самое пристальное; и хорошо еще, если не при поддержке императорских служак.

— И до него наверняка дошли уже слухи, что в его городе в довесок к прочему убита императорская фаворитка, — добавила Нессель, неловко заправляя строптивые пряди под впопыхах повязанный крюзелер, и осеклась на полуслове, замерев. — Прости…

— Все верно, — кивнул Курт, на ее замешательство никак не отреагировав, застегнул ремень с оружием и, на ходу натягивая перчатки, ровно осведомился: — Готова?.. Идем.

По коридору Официума и улицам Бамберга они почти бежали. Ульмер был прав — горожане и впрямь покинули площадь перед оплотом Конгрегации и перестали кучковаться на улицах, и хотя сейчас город по-прежнему казался вымершим, что-то неуловимое изменилось, и давящая тяжесть пусть не исчезла, однако словно дала трещину, как старая каменная плита. Времени с визита Ван Алена, по расчетам Курта, прошло уже довольно много, и он все ускорял и ускорял шаг, понимая, что самое главное уже наверняка пропустил, и спеша успеть увидеть хотя бы финал того действа, что сейчас происходило у стен собора. Тот факт, что епископ не затеял производить внушение внутри, говорил о том, что на эту внезапную проповедь собирается в буквальном смысле почти весь Бамберг…

Когда нога поехала в сторону, поскользнувшись на чем-то вязком, Курт взмахнул руками, чтобы удержать равновесие; в лодыжке больно стрельнуло, ступня на миг онемела, и тело завалилось в сторону, увлекаемое к земле собственным весом. Курт извернулся, чтобы упасть не на руки и не лицом вниз, и завалился в уличную пыль плечом, проклиная и мятежных горожан, и внезапно усовестившегося епископа, и собственную неуклюжесть, за каковую, если б он был сейчас рядом, инструктор наверняка устроил бы неслабую выволочку…

Боль в лодыжке исчезла быстро — видимо, никаких повреждений не было, разве что слегка потянул связку; он уперся ладонью в землю, чтобы подняться, и замер, глядя на то, что было прямо перед глазами и куда лишь благодаря остаткам сноровки во все еще сонном теле не ткнулся виском. Старая, не один день назад отломанная деревянная деталь — не то кусок столешницы, не то угол амбарного сундука, потемневший, покрытый высохшей грязью и с торчащим на полпальца строго вверх деревянным гвоздем.

— Господи…

Нессель, кажется, лишь сейчас поняла, что случилось — за эти три мгновения ведьма успела пробежать несколько шагов вперед и сейчас смотрела на Курта почти с ужасом, лишь теперь осознав произошедшее.

— В порядке, — коротко бросил он, поднявшись на ноги и мимовольно отряхнув плечо; обернувшись, посмотрел на такой незаметный в серой пыли серый деревянный обломок и кивнул: — Идем.

Губы Нессель дрогнули, но лишь сжались в тонкую линию, и спрашивать о чем-то, возражать или говорить ведьма не стала, лишь кивнув и двинувшись по улице дальше. Курт снова прибавил шагу, отмечая, что никакой боли в ноге уже нет, и лишь ушибленное оземь плечо тихо и противно ноет, напоминая о едва не приключившемся непоправимом. Дальше он шел, глядя под ноги и по сторонам, косясь на крыши, и было видно, что ведьма тоже настороженно озирается, стараясь держаться к нему поближе…

— Смотри… — чуть слышно пробормотала Нессель, вновь замедлившись и, кажется, с трудом удержавшись от того, чтобы остановиться вовсе.

Курт придержал шаг тоже, увидев то, что открылось за поворотом улицы — море людей, штилевое, тихое, безмолвное; люди стояли огромной плотной толпой, тесно сбившись, чтобы оказаться поближе к соборному крыльцу, и молчали, чтобы не пропустить ни слова. А слова разлетались над площадью невероятно громко в утренней тишине; голос был тот самый, уже знакомый, что майстер инквизитор слышал в пыльной комнатке епископской резиденции, но сейчас словно говорил другой человек — голос гремел и разносился над площадью невероятно отчетливо, будто бы и не старик, одолеваемый немощью, обращался к пастве, а полный сил и воодушевления полководец во цвете лет…

— Ближе, — тихо шепнул Курт и вновь ускорил шаг, вклинившись в толпу.

Его снова пропускали — как тогда, у ратуши, не пытаясь преградить путь, не шикая и не одаривая недовольными взглядами на попытки растолкать стоящих локтями, просто молча сдвигались в сторону, прижимаясь друг к другу и позволяя пройти двум припоздавшим слушателям.

— И как сказал Господь о Вавилоне, — вещал не видимый отсюда проповедник, — «egredimini de medio eius, populus meus, ut salvet unusquisque animam suam ab ira furoris Domini». «Выходи из среды его, народ Мой, и спасайте каждый душу свою от пламенного гнева Господа». Это что же, было сказано об одном только Вавилоне? Нет. Должно ли нам сейчас решить «нет, это Господь говорил о Вавилоне, до нас это не имеет касательства»? Нет, мы знаем, что Вавилон есть символ — символ земного града, погрязшего во грехе, в гордыне, тщеславии. Символ всего мира, в коем человек позабыл о Господних заповедях и проходит свой путь не как должно, не в согласии с Богом, а в единении со своими пороками — проходит в малочувствии, холодности, безмыслии, а если что и пробуждается в душе, то лишь низменные страсти, блуд, алчность, гнев.

Епископ на мгновение умолк, чтобы перевести дух, и стало слышно дыхание толпы — едва ощутимое, будто и не было здесь сотен людей, будто площадь была заставлена неподвижными статуями, еще более неживыми, чем застывший в Соборе Всадник. Курт сжал руку Нессель крепче, чтобы не потерять ее в толпе, и продолжил пробиваться сквозь плотную людскую массу, почти непроницаемую по мере приближения к крыльцу.

— Гнев! — возвысился голос проповедника; отсюда уже было видно часть его лица — сосредоточенного и заметно раскрасневшегося от усилия, с каковым епископ держался на ногах. — И на что же гневается человек? На всё и на всех! На всех, кроме себя самого. На врагов и друзей, на духовника, на соседа, на неудачи и бедствия, даже на Господа! Когда Его волею случаются напасти и происходит воздаяние за наши грехи — мы первым делом не каемся, не пытаемся отыскать в своей душе след греха, дабы вырвать его с корнем, как сорняк, не взращиваем в себе благодать и добродетель. Как говорит апостол в послании к Римлянам, «condelector enim legi Dei secundum interiorem hominem, video autem aliam legem in membris meis, repugnantem legi mentis meae et captivantem me in lege peccati quae est in membris meis». «Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих». А мы забываем о собственной греховной сути и гневаемся на Господню кару. Вдумайтесь! Это гнев на Господа. А что же должно делать верное чадо Его? Смирение — вот первый шаг. Смиряясь, мы говорим: да, Господи, мы заслужили Твое наказание. Даже когда мнится, что никакой вины нет на нас, разве не виднее это Тому, кто зрит души? И разве не должны мы вместо пустого гнева всеми силами искать пути примирения с Создателем?

До первого ряда оставалось всего несколько шагов, и на мгновение Курт подумал, что не стоит искушать судьбу — пробиваться сквозь тесноту стало почти невозможно, и как знать, не окажется ли эта толпа в конце концов ловушкой, из которой невозможно будет выбраться. Но люди по-прежнему сдвигались теснее, пропуская человека с Сигнумом вперед, к гремящему голосу проповедника, и Курт решительно двинулся дальше, буквально вывалившись на небольшое пустое пространство перед соборным крыльцом.

— Однажды мы услышим те самые слова: «Prope est in ianuis!» — «близ есть, при дверях!». Однажды наступит время, когда покаяние уже не поможет. Вдумайтесь! Послушайте! Вообразите себе, почувствуйте душою, что это, когда покаяние, смирение, наше единственное оружие против греха и наш единственный путь к спасению — все это отнимется и не будет более иметь значимости, ибо время придет. Но сказано также: «Non secundum peccata nostra fecit nobis neque secundum iniquitates nostras retribuit nobis, quantum enim excelsius est caelum terra, tantum confortata est misericordia Eius super timentes eum». «Не по беззакониям нашим сотворил нам, и не по грехам нашим воздал нам, ибо как высоко небо над землею, так велика милость к боящимся Его». Посмотрите вокруг. Этот город еще не пал в руинах, ваших детей не поразил мор, земля родит, а небеса посылают нам солнце и дождь.

Епископ вновь умолк, встретившись взглядом с Куртом, стоящим теперь в первом ряду, и продолжил — все столь же отчетливо, громко, твердо:

— Небеса волею Господней посылают нам и разящий огнь. Служителей, чей крест был в том, чтобы оберегать этот город, детей его, эту землю от порождений тьмы кромешной и служителей ее, Он отнял у нас одного за другим. Отнял, оставив без защиты. Но истинной защитой вашей был и остался лишь Он Сам, Господь, к коему и надлежало возносить молитвы и на коего следовало полагаться, Господь как бы сказал вам: «вот, оставляю вас наедине с собою и миром, оглянитесь на путь, что вы прошли, задумайтесь над своими грехами, загляните в свою душу». И что же? Как поступили вы? Точно дети малые, неразумные, которые, оставшись в комнате одни, бьют посуду и портят утварь, ломают вещи отца и разливают закваску матери! Что же вы ответили Господу на его вразумление? Вы сказали ему, что не напрасно он отнял у вас заступников, что заслужили кару, потому как без надзирающего ока не сумели прожить и единого дня.

Епископ умолк, опустив возведенный к небесам взор на толпу, и медленно, тяжело, точно взрезая, обвел взглядом первые ряды.

— Господь даже не обрушил еще свой гнев на град сей сполна, — продолжил он, внезапно чуть понизив голос, и толпа у крыльца, кажется, вовсе перестала дышать. — Еще не явил и десятой доли должного воздаяния, а вы уже впали в уныние, гнев и гордыню. Какая страшная смесь! Ослепленные унынием и гневом, в гордыне своей вы присвоили себе право быть судьями, когда Истинный Судия лишь одного и ждал от вас: покаяния и смирения. И что же? Смерть! Смерть безвинного чада Божия — вот итог вашего греха! Искушение долготерпения Господня — вот итог! И покарание грешников, убийц, пошедших против воли Его. Пока, — с нажимом добавил епископ, выдержав мгновение тишины, — только их. Пока гнев Его сокрушил лишь тех, кто своей рукой и своим словом принял на себя грех душегубства, и поразил язвами и ранами тех, кто молчанием или одобрением своим содействовал злодеянию. Некогда Иона был послан в Ниневию, дабы вразумить жителей ее, и они раскаялись, и гнев Господень не пролился на этот город, не смел его с лица Земли, подобно Содому и Гоморре, а что же вы? И ведь так же, как Ниневию, Господь в милости своей не оставил вас наедине со Своим гневом, наедине с бедами и напастями, наедине с грехом своим. Были средь вас те, кто волей и благословением Его наделен властью вязать и разрешать, и как же вы поступили? Что вы делали? Упорствовали во грехе, в гневе и гордыни!

На мгновение Курт почти физически ощутил десятки взглядов, что прежде были безотрывно направлены на проповедника, а теперь сместились к нему, и отчего-то стало неуютно и холодно, хотя во взглядах этих теперь не было ни затаенной злобы, ни подозрительности, ни неприязни…

— Время еще есть, — продолжил епископ ровно. — Еще не при дверях. Еще не решил Господь, что пришло время кары и для тех, кто встал на сторону злодеев и пожелал подняться против властей, против служителей Его, служителей правды. Еще есть время одуматься и отвратить Его гнев.

Последнее слово повисло в воздухе, будто грозовая туча, распростершись над площадью, над людьми вокруг; епископ развернулся и, тяжело передвигая ноги, прихрамывая, молча скрылся в едва освещенном ранним солнцем нутре собора. Его молчание тоже осталось здесь, окутавши толпу, точно туман, плотный, непроницаемый, тяжелый. Горожане все так же молча стояли, не двигаясь с места, не переговариваясь, не глядя друг на друга, и сколько себя помнил — Курт такое видел впервые; обыкновенно после всякой проповеди в толпе поднимается шум или хотя бы редкий гомон, обыкновенно слышны горячие или равнодушные обсуждения сказанного или хотя бы насмешливые замечания. Сейчас, здесь, была тишина…

Курт снова взял ведьму за руку и, молча потянув ее за собою, неспешно зашагал к крыльцу собора; медленно поднявшись по ступеням, обернулся, бросив взгляд в толпу, и ушел внутрь, под молчаливые высокие своды.

Георг фон Киппенбергер сидел чуть поодаль от застывшего на консоли Всадника, вытянув опухшую ногу в сторону, привалившись к спинке скамьи, и смотрел на каменное изваяние задумчиво и устало. Молчаливый понурый служка, склонившись к епископу, обмахивал его нездорово раскрасневшееся, взмокшее лицо сложенным пополам листом пергамента, и судя по заметным складкам и вмятинам, этот нехитрый инструмент нарочно носился с собою исключительно ради таких целей.

— Должен заметить, Ваше Преосвященство, — негромко проговорил Курт, приблизившись, — вы меня поразили. И судя по всему, не одного меня.

— Доброго вам утра, майстер инквизитор, — тяжело проговорил тот, и вновь показалось, что там, снаружи, минуту назад говорил совсем другой человек — настолько этот голос был утомленным, тихим и каким-то надтреснутым. — Я, в свою очередь, должен сказать, что вы были правы. Отсиживаться за каменными стенами, когда паства погибает во всех смыслах, недопустимо и непростительно.

— Не думал, что мои слова возымеют хоть какое-то действие, — заметил Курт, усевшись рядом с ним; Нессель присела на дальнем краю скамьи, молча глядя в сторону распахнутых дверей собора. — Вашу резиденцию, признаюсь, я покинул в более чем безрадостном расположении духа.

— Не стану скрывать, что в тот момент я и сам полагал так же, — вздохнул епископ, движением руки отослав служку прочь. — Потому как, в свою очередь, сомневался в силе собственного слова. Сейчас даже опасаюсь выглянуть и посмотреть, чего мне удалось добиться… или не удалось.

— Сдается мне, вы скромничаете, Ваше Преосвященство, — возразил Курт с усмешкой. — Судя по тому, с какой поспешностью весь город бросился к собору и как внимательно вас слушали — ваше имя и слово здесь многое значат и принимаются всерьез.

— Знали б вы, каких душевных сил мне это стоит, майстер инквизитор… Человеческая душа — потемки, и никогда не знаешь, как в ней отзовется сказанное, и всякий раз мне думается: вот, одно неверное слово — и вместо спасения я принесу своей проповедью погибель.

Курт лишь кивнул, ничего не ответив и не возразив, видя, что это «знали бы вы» смысл имело риторический и было не более чем фигурой речи — уж фон Киппенбергер-то, столь наслышанный о его подвигах, не мог не знать, что майстеру инквизитору не раз доводилось побывать в его шкуре. Минута протекла в тишине; епископ все так же смотрел на статую на консоли, Нессель поодаль сидела по-прежнему безмолвно и даже не шевелясь…

— Кто это? — спросил Курт, кивнув на Всадника. — Мне довелось услышать уже с полдюжины версий — как на тему личности изображенного святого, так и появления здесь этого изваяния. А по-вашему, кто это и откуда взялся?

— Я не знаю… — задумчиво вздохнул фон Киппенбергер. — Кем бы он ни был, я вижу в нем, как и многие, заступника перед Господом. А что до появления… — он помедлил и договорил, коротко улыбнувшись: — Мне по душе версия с ангелами. Вообще же, майстер инквизитор, вдумайтесь: разве все это — не символ мироустройства? Некий святой покровительствует этому городу, и никому не ведомо, как его образ появился здесь, но разве так уж это важно для спасения? Нет, для спасения важна вера. А мы всё пытаемся докопаться до чего-то, вспороть, залезть в нутро руками…

— …вложить персты.

— Да, — кивнул епископ. — Думаю, вы-то уж меня понимаете… Это как образ всего человечества и Господа: будем ли мы пытаться слабым разумом нашим постичь непостижимое, или на первом месте для нас будет вера — без каверзных вопросов Ему, без требований, без попыток влезть на ступени Его трона и пощупать раны от гвоздей… Что изменится от того, что станет известно имя этого святого мужа или имя создателя этой статуи, или то, какими кранами и ухищрениями кто устанавливал ее здесь? Разумеется, для хронистов это представляет интерес, я не спорю, но для спасения души каждого из нас — вряд ли. Он здесь, и Господь с нами, а что еще требуется доброму католику для спасения?..

Курт вновь не ответил, тоже глядя на каменное лицо и вспоминая шепот ведьмы — «живой»…

— Пожалуй, рискну выйти наружу, — встряхнувшись, болезненно улыбнулся епископ. — Все-таки дорога до Бамберга меня измотала; мы тронулись в путь еще затемно, а уснул я вчера поздно, да и болезнь моя отнюдь не скрашивает существование. Если я вам понадоблюсь, майстер инквизитор, в городе есть дом, где я останавливаюсь, когда бываю тут…

— Да, мне показывали, — кивнул Курт, поднимаясь. — Вам и впрямь стоит отдохнуть, Ваше Преосвященство: на вас лица нет; и немудрено — сегодня вы сделали работу, для которой обыкновенно требуется целое отделение Конгрегации и пара сотен императорских вояк.

Глава 24

— Хитрожопый сукин сын этот ваш епископ, — с заметным одобрением в голосе подытожил Ван Ален. — И речистый, аж завидки берут.

Общий зал в «Святом Густаве» был полупустым и тихим — кроме братьев охотников и Курта с Нессель, трапезой наслаждались лишь два дельца средней руки за самым дальним столом да одинокий старик, больше упиравший на пиво, нежели на снедь. Немногочисленные приезжие, напуганные событиями минувшего дня, все еще предпочитали лишний раз не казать носа из своих комнат, хотя уже ничто в Бамберге не напоминало о недавних событиях. Вновь по улицам шел всякий по своим делам, больше не волновалась толпа у зданий ратуши и Официума, снова открылись лавки, аптеки и дома; возвратившуюся в свое жилище мать Ульрики Фарбер никто более не пытался выхватить из рук сопровождавших ее инквизиторов, лишь несколько человек подошли к ней уже у самого дома, дабы выразить соболезнования по поводу гибели дочери и покаяться в том, что с таким жаром защищали ее убийц. Сами убийцы в эти часы ожидали суда, подготовка к которому шла в ратуше полным ходом, и никто более не делал поползновений учинить беспорядки. В городе словно ничего и не было, и лишь чуть большее, чем в обычный будний день, количество молящихся в церквях напоминало о том, что где-то произошло что-то выходящее за рамки заурядной жизни бамбержцев.

— Каков оратор-то, — продолжал охотник, тщательно вымазывая куском хлеба тарелку, на которой остался жир от только что съеденного жаркого. — И что сказал? Да ничего такого, им это каждый день твердят или вон из Писания каждую неделю читают. Но как завернул! Бр-р, аж мурашки пошли, веришь ли. Я сам чуть не уверовал, что ты тут, как Иона в Ниневии, и только из-за тебя этот городишко все еще не смыло какой-нибудь огненной рекой ко всем чертям.

— Я тут скорее как Иона в ките, — покривился Курт и медленно, точно лечебный настой, отхлебнул пива из своей кружки. — Кругом мрак и какое-то дерьмо, и выход из него, похоже, возможен только через задницу. Но фон Киппенбергер был хорош, не спорю.

— Не вешай нос, Молот Ведьм, прорвемся. Знаешь, — проговорил Ван Ален, задумчиво глядя на пропитанный жиром хлеб в руке, — я вот лично намерен то, что было на мосту, расценивать как благоволение свыше. Ты смотри: какие-то недоноски решили, что они тут судьи и палачи, а их хлоп по рукам! Мол, не лезьте, куда не велено. А тебе — ничего, и даже как бы знак был подан, что ты у Бога вроде как на особом счету.

— И ты туда же… — простонал Курт, опустив голову на руки и сжав ладонями виски; охотник сунул в рот хлебный кусок и передернул плечами:

— А чего? В кипящей воде остался невредим, утопленница тебе потерянные четки вынесла, а четки эти, сам говоришь, реликвия от натурального святого. Чем не знак? Мол, «давай, Молот Ведьм, Я там вижу, чем ты занимаешься, присматриваю и всячески одобряю, действуй».

— Тогда уж лучше помог бы, — хмыкнул Лукас. — Одобрить мы и сами можем. А лучше просто взял бы — да и поразил нечестивцев молнией, как тех, на мосту, водой.

Охотник запнулся, и за столом на несколько мгновений воцарилось неловкое молчание.

— А если правда так подумать, — нерешительно предположил Ван Ален-старший, — то не столь уж это невероятно. Я, конечно, понимаю, что епископу надо было успокоить народ, а попутно и тебя прикрыть, и Конгрегацию выгородить, а потому он-то говорил то, что надо было сказать; и правильно сделал, но… Может, и впрямь поразил? Не подумай, Молот Ведьм, что это я из неприязни к вашей братии, и осознаю, что тебе такие мысли неприятны…

Ответить он не успел: на кухне вскрикнула хозяйка — внезапно и пронзительно, что-то загремело, донесся звук разлетающихся осколков и ругань владельца; Курт вздрогнул, невольно резко вдохнув, и сделанный именно в этот миг глоток пива встал в горле колом, перекрыв дыхание. Он закашлялся, пытаясь протолкнуть воздух в легкие и понимая, что ничего не выходит, в глазах потемнело, а внутри вспыхнула резкая боль от глотки до самых ребер. Сквозь туман в глазах он видел, как напряженно застыл Лукас, как подхватился со скамьи Ян, что-то громко выпалив, но слов разобрать было нельзя за звоном в голове…

От удара кулаком над грудиной боль взорвалась яркой вспышкой, в виски словно врезались тупые раскаленные ножи, но воздух вдруг рванул в грудь, как речной поток, пробивший себе путь сквозь плотину. Курт сипло вдохнул, распрямившись и зажмурившись, и закашлялся снова, но теперь уже просто болезненно, рвано и судорожно ловя вдохи между приступами спазмов.

— Спасибо, — охрипше выговорил он, с трудом восстанавливая дыхание, и Нессель неловко передернула плечами, потирая кулак:

— Бывает… Все обычно стучат по спине, а это неправильно, не помогает; надо бить вот сюда, и не ладонью. Но это только если поперхнулся чем-то жидким, если куском — надо по-другому.

— Как-нибудь покажешь, — кивнул он серьезно, сделав медленный, глубокий вдох, и отер выступившие от кашля и удушья слезы. — Не хотелось бы завершить столь славный путь грозы малефиков, окочурившись в трактире с непрожеванным куском в дыхалке.

— Твою ж мать… — с заметным испугом пробормотал Ван Ален, безуспешно пытаясь изобразить усмешку, и медленно уселся на свое место. — Ты не пугай, Молот Ведьм, а? Я уж за это время успел подумать и что тебя траванули, и что обвинят наверняка нас, и что надо отсюда делать ноги, и что по чести-то надо найти того, кто траванул, да глотку ему порвать… А вот что просто подавился — и в голову не пришло почему-то.

— Жизнь у нас такая, — с усилием ухмыльнулся Курт, снова кашлянув, и повел плечами, расправляя грудь; легкие, казалось, съежились, точно напуганные зайцы, и теперь с трудом возвращались в норму. — Самое простое на ум приходит в последнюю очередь, и первым делом ищем сознательную пакость со стороны врага, тем паче, что недостатка в оных нет… Даже когда приключаются просто случайные бытовые неприятности.

Нессель бросила на него быстрый взгляд, однако ничего не сказала, лишь отвернувшись, и уставившись на розарий в своих руках, медленно и как-то нарочито вдумчиво перебирая бусины.

— Отвечу на твой вопрос, — продолжил Курт, посмотрев в кружку с пивом и чуть отодвинув ее от себя. — Приятно мне подозревать Хальса в чем-либо или нет, а виновность его я допускаю, пока не доказано обратное. Хотя ad imperatum[87] и надлежит поступать наоборот. Но, откровенно говоря, Господню кару в его случае я рассматриваю в последнюю очередь; pro minimum потому, что накануне гибели он намеревался раскрыть нечто важное, а мне сдается, что Господь обождал бы с гневом и дал бы ему возможность выговориться, а мне — довести до конца расследование.

— А оно ведь все еще над нами висит, как тот меч, — вздохнул Ван Ален, с сожалением глядя на пустую тарелку перед собой и явно прикидывая, влезет ли в него еще одна порция, подобная первой, каковой можно было, откровенно говоря, накормить половину наемнической шайки. — И делать с этим висяком что-то надо, покуда дело не протухло и последние следы не исчезли… Есть мысли?

— У вас, я так понимаю, ни единой? — не ожидая ответа, спросил Курт; поколебавшись, переглянулся с Нессель и кивнул, понизив голос: — Да. Есть. Опасная мысль и, прямо скажем, для инквизитора неподобающая, за каковую начальство меня по головке не погладит, но иной возможности я не вижу.

Охотники исподволь огляделись вокруг и придвинули табуреты ближе, хотя и так сидели, почти упершись грудью в столешницу.

— Что за мысль? — понизив голос, уточнил Лукас, и Курт так же негромко пояснил, кивнув на Нессель:

— Готтер. Она может помочь.

— Твоя эскулапша? — непонимающе и чуть растерянно уточнил Ван Ален-старший, поспешно оговорившись: — Я ничего не хочу сказать, обидеть тоже никого не хотел, но…

— Она не лекарь, — так же тихо возразил Курт, и охотник запнулся, непонимающе нахмурившись. — Точнее, Готтер, разумеется, умеет врачевать, и это у нее получается лучше всего — попросту потому, что именно в сей области у нее был самый серьезный и частый practicum, однако этим ее умения не исчерпываются. Кроме прочего, она умеет видеть… то, что мы видеть не можем. И проникать разумом и чувством в такие сферы, каковые простым смертным не доступны.

— Опа… — тихо проронил Лукас во всеобщей тишине. — В напарницах у инквизитора — нежданно ведьма.

— В Конгрегации мы зовем их expertus’ами, — поправил Курт. — Методы же работы у каждого из них свои, но в одном они едины: никто из них не использует никакого чародейства, только природное дарование и, как предел допустимого, magia naturalis[88].

— Как у твоей лекарши, — договорил Ван Ален-старший; Курт кивнул:

— Да. Методы Готтер — это то, чем она одарена от рождения, и немного усвоенных знаний в довесок.

— И, — осторожно уточнил Лукас, — какими же такими знаниями она намеревается воспользоваться, что это способно обозлить твое начальство?

— Прежде всего — должен предупредить: об этом я не говорил и не скажу никому, кроме вас двоих, — одарив братьев многозначительным взглядом, произнес он. — Ульмер об этом не знает, и я хочу, чтобы так все и оставалось.

— Не хочешь ставить в известность даже своих? — хмыкнул Ван Ален-старший. — Видать, и впрямь задумал что-то непотребное.

— Расскажи им, — тихо попросил Курт, кивнув ведьме, и та вздохнула, тоже украдкой оглядев полупустую трапезную залу:

— Хорошо… Дело в том, что человеческая душа не всегда уходит сразу же из нашего мира — к Господу ли, в адские бездны ли; по крайней мере, когда речь о том, кто умер не своей смертью — самоубийцах или убитых, особенно убитых так, что их возможно счесть невинно убиенными. Какое-то время они пребывают здесь, чаще всего — на месте своей гибели, и порой могут оставаться там годами, десятилетиями… Курт говорил, что в одном из старых протоколов читал о неупокоенной душе, которая оставалась в своем жилище, где был убит несчастный, около трех столетий. Их это, понятное дело, вовсе не радует, и это не их прямой выбор: попросту чувства в момент гибели были настолько сильными, обстоятельства смерти были такие, что они не могут уйти, эти чувства как бы привязывают их к нашей грешной земле.

— Та-ак… — протянул Ван Ален, переглянувшись с братом. — Что-то и впрямь нехорошие подозрения у меня возникают… Молот Ведьм, а разве не запрещает Церковь говорить с мертвецами? Я, конечно, понимаю, что начальствующие на многое, что ты вытворяешь, смотрят сквозь пальцы, но некромантские забавы — как-то чересчур даже для тебя.

— Некромантия — это другое, — твердо возразила Нессель, бросив на майстера инквизитора короткий смятенный взгляд. — Я не намереваюсь призывать чей-то дух оттуда, где ему Господом определено быть, и не буду поднимать чье-то умершее тело.

— Уже лишь то, — хмуро добавил Курт, — что есть подтвержденные случаи, когда дух умершего сам обращался к живущим, прося достойного погребения, наказания убийцы или исполнения последней воли, и эти случаи Церковь не считает проявлением дьявольских сил — говорит о том, что к некромантии все это отношения не имеет.

— Порой случается так, что душа умершего не может уйти, — продолжила Нессель тихо, — но не может и собраться с силами, чтобы дать знать о себе. Это может быть потому, что человек даже не понял, что умер, это… это что-то сродни сумасшествию. Он просто не знает, что делать и где он, а порой даже забывает, кто он. Или это может быть потому, что смерть потрясла его так, что убитый… или умерший… пребывает в унынии и… Ты бывал когда-нибудь в таком расположении духа, когда все валится из рук? Когда знаешь, что надо делать что-то, но делать не можешь — нет сил, и даже кажется, что физических сил тоже, хотя ты не устал, не болен, не ранен?

— Разумеется, — кивнул Ван Ален. — Но в вопросах жизни и смерти на такое принято плевать и делать, что положено.

— Это потому что ты еще жив и в себе. А когда от тебя остается один лишь дух… Это тяжело. И со временем все тяжелее и тяжелее. Бывает и так, что такая душа остается вечно скитаться и в своем унынии забывает, почему осталась здесь, и окончательно сходит с ума… если так можно сказать. Но ей можно помочь, можно как бы протянуть такой душе руку навстречу — туда, в смертный мрак, и на время вывести ее к свету, чтобы человек мог поделиться своей болью, мог сказать, что заставило его остаться и что поможет упокоиться.

— И… — уточнил Лукас, — ты хочешь вызвать дух убитого inspector’а, что ли?

— Не «вызвать», — строго возразила Нессель. — Я уже говорила, что вызывание духов — это другое. Я хочу узнать, здесь ли он. Ушел ли или остался…

Ведьма запнулась, снова скосившись на Курта, и он кивнул:

— Да. Говори всё.

— «Говори всё?» — опасливо переспросил Ван Ален. — Я правильно понял, что идея побеседовать с мертвецом — еще не самое дикое, что вы задумали?

— Есть еще одна причина, по которой оставшаяся среди живых душа не может дать знать о себе, — пояснила Нессель. — Это когда некто, обладающий особой силой и особыми умениями, запрещает ей это делать. Словно ставит ей преграду, отнимает силы, и тогда душа по-прежнему не может уйти, куда ей полагается, но и ничего не может изменить. И… Я уже пыталась узнать, здесь ли убитый и можно ли его услышать. По-моему, мы имеем дело именно с таким случаем: кто-то не позволяет ему это сделать. Я хочу попытаться пробиться через стену, которую он возвел.

— То есть, так, — подытожил охотник мрачно спустя несколько мгновений тишины. — Ситуация такова: есть убитый, чья душа все еще витает среди живых, здесь, в этом городе. Есть убийца, колдун, который… связал его?.. запер за стену?.. не суть, препятствует ему обратиться к живым и назвать имя своего убийцы, чтобы упокоиться. И вы хотите сделать нечто, что даст ему такую возможность. Я все понял правильно?

— Да, — отозвался Курт, игнорируя молчаливый скептический взгляд Лукаса. — Готтер может попытаться это сделать. Это может получиться или нет, но если получится — убийство будет раскрыто. Или, если он там уже начал лишаться рассудка и вывалит набор бессвязных сведений, хотя бы даст мне ниточку, за которую я смогу потянуть. Но Георг Штаудт — не единственная наша цель и надежда. Есть еще Катерина Юниус.

— Самоубийца… — понимающе кивнул Ван Ален, и Нессель уточнила все так же негромко:

— Сейчас даже не слишком важно, наложила ли она на себя руки сама или была убита: в том и другом случае есть вероятность, что ее дух остался там, где упокоилось тело, в жилище судьи, в той комнате, где наступила смерть. И судя по тому, что удалось выяснить Курту, пропавший инквизитор тоже, видимо, был убит там же — в том же доме.

— То есть, будете хватать двух зайцев сразу? Не отзовется один — отзовется другой? На это рассчитываете?

— В общем и целом, если вкратце — да, — подтвердил Курт ровно. — Звучит несколько грубовато, но в данном случае неважно, с кем из них удастся побеседовать и какую информацию получить: судя по тому, что оба происшествия связаны, раскрыв одно, я разгадаю и другое.

— И дух обоих упокоится, — добавила Нессель наставительно. — Посему, как бы это ни звучало, а в итоге принесет облегчение и ей, и ему… Если, конечно, я не ошибаюсь и оно им действительно нужно. Но думаю — я не ошибаюсь.

— А наша задача какова? — спросил Лукас и пояснил, не услышав ответа: — Навряд ли все это нам рассказали просто потому, что вам обоим страшно захотелось поделиться вашим маленьким секретом. Выходит, нам в этом деле тоже отводится какая-то роль; так какая? Мы просто временные хранители знания, и если поутру найдут ваши трупы или не найдут вас вовсе, мы должны будем рассказать вашему начальству, почему так случилось? Или мы нужны для охраны — защитить вас от взбесившегося духа покойника или от того, кто запер его за эту стену? Или нужны какие-то ингредиенты для какого-то обряда, и мы должны их достать?

— Нет, этого не нужно, — качнул головой Курт. — Все, что необходимо, у Готтер есть с собой. Но да, вам я все это рассказываю потому, что мне не помешала бы небольшая помощь. Готтер считает, что самым верным будет провести соответствующую процедуру в доме Юниуса.

— «Процедура», — повторил Ван Ален-старший сумрачно. — Забавное словечко для обряда вызывания духа умершего… Да-да-да, я уже понял, что «это другое». Но уж больно мне не по себе от подобной мысли.

— Нам тоже, — заметил Курт многозначительно, — потому и обращаемся за помощью. Епископ, разумеется, успокоил горожан; по крайней мере, так это сейчас выглядит… Но как знать, что им взбредет в голову к вечеру. И учитывая то, с какой проницательностью наш неведомый противник угадывает многие из моих шагов, а также странные и внезапные смерти тех, кто хоть как-то связан с моим расследованием — я бы все же предпочел прикрыть нам спину. Alias[89], нам требуется попросту охрана.

— Просто охрана? — переспросил Лукас с сомнением. — В прямом смысле?

— Да. В самом что ни на есть обыденном. Готтер придется остаться в доме одной — иначе она не сумеет сосредоточиться и вычленить из окружающего мира присутствие души умершего: будут «мешать души живых» (не спрашивай, понятия не имею, что это значит). И к тому же, он сам (или она, если запертой в нашем мире окажется все же дочка судьи) может не пожелать или не суметь отозваться в присутствии посторонних. А поскольку оставить Готтер без присмотра я не могу — стало быть, охранять придется дом целиком, все входы и выходы, держать под контролем каждое окошко и каждый угол. Один я этого сделать не смогу.

— А если что-то случится прямо внутри? — хмуро спросил Ван Ален. — Все-таки духи… Нам, конечно, не доводилось принимать участие в таких делах, но опыт мне подсказывает, что с ними шутки плохи. Или вдруг, скажем, тот, кто не позволяет им проявиться перед живыми, при попытке пробиться к ним… выкинет что-нибудь скверное?

— Я готова рискнуть, — тихо, но непреклонно выговорила Нессель.

— И… каков риск? — осторожно уточнил Лукас. — Что может случиться, если что-то пойдет не так?

— Все что угодно, — отозвалась ведьма все так же негромко, но подчеркнуто спокойно. — Если тот, кто оградил от нас душу убитого, решит помешать мне, все будет зависеть от того, как далеко он решит зайти, что сочтет нужным сделать. Если просто отбросить меня — могу обойтись утомлением, слабостью и беспамятством. Если решит ударить посерьезней — могу слечь на неделю. Если же он увидит во мне опасность и вознамерится решить ее одним махом…

Нессель не договорила, и Лукас лишь вздохнул, кратко подытожив:

— Понятно.

— Но помимо опасности с той стороны, сохраняется и вероятность того, что никто не станет выделываться и тратить силы на невидимые брани, — повторил Курт. — Так куда проще, чем устраивать сражения в поднебесных сферах. То, что задумала Готтер, придется делать ночью: во-первых, меньше свидетелей, которые увидят, как мы входим в дом, а во-вторых, так ей будет проще работать — днем мешают сосредоточиться людские мысли… Не знаю, что это значит, я в этом ничего не понимаю; когда город спит — ей легче, и это главное.

— Будет проще спрятаться так, чтобы нас не увидели, — без особенного воодушевления заметил Ван Ален, и Лукас недовольно покривился:

— Угу. И вероятному убийце прокрасться мимо нас — тоже.

— Стало быть, — наставительно заметил Курт, — стоит наведаться к жилищу Юниусов днем, присмотреться к нему, заранее выбрать себе местечко поближе к дому и прикинуть, что к чему. Поэтому я сообщаю об этом сейчас, дабы у вас было время все обдумать… И главное — повторяю: об этом не знает никто, кроме вас. Ни Ульмер, ни… а, вообще говоря, более мне тут секретами делиться и не с кем, не с епископом же откровенничать.

— Если никому, кроме нас четверых, об этом не известно, с чего ты ожидаешь нападения? Понимаю — опасность… иного плана, но простое, физическое покушение — с чего бы?

— Учитывая все происходящее до сих пор, — вздохнул Курт недовольно, — я не удивлюсь, если наш противник внезапно окажется в курсе того, что я говорил сам себе в пустой запертой комнате. Посему будьте готовы к любому повороту и не расслабляйтесь.

* * *

От трактира по непривычно мирным улицам Бамберга, озаренным солнцем, майстер инквизитор и его новоявленный expertus уходили в молчании; оба смотрели на распахнутые окна, спокойно идущих прохожих и солнечные лучи на стенах домов, не говоря ни слова, но Курт был готов поклясться, что мысли у обоих были об одном и том же, одни и те же…

— Уверена? — произнес он, наконец, когда Нессель тяжело вздохнула, уставившись себе под ноги.

Та ответила не сразу; коротко взглянув на него исподлобья, вновь разразилась вздохом, на сей раз показательным, нарочитым, и с расстановкой выговорила:

— Выбора у меня нет. Поэтому да, уверена.

— Выбор есть, — возразил Курт, и ведьма мотнула головой, не дав ему договорить:

— Нет выбора. Когда он в том, чтобы рискнуть или сидеть и ждать, пока на голову свалится то ли булыжник, то ли улика — это значит, его нет. Я решила, и это обсуждать больше не будем… Ты помнишь, что дал мне слово не бросать поиск Альты, если со мной что-то случится?

— Разумеется.

— Вот и ладно, — подытожила Нессель, опасливо обходя раздавленные в кашу яблоки, просыпавшиеся на дорогу из чьей-то корзинки, и Курт тоже обошел скользкое пятно по широкой дуге, стараясь ненароком не поскользнуться; улица шла под уклон, упираясь в довольно хилый мостик, и здесь, споткнувшись, легко можно было переломать ноги, а то и свернуть шею. — Похоже, горожане сбегались на явление своего пастыря и впрямь поспешно, — заметила Нессель, кивнув на хлебную горбушку, так же смятую чьими-то подошвами. — Непонятно, с чего он так опасается их; похоже, его слушают и слово его ценят.

— Быть может, он сам о себе и своих достоинствах худшего мнения, чем окружающие, — пожал плечами Курт. — Редкое явление для столь высокого церковного чина, но, должен признать, и такое бывает…

Справа донесся резкий сухой стук, и он вздрогнул, замерев на месте и схватив Нессель за локоть, готовый спрятать ведьму за спину или, напротив, прикрыть спиной, и лишь спустя миг увидел источник звука — хозяйка одного из домов, выходя из дверей с каким-то туго набитым мешком в охапку, видимо, толкнула створку ногой, и та ударилась о стену. Не обратив внимания на невольно ввергнутого ею в смятение майстера инквизитора, горожанка так же, ногой, с громким хлопком закрыла дверь и двинулась по улице, что-то недовольно бормоча и перехватывая мешок поудобней.

— Ложная тревога, — с неискренней усмешкой произнес Курт; Нессель медленно перевела дыхание, осторожно высвободив локоть и болезненно поморщившись, но ответить не успела — позади вдруг раздался грохот и лязг, чей-то крик, и отскочить в сторону, прижавшись к стене дома и прижав к нему ведьму, Курт успел едва-едва.

Массивная ручная тележка с полуразбитым, крутящимся петлей колесом, пронеслась мимо, подпрыгивая на колдобинах и переворачиваясь через борта; за тележкой остался след из десятка объемистых плотно перевязанных тюков, отколовшихся щепок и взрытой земли. Перепрыгивая через стянутые веревками кули, за тележкой бежал горожанин с перекошенным лицом, спотыкаясь и лишь чудом не падая; бамбержец что-то кричал, но разобрать хоть слово в его истошном вопле было невозможно. Тележка подпрыгнула снова, еще раз перевернувшись, деревянное колесо хрястнуло и переломилось, пропахав в утоптанной, как камень, земле длинную полосу, и, наконец, вся конструкция застыла на месте, упершись в стену одного из домов покореженным бортом и глядя в небо сломанной наискось ручкой.

Двое прохожих, прижавшись к стене дома напротив, застыли, точно статуи, с такими же серыми, каменными от испуга лицами; и мимо майстера инквизитора, и мимо них владелец тележки пробежал, даже не обернувшись, и бросился к своему имуществу, бестолково и как-то по-женски всплескивая руками и причитая над разбитой тачкой.

Курт обернулся, проследив взглядом путь тележки, усеянный разбросанным грузом и изрытой земли, снова перевел взгляд на обломанные колесо и ручку и медленно, тяжело перевел дыхание.

— Цела? — тихо спросил он, и Нессель коротко кивнула, невольно бросив взгляд наверх.

— Мы стоим под самым скатом крыши, — так же негромко произнесла она. — Если…

— Нет, — оборвал Курт, и ведьма сжала губы, смолкнув. — Не знаю, зависит ли от этого что-то, но не стоит вслух. Хотя навряд ли они используют один и тот же прием дважды; но все же не стоит.

— Ты думаешь… теперь не я их цель, а ты или вовсе мы оба?

— Думаю, оба, — ровно отозвался он и осторожно, словно в сугроб, шагнул вперед; помедлив, Курт снова обернулся назад, бросил взгляд на все так же причитающего владельца пострадавшей тележки и кивнул: — Идем.

— Что будем теперь делать? — опасливо шагнув следом, уточнила Нессель, и он кивнул, взяв ее за руку и двинувшись по улице дальше:

— Идем в «Ножку». До вечера сидим там, никуда не выходим, лишних действий не совершаем, ничего опасней шахмат в руки не берем.

— А как же ночью? То, что мы задумали…

Ведьма запнулась, не договорив, и Курт хмуро повторил:

— Потому и спрашиваю снова, уверена ли ты.

— Пока тебе удается уходить из-под удара, — чуть слышно отозвалась Нессель спустя несколько мгновений молчания. — Если ты не будешь больше сегодня искушать судьбу, я думаю, что мы справимся. Хотя бы попытаемся. Если это не совпадения, то терять нам нечего, а просто сидеть на месте и умереть от упавшей на голову балки, даже не попробовав сделать хоть что-то, будет глупо. Я так считаю.

— Хорошо, — произнес Курт, на миг приостановившись у мостика, ведущего на нужную улицу.

Взгляд выхватил старую, чуть покосившуюся доску, что в любой момент могла проломиться под ногой, не замечавшуюся прежде неровность самого мостка — левый край был ощутимо ниже правого, какой-то крупный мусор в мутной воде под ним…

На горбину моста он ступил осторожно, выпустив руку Нессель, но не отходя от нее далеко; теперь, если свалится в воду, он не утянет ведьму за собою, но успеет схватить ее, если падать начнет она…

Старая доска скрипнула, когда Курт перешагнул ее, и весь мостик, казалось, хрустел и проседал под ногами, будто он вот-вот готов был рассыпаться на щепки прямо сейчас. Сойдя с него на твердую землю, Нессель шумно выдохнула, на миг прикрыв веки, а майстер инквизитор болезненно поморщился, ощутив, как снова разгорается над переносицей давящая мутная боль…

К тому времени, как они добрались до трактира, боль расползлась к вискам, а каждая мышца ныла так, словно это была не неспешная прогулка по улицам города, а долгий многочасовой бег по горной тропке с внезапными извивами, камнями под ногами и скользким обрывом, да и Нессель выглядела немногим лучше. Насколько хватало скудных познаний Курта в области работы expertus’ов, ведьма пыталась отслеживать происходящее где-то вне пределов окружающего, прислушиваясь и присматриваясь; и насколько он научился уже различать оттенки ее чувств и мыслей — получалось у нее не слишком хорошо.

Ни толком обдумать происходящее, ни принять какого-либо плана или обдумать дальнейшие действия Курт не успел: стоило ему присесть у стола, подперев гудящую голову, как в дверь застучали — часто-часто, осторожно, но назойливо, и отчего-то он ничуть не удивился, увидев на пороге Петера Ульмера.

— Я уж с полчаса вас разыскиваю, майстер Гессе, — с заметной укоризной произнес молодой инквизитор и, прокашлявшись, пояснил: — Задержанные по обвинению в убийстве девочки у ратуши. В них дело.

— Мы ведь передали их светским? — хмуро уточнил Курт, искренне уповая на то, что магистратские служители не растеряли остатки совести и здравого смысла, а юрисдикционная чехарда не начнется заново и не станет бесконечной.

— Верно, — торопливо кивнул Ульмер. — Но ведь вы свидетель — и свидетель обвинения, и просто свидетель, и инициатор обвинения… И кроме того, по причине отсутствия майстера Нойердорфа именно вы являетесь представителем Официума, а ведь это Официум передал арестованных рату и перевел дело из ведомства Конгрегации в светское. Без вашего присутствия суд невозможен, а он уж вот-вот начнется, все ожидают только вашего присутствия.

— Резво, однако, — заметил Курт, краем глаза уловив, как напряглась ведьма; Ульмер передернул плечами:

— Если позволите мое мнение, майстер Гессе, это все Его Преосвященство. Полагаю, он подсказал рату устроить суд как можно скорее, пока горожане под впечатлением его проповеди, тихи, довольно спокойны и не настроены учинять какие-либо непотребства.

— Логика есть, — вздохнул он, невольно бросив взгляд в окно; выходить в город, вдруг ставший опасней, чем поле боя, не было решительно никакого желания, однако сочинить мало-мальски правдоподобную причину для отказа было попросту невозможно.

— Понимаю, что это мешает делу, — сочувствующе произнес Ульмер, — и я не стал бы отвлекать вас от расследования, отнимать у вас время, но сами понимаете…

— Еще бы, — покривился Курт недовольно и, помедлив, кивнул: — Скоро буду.

— Это обязательно? — напряженно уточнила Нессель, когда он закрыл дверь и замер посреди комнаты, массируя ноющий лоб кончиками пальцев. — Ты никак не можешь отказаться?

— Нет; regulae juris[90], чтоб им пусто было. Протокольные предписания. Надо идти… Я, — мрачно усмехнулся Курт, — разумеется, могу встать в позу и послать их куда подалее, и при моей репутации этому даже могут не удивиться, однако все ж скверно это будет выглядеть после того, как я задвигал патетические речи о законности перед толпой горожан.

Ведьма лишь молча вздохнула, понимающе кивнув, и покрепче сжала розарий в ладони с таким видом, словно это был кастет, а она готовилась к уличной драке не на жизнь, а на смерть. С другой стороны, de facto дело так и обстояло. Если мир внезапно не наполнился невероятными случайностями сам по себе, любой шаг в этом городе мог стать последним.

Лестница вниз, в трапезный зал… Сколько десятилетий назад ее поставили и когда в последний раз чинили?.. Ступени скрипят и проседают под ногами, а перила (и как не замечал этого прежде?) шатаются; и при хорошем толчке, если споткнуться и навалиться на них, старое дерево легко проломится. Высота невелика, но это как повезет…

Стоп!

Курт отшатнулся назад, схватив ведьму за плечо и рванув за собою, хозяйка «Ножки» тихо вскрикнула, немыслимо извернувшись и едва сумев удержать равновесие, и несомый ею глиняный горшочек лишь чуть накренился, слегка плеснув на пол горячим жирным варевом, а не вылетел из рук и не выплеснулся майстеру инквизитору в лицо…

— Простите, — пробормотала хозяйка с заметным облегчением и тем же торопливым шагом ушла к столу по правую руку, где дожидался заказа кто-то из жильцов.

— Сколько мы так продержимся? — чуть слышно шепнула Нессель, и Курт так же тихо отозвался:

— Я даже не уверен в том, что это часть их плана. Я теперь ни в чем не уверен, — добавил он, беря ее за руку и медленно выходя наружу. — И вот эта неуверенность — частью их плана как раз вполне может быть.

Ведьма молча взглянула на него снизу вверх, явно ожидая объяснений, но переспрашивать не стала, молча пойдя рядом.

Часть плана… Подкинуть пару неудач и ввести в состояние, когда неудачи начнут сыпаться одна за другой даже там, где их не предполагалось? Почему нет. Когда на плацу доводилось отрабатывать бой, и на душе было спокойно — ошибки бывали не так уж часто, но если что-то шло не так, если постоянно опасался получить удар, если всякий миг думал о том, что вот-вот случится оплошность, если боялся — оплошность случалась непременно. Сейчас майстер инквизитор выискивает в окружающем мире опасности там, где их никогда и не бывало, и не это ли помогает неведомому противнику в его деле?

Ведь удавалось избегать их прежде, когда не знал о них?..

Не знал о них…

Курт приостановился на мгновение, бросив взгляд вокруг, и медленно двинулся дальше, пытаясь ухватить и выстроить в ряд скопище мыслей, что судорожно и торопливо, наступая друг на друга, завертелись в мозгу.

Это было, уже было… Было похожее… Выводящий на пути. Чародей, способный увести в мир воспоминаний, в мир прошлого — сперва мыслями, а после, неведомым образом, и телесно. Не похоже на его работу, но вместе с тем есть что-то общее… Что?.. Восприятие мира? Ощущение, что окружающая реальность колеблется и смещается, что нечто затягивает в себя, не позволяя воспринимать, оценивать, осознавать происходящее с прежней четкостью?..

Что помогло тогда, что сработало?..

Primo — успокоиться.

Вдох. Выдох…

Secundo — не погружаться в мир вокруг себя, смотреть со стороны, словно на улицу перед домом, видимую из окна; ни в коем случае не позволить себя увлечь хоть чем-то.

Вдох…

Утоптанная земля под ногами — реальность. Твердая и незыблемая. Солнце над головой — реальность. Неколебимая.

Выдох.

Стены домов и проходящие мимо люди — реальность.

Черепица на крыше, готовая вот-вот сорваться на голову — фантазия. Это может случиться, а может и нет. И скорее всего — не случится.

Tertio. Следить за каждой мыслью и контролировать любое ее движение.

Мир опасен. Случиться может, что угодно и когда угодно, но случается куда реже, чем могло бы. И даже теперь, когда все признаки сошлись на том, что охота объявлена — несчастья не сыпались в таком уж великом количестве…

Скрипящая старая лестница? Она скрипела всегда, попросту раньше это не замечалось, потому что не подозревал об опасности.

Проседающий под подошвами мостик? Он такой уже не первый десяток лет.

Поперхнулся пивом? Нечего дергаться на крики за стеной, точно курсант-второгодка.

Споткнулся и едва не напоролся на штырь? Под ноги надо было смотреть; будь рядом Хауэр — совершенно справедливо устроил бы нагоняй за рассеянность и неуклюжесть, ибо готов должен быть ко всему и всегда, вне зависимости от ситуации, и уж точно не должен поскальзываться на уличном мусоре…

Едва не ошпарился маслом? Меньше надо думать о лестницах и больше смотреть, куда идешь.

Черепица, рухнувшая на голову? Так ведь не на голову. Успел увернуться. Как и от тележки с грузом. Почему? Потому что как раз здесь выучка сработала: был готов вообще, именно ко всему, а не ждал конкретной опасности от безопасных предметов и ситуаций. Потому что не цеплялся мыслями за ненужное. Потому что не пытался увидеть то, что могло бы быть, но чего не было. Потому что не пугался заранее…

Крыша трактира чинится в должное время. Хозяин здесь дотошный и аккуратный. Скрипящая вывеска не рухнет по той же причине. Район тут приличный, и все дома в отменном состоянии, поэтому идти под самыми скатами, вдоль стен, можно спокойно.

Старая липа, покореженная молнией… Хозяева все-таки решили срубить ее, и сейчас двое горожан (отец и сын, хозяева дома?..) вовсю орудуют топорами… Мимо можно и нужно пройти спокойно. Летящие щепки — слишком мелкие, чтобы причинить вред. Липа обрублена недостаточно для того, чтобы упасть и придавить своей тяжестью. Топоры из взмокших ладоней не вылетят и не вонзятся в проходящих мимо майстера инквизитора и ведьму.

Почему?..

Потому что этого просто не будет.

Потому что дом, люди, липа, мелкая щепа и топоры в руках — реальность. Все остальное — фантазия. Ненужная. Лишняя. Глупая…

Глава 25

Мир был похож на сон и вместе с тем реален, как никогда. Мир словно разделился на две части: одна была ощутимой, зримой, материальной, а другая — зыбкой и колеблющейся, почти призрачной, словно дым, и эта вторая его половина норовила затянуть в себя и заставить жить по своим правилам и законам — когда все может измениться разом и неожиданно, когда может случиться что угодно и в любой миг. Временами от напряжения и попыток не позволить себе поддаться, расслабиться, погрузиться в этот морок начинала снова болеть голова, а где-то в глубине подспудно шевелился червячок сомнения — а долго ли, в самом деле так можно продержаться? Хватит ли сил человеческих для противостояния надчеловеческому? И где он — предел этих сил…

Город сейчас напоминал искусно сделанную игрушку — огромный ящик, в котором крутились какие-то шестеренки, открывая и закрывая окна и двери, двигая по небу светильник солнца, приводя в движение человеческие фигурки, которые неким неведомым образом производили звуки и складывали их в слова. Им можно было задать вопрос и услышать ответ, можно было просто наблюдать, глядя на все, что происходит внутри ящика, со стороны, отмечая зависимости и взаимосвязи, и главное было — не дать себе поверить в то, что и сам тоже в том же ящике с высокими стенами и потолком-куполом, потолком-сетью, из-под которой не выбраться…

И без того немногословная Нессель была сегодня и вовсе необычайно молчалива — за весь день она лишь задала несколько коротких вопросов и на пару ответила сама, явно чувствуя, что не стоит нарушать то состояние полусна, в котором пребывал сейчас майстер инквизитор. Временами Курт ловил на себе ее пристальный взгляд, который, казалось, пытался проникнуть насквозь, прощупать душу, что-то отыскать в ней, что-то увидеть — что-то, не видимое телесным очам, и судя по задумчиво нахмуренному лбу, ничего, что ожидала, что искала увидеть, ведьма так и не увидела…

День тянулся нескончаемо долго и вместе с тем словно пролетел за один неуловимый миг; множество дел, мыслей и слов слились воедино, как то бывает во сне, когда за несколько минут успеваешь прожить целую жизнь со всеми ее перипетиями, провалами и взлетами. Отдаться во власть подлинного сна Курт не рискнул — он сомневался, что по пробуждении сумеет вновь уловить ту ниточку, за которую держался сейчас и которая позволяла ему вычленять эти невидимые и, откровенно говоря, плохо осознаваемые, понимаемые лишь краешком сознания, связи и закономерности. Нессель прилегла ненадолго, проспав около часу — прямо в платье, поверх застеленной кровати; Курт же, чтобы чем-то занять время и мозг и вместе с тем не оторваться от реальности вовсе, вынул из дорожной сумки шифровальное Евангелие, раскрыл его на первой попавшейся странице и провел этот час, перечитывая Благую Весть от Иоанна. Слова входили в сознание, задерживаясь там лишь на несколько мгновений, и испарялись, как вода под солнцем, оставляя после себя трудно определимое и объяснимое ощущение спокойствия и уверенности…

После легкого, необременительного ужина майстер инквизитор со спутницей остались сидеть за столом, заказав еще по кружке пива и тут же уплатив за него; невзирая на то, что трапезная зала была заполнена, свободных мест едва хватало, а подсаживаться за стол к инквизитору добрые граждане отчего-то не желали. Владелец поначалу пытался делать недвусмысленные намеки, потом лишь косился, но в конце концов махнул рукой, разумно рассудив, что как постоялец Курт куда ценней всех посетителей, вместе взятых, и спустя несколько минут позабыл о нем. Необычайно многолюдное собрание, судя по долетающим до их стола обрывкам разговоров, обсуждало сегодняшний суд и весьма скорый приговор: две трети задержанных за расправу на мосту были приговорены к повешению как прямые соучастники убийства. Проникнувшись проповедью своего пастыря, ратманы, видимо, решили стать святее Папы и отвесили подсудимым по полной. Курт, откровенно говоря, рассчитывал, что светские власти обойдутся в худшем случае парой-другой смертных казней, да и то вряд ли, а скорее штрафами, порками да тюремными сроками, учитывая, что покойная Ульрика и так неплохо отомстила за себя сама, однако вмешаться в процесс теперь уже не мог; разве что, можно было попытаться повлиять словесными увещеваниями… Но в любом случае не сегодня. Сегодня все силы требовались для другого.

Когда не только хозяин «Ножки», но и посетители перестали обращать внимание на сидящего в дальнем углу майстера инквизитора, он осторожно, почти одним взглядом, кивнул ведьме на дверь и, медленно поднявшись, неспешно вышел.

Улицы уже пустели, и обратить внимание на то, как Курт и Нессель тут же свернули за угол трактира, уйдя с больших улиц, было некому. К дому покойного судьи они не пошли; сделав еще пару поворотов, забрались в паутину дворов и проулков, спустя несколько минут блужданий очутившись на окраине неблагополучного квартала Бамберга.

Вурцель поджидал в сторонке, у чьего-то заметно покосившегося домика — владелец пивнушки нервно топтался на месте, озираясь и теребя полу потрепанной суконной куртки, под которой наверняка притаился тот самый короткий нож, на каковой Курту уже довелось полюбоваться. Завидя гостей квартала, Вурцель заспешил навстречу, а подойдя, без единого слова приветствия ухватил майстера инквизитора за локоть и потащил его за собою, однако упрекнуть парня за бесцеремонность не повернулся язык.

— До самого дома провести не смогу, — на ходу бросил он. — Придется потом пройти еще пару улиц по большому городу. Но по этому времени народу там быть не должно, а если кто и попадется — есть куда схорониться; и уж всяко большую часть пути проделаете здесь.

— Спасибо тебе, — тихо проговорила Нессель, и хозяин пивнушки коротко хмыкнул:

— Уж не знаю, что вы там затеяли, но если это наши проблемы решит — то я для себя стараюсь.

Он оборвался на полузвуке, точно хотел что-то добавить, но вовремя себя одернул, и лишь ускорил шаг, хмуро глядя себе под ноги. Курт выждал с полминуты, косясь на озабоченное лицо Вурцеля, и, не сбавляя хода, подбодрил:

— Говори.

— Что?

— То, что хотел сказать, но говорить не стал. Если что-то приключилось, что-то необычное, или что-то навело тебя на какое подозрение — мне надо об этом знать: как ты сам верно заметил, это в твоих интересах.

— Пока не случилось, — все так же на ходу отозвался Вурцель. — Я хотел сперва выяснить поподробней, что к чему, а после уж позвать вас на встречу или самому вас где-нить подстеречь да поговорить…

— Итак?

— Они вернулись, — ответил хозяин пивного домика мрачно. — Те парни. То есть, я пока в этом не уверен, но похоже на то. Есть у нас один ушлый паренек… Друзей у него мало, почитай что и нет, трепаться он не любит; да и не живет он тут, среди нас.

— Городской?

— Угу, — промычал Вурцель угрюмо. — С семейкой мальчишке не повезло, и как-то так вышло, что прибился к нашим. Мы не гоним — парнишка большие надежды подает… Так вот сегодня утром, ненароком так, у меня с ним зашел разговор о тех серьезных ребятах, а он возьми да и скажи — «я одного из них недавно видел».

— Насколько недавно?

— Да дней пять уж назад.

— И все это время молчал?

— Вот верите, майстер инквизитор, сам чуть его не прибил, — раздраженно проговорил Вурцель. — Таких дел они тут наворотили, а он, видите ли, «не подумал, что это важно, и беспокоить не хотел». Хотя, конечно, парнишке и пятнадцати еще нет, оно и понятно — ветер в голове… В общем, видел он здесь одного из тех, кто был тогда, при резне.

— Ошибиться не мог?

— Говорит — нет, уверен: один из них. Тощий и длинный, как червяк, дерганый такой… Запоминающийся тип, в общем, не спутаешь.

— Где он того парня увидел? Можно примерно прикинуть, где тот обитает?

— Видел поздно ночью, говорит, на улице. Вечером в очередной раз повздорил с отцом, на душе кошки скребли, уснуть не мог, вот и сидел у окна, на улицу смотрел… Сам не сознается, но я думаю — ревел пацан там по-тихому… В общем, так и увидел: шел этот парень вдоль стеночки, тайком, быстро так, точно куда-то пробирался, но куда точно шел — сказать нельзя. И коли уж за все эти дни никому из наших он более не попадался на глаза — похоже, сидит он в Бамберге тихо, прячется и лишний раз на улицы не суется, разве что вот так вот, ночами по каким-то своим делам. Я сперва хотел все поточней разузнать, а потом уж сказать вам, как и что; тем паче, что вы на сегодня серьезное дело задумали, так к чему вам лишние тревоги-то.

— Одной больше или меньше — мне теперь уж без разницы, — возразил Курт серьезно. — А эта информация из тех, что лучше узнать как можно раньше… Никому больше ваш мальчишка не рассказывал о том, что видел?

— Нет, только мне. И я ж помню, что было с Маусом… Велел держать язык за зубами, а если увидит того парня снова — сказать мне, но самому за ним следить даже и не стараться.

— Хорошо, — кивнул Курт, переглянувшись с бледной молчаливой ведьмой. — Остается надеяться, что хотя бы на сей раз проблемы выстроятся все-таки в очередь и позволят решить себя одну за другой, а не свалятся скопом…

— Я, если что узнаю, тут же к вам, — заверил Вурцель. — Хотя и сам надеюсь, что тот парень как тут появился, так и исчезнет; как знать, может, он проездом тут, а прячется потому, что нам на глаза не желает попадаться. Или свалил уже; больше ж его никто не видел.

— Судя по событиям годовой давности, не похоже на то, чтоб эти ребята опасались встречи с кем-то из вас, — возразил Курт многозначительно, и хозяин пивнушки понуро дернул плечом:

— Оно и верно…

Вурцель умолк и хранил молчание до самой границы квартала, отчего-то с тоской косясь в темнеющие небеса, точно наступление темноты приближало некое судьбоносное и наверняка страшное событие…

Нессель и сам Курт молчали тоже — говорить, в общем, было и не о чем: все, что можно, уже не по одному разу было обсуждено, оспорено и принято, и теперь оставалось лишь действовать либо же махнуть на все рукою, развернуться и уйти. Отпирая дверь пустующего дома Юниусов, Курт бросил взгляд на ведьму, что снова вцепилась в розарий, будто в спасительную соломинку; ее пальцы перебирали частые бусины, однако губы были неподвижны и плотно сжаты, и точно сказать, вправду ли Нессель возносит мысленные молитвы, или же это попросту способ успокоиться, было сложно.

Нутро дома было погружено во мрак, и в первое мгновение в мозг толкнулось нечто, напоминающее легкую панику — если кому-то пришло в голову устроить засаду, у вероятного противника уже было время освоиться в темноте, в то время как вновь вошедшие были слепы, как летучие мыши. Вынужденная привычка обходиться без света, разумеется, давала некоторые преимущества перед прочими представителями рода людского, однако же кошкой или той самой летучей мышью майстер инквизитор все-таки не был, и за то время, что он стоял на страже подле Нессель, спешно добывающей огня для свечи, взору успели явиться несколько воображаемых врагов, пара призраков и один паук. Паук, правду сказать, оказался настоящим, спешно ретировавшимся, когда ведьма дунула на наглую отъевшуюся тварь, что меланхолично раскачивалась на блестящей в свете огня нити.

Заперев входную дверь изнутри и убедившись, что дом пуст, Курт остановился на пороге комнаты, ставшей последним прибежищем Катерины Юниус, и пропустил Нессель внутрь. Ведьма укрепила свечу прямо на столе, с которого когда-то спрыгнула или была кем-то столкнута дочь судьи, огляделась вокруг и, вздохнув, поставила рядом со свечой небольшую холщовую сумку.

— Если что, — тихо заметил Курт, — передумать еще не поздно. Я отзову Ван Аленов и…

— Не мешай, — коротко отозвалась Нессель, и он медленно кивнул, молча привалившись плечом к косяку и оставшись стоять на пороге.

Ведьма вынула из сумки кусок угля и, подвернув полы своего белого платья, начертила на полу круг; чуть приподнявшись, огляделась вокруг, оценивая то ли ровность линий, то ли размер фигуры и, снова присев на корточки, продолжила выводить какие-то знаки, плохо видимые в дрожащем свете свечи.

— Ты хоть знаешь, что они значат? — спросил Курт, и Нессель, оборвав недоведенную линию, замерла с углем в руке, обернувшись.

— Что? — нахмурившись, уточнила ведьма, и он передернул плечами:

— Понятия не имею, ничего подобного никогда не видел. Я думал — ты знаешь.

— Дурак, — облегченно выдохнув, пробормотала она, отвернувшись; дорисовав знак, поднялась, глядя на результаты своего труда придирчиво и как-то обреченно, и спросила, не отводя взгляда от круга: — Когда начинаем?

— Полагаю, по всем соображениям лучше будет выждать с полчаса-час — город начинает засыпать, а к тому времени уж точно вокруг настанет чаемая тишина и пустота… Будешь готова?

— Готова хоть сейчас, — отозвалась Нессель, убрав уголь в сумку и достав еще несколько свечей, — и по мне — чем раньше отделаюсь, тем лучше; но ты прав, стоит выждать.

— Я буду рядом, — заметив, как подрагивают ее руки, произнес Курт как можно тверже. — Я буду видеть вход, и…

— Да не надо, — отмахнулась ведьма, укрепляя свечи на полу по линии круга. — Не успокаивай. Я и так знаю: ты сделал, что мог, и сделаешь, что сможешь; а прочее все в Божьих руках. Расскажи лучше что-нибудь, чтобы убить время. Что-нибудь… — Нессель замялась, подбирая слова, и с невеселой усмешкой договорила: — ободряющее. К примеру, о каком-нибудь твоем расследовании, где ты ловил кого-то ужасно опасного и успешно поймал. Судя по тому, что ты еще жив и так прославлен — у тебя таких историй должно быть много.

* * *

Бамберг засыпал и утихал, улицы темнели, и дневной жар уходил, сменяясь прохладой. Слабый ветерок пробирался за шиворот, но отмечалось это как-то между делом — казалось, тело существовало отдельно от окружающего мира, и все телесные ощущения — ночная прохлада, утомившиеся от неподвижности мышцы, внезапно проснувшаяся жажда — просто констатировались как факт и тут же отметались как нечто неважное.

Важным было лишь дело и то, как оно может повернуться. Чего ждать от этой тихой женщины? Способна ли она на нечто большее, чем говорилось и виделось? В самом деле ли она лишь целительница и femina sagа, или в ее арсенале умения, которых стоит опасаться? Понятно, что готовым надо быть ко всему, но все же хотелось бы хоть предполагать, а к чему именно…

Сквозь щели ставен был виден алый дрожащий отсвет в комнате наверху — внутри горели свечи; похоже, ведьма обустраивала место работы. Инквизитор то ли выжидал, пока уснет город, то ли просто был со своей подопечной рядом, чтобы поддержать и успокоить, то ли получал (или давал) какие-то указания, а может, все сразу; в любом случае, внутри он пробыл более часа. Выйдя, он тихо прикрыл за собою дверь, остановился, задержав ладонь на створке, точно решая, не стоит ли ему вернуться, вздохнул и с явной неохотой отступил в темноту.

Стало быть, оставлять ведьму в одиночестве боится. Значит, не столь уж она опасна?.. Или не значит? Если между ними и вправду что-то есть, это может быть простая забота о любовнице, хотя, судя по известной информации, особой нежностью по отношению к близким этот человек никогда не отличался, и даже гибель своей соратницы воспринял так тяжело, похоже, лишь из-за ее неожиданности и довольно неприятного лично для него подтекста…

Щели ставен наверху все так же слабо светились алым, улицы все так же спали в тишине, мир вокруг был таким же, как несколько минут назад, а вот время, казалось, обратилось тягучими медовыми каплями. Невыносимо медленно падало одно мгновение… второе… третье… Ноги уже сами собой, помимо желания, готовы были нести вперед, и заставить себя оставаться на месте стоило усилий поистине адских. Да, засада и ожидание — обычная часть работы, привычная, обыденная, но никогда до сих пор дело не было настолько серьезным, никогда от его успеха не зависело столько, никогда еще так не хотелось сорваться с места и закончить все прямо здесь и сейчас…

Ждать.

Надо ждать.

Главное — не слишком долго, чтобы инквизитор не заподозрил неладного и не решил проверить, как там его подопечная, и не слишком мало, чтобы ведьма успела погрузиться в транс, а ее оберегатель — расслабиться и хоть немного утратить бдительность. Главное — пробраться внутрь, дальше дело привычное…

Как же долго тянется время…

Все-таки ведьминская привычка работать в одиночестве — отличная штука, не раз способствовавшая успеху; с разномастными магами и мажками всегда сложнее — эти могут вытворять что угодно в присутствии хоть охраны, хоть вовсе половины города, еще и побольше этого… Хорошо, что хотя бы с магами инквизиторы не связываются. Пока…

Следить за вязким течением времени с каждой новой каплей каждого нового мгновения становилось все тяжелее, все больше казалось, что миновал не один час, и лишь какая-то потаенная часть сознания, все еще, хоть и с трудом, сохраняющая рассудительность, одергивала и удерживала на месте, настойчиво шепча, что прошло всего лишь несколько минут…

Пора.

Вот теперь — пора: если судить по опыту, ведьма лишь сейчас отстранилась от действительности и находится наполовину не здесь. Будь ее сегодняшней работой нечто будничное, вроде целительства, сохраняла бы ясность мышления всецело, но призыв мертвой души — этакие фокусы требуют полной отдачи. В данном случае — к счастью…

Несколько шагов в тени, темная улица позади дома, низкое окошко кухни… Чуть поднажать — и заблаговременно извлеченная из древесины задвижка легко выскальзывает из косяка, оставшись на ставне. Петли, тоже смазанные загодя, поворачиваются почти беззвучно, с легким, едва слышным шорохом. Тишина…

В пропахшем пылью воздухе едва-едва улавливался посторонний аромат — легкий дымок от тлеющей травы, довольно приятный и, кажется, на ясность мышления не воздействующий. Отлично. Можно вычеркнуть еще один пункт в списке «неудобства при работе по ведьмам»; всего пару раз довелось нарваться на этих детей природы, применяющих в своих ритуалах какие-то явно нездоровые вещества, однако этого хватило с лихвой…

Лестница наверх. Ступени добротные, но уже порядком изношенные, и не отправься судья к праотцам — наверняка вскоре озаботился бы их заменой. Если шагать вплотную к стене, ставя ноги медленно и перенося вес постепенно, скрипа практически не слышно, лишь чувствуется, как проседает под подошвой старое дерево.

Время, наконец, начало течь так, как ему и полагается, и уходящие мгновения отмечались уже почти спокойно и четко, хотя второе, нетерпеливое я рвалось вперед, подстегивая плюнуть на все, взбежать по лестнице, распахнуть дверь в комнату наверху, ворваться внутрь и решить дело вот так, попросту, с налету.

А может, так и впрямь лучше? Ведьма уже не в себе и вовремя сообразить, что происходит, не успеет… Нет. Много шума. Да и кто знает этого инквизитора — да, было видно, как вышел и занял свое место в охране снаружи, однако со стороны человека, тайно пробравшегося внутрь дома под наблюдением, было бы опрометчиво считать, что то же самое не мог провернуть и Молот Ведьм и что сейчас он не сидит где-то в углу той самой комнаты, прикрывая ведьму.

Последняя ступенька… Стоп.

Прислушаться. Осмотреться.

Дверь в комнату покойной судейской дочки открыта; видимо, чтобы дым от трав не скапливался слишком плотно, иначе будет и вовсе не продохнуть.

Шаг вперед.

Остановиться.

Уже слышится сквозь травяной дымок запах горячего воска — чистого, чуть медового; наверняка свечи крутила сама… Уже не надо пробираться почти ощупью, всматриваясь в едва различимые очертания углов, поворотов и редкой мебели: свечи по-прежнему горят, освещая узкую площадку перед лестницей и короткий коридор с одной запертой дверью по левую руку.

Два шага вперед.

Теперь слышен голос ведьмы — размеренный шепот, похожий на бормотание недовольного ребенка, боящегося, что его услышат и накажут взрослые. Судя по повторяющемуся ритму — какое-то заклятье или призыв, читаемый подряд неведомое количество раз, больше для того, чтобы ввести читающего в транс, нежели для каких-то практических нужд. Навряд ли блуждающий дух убитой можно вытащить на свет Божий вот так, попросту твердя какой-то заговор…

Последние шаги.

Тише.

Еще тише…

Ведьма сидела спиной к двери прямо на полу в своем белом платье — внутри круга, очерченного углем, с установленными вокруг свечами. Голова безвольно свесилась набок, будто утомленная долгим трудом женщина, вынужденная ждать чего-то, засыпала на месте от усталости и скуки, однако бормотание не стихало, и воздетые к потолку руки не падали вдоль тела, подергиваясь в каких-то не понятных простому смертному пассах. Сейчас, наверное, она даже не услышит шагов за своей спиной, как не услышала шипения стали клинка, выползшего из ножен…

Шаг…

Еще один…

— Пошла! — рявкнул позади до отвращения узнаваемый голос, и пребывающая в трансе ведьма мгновенно сорвалась с места — кувыркнувшись далеко в сторону прямо с коленей, не тратя времени на то, чтобы встать, сразу оказавшись у дальней стены и лишь там поднявшись на ноги.

Охотник рванулся за ней, но тут же застыл на месте, удержанный окриком за спиной, и, наконец, медленно обернулся, уже зная, что увидит там — направленный прямо в живот арбалет.

— Брось, — кивнув на кинжал в руке Лукаса, произнес Курт негромко.

Тот помедлил и, зло поджав губы, неохотно разжал пальцы.

— Ближе.

Лукас стоял неподвижно еще несколько мгновений и, с явным усилием сдерживая раздражение, все так же неторопливо носком сапога подпихнул брошенное оружие вперед.

— Дальше в комнату, — велел Курт, не отводя взведенного арбалета. — Спиной вперед. И четыре шага направо. Руки на виду.

Лукас медленно попятился, приподняв руки с открытыми ладонями, и остановился у стены подле запертой на задвижку ставни. Курт прошел в комнату следом, Нессель торопливо и опасливо сдвинулась в сторону, оказавшись за его спиной, и охотник замер, так и не произнеся какую-то язвительную реплику, еще миг назад готовую сорваться с языка: в дверь, походя подобрав брошенный им кинжал, вошел Ян Ван Ален, и по тому, как размеренны и подчеркнуто сдержанны были его движения, было очевидно, отчетливо ясно, какой ураган бушует сейчас там, за этой стеной нарочитого спокойствия…

— Нож в сапоге, — подсказал он тихо, едва выталкивая слова сквозь сжавшиеся в линию губы, и Курт кивнул:

— Лукас? Нож на пол. Медленно и без лишних движений.

Охотник остался стоять, не шевелясь, неотрывно глядя на брата и не произнося ни звука, и Ван Ален рявкнул так, что майстер инквизитор едва не вздрогнул, а пальцы чуть не сжались, спустив стрелу:

— Выбрось чертов нож!

— Ян, — остерегающе произнес Курт и повторил, не повышая голоса: — Выбрось нож, Лукас, или я заберу его с твоего похолодевшего тела. Я бывал в твоем положении, и поверь мне, расклад таков, что дергаться смысла нет.

Тот замялся еще на мгновение, потом все так же молча и медленно наклонился, двумя пальцами вытащил нож и, бросив его на пол далеко вперед, распрямился, по-прежнему глядя мимо направленного в его сторону оружия, на потемневшее лицо Ван Алена.

— Сядь на пол и положи руки на колени.

На сей раз Лукас подчинился сразу, и Курт, пройдя к столу, присел на столешницу, разрядив арбалет и убрав его в чехол за спиной; все же испытывать столь долго улыбавшееся ему везение он опасался, а невовремя сорвавшая стрела могла перебить единственную ниточку в буквальном смысле намертво.

— Закрой дверь, Ян, — попросил он устало. — Предчувствую, что разговор у нас будет интересный, и не хотелось бы, чтобы он был невежливо прерван внезапным уходом собеседника.

— На побегушках у инквизитора? — заговорил, наконец, Лукас, когда охотник все так же неспешно и сдержанно стал закрывать створку; Ван Ален замер на миг, стоя спиной к брату, и, с грохотом захлопнув дверь, рывком развернулся, почти выкрикнув:

— Заткнись, Лукас, пока я не размазал тебя на месте!

— Ян! — повысил голос Курт, и тот застыл, вцепившись в ручку двери, будто опасаясь, что, отпустив ее, сорвется в пропасть, внезапно разверзшуюся у его ног.

— Ты… — болезненно выдавил Ван Ален, прожигая брата взглядом, в котором смешались отчаяние, ненависть и растерянность разом. — Ты пришел сюда убивать женщину, и ни капли сожаления не вижу…

— Женщину? — переспросил тот с подчеркнутым удивлением. — Ведьма, Ян! Это — ведьма. Мы таких, как она, резали, жгли и топили, и это было нашей работой, а теперь вдруг в тебе проснулось сострадание?

— Она никому не причиняла вреда! Никогда никто из нас не поднимал руку на подобных ей!

— Брось, — оборвал его Курт, и Ван Ален запнулся, по-прежнему сжимая в пальцах одной руки дверную ручку, а другой — рукоять подобранного им кинжала. — Не спорь. Ему все равно, что ты говоришь, он даже не думает того, что говорит тебе, а лишь пытается выкрутиться. Таков запасной план, Лукас? Сыграть фанатичного охотника, который в горячке рвения перегнул палку; чуток поупираться, пока Ян будет тебя переубеждать, а после признать свою неправоту и уйти отсюда рука об руку с братом, как когда-то… Нет. Не сложится. Убить Готтер ты пришел не потому, что она ведьма, а потому, что она та ведьма, которая опасна лично для тебя. Сейчас она могла выяснить, от чьей руки погибли Катерина Юниус и inspector Конгрегации, а потом, быть может, назовет и имя того, кто был в доме Адельхайды фон Рихтхофен, когда начался пожар.

— Возрази, — с трудом сдерживая голос на пределе крика, выговорил Ван Ален и, не услышав в ответ ни слова, повторил — громко и зло: — Возрази ему, Лукас! Хоть что-нибудь! Хоть одну, хотя бы самую идиотскую отговорку дай!

— Идиотской ни ты, ни он не поверите, — отозвался охотник ровно. — А умного что-то ничего в голову не идет.

— Ты… — произнес Ван Ален и, запнувшись, с усилием договорил: — Ты убил ту женщину и ее людей…

Лукас пожал плечами: было видно, что показное спокойствие дается ему нелегко, однако голос не дрогнул, когда он ответил:

— Ничего подобного. Я лишь должен был подкинуть ветку утром, а ночью караулил снаружи — чтобы перехватить того, кто сумел бы выбраться. Если б сумел. Но моя помощь так и не понадобилась, все провернули Вурм и здешний инквизитор.

— Вурм?..

На Ван Алена было больно смотреть — он был похож на человека, узнавшего вдруг, что его семья оказалась бесами, принявшими людское обличье, его дети — мифическими чудовищами, а друзья — врагами не только его самого, но и всего сущего мира…

— А теперь по порядку, — не дав охотнику разразиться обличительной речью, размеренно произнес Курт. — Какой именно инквизитор. Начнем с этого.

— Без понятия, — снова передернул плечами Лукас. — Вурм сказал «инквизитор»; имя я не спрашивал. И мне б, похоже, не сказали, даже если б и спросил. Я в деле недавно, и мне до конца не верили.

— Ты присматривал за домом Адельхайды фон Рихтхофен, стоя снаружи; то есть, видел, кто вышел из двери. Как он выглядел?

— Без понятия, — повторил Лукас с подчеркнутым равнодушием. — За спиной у него горело, лицо было в тени, а на пороге он сразу повернул и свалил в противоположную от меня сторону. Если это был он, конечно, и Вурм просто не напел мне в уши. Теперь уж не спросишь, разве что твоя ведьма поднимет его из могилы.

— Второй вопрос, — кивнул Курт, — кто такой этот Вурм.

— Один из наших, — тяжело проговорил Ван Ален, когда Лукас замялся — то ли на миг утратив выдержку, то ли попросту подбирая слова. — Отличный парень, в охоте уже лет шесть, многим из нас жизнь спасал, куча тварей на его счету… Черт, да этого не может быть, потому что просто не может!

— Перед тобой сидит отличный парень, который в охоте тоже не первый год и явно счет тварям ведет на десятки, Ян, — тихо возразил Курт, и тот сжал губы, болезненно зажмурившись и медленно переведя дыхание. — Итак, охотник по фамилии Вурм[91]…

— Прозвищу, — чуть слышно возразил Ван Ален, открыв глаза и глядя на сидящего на полу брата, как на внезапно возникшего из небытия неведомого зверя. — Звали его Хельмут… фамилию не помню. Не звал никто. Только Хельмут или Вурм.

— Дальше, Лукас. Что он делал в Бамберге, с кем был связан и для чего?

— Я не знаю, — с расстановкой произнес охотник, и лишь теперь в глубине глаз колыхнулся мимолетный испуг, что не поверят, усомнятся, захотят удостовериться так, чтобы наверняка… — Вурм меня втянул во все это, когда я был тут неподалеку — по делу, там и столкнулись. Нарвались на стрижонка — одинокого, без мастера, не так чтоб совсем полоумного, но слегка не в себе. Дался в руки, как щенок. Я собрался отправить тварь к праотцам, но Вурм сказал, что есть люди, которые хорошо заплатят за живых и здоровых малефиков и тварей; не за каждого, ясное дело, а за что-то стоящее. Связывать меня с теми, кто скупает эту шваль, он, разумеется, не стал — я просто отдал ему стрижонка, а сам спустя некоторое время получил серебро. Что там с ним сделали и на что употребили — мне никто не говорил, а я и спрашивать не желал: откровенно говоря, плевать.

— Ушам своим не верю… — с бессильной злобой пробормотал Ван Ален, и Лукас покривился:

— Да брось ты! Ты же сам этим серебром потом платил за перековку своей драгоценной детки. И кормил ее — на те же монеты. А новые серебрёные болты взамен растерянных на той охоте под Хемницем — ты думаешь, откуда? Серебро, если ты еще не знаешь, из убитых оборотней и ведьм не сыплется, оно на их поиски и уничтожение только тратится.

— И сколько раз ты это проворачивал? — уточнил Курт. — Судя по перечисленным тратам, одним полоумным птенцом дело не обошлось.

— Не помню, — неохотно отозвался Лукас. — Достаточно для того, чтобы охотиться без проблем.

— И ни разу не задумался над тем, куда и к кому уходят найденные тобой малефики?

— А мне плевать, — повторил охотник твердо. — Это тебе начальство выдает жалованье, поблажки и Знак, за который можно получить то, что нельзя купить, а нам приходится вертеться, как сами можем. Мне давали деньги — и даже не за пойманного живого малефика, а просто за информацию о нем. С одной такой сделки мы жили неделями, вооружались и помогали тем из наших, кто еще не обзавелся приличным арсеналом; ты знаешь, сколько юнцов к нам повалило в последние годы? Приходят голые-босые, из всего оружия — только рвение, и питаться святым духом ни они, ни мы не умеем, знаешь ли; и что прикажешь делать? Грабить оружейные кузни, что ли?

— Уж лучше б грабили, — с чувством произнес Ван Ален. — Все лучше, чем сливать такие сведения неведомо кому. Только не говори, Лукас, что не понимаешь: то, что ты им приносил, ни на что доброе употреблено не будет! Ты же попросту работал на малефиков, которые искали и собирали своих!

— Я уничтожал малефиков, — возразил тот твердо. — Да, на пятерых уничтоженных приходился один освобожденный, но такой размен вполне неплох, а рано или поздно доберемся и до тех — или мы, или Инквизиция.

— А на что сменяем убитую при твоем соучастии женщину, ее служанку и двоих слуг? — мрачно уточнил Ван Ален. — А, Лукас? И кого еще ты убил за серебро, на которое мы с тобой подковывали лошадей, жрали в трактирах и вооружали новичков? Чьей еще кровью ты замарал меня, своих собратьев и наше дело?

— А лучше скажи, сколько из этих собратьев, кроме Вурма, занимались тем же самым, — негромко договорил Курт и, увидев, как потемнело лицо Лукаса, уточнил: — Ведь он такой был не один, верно?

— Подозреваю, что да. Так говорил Вурм. Кто именно — не знаю.

— Фукс, — произнес Курт, и Лукас потемнел лицом, а Ван Ален сипло вдохнул, будто горло ему сдавила виселичная петля. — Немолодой, лицо в оспинах и рубцах, костяшки на пальцах сбитые. С ним тебя Вурм не сводил?

— Этого не может быть, — бессильно выдавил Ван Ален. — Только не Фукс. Он же в охоте с пеленок, охотник в третьем поколении, из стольких юнцов матерых псов сделал!

— Ты многого не знаешь, Ян, — с внезапной усталостью проговорил Лукас, глядя на брата почти сострадающе, точно на неразумного больного ребенка. — Не все так просто, как кажется. Веками охотники существовали на грани — и к чему привела эта принципиальность? Новички гибли, толком не втянувшись в дело, старики держались на голом вдохновении, братство практически распалось и исчезло… Посмотри на своего приятеля-инквизитора — что ты думаешь, их методы лучше? Вот при нем ведьма: она бы должна гореть, а между тем ходит с ним за ручку и лезет в дело, и она такая не одна. Если это самое дело потребует — он ее из Конгрегации отпустит восвояси, просто если она пообещает и впредь быть полезной. Ему, если потребуется, дадут оружие, людей, деньги; а откуда они у его начальства, а? С подаяния и пожертвований? Я, быть может, и юрист-недоучка, но тут и не надо быть университетским выпускником, чтобы понять, что источники доходов Конгрегации от праведных так же далеки, как ты от целибата. Никто не наживается на этом, Ян, все идет в дело. В то самое дело, которое для тебя важнее всего! Не бывает в жизни так, чтобы все просто, всегда приходится выбирать между злом и меньшим злом.

— Ваши старшины продают информацию о малефиках, — медленно проговорил Курт, — скрывая это от своих же собратьев, убивая мешающих им свидетелей — и никто не положил в собственный карман ни единой монетки? Сам-то в это веришь?

— А мне плевать, — равнодушно отозвался Лукас. — Даже если и так. Все равно делу достается больше.

— За убийство Адельхайды тоже заплатили, или это было сделано по личному согласию? Подумай, что заключается в моем вопросе. Хорошо подумай. Подумай и скажи — этот Вурм, один из вас, так радеющий о вашем деле, убил двух женщин и мужчин просто и тривиально за деньги или потому, что ему передали приказ Каспара, который он выполнил по доброй воле, как единомышленник и соучастник?

— Я понятия не имею, что там за Каспар, — зло огрызнулся охотник. — Только слышал о нем от Яна, когда он рассказывал о тебе, вот и все. И Вурм о нем не упоминал. И если ты намекаешь на то, что малефики проникают в охотничье братство и разрушают его изнутри — не с теми связались. Мы используем их, а потом их же оружием и уничтожим. А вашему брату, вместо того, чтобы изображать из себя святую невинность, стоило бы уйти с дороги и не мешать делать дело тем, кто действительно на это способен.

— «Уничтожите их же оружием»? — повторил Курт неспешно. — Я так понимаю, дело зашло куда дальше, чем просто нажиться на освобождении тех, кого следовало уничтожить, а также на убийствах людей за деньги и по приказу их предводителей? Силой Вельзевула задумали изгонять бесов[92]?

— Что это значит? — тихо произнес Ван Ален, когда Лукас замялся, ответив не сразу, и Курт неспешно перечислил:

— Амулеты, заговоры, магические обряды; и я так полагаю — не только в пределах натуральной магии. Так?

— На себя посмотрите, — огрызнулся охотник. — С нами в этой комнате кто, не ведьма ли? В вашем особом отделении академии — не колдуны ли учатся?

— Нет, — ровно отозвался Курт, — и ты знаешь, что я прав. В свете этого задаю вопрос: что происходит в этом городе? Чьих это рук дело и какова цель?

— Ни малейшего представления.

— Ой ли?

— Мне обещали денег, — с расстановкой проговорил Лукас. — Мне обещали ввести меня в дело, дать больше информации и свести с нужными людьми; и не надо этого взгляда: все это было бы, если б не явился ты.

— Пусть так. Но что-то же тебе известно уже сейчас. Расскажи хотя бы то, что знаешь. Я не буду повторять всю ту банальщину, которую обычно говорю в подобных ситуациях; судя по твоей откровенности, ты и без того понимаешь, что со мной играть в молчанку смысла нет. Не сейчас — так через час или день я все равно услышу то, что мне нужно.

— Да уж, Ян просветил, — покривился охотник со смесью презрения и не слишком хорошо скрытой опаски. — И в героя я играть не намерен; только рассказывать мне нечего, все это тебе и без меня известно, как я погляжу… Да, год назад Фукс с парнями за хорошую плату подрядились зачистить Бамберг от всякой швали — по заказу Гайеров. И что?

— А заодно прибили пару горожан, — уточнил Курт, и Лукас пожал плечами:

— Это было случайностью. Покойный судья в ситуацию вошел, а канцлер все капал и капал на мозги, сам каялся и давил на Фукса. Спросишь, мы ли его убрали? Нет, хотя не стану отрицать, что собирались. Уж не знаю, пьян он был или еще что, но утоп он сам, никто его не трогал; хотя, должен признать, утоп как нельзя вовремя.

— Как Гайер вышел на вашу братию?

— Инквизитор свел. Тот самый, который работал с Вурмом; откуда он узнал про Фукса — не знаю. Этого мне не говорили, а мне что-то с расспросами лезть не особо хотелось.

— Дальше, — подстегнул Курт, когда охотник умолк, косясь на Ван Алена, похожего сейчас не то на мертвеца, не то и вовсе на неживую каменную статую на заброшенном кладбище. — Иоганн Юниус и его дочь; что было с ними?

— Скорей всего, тот самый инквизитор и склепал против него дело, когда выяснилось, что судья тоже решил удариться в покаяние; по крайней мере, если то, что говорит подружка судейской дочки, правда.

— Кристиан Хальс?

— Сказал же — имени не знаю. Но — «cui prodest[93]»; по логике, кто расследование начал, кто его закончил и судью до казни довел — тот и был в этом заинтересован, посему — да, думаю, он.

— Обер-инквизитор? — уточнил Курт. — Он был замешан?

— Не знаю.

— Петер Ульмер?

— Не знаю. Я бы, к примеру, престарелую развалину и малолетнего недоумка в дело брать не стал, но кто знает, что там у них в голове…

— Лютбальд Гайер?

— Он просто мешок с серебром — Фукс поставил его на деньги; так говорил Вурм. Когда вырезали подонков, Гайеру было сказано, что так же легко можно пустить и его по ветру, и если ему нужна спокойная жизнь без проблем — этого можно достичь путем регулярных и не слишком больших взносов. Покрывал ли его инквизитор или Фукс обошелся сам — не знаю, но Гайер молчал и платил.

— Часто платил? Много?

— Прилично.

— В этот раз ты приехал в Бамберг, потому что была обещана очередная сумма?

— А еще потому, что сюда рвался Ян, — недовольно добавил Лукас. — Я решил, что стоит проследить за тем, чтоб он не наломал дров.

— И чтоб тот же Вурм не убрал его, если вдруг твой брат раскопает что-то не то?

Охотник поджал губы, искоса взглянув на Ван Алена, и промолчал, вновь отведя взгляд в сторону.

— Каспара ты не знаешь, — перечислил Курт с расстановкой, так и не дождавшись и без того очевидного ответа, — имени местного инквизитора тоже, Фукса в Бамберге нет, Вурм убит. Тогда кто отдал приказ убить Готтер этой ночью? Насколько глубоко в деле Гайеры?

— Ты смеешься? — хмуро поинтересовался охотник. — Они просто платят; сомневаюсь даже, что им рассказали, куда делся присланный инквизитор и на что идут их деньги. Какие еще приказы, твоя ведьма собиралась de facto вызвать на очную ставку убитых! Этого я допустить не мог.

— А тебе — рассказали, куда делся inspector Штаудт?

— Он на местном кладбище, — неохотно отозвался Лукас. — В тот день хоронили какого-то рыбака, спьяну захлебнувшегося в собственной блевотине. Ночью мы с Вурмом вскрыли могилу и пристроили вашего инквизитора к нему.

— Кто и почему его убил? Что ему удалось узнать?

— Да ничего, просто Вурм психанул. Ваш присланный всё маячил у этого дома, что-то высматривал, долго торчал внутри; ну, и Вурм решил, что он что-то раскопал. Вошел следом и всадил в него болт.

— Вот так спонтанно? — усомнился Курт. — Без оправданных конкретных подозрений, без указания сверху, в конце концов, своевольно?

— А ты думаешь, почему его оставили гореть в том доме? Мне этого, разумеется, никто не говорил, однако не свяжет одно с другим только круглый дурак. Всю ночь, пока мы возились с трупом, Вурм ныл, что инквизитор, с которым он работал, устроил натуральную истерику и за убийство собрата едва шкуру с него не спустил. Я уже тогда понял, что он не жилец, но говорить ему об этом, ясное дело, не стал: не привык мешаться не в свои дела. Как показало будущее — я был прав; его просто придержали до удобного случая, чтобы прибить двух зайцев разом и прибить с пользой.

— Quam belle[94], — отметил Курт безвыразительно. — И даже не шевельнулось желание спасти собрата по цеху? Убедить покинуть Бамберг и отсидеться?

— Пытаешься показать Яну, какой я мерзавец? — сухо хмыкнул Лукас. — Мол, даже своих не щажу за серебро?.. Брось. Вурм был неуравновешенным придурком, которому под конец совсем снесло крышу. И вряд ли Ян, перед которым ты тут выделываешься, не понимает, что свою судьбу он заслужил.

— Именно так ты и собирался мне сказать? — спросил Ван Ален так тихо и спокойно, что стало ясно — крик он сейчас сдерживает с невероятным усилием. — Потом, когда попытался бы перетянуть и меня на свою сторону. Так, Лукас? Ты впрямь считал, что я могу принять… такое?

— Сейчас ты крысишься на меня лишь потому, что услышал все это вот так, — возразил тот твердо. — Потому что, как ни крути, историю рассказывает Молот Ведьм, а в его изложении все звучит несколько иначе. А подумай сам: несколько отпущенных малефиков, пара пострадавших, причем не самых честных людей (думаю, перебитые местные шайки ты же не станешь нам предъявлять?) — и это вся плата за то, чтобы наше дело продолжало жить и вершиться. Чем это хуже того, что творят твои приятели-конгрегаты?

— Дочь Юниуса, — все так же тихо и размеренно оборвал его Ван Ален. — Она тоже неизбежная мелкая жертва во благо дела?

— Девчонке полагалось бы понять, когда следует не лезть не в свое дело, — зло отозвался Лукас. — Была бы сейчас жива и здорова. Ее предупреждали. Ей было сказано: никто не тронет, если не трепать языком…

— Она была убита за две недели до того, как наши начали обсуждать, кого направить в Бамберг, — оборвал его Ван Ален. — Была убита тогда, когда ты в очередной раз загорелся желанием охотиться без меня; и лишь за несколько дней до того, как я решил ехать сюда, ты объявился. Где ты был в те дни?

— Qui tacet — consentire videtur[95], Лукас, — произнес Курт, когда ответа не последовало. — Так что скажешь? Смерть этой девушки — тоже плата за ваши серебряные болты и оружие для новичков?

— Так вот почему все это, — так и не услышав от брата ни слова, подытожил Ван Ален. — Вот откуда эта внезапная тяга к одиночной охоте. Эта поза обиженного младшего брата, эти ссоры, за которые я, дурак такой, винил себя и после которых каждый раз пытался понять, что я делаю не так, эти жалобы на чрезмерную опеку и якобы жажда самостоятельности — вот для чего все это было, Лукас? Попросту игра, лицедейство, чтобы оправдать возможность избавиться от меня без подозрений и проворачивать все эти… сделки?

— Ты бы не понял, — тихо отозвался охотник, с усилием подняв взгляд к лицу брата. — Ты и сейчас не понимаешь.

— Сколько еще невинных людей было убито, чтобы сохранить ваши тайны? Сколько наших замешано в этом дерьме?

— Этого я не скажу, — криво улыбнулся Лукас. — Можешь дать отмашку своему приятелю-инквизитору, пусть хоть на куски режет: он ничего от меня не услышит, потому что я ничего не знаю, кроме того, что рассказал сейчас. Вурм, Фукс, Гайеры и инквизитор Хальс; всё. И знаешь, я рад сейчас, что меня так долго не посвящали в детальности дела: даже захоти я, все равно не смогу выдать никого и ничего.

— Чему радуешься? — болезненно поморщился Ван Ален. — Что так греет тебе душу — что ты не можешь раскрыть тех, кто пытается превратить наше братство в разбойничью шайку?

— Тех, кто не дает братству загнуться, — с неожиданной злостью, на миг даже пересилившей потаенный страх, огрызнулся Лукас. — Тех, кто пытается решить хоть что-то, для кого главное — наше дело, о сути которого ты, кажется, забыл, как и многие из нас.

— По-твоему, оно в том, чтобы убивать людей?

— А по-твоему, оно в том, чтобы мы так и таскались по миру, вырезая колдунов и тварей по одному? Да что это для них? Ничто, игольный укол! Это противостояние так и будет тянуться еще сто лет, пятьсот, тысячу, если этот мир к тому времени не сгорит ко всем чертям в адском пламени!

— А убийства свидетелей ваших темных делишек — они что, приближают победы ангельских сил?! — выпалил Ван Ален, порывисто шагнув вперед и тут же остановившись, словно подойти к брату хоть на шаг ближе ему было не то страшно, не то противно. — Запугать какого-то торговца расправой, чтобы доить с него серебро — это достойное дело для охотничьего братства?! Сжигать людей заживо в их домах по приказу колдуна и преступника — это, по-твоему, шаг к спасению христианского мира?! Да кто ты такой, черт тебя возьми, и куда ты дел моего брата?!

— Да не было его никогда! — рявкнул Лукас в ответ, вскочив на ноги; Курт шагнул наперерез, но напасть тот даже не пытался — попросту на охотника давила вынужденная необходимость спорить, глядя на оппонента снизу вверх. — Был материал, глина, из которого отец слепил то, что счел нужным! Был человек, который в гробу видал вашу охоту и все эти разглагольствования о спасении мира! Человек, который хотел нормальной, Ян, человеческой жизни! Человек, которого ты из этой жизни выдернул — потому что «отец», потому что «сыновний долг», потому что «надо», а я, слабовольный тупица, поддался! Был человек, который видел, как его мучитель, по недоразумению являвшийся его же отцом, сошел с ума из-за клятого «дела», о котором только и говорил всю жизнь, и этот человек совсем не хотел повторить его судьбу!

— Что ты несешь? — уже не сдерживая крика, одернул Ван Ален, вновь шагнув к брату, и снова замер, будто налетев на незримую стену в двух шагах от него. — Ты же сам отказался уехать в этот свой университет! Ты говорил, что без труда возвратишься к учебе, когда мы найдем отца, и я дал слово, что не стану тебя держать, и я не держал! Ты, ты сам не захотел бросить эту жизнь!

— Да, потому что втянулся! Ты этого хотел? Чтобы я проникся, вовлекся? Так это случилось! Мне понравилось! Я был готов выть от восторга, вонзая меч или пуская стрелу в вервольфа! Ощущал упоение всякий раз, выпуская кровь очередному колдунишке! Мне нравились наши ночевки в полях, безликие постоялые дворы, часы засады в холодных грязных оврагах, сражения, из которых чудом выходили живыми — потому что это, как оказалось, и есть настоящая, человеческая жизнь! Не просиживание штанов на университетской скамье, а это!

— Так это единственное, что ты воспринял — возможность подраться и убить?! Разогнать кровь опасностью драки — это все, что ты вынес из дела, которому вся наша семья…

— Да брось! — оборвал его Лукас, скривившись почти с отвращением. — Нет нашей семьи! Нет и не было! Была мертвая мать, полусумасшедший отец, свихнувшийся на спасении мира старший брат, закисшее в своих принципах братство и я — никому и никогда не интересный и не нужный иначе, чем в виде боевой единицы!

— Это неправда, — вдруг сорвавшись с крика на шепот, возразил Ван Ален. — И ты это знаешь. Не смей вешать выверты собственного разума на меня, отца и людей, которые столько лет считали тебя другом. Это тебе больше ничего от жизни не стало нужно, кроме разбойничьего азарта. Никто другой в этом не виноват. Хватит. Я не один год верил в то, что твои несчастья — моя вина, вина обстоятельств, врагов, неправых друзей, кого угодно, кроме тебя; хватит. Больше ты этого финта не провернешь.

— И что теперь? — скривился в усмешке охотник, тоже снизив голос. — Скрутишь меня и отдашь своему приятелю-инквизитору — на виселицу, костер или куда он там решит?

— Нет, — сухо отозвался Ван Ален и, сделав один широкий шаг навстречу, коротким точным движением ударил Лукаса в живот его же кинжалом, который все еще держал в руке.

Клинок впился точно в чревное сплетение, уйдя в тело почти по рукоять; охотник сипло выдохнул и застыл на месте, парализованный болью, стеклянно уставясь прямо перед собою — туда, где было лицо его брата, но где, это Курт знал доподлинно, он сейчас не видел никого и ничего, кроме темного, как ночной омут, тумана перед затухающим взором. Еще два мгновения Лукас стоял неподвижно, точно скованный горным морозом заплутавший путник, а потом ноги подогнулись, перестав держать тело.

Ван Ален подхватил его, прижав к себе, и медленно опустился на колени, бережно, точно боясь ненароком ударить, уложив брата на пол. От тихого запоздалого вскрика Нессель он вздрогнул, но на ведьму даже не обернулся, оставшись сидеть, как был — все еще сжав пальцы на рукояти кинжала, сидящего в уже мертвом теле, глядя на болезненно-удивленное лицо Лукаса и мелко-мелко, хрипло, точно загнанный до пены конь, дыша сквозь плотно сжатые зубы.

Неширокая густая струйка крови, пропитав одежду, сбежала на пол и неспешно устремилась к прочерченным ведьмой кругу и знакам; Ван Ален, точно очнувшись, вдруг подхватился, метнувшись к угольному рисунку, и торопливо затер его ногой на пути ручейка, горящего темным рубином в свете свечей.

— Нет смысла, — разомкнул, наконец, губы Курт, и охотник обернулся, глядя на него пустым оторопелым взглядом человека, внезапно перенесенного неведомой силой из шумного города в отдаленную безлюдную пустыню. — Эти символы ничего не значат. Пустышка. Fictio.

Глава 26

— Так что это за знаки?

Голос Ван Алена был похож на шепот у постели больного — смертельно больного, которого выхаживал из последних сил и средств, рвал из рук смерти, на чье выздоровление надеялся до последней минуты, и вот, наконец, осознал, что конец неизбежен; осознал — и смирился…

За огромным пустым столом на первом этаже дома судьи Юниуса охотник долго сидел без единого звука и движения, не задавая вопросов, ничего не говоря, не требуя, не объясняя, лишь неотрывно смотрел на единственную свечу посреди столешницы, плотно сжав губы и стиснув в замок испачканные в крови пальцы рук. Нессель молчала, как и все время с момента появления братьев в комнате наверху, Курт тоже не говорил ничего — просто сидел так же неподвижно и безмолвно ждал…

— Ничего, — ответил он негромко, следя за ровностью голоса так тщательно, как доводилось не на каждом допросе. — Готтер просто придумала их на ходу.

— Понятно… — медленно произнес Ван Ален и, глубоко переведя дыхание, продолжил: — Стало быть, так, Молот Ведьм. Я только что собственными руками убил своего брата. И если сейчас ты скажешь мне в ответ хотя бы на один мой вопрос, что не можешь мне этого открыть, что это тайна следствия, или просто соврешь мне — я положу тебя рядом с ним, или тебе придется положить там меня. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Вполне, — согласился Курт все так же сдержанно, коротко кивнув: — Спрашивай.

— Прежде чем узнать, какого черта происходит в этом проклятом городке, я хочу знать главное. Ты не намеревался устраивать здесь никаких вызовов духов, все это — свечи, благовония, знаки на полу — ничего не значащая чушь. Так?

— Так.

— Так… — повторил Ван Ален тускло. — Стало быть, это была ловушка, рассчитанная именно на нас с… — охотник запнулся, точно подавившись словами, и с усилием договорил: — с Лукасом?

— Нет. Только на него.

— Я хочу знать, когда ты понял. Хочу услышать, что и когда тебе, постороннему человеку, который видел моего брата впервые, сказало о том, что он предал дело, семью, людей, честь. Хочу знать, по каким, черт подери, тайным знакам ты это вычислил, чего я не увидел и не понял, почему я оказался слеп, а ты, твою мать, всё этак вот пророчески прозрел!

— Ничего я не прозрел, — по-прежнему ровно возразил Курт. — Лишь заподозрил.

— Рассказывай. Когда и почему.

— В первую минуту нашего знакомства, — помедлив, пояснил Курт. — Для охотника он слишком благодушно отзывался об Официуме, а для человека, пробывшего несколько дней в городе и не успевшего толком ознакомиться с делом, слишком уверенно заявил «не похоже на то, что местным служителям было что скрывать от своих проверяющих».

— И? — нетерпеливо подстегнул его Ван Ален. — Что это значило, по-твоему?

— Что в Официуме не все в порядке, а Лукас пытался выгородить сообщника. Впрочем, это могло означать всего лишь склонность к поспешным выводам по молодости лет, а то и личную приязнь к Конгрегации, и этот вариант я рассматривал тоже.

— Дальше.

— Наш разговор об убитой пьяным любовником девице и слова Лукаса «мы с Яном могли бы себе позволить убить ненужного свидетеля, если б имели отношение к злоупотреблениям в Бамберге». Снова попытка выгородить кого-то в Официуме и это внезапное допущение — о вашей причастности; с чего? Вы явились в город несколько дней назад, когда дело уже было в разгаре, и узнали о происходящем за пару недель до того; и главное — о том, с кем именно я собирался говорить, никто из вас двоих не знал. Как вы могли бы быть замешаны даже теоретически? Допускать это — все равно что допустить соучастие кельнского обер-инквизитора или пражского раввина.

— А для красного словца, скажем? — хмуро уточнил Ван Ален; он кивнул:

— Это я допустил как версию. Что был использован просто ближайший пример, а также сработала привычка пусть несостоявшегося, но все же юриста — рассматривать всех участников дела вне зависимости от вероятности вины. Туда же, к отголоскам его прошлого, я отнес и другие слова, которые все же меня зацепили и запомнились. Лукас тогда сказал: «Среди охотников так говорят: «почему мы этим занимаемся? — потому что другие не могут». И они правы». «Они», — повторил Курт мягко, когда Ван Ален непонимающе нахмурился. — Это резануло слух. Никогда, ни при каких обстоятельствах, я не скажу о Конгрегации «они». О другом отделении, подчеркивая разницу в области или методах работы — да, но не в целом о Конгрегации, тем более — когда речь идет о едином правиле, принципе, девизе. «Мы» — и никак иначе. «Они» — так не говорят о своих. Так говорят о тех, кто мыслится как нечто стороннее, не имеющее отношение к собственному бытию. Но опять же, это можно было списать на то, что парень все еще мучается выбором — а кто же он, охотник или студент, будущий добропорядочный бюргер, лишь временно сменивший образ жизни… Однако три этих загвоздки вместе уже насторожили.

— Бред… — нервно засмеялся Ван Ален, уронив голову на руки, и вцепился пальцами в волосы, зажмурясь. — Какой бред… Обмолвки, пустые слова, ни о чем не говорящие, это могло вообще ничего не значить!

— Могло, — все так же следя за тем, чтобы голос звучал как можно спокойней и выдержанней, согласился Курт. — И будь ситуация другой — скорее всего, я не обратил бы на это внимания. Встреться мы с вами где-нибудь в трактире на дороге, не будь вокруг этого города, не будь я в нем в поисках предательства, не пытайся я увидеть в каждом человеке вокруг врага и заговорщика… Все могло быть иначе.

— Дальше, — глухо произнес охотник, не поднимая головы. — Не на этом же основании ты решил, что мой брат — убийца.

— Да, не на этом, — согласился Курт. — И даже не на том, что в качестве версии он выдвинул совершенно нелепую — о заговоре Официума и Гайеров подставлять горожан под казнь ради перепродажи домов. В конце концов, он не инквизитор, он даже юрист — и то недоучившийся, просто охотник, вояка, думать — не его ежедневная работа… Мог и попытаться ляпнуть первое, что пришло в голову, лишь чтобы показать мне, что не намерен мириться с положением мальчика на побегушках, а является полноправным участником расследования. Тогда я и это принял как вариант… Но потом был пожар и была смерть Адельхайды — в ту ночь, когда ты отсутствовал, а Лукас был предоставлен самому себе. Можно вопрос?

Ван Ален приподнял голову, взглянув на собеседника искоса, с тяжелой кривой ухмылкой, и мрачно уточнил:

— Молот Ведьм испрашивает дозволения задать вопрос, а не требует ответа немедленно? Что-то явно не то происходит в этом мире… Спрашивай. Может быть, я отвечу.

— Кто решил, что к подруге Катерины Юниус идешь именно ты и именно тогда, в ночь?

— Да никто, — не сразу отозвался охотник. — Так сложилось. Мы говорили с ней накануне — вдвоем, но побеседовать полноценно не удалось, зато мне удалось закинуть к ней удочку. И…

Он запнулся, сжав губы и распрямившись, и Курт осторожно договорил:

— И Лукас предложил не упускать возможность совместить приятное с полезным. Ведь так, Ян?

Ван Ален несколько мгновений сидел неподвижно, глядя в стол перед собой, и, наконец, медленно, через силу, разомкнул губы, вытолкнув:

— Дальше.

— Хорошо, — легко согласился Курт. — А дальше я рассказал о том, кем была Адельхайда. Разумеется, я и делал это для того, чтобы спровоцировать соучастника Каспара на реакцию, но не думал, что она будет немедленной и настолько… неосторожной. «Она работала на Императора и сотрудничала с инквизитором» — сказал тогда Лукас. И добавил: «Вдвоем они отправляли на костер еретиков и малефиков».

— И что?

— Я рассказал о том, что Адельхайда работала на Императора и искала предателей в его окружении. Ни о какой нашей совместной работе по отлову малефиков не было сказано ни слова, и из самого факта нашего с нею знакомства этого тоже никак не следовало, Ян; все, что было известно о нас с нею — это наша личная связь. Еще, быть может, то, что она сдавала мне информацию о политически неблагонадежных представителях знати. И все. Сказать так, как Лукас, мог лишь тот, кому рассказали, кем на самом деле была Адельхайда.

— И кем она была? — уточнил Ван Ален хмуро, и Курт вздохнул:

— Нашим агентом, который был приставлен наблюдать за Императором, дабы тот не вздумал свернуть не туда в своих решениях.

— Мне сейчас ты рассказал об этом тоже в надежде спровоцировать на что-то? Я тоже под подозрением?

— Нет, — коротко качнул головой Курт. — Я рассказал это тебе, потому что это ничего не изменит. Ты никому об этом не скажешь, потому что незачем; а даже если и скажешь — что это изменит? Она мертва, и эта информация, даже будучи раскрытой, никому не навредит; Император, полагаю, и сам о многом догадывался, а наши противники и без чьих бы то ни было рассказов знают об Адельхайде и ее работе побольше тебя. Как оказалось — даже Лукас знал больше тебя… То, что после всего случившегося он попытался убедить тебя покинуть Бамберг, было ожидаемым и лишь подтвердило мои подозрения.

— И остался он лишь потому, что остался я… — тихо проговорил Ван Ален; Курт кивнул:

— Да. Как он и сказал сегодня сам — проконтролировать, дабы ты не натворил бед. В его понимании.

— Есть что-то еще? — не ответив, спросил охотник негромко.

— Есть, — согласился Курт. — Когда погиб Хальс, он сказал мне — «из всех жителей этого городишки молния выбрала именно инквизитора, который тебе показался самым благонадежным в здешней кодле».

— И что? — хмуро уточнил Ван Ален. — Я подумал точно так же, просто не сказал вслух.

— А с чего ты взял, что Хальс показался мне самым благонадежным?

— Ни с чего. Я просто подумал — подозрительно, что молния убила именно инквизитора, замешанного в деле; остальное детали.

— Ты ведь знаешь, в чем Дьявол, да? — со вздохом возразил Курт и пояснил: — Не с чего это было взять: я вам об этом не рассказывал и своими мыслями о степени виновности каждого члена Официума не делился. А уж о Хальсе я почти не говорил вовсе. Было одно событие, которое могло хотя бы позволить предположить, что я выделяю его среди прочих, но увидеть само это событие мог только тот, кто однажды ночью следил либо за моим трактиром, либо за Хальсом.

— Он приходил ночью к тебе?

— Да. Пытался выяснить, что мне известно о происходящем и кого я подозреваю. Времени за беседой мы провели прилично, и наблюдателю со стороны это могло показаться обоснованием моего к Хальсу особого расположения… Но для чего Лукасу было становиться этим самым наблюдателем? Охотнику, который помогает брату, который помогает приятелю-инквизитору, это совершенно ни к чему. Да, — подытожил Курт со вздохом, — все это в отдельности ничего не стоит, все это можно было бы объяснить… Да как угодно можно было бы объяснить. Но все вместе… Тогда я решился на проверку, которая бы все подтвердила.

— И никакого призыва бродячих душ не планировалось…

— Нет, — впервые за последние четверть часа разомкнула губы Нессель. — Я не умею ничего подобного.

Ван Ален медленно кивнул и остался сидеть молча, тяжело опершись о столешницу и глядя на свечу перед собою; долгая минута протекла в тишине, и охотник, с усилием складывая слова вместе, спросил, не поворачивая головы:

— А я? Почему ты не заподозрил меня?

— Я напомню тебе одну историю, — не сразу отозвался Курт, и Ван Ален поднял голову, глядя на него вопросительно-ожидающе. — Шесть лет назад ты готов был зарезать мальчишку четырнадцати лет — за то, что он был ликантропом. Он не причинил зла ни одному человеку, он сам тяготился собственной сущностью и боролся с ней, но ты был готов убить его на месте.

— Ты разубедил меня тогда, — напомнил охотник хмуро, и Курт кивнул, поправив:

— Ты передумал тогда. Я всего лишь остановил тебя в тот момент, когда ты мог наделать глупостей, и дал тебе время все обдумать. И ты принял верное решение. Так вот и то, и другое, оба твоих решения — говорят о том, что такой человек не мог вступить в сговор с малефиками; ни при каких обстоятельствах.

— И все? — нервно усмехнулся Ван Ален. — Это твое обоснование? Люди, знаешь ли, меняются, Молот Ведьм.

— Не такие. И не так. А кроме того, ты отвратительный лицедей; будь ты замешан хоть в чем-то, ты бы себя уже выдал — словом, взглядом, движением.

— Вроде и расхвалил, а все равно будто в морду плюнул, — скривился охотник и, помедлив, неуверенно спросил: — Как там Макс? У него… все в порядке?

— В полном. Вымахал в суровую зверюгу, дает жару нашим instructor’ам. Тебя вспоминал пару раз.

— Не говори, какими словами, — вымученно усмехнулся Ван Ален и, глубоко переведя дыхание, закрыл глаза, потирая пальцами виски. — Черт… Как же я тогда не узнал тело Вурма… Почему ты узнал женщину, с которой виделся не один год назад, а я не признал человека, с которым всего пару месяцев тому пил за одним столом…

— Потому что ты не пытался узнать. Для тебя это был просто безликий обгорелый труп, на который ты, к тому же, избегал смотреть.

Охотник неуверенно кивнул и, помедлив, осторожно осведомился:

— И что теперь? Меня арестуешь?

— Тебя? — с искренним удивлением переспросил Курт. — За что?

— Я ведь убил твоего подозреваемого, — тяжело отозвался Ван Ален. — Не позволил задержать его и продолжить допрос, судить, казнить…

Он ответил не сразу, чувствуя на себе пристальный взгляд ведьмы — жалеющий и какой-то испуганный одновременно, словно на его месте Нессель вдруг узрела древнее чудовище, явившееся из ниоткуда, с той стороны бытия.

О чем она думала сейчас, Курт догадывался, хотя и сомневался, что после, оставшись с нею наедине, захочет уточнить, не ошибся ли он, а ведьма, в свою очередь, пожелает обсуждать это по собственной инициативе. Что она увидела, что поняла? Что он знал, чем все закончится? Что видел, как Ван Ален приближается к брату, не выпуская кинжала из рук? Что пальцы охотника заранее перехватили рукоять в удобное для удара положение? Что понимал: гнев охотника отчасти был напускным, и тот, сознательно или нет, накручивал сам себя, чтобы решиться на то, что, по его мнению, обязан был сделать, чтобы не отдать своего (пусть предателя и мерзавца, но все же своего) в руки Инквизиции, на суд и публичную казнь? Что он, Молот Ведьм, мог остановить самовольного палача, мог перехватить его руку, но не стал этого делать? Что отчасти благодарен охотнику за решение его собственной проблемы, ибо в сложившихся условиях возиться с арестованным просто будет некогда и некому, потому что верить по-прежнему никому нельзя и девать его, по большому счету, некуда и незачем?..

— Нет, — отозвался Курт, наконец, к ведьме даже не обернувшись и все-таки надеясь, что эта женщина не читает сейчас его лицо и душу, как то уже не раз случалось прежде. — Тебя я арестовывать не стану. Лукас все равно рассказал все, что знал, и большего я бы от него не добился, а допустить мысль, что ты сделал это, чтобы заставить его замолчать, я не могу; причины я тебе уже назвал. Кроме Готтер и себя самого, ты единственный человек в этом городе, которому я верю. И потому должен спросить: что ты планируешь делать дальше? Остаться или уехать?

— Уехать?! — выдавил Ван Ален с усилием. — Если это была шутка, Молот Ведьм, то дрянная. Я хочу найти, увидеть того мерзавца, что втянул моего брата во все это. Я не снимаю с Лукаса его часть вины, он сам поддался искушению, по доброй воле, сознательно, но кто-то же ему это искушение подсунул? И я не сучонка Вурма имею в виду, который уже получил по заслугам, я хочу знать, кто за всем этим стоит, и если не собственными руками удавить его, то хотя бы увидеть, как эта тварь будет гореть. Я остаюсь.

— Хорошо, — кивнул Курт. — Стало быть, ты в деле… Однако сразу скажу главное: уехать тебе придется — сразу, как только мы это самое дело закончим. Ведь ты понимаешь, что это значит — все то, что рассказал Лукас? Сообщество охотников раскололось, подгнило изнутри. Кто-то из вас, включая ваших старшин, начинает превращать братство истребителей нечисти в банду грабителей, не гнушающихся ничем. Мы не можем этого допустить — как потому, что теперь охотничье сообщество связано с нами, так и потому, что такая сила с такими возможностями — опасна. И думаю, ты понимаешь, что и вы сами этого допустить не должны, иначе вашему братству — такому, каким ты его знаешь, любишь и привык видеть — конец.

— Разумеется, понимаю. К чему ты ведешь?

— Когда все закончится, Ян, тебе придется разобраться с этим, чтобы не пришлось нам. Придется заняться чисткой братства изнутри. Придется найти тех, кого эта зараза еще не затронула и на кого можно положиться, кого можно привлечь для помощи, и сделать это аккуратно, осторожно и тонко. Вспомни каждого, начиная с самого верха и заканчивая рядовыми охотниками, оцени их и подумай, кто вне подозрений.

— Мой брат был вне подозрений, — угрюмо возразил Ван Ален. — И я не раскусил его. Теперь ты доверяешь мне оценивать чужих мне людей?

— Именно потому что чужих, Ян. Ты будешь лишен того, что сыграло роль сейчас: личного чувства. И лучше всего о чувствах в этом деле забыть напрочь; не оценивай собратьев по признаку «он мне нравится» или «он меня раздражает», смотри на его дела, слушай его слова, наблюдай за действиями. Пусть это будет записной говнюк, дебошир, грубиян и лично тебя не будет на дух выносить, но если все будет указывать на то, что он верен делу — тебе придется работать с ним в связке. И пусть таких будет мало, зато надежные. Собери своих и проведи чистку; какими способами — решайте сами. Или это сделаешь ты, или придется нам.

Ван Ален бросил взгляд исподлобья на молчаливую ведьму, будто лишь сейчас вспомнив о ее присутствии в комнате, и медленно кивнул:

— Сделаю, что смогу.

— Хорошо, — повторил Курт ровно. — Быть может, и то, что мы узнаем, завершив дела в Бамберге, как-то в этом поможет тебе.

— Так что за дела в Бамберге? — уточнил охотник хмуро. — То, что ты узнал сегодня, тебе как-то помогло? Ты понял, что за чертовщина здесь творится?

— Частично. В основном от Лукаса я услышал подтверждение собственных выводов, о которых опасался говорить вслух, дабы самого себя не вводить в заблуждение.

— И? Что здесь происходит? Во что мы вляпались и что делать дальше?

— Что делать — я как раз решаю, — вздохнул Курт, усевшись поудобней и бросив взгляд на закрытую ставню, сквозь щели которой вместо ночной непроглядной тьмы уже начал пробиваться серый предутренний сумрак. — А вот что происходит — это в общих чертах могу сказать… Происходить начало давно, когда местный инквизитор связался с охотничьим сообществом.

— Кристиан Хальс.

— Как он это сделал, — не ответив, продолжил Курт, — и при каких обстоятельствах — нам пока не известно, и у меня никаких выводов на этот счет не имеется. Учитывая происходящее в дальнейшем — скорее всего, на ваше братство его навел кто-то, кто с вами сталкивался прежде, причем «с той стороны».

— Какой-то малефик, который собирает своих, — уверенно предположил Ван Ален. — И который логично рассудил, что такой источник, как охотники и инквизитор, будет отличным поставщиком одаренных собратьев.

— Полагаю, да. Со временем эта шайка (или только инквизитор с охотниками) обнаглели, почуяв безнаказанность, и решили поправить финансовые дела за счет местного богача. Спину они прикрыли сговором с судьей и канцлером, через которых и предложили Гайерам сделку: за хорошую плату устранить досадную помеху спокойному ведению дел в виде бамбергского отребья. Идея в целом благая, рисков особенных нет, поэтому Гайер согласился. Но случилась неприятность: пострадали двое горожан, и не исключено, что Фукс сделал это нарочно, дабы было чем прижать столь неплохой источник дохода — ибо, как верно заметил Лукас, монеты из убитых оборотней и ведьм не сыплются. И нашего торговца взяли на испуг угрозами — угрозой раскрыть магистрату его соучастие в убийстве горожан и банальнейшей угрозой расправы: намекнули, что люди, которые так легко расправились с толпой головорезов, столь же легко расправятся и с ним самим. В общем, задушить чьи-либо торговые дела, если не церемониться с методами, довольно просто. И Гайер, понимая это, молча платил.

— А канцлер молчать не захотел?

— Судя по всему, да. И вот тут мы вступаем на тропу шатких предположений, поскольку он самоочевидно был устранен, но я все еще не могу сказать точно, каким образом.

— А не точно? — осторожно уточнил охотник, и Курт ненадолго умолк, переглянувшись с Нессель, все так же молча следящей за их разговором.

— Не точно — могу, — отозвался он, наконец. — Могу сказать, что именно было сделано, хотя и не могу объяснить, как именно… Это случайность, Ян. Но — управляемая случайность. Кто-то каким-то образом заставляет события происходить так, как ему выгодно, и при этом никакого прямого воздействия со стороны людей не требуется. Канцлер просто споткнулся и неудачно упал в воду. Так же, как Кристиан Хальс случайно проходил мимо дерева, в которое ударила молния. Так же, как брошенный любовник свидетельницы, с которой я хотел поговорить, случайно решил именно в ту ночь расквитаться с ней за свои обиды.

— Как-то уж слишком оно… диковинно и сложно, — с сомнением заметил Ван Ален, и Курт пожал плечами:

— Согласен. Я тоже так подумал, когда на нас с Готтер сперва рухнула черепица с крыши (случайно), потом я случайно споткнулся, при падении едва не напоровшись на какой-то штырь, выброшенный на той улице сто лет назад, потом едва не поперхнулся насмерть глотком пива, перед этим хозяйка трактира случайно споткнулась и едва не выплеснула мне в лицо горшок с почти кипящим маслом, а после того — нас едва не смяла в лепешку случайно сорвавшаяся у какого-то торгаша тележка с тяжеленными тюками. И все это — за одни сутки.

— То есть, — напряженно уточнил Ван Ален, — хочешь сказать, теперь они охотятся за тобой?.. Но если так — почему ты все еще жив? Прежде, если я верно понял, у них получалось с первого раза.

— Потому что его ограждает вера, — вновь заговорила Нессель, и охотник вздрогнул, словно до этого мгновения ведьмы здесь не было, и лишь сейчас она внезапно явилась из пустоты.

— Что? — переспросил он растерянно, и Курт поморщился:

— Готтер, не сейчас.

— Почему? — упрямо возразила она. — Именно сейчас для этого и время.

— А я согласен, — многозначительно произнес охотник. — Если вдруг эти ребята решат прижать и меня — хотелось бы знать, чем от них можно защититься.

— Тебе это не поможет, — вздохнула Нессель, неловко улыбнувшись. — Его вера особенная, и Господь покровительствует ему.

— Ерунда, — перебил ее Курт. — Я верю в себя не меньше, чем доверяю Богу; и не думаю, что он станет на меня за это гневаться… Предполагаю, Ян, что они используют страх. Когда с человеком происходит нечто, что может закончиться фатально — он подспудно уверен, что именно так это и закончится, и именно за эту ниточку они тянут, подталкивая события. Если заранее знать об этом, успокоиться и увидеть, что у любого события есть pro minimum два финала — то либо финал будет удачным, либо ничего не произойдет вовсе. Не убежден всецело, что это именно так, но мне это пока помогает.

— Вряд ли Хальс успел испугаться, когда молния шарахнула в дерево.

— Сказал же — не уверен, что я прав, — передернул плечами Курт. — И быть может, мне попросту везет…

— Или права я, — тихо, но настойчиво договорила Нессель.

— В любом случае, — не ответив, продолжал Курт, — попытки покушения были совершены неоднократно, что подтверждает мою версию о малефике или малефиках, управляющих вероятностями. Так они избавились от канцлера, но не стали повторять тот же фокус с судьей; видимо, чтобы не повторяться и чтобы на слишком уж большое количество случайностей не обратили внимания излишне любопытные горожане или инквизиторы. Судью попросту подставили. Теперь мы знаем, что он явно раздумывал над тем, чтобы явиться с повинной, попутно сдав сообщников; быть может, именно по этой причине находясь в не слишком благом расположении духа, он и брякнул свидетельнице какую-то грубость. Этим и воспользовались; свидетельницу отравили, а слова Иоганна Юниуса вывернули так, что впоследствии они стали звучать исполненной угрозой. Дочка, видимо, имела неосторожность быть слишком настойчивой в попытках спасти его, и девице заткнули рот самым надежным способом.

— Как полагаешь, Гайеры в этом замешаны?

— По словам Лукаса, как ты сам слышал, «они лишь платят»… Кто знает. Быть может, и так. А возможно — ему просто не обо всем известно. А возможно, что все так, как он говорил, но они кое о чем уже стали догадываться; уж Гайер-то старший точно не дурак и мог многое просчитать, но решить, что не в его положении болтать лишнее.

— Именно что дурак, — хмуро возразил Ван Ален. — Из-за этого он поневоле погряз в деле по уши.

— С подобным я сталкиваюсь не в первый раз. Бывает, что люди, увязнув в болоте одной ногой, вместо того, чтоб позвать на помощь, пытаются выбраться сами и лишь еще больше погружаются в трясину.

— Итак, с судьей все ясно, — подытожил охотник. — Он соучастник, которого убрали, чтоб не проболтался. Ваш inspector — жертва взбалмошного идиота. Обер-инквизитор?..

— Думаю, здесь без неожиданностей. Здоровье его оставляло, мягко говоря, желать лучшего, и сердце в конце концов все же не выдержало.

— Не думаешь, что его все это время по-тихому травили? Если, скажем, Хальс был в сговоре с аптекарем и порекомендовал подсовывать старику вполне определенные зелья…

— Нет, не думаю. Думаю, что его, напротив, всеми силами старались поддерживать на плаву — он был удобен: происходящее почти не контролировал, в дела не лез, вся работа была свалена на прочих служителей, делай, что хочешь, лишь составь отчеты и протоколы так, чтобы он поставил подпись. В случае его смерти — еще не факт, что Хальс стал бы следующим обером; вполне возможно, на место Нойердорфа прислали бы кого-то посвежее, подотошнее и понаглей, что для здешней теплой компании явно было бы лишним. Нойердорф делал свое дело: держал место занятым.

— А девочка? — тихо спросил Ван Ален. — Утопленница? Она какое отношение имеет к этой истории?

— Похоже, что никакого, — отозвался Курт, невольно опустив взгляд на четки. — И для них все произошедшее было не меньшей неожиданностью, чем для нас. Надеюсь, это заставит их запаниковать и наделать глупостей.

— Как Лукас?

— Как Лукас, — ровно подтвердил он.

— А с чего ты взял, что эта история не вписывается во все прочие? И вообще, эти прочие — что это? Все эти казненные за малефицию, кто сознался и кто утверждал, что невиновен — что это было?

— А вот тут начинается самое интересное, — вздохнул Курт, снова бросив взгляд на ставню, за которой медленно, но все более настойчиво пробивался рассвет. — Самый первый случай выглядел так, словно для самого виновного произошедшее было неожиданностью. Id est, жил себе человек как человек, самый заурядный, и внезапно, дожив до зрелого возраста, обрел силу, которой не умел управлять и с помощью… или по вине… которой наделал глупостей, сам ужаснувшись содеянного.

— Подобных историй я слышу все больше в последние годы, — заметил охотник мрачно. — И ты, думаю, тоже. Тварей все больше; прежде мы могли тратить годы на поиски одной, а теперь они толкутся по Империи стаями, едва на ноги не наступают. Призраки умерших — явление чуть ли не более небывалое, нежели стриги и вервольфы — чуть не на каждом углу. Люди внезапно обнаруживают в себе способности, которых у них отродясь не было… В этом мире что-то назревает. Не может ли происходящее в Бамберге быть частью этого?

— Может, — согласился Курт, — и скорей всего, именно этим и является. Но кроме прочего, происходящее в Бамберге вполне определенно является частью назревающего в Бамберге. Не знаю, что это, но оно действует по какой-то системе, и одна из особенностей этой системы в том, что каждый следующий случай малефиции случался вскоре после казни предыдущего арестованного.

— Вот как… — с легкой растерянностью проговорил Ван Ален и, помедлив, уточнил: — И никто, кроме тебя, этого не заметил? Или не придали значения?

— Не знаю, успел ли сделать такой вывод Штаудт перед своей гибелью, но даже я сам заметил это почти случайно.

— Опять твое озарение?

— На сей раз — скорее сработало, наконец, то, чему учили в академии, — уныло усмехнулся Курт. — Изучая протоколы, я мысленно разделял их на две части — на ту, в которой речь шла о делах сверхобычных (включая случаи с отказом от признания), и на ту, в которой расследования показали, что преступление совершено вполне обыденное, бытовое. Потом стал просматривать именно первую половину в попытках найти что-то общее — и обратил внимание на даты. Закономерность очевидна: спустя день или несколько (но не более недели) после первой казни — следовал всплеск и следующий случай малефиции. Именно после казней тех, кто был умерщвлен за колдовство, id est — после сожжений.

— «Всплеск», — повторил Ван Ален медленно. — Ты ведь не просто так употребил это слово?

— Ты ведь не думаешь, что у множества людей в одном маленьком городе внезапно начали просыпаться природные дары, заложенные в них при рождении и дремавшие все эти годы?.. Здесь что-то происходило во время казней. Кто-то получал от этих смертей силу, но не поглощал ее целиком, не питался ею, а как бы сбрасывал излишки вовне, и она «оседала» в людях, которые, быть может, были к подобным вещам… наиболее чувствительны, так скажем. Так же, как крошки хлеба летят в стороны, если едок невоспитан и тороплив. Или же этот некто перенаправлял эту силу на конкретных персон по своему выбору, этого я пока еще не понял.

— И ты молчал? — с привычным недовольством укорил охотник и, осекшись, вздохнул: — Ах да. Верно…

— Да, отчасти молчал безопасности ради, — согласился Курт. — А отчасти потому, что сам не был уверен в собственных выводах, пока Готтер не обнаружила кое-то, что внесло некоторую ясность… Расскажи ему, — кивнул он ведьме, и та вздрогнула, невольно бросив взгляд в потолок, будто могла увидеть там, за балками, досками и черепицей, пульсирующие нити темной сети, опутавшей город. — Лучше будет, если это сделаешь ты; как знать, быть может, Ян и поймет тебя лучше меня, ему со всяким доводилось сталкиваться…

— Всадник… — задумчиво произнес Ван Ален, выслушав рассказ ведьмы. — Я бы допустил, что под видом святого в собор воткнули идолище, хранящее в себе темную силу, но раз госпожа экспертус утверждает, что от него не исходит ничего подобного, а вовсе даже наоборот… Предположу, что в Бамберге таится нечто. Или некто. А Всадник сдерживает его, не давая выползти, и кому-то это очень не нравится. Эта ваша сеть — явная попытка каким-то образом осквернить святыню и лишить ее сил… ну, или ослабить, на худой конец.

— Это я и сам понял, — покривился Курт. — Не понял лишь, каким образом; хотя система, по которой случались проявления малефиции, наводит на мысли. Это как-то связано — внезапные пробуждения дара в людях, в которых его и не было, эта сеть, Всадник и то, что он стережет.

Ван Ален задумчиво куснул губу, глядя на пламя свечи перед собой, и, снова подняв взгляд к собеседнику, уверенно сказал:

— Отдача.

— Что?

— Всплеск, — пояснил охотник. — Ты верно сказал, только сам не понял, насколько верно. Смотри. Всадник — узел в этой вашей сети. Промежуточный, но важный узел, тот, ради которого все и затеяно. Кто-то использует людей этого города как… как миски с едой. Берет из них пищу, портит ее и кормит ею Всадника. Травит его. Как травят стражника, чтобы освободить пленного, которого он охраняет. Сеть состоит из того же…

— Из еды, — уточнил Курт безвыразительно, и охотник скривился:

— Не придирайся. Пусть будет из еды. Из испорченной, протухшей еды; какой-то извращенец ее размазал по потолку, наполняя комнату-город смрадом и отравляя всех, кто в ней находится. Люди еду несут, он ее портит и кормит стражника, а остатки по потолку размазывает. Кормит и размазывает…

— Я понял, понял, — оборвал Курт, заметив, как Нессель чуть заметно одобрительно кивнула — по-видимому, согласившись с метафорой охотника.

— А еще, кроме еды, от людей этот некто берет… ну, пусть будет питье. Отравленное. Которое вбрасывает в эту сеть еще больше сил, а стражника-Всадника травит еще сильней. Смерть. Человеческая смерть, которая сопровождается мучениями; припомни свой опыт — сколько всякой дряни придумали малефики для своих ритуалов? Сердца вырезанные, внутренности вытянутые, на худой конец — вены вскрытые… Словом, все, чтобы смерть была как можно медленней, а лучше — еще и мучительней. Ваши с этим условием тоже справляются на отлично.

— А ваши? — хмуро уточнил Курт, и Ван Ален качнул головой:

— Нет. Мы сжигаем трупы. Горение заживо — это, знаешь ли, такой выплеск… Неизвестно, чем, как и где может отозваться. Да и опять же, медленная смерть малефика — это опасность того, что за время этой смерти он успеет заключить договор с первой же сущностью, у которой появится желание и хватит могущества ему это предложить. В таких условиях человек на что угодно согласится — от продажи души до отказа от человечности… Поэтому убить надо быстро, а уж после — с трупом делай, что хочешь, жги, руби, хоть танцуй с ним… Хотя и труп, в общем, тоже лучше спалить поскорей, от греха.

— И давно вы это выяснили?

— Да всегда знали, — передернул плечами Ван Ален. — Снова начнешь проповеди, что надо делиться информацией?

— Не до того сейчас, — возразил Курт устало. — Говори дальше.

— Дальше, — кивнул охотник, — мы имеем следующее. Это отравленное питье не просто сливается из кружек-людей в кружку стражника-Всадника, оно из этих кружек выплескивается, бьет струей, брызжа во все стороны. Или можешь сравнить это с выстрелом из пушки.

— Отдача…

— Да. Бьет того, кто оказался ближе… Или, если применить к нашему случаю, того, кто к этому чувствителен. Почему чувствителен — не знаю, да и нам это знание не поможет; почему угодно. Или потому, что они, хоть и не обладают никаким даром, особенно восприимчивы к тонким материям, есть же такие люди… или бьет по тем, кто находится в нужном состоянии духа — в унынии или зол на кого-то, или жаждет чего-либо сверх меры… Происходит казнь, которую используют как жертвоприношение, из убитого истекает сила, которую перехватывают и направляют на свои нужды (поддержка сети и отравление стража-Всадника), а остатки уходят в отдачу.

— Готтер? — спустя мгновение молчания позвал Курт. — Что скажешь? Имеет право на жизнь такая версия?

— Очень похоже на правду, — тихо отозвалась ведьма. — И это бы многое объяснило.

— В том числе и то, почему обер за все это время даже не почесался, — добавил охотник. — Старик больной, город не контролирует, за ситуациями следит по отчетам Хальса, которому верит и доверяет, а в отчетах — настоящие, не поддельные малефики. Собственно, так оно и было. Всё чисто.

— Стало быть, примем эту версию как основную, — вздохнул Курт и, помедлив, с расстановкой произнес: — А если мы примем ее как основную, мы придем к выводу, что это нечто, каковое наш таинственный противник пытается пробудить или призвать, может явиться в любой момент. Мы ведь не знаем, когда он сочтет Всадника достаточно ослабшим и что станет финальным толчком для начала… И началом чего именно это будет — мы тоже не знаем.

— А также, — многозначительно прибавил охотник, — если оправдаются твои надежды на то, что после случая у ратуши они «засуетятся и наделают глупостей» — мы даже и предположить не можем, как именно это будет выглядеть. У тебя-то самого как — версии есть?

Курт молча вздохнул, переглянувшись с ведьмой, снова бросил взгляд на светлеющие щели ставен и, наконец, медленно кивнул:

— Есть.

Глава 27

Они вошли в город рано утром, как сообщил запыхавшийся, взмокший от бега стражник Официума, который перехватил майстера инквизитора на одной из улиц неподалеку от дома Юниусов: инквизитор в сопровождении вооруженной охраны, под знаменем Конгрегации и алым штандартом, и при нем еще полдюжины людей со Знаками, то ли помощники, то ли инквизиторы рангом ниже, этого стражнику не сказали, а разглядеть он не успел. Приезжий служитель представился новоназначенным обер-инквизитором Бамберга, майстер Ульмер уже разбужен и призван в Официум, и майстеру Гессе также велено явиться как можно скорее.

— Зараза… — с бессильной злостью пробормотал Курт, отправив стража восвояси, и Ван Ален удивленно уточнил:

— Недоволен появлением своих? С чего это? Я, быть может, чего-то не понимаю, но разве нам сейчас не будут кстати свежие силы и не замаранные в здешних пакостях твои собратья?

— Будут, — угрюмо согласился он. — Мало того — я же сам и вызвал их сюда. В день, когда погиб Хальс, в Бамберге был курьер Конгрегации, и с ним я отправил отчет о происходящем, присовокупив к этому отчету и свое видение ситуации, согласно которому следовало бы прислать сюда expertus’ов, пару десятков вояк и кого-нибудь на замену Нойердорфу ввиду состояния его здоровья. Учитывая его смерть, должен заметить, что эта идея пришла мне в голову как нельзя более кстати.

— Так чем ты недоволен тогда?

— До этой минуты я был волен творить, что вздумаю, ни перед кем не отчитываясь и никого не убеждая в том, что надо сделать именно это, а не написать кучу запросов и отчетов. Я и теперь могу помахать перед носом нового обера своими особыми полномочиями, однако это может стать поводом к лишним сварам, что мешает работать… Идем, — обреченно кивнул Курт, зашагав по светлеющей улице к повороту в сторону Официума. — Посмотрим, кем нас осчастливило начальство; быть может, мое везение и здесь не даст маху, и он окажется славным старичком.

— «Идем»? А я-то там что забыл?

— Ты теперь полноценный участник расследования, — безапелляционно отозвался Курт. — Говорить ли, кто ты такой, решай сам, но имей в виду, что сокрытие этой информации может повредить делу.

Ван Ален не ответил; Нессель тоже шла рядом молча, бледная от усталости, и на все сильней разгорающийся рассвет поглядывала с тревогой.

— Что-то не так? — на ходу спросил Курт, и ведьма неловко передернула плечами, тихо отозвавшись:

— Не знаю… Предчувствие. Кажется.

Охотник бросил на нее мрачный взгляд, однако вслух ничего не сказал, лишь нахмурившись своим мыслям и ускорив шаг.

До самого Официума никто не проронил больше ни слова; Ван Ален мыслями все еще был наполовину там, в доме покойного судьи, где в комнате на втором этаже лежало тело его брата, Нессель по-прежнему косилась в небо, и теперь уже Курт не был уверен в том, что она смотрит на солнце — все больше казалось, что ведьма пытается увидеть распростершуюся над городом сеть, а может, даже и видит ее, чувствует ее липкое прикосновение…

Официум казался сегодня ожившим древним чудовищем, которое пробудили от многовекового сна, и теперь оно нехотя, лениво ворочалось, пытаясь разомкнуть веки и недовольно ворча. Обыкновенно пустая узкая площадь перед зданием сейчас выглядела забитой битком — пара дюжин лошадей и десяток солдат, кажется, заняли ее собою плотней, чем позавчерашняя толпа горожан. Внутри не столько виделась, сколько ощущалась напряженная суета, и Ван Ален, еще более мрачный, чем прежде, чуть слышно пробурчал:

— Нехорошо тут сегодня. Чую, новый обер наведет шороху…

— Нет такого начальства, которое нельзя было бы призвать к порядку, — отозвался Курт, уверенно направившись к лестнице. — Надеюсь, новичок достаточно разумен, чтобы об этом помнить.

Охотник скептически покривился, однако возражать не стал, молча направившись за ним к двери бывшей рабочей комнаты Гюнтера Нойердорфа.

У двери стоял солдат — незнакомый, явно прибывший вместе с новым обер-инквизитором; увидев гостей, он попытался преградить им путь, однако Сигнум следователя с особыми полномочиями эффект возымел почти магический, и страж лишь кивнул, отступив и вновь замерев у двери.

Стучать Курт не стал; дверь он распахнул хозяйским широким движением, будто входил в собственные покои, и так же уверенно переступил порог, кивком головы велев Ван Алену с ведьмой следовать за ним. Лишь когда оба осторожно, будто с каждым новым шагом опасаясь провалиться в спрятанную под плитами пола ловушку, прошли в комнату, он закрыл дверь и обернулся к столу, из-за которого навстречу ему неспешно, с показательной ленцой, поднялся крепкий и сухой, как веревка, человек. Новому обер-инквизитору Бамберга было неполных шестьдесят — это Курт знал точно, несмотря на то, что из-за обширной лысины собрат по служению казался старше…

— Здорово, академист, — поприветствовал он, выйдя из-за стола и остановившись в двух шагах напротив.

Два мгновения Курт стоял неподвижно, молча глядя на знакомое лицо, с годами почти не изменившееся — лишь седина в поредевших волосах стала гуще, да само лицо вытянулось, будто усохнув — и, наконец, кивнул в ответ, ровно отозвавшись:

— Salve, Густав.

Еще несколько секунд протекли в молчании, и Райзе сделал еще шаг вперед, как-то неуверенно вытянув руку; Курт тоже шагнул навстречу и невозмутимо, стараясь не замечать возникшей неловкости, пожал узкую морщинистую ладонь. Руку бывшего напарника он задержал на мгновение дольше, чем требовало приветствие, мельком взглянув на кольцо, обхватившее безымянный палец, и Райзе, перехватив его взгляд, торопливо высвободил ладонь.

— Да, вот на старости лет, — хмыкнул он, покосившись на молчаливых свидетелей за спиной майстера инквизитора. — Сам не ожидал.

— Марта? — уверенно предположил Курт, и натянутая улыбка бывшего напарника погасла.

— Гессе есть Гессе, — констатировал он со вздохом. — Не буду спрашивать, как догадался… Тоже скажешь, что это непристойно?

— Не знаю, кто тебе такое брякнул, но сомневаюсь, что Дитрих хотел бы видеть Марту вечно плачущей во вдовстве, если ты об этом.

Бывший кельнский инквизитор снова бросил взгляд исподлобья на молча застывших охотника с Нессель и, помедлив, спросил:

— Может, бытьё наше обсудим после? Давай-ка теперь к делу. Что тут происходит? Меня сорвали с места, почти ничего не объяснив, выставив ad verbum пинками, и я так понял, что назначить нового обера в этот городишко — дело срочное и нужное еще вчера.

— Да, — кивнул Курт, пройдя к столу, однако садиться не стал — остановился подле, упершись кулаком в столешницу; бессонная ночь начинала сказываться, и он всерьез опасался, что, присев, уже не сможет встать. — Прежний, видишь ли, намедни помер.

— Но это, как я понимаю, не главная проблема. Мне навязали еще и какого-то expertus’а, это к чему?

— Где он сейчас?

— В одной из комнат, дрыхнет: мы были в пути всю ночь. Звать?

— Пока не нужно, — качнул головой Курт. — Но — снова да, ты прав, смерть обера не главная проблема и, по большому счету, не проблема вообще. Судя по тому, что удалось выяснить моему expertus’у.

— К слову, было бы неплохо мне ее представить, — заметил Райзе. — И не только ее. Я наблюдаю здесь человека, каковой очевидно не является служителем Конгрегации; зная тебя, я верю в то, что ему позволено и присутствовать при этом разговоре, и знать некоторые тайны, но лично мне хотелось бы знать, кто все это будет знать. Не возражаешь?

— Poeniteo[96], — спохватился Курт. — Сегодня была тяжелая ночка… Готтер Нессель. Как уже было сказано — мой expertus.

— Твой, — уточнил Райзе многозначительно. — Интересно.

— Именно мой. Больше ни с кем, кроме меня, она не работает. Так сложилось. Все вопросы в связи с этим — к вышестоящим.

— Обойдусь, — кисло возразил Райзе и с выжиданием уставился на охотника за его спиной.

— Ян Ван Ален, — представил Курт и, помедлив, пояснил: — В некотором роде тоже expertus в своем деле; и мой помощник в этом расследовании.

— И в каком же деле он expertus?

— Я охотник, — коротко и решительно пояснил Ван Ален, сделав шаг вперед, и новоназначенный обер-инквизитор несолидно поперхнулся, глядя на него с нескрываемым изумлением; несколько секунд Райзе молча смотрел на человека перед собою, точно увидел не простого смертного, а по меньшей мере сказочное чудовище, и, наконец, осторожно уточнил:

— Я правильно понимаю, что речь идет не о добытчике лисьих шкурок?

— Правильно, — подтвердил Курт. — Ян — охотник. Знает много, много видел, мы знакомы давно, помогали друг другу не раз, и в этом деле его помощь также была неоценима. Посему, думаю, ты понимаешь, что он знает все то же, что знаешь теперь и ты.

— И даже больше, чем я, подозреваю.

— И даже больше, чем ты, — согласился Курт; Райзе снова умолк, переводя взгляд с одного члена их пестрой компании на другого, и медленно, с расстановкой, произнес:

— Итак, я готов выслушать то, о чем я еще не знаю, но знать, несомненно, должен.

— Всенепременнейше, — кивнул Курт, — но чуть позже. Чтобы окончательно разобраться в деле, мне нужен один человек, которому я хочу задать один вопрос. Ты уже виделся с Петером Ульмером? Говорил с ним?

— Мальчишка третьего ранга? Да, с полчаса назад. Примчался в Официум тотчас же, как узнал о нашем прибытии. Назойлив и неприлично восторжен, но исполнителен, если интересно мое мнение.

— Где он сейчас?

— Да чтоб я знал, — передернул плечами Райзе и, тяжело поднявшись, двинулся к двери. — Он свидетель, или ему удалось что-то нарыть в связи с делом?

— И то, и другое. Только он еще об этом не знает. Большего пока сказать не могу. Также прошу немедленно направить кого-нибудь в ратушу и любыми путями заставить ратманов отложить намеченную на сегодня казнь осужденных вчера преступников. Почему — также объясню потом.

— Узнаю старые добрые времена, — пробурчал Густав со вздохом и, распахнув створку, замер на пороге, глядя на двоих горожан, которых явно застукал в самый разгар препирательств со стражем у двери.

Их Курт узнал сразу — уж слишком запоминающимися были кричаще синий и ярко-бордовый камзолы невероятно вычурного покроя. Сейчас лица этих двоих, позавчера затеявших денежный спор по поводу майстера инквизитора, были подозрительно серьезными и какими-то неприятно знакомыми, будто их, прежде никогда и нигде не виденных, Курт знал, причем знал хорошо…

— Что происходит? — устало осведомился Райзе, и страж недовольно пояснил, кивнув на посетителей:

— Вот, рвутся к вам. Что надо — не говорят, требуют впустить.

— «Требуют»? — холодно уточнил он, смерив взглядом горожан, и, не скрывая язвительности, поинтересовался: — Я так понимаю, у вас, добрые бамбержцы, есть некие невероятно важные сведения, которые вы желаете безотлагательно сообщить?

— Да, — коротко ответил синий камзол, переглянулся с сотоварищем и, увидев его кивок, расстегнул ворот и извлек на свет Божий чуть потемневший, окислившийся от пота Сигнум.

Райзе медленно опустил взгляд, глядя на лежащую в ладони посетителя бляху, и неспешно, нехотя отступил назад, открыв дверь шире.

— Входите, — без малейшего намека на радушие бросил он и, дождавшись, пока оба переступят порог, тихо бросил стражу: — Петер Ульмер, инквизитор третьего ранга. Найти немедленно. И направить моего помощника в ратушу: на сегодня назначена казнь, которую он должен велеть отложить — дело переходит в ведение Конгрегации.

— Доброго утра, майстер Гессе, — поприветствовал синий камзол, не сводя, однако, взгляда с угрюмого охотника и Нессель, невольно спрятавшейся за его спину. — Хотя навряд ли оно у вас такое уж доброе; судя по утомленному виду вашей честной компании, ночка у вас была напряженная.

— Бессонница, — нарочито учтиво пояснил Курт, и тот понимающе закивал:

— О, это страшная штука. Особенно в разгар расследования… Позвольте представиться: curator res internis[97] Херманн Френцель, мой помощник Карл Беккенбауэр, в Бамберге находимся на правах скрытых агентов, но с соответствующими полномочиями.

— Что здесь понадобилось кураторскому отделению? — закрыв дверь, хмуро поинтересовался Райзе. — Снова традиционное развлечение «прицепись к Гессе»?

— Мне казалось, что уж вы-то не из тех людей, кто станет кидаться грудью на его защиту, майстер обер-инквизитор, — заметил бордовый камзол, и Райзе сухо оборвал:

— Когда что-то кажется доброму христианину, ему полагается осенять себя крестным знамением в надежде на то, что Господь рассеет наваждение. Что вам нужно в этом городе?

— In genere[98], именно наше расследование и является приоритетным, — с подчеркнутой любезностью заметил синий камзол. — Вас же поставили в известность о происходящем хотя бы частично?

— Насколько мне известно, расследованием смерти вашего служителя поручено было заниматься Курту Гессе, и о присутствии кого-то из вас в Бамберге не был поставлен в известность никто.

— Разумеется. Именно поэтому мы могли собирать необходимые сведения изнутри, не привлекая к себе внимания; вы ведь помните, что, помимо упомянутого вами убийства, проходило расследование возможной неблагонадежности служителей Официума, каковое и является главенствующим и важнейшим?

— Alias[99], — оборвал его Курт, — меня сюда направили попросту для отвлечения внимания, чтобы дать вам свободу действий. Так?

— Надеюсь, вы поймете, что так было лучше для дела, — примиряюще произнес Френцель. — Вы известная персона, и ваше пребывание в любом городе, а тем паче — в таком небольшом, как Бамберг, поневоле становится центральным событием, за каковым все прочие явления и личности просто теряются и остаются незамеченными. Само собою, мы рассчитывали на то, что вы-то, с вашим опытом и вашей репутацией, не потратите время даром и непременно найдете что-нибудь важное, а то и доведете расследование до конца, но да, должны признать, майстер Гессе, что вашей основной ролью было стать отвлекающим фактором.

— Совет в курсе? — коротко спросил он, и синий камзол кивнул:

— Конечно. Неужели вы думаете, что мы могли себе позволить ввести в дело столь ценного служителя втемную, без ведома руководства Конгрегации?

— Хорошо ты воспитал Хоффмайера, — тихо заметил Райзе, мельком бросив взгляд на своего бывшего напарника; Курт не ответил. — Чувствуется знакомая школа… Так что вам надо… коллеги? Почему вдруг решили раскрыться?

— Дело близится к завершению, и мы считаем, что пришла пора объединить силы.

— В переводе на человеческий язык, — предположил Курт, — это означает, что я должен вывалить перед вами всю свою добычу, а вы молча подберете ее и удалитесь по своим делам?

— Майстер Гессе, — укоризненно протянул Френцель, — прежде за вами не замечалось столь ревностного оберегания добытых вами сведений в ущерб службе. К слову, вы не скажете нам, кто это рядом с вашим expertus’ом и почему он допущен к делу?

— Нет.

— Не слишком разумно.

— Вы плохо изучили мою столь знаменитую персону, Френцель. Я часто поступаю неразумно с точки зрения руководства и в особенности — кураторского отделения.

— Отсюда и все ваши проблемы.

— Discedite![100] — устало скомандовал напарник синего камзола и, шагнув вперед, между спорщиками, поднял руку. — Sat[101]. Послушайте, Гессе… мы ведь можем обойтись без лишней официальности?.. Так вот, Гессе, позвольте заметить, что мы вас понимаем. Если вы считаете, что кураторы лишь знай себе бродят по городам и весям, ища к кому бы прицепиться, всего лишь развлечения ради или по причине зловредной натуры — вы ошибаетесь. И я, и Херманн — прекрасно осознаём, что пробуждаем в вас отнюдь не благие чувства, и что все основания для этого у вас имеются. Вы, прямо скажем, тоже доставили нашему отделению немало хлопот в начале вашей службы; можно сказать, стали притчей во языцех, и вы себе даже вообразить не можете, сколько запросов на так и не начатые проверки в вашем отношении хранит наш архив.

— Крайне сожалею, — пожал плечами Курт, и бордовый камзол усмехнулся:

— Да в самом деле?.. Однако, — продолжил Беккенбауэр уже серьезно, — в последние годы ваш status таков, что подвергать ваши действия сомнению становится равносильным тому, чтоб усомниться в решениях Совета. Не то чтоб нам это казалось немыслимым, но подобное положение дел кое-что да значит. К чему я веду? Всего лишь хочу попросить вас… и тебя, Херманн, в особенности… оставить старые распри и действительно объединить усилия. Нет, мы не станем, как вы выразились, подбирать вашу добычу, чтобы удрать с нею, точно тать; вы расскажете нам, к каким выводам смогли прийти, а мы поделимся с вами тем, что сумели узнать или предположить сами. В этом городе явно назревает нечто слишком серьезное, чтобы продолжать игры в шпионов, тем паче — друг против друга.

— Много же вам времени потребовалось, чтобы это понять.

— У нас не было expertus’а, — заметил Беккенбауэр с многозначительной улыбкой. — Правда, мы провели здесь больше времени, чем вы.

— Вот вы и начинайте первыми.

— Почему не вы?

— Потому что вы здесь для того, чтобы расследовать неблагонадежность местных служителей, а большая их часть уже на том свете и натворить точно ничего более не сможет. Я же расследую убийство служителя Конгрегации, а это значит, что мой подозреваемый все еще жив, здоров, на свободе и опасен, и не исключено, что именно из-за него «назревает что-то слишком серьезное». Id est, мое дело будет поважней.

— Хотя бы в общих чертах обрисуйте то, что вам удалось узнать, — уже без прежней нарочитой любезности попросил Френцель. — Мы хотя бы будем знать, что из выясненного нами имеет отношение к делу, а что лишь сторонний шум.

— Разумно, — заметил Райзе тихо, и Курт кивнул:

— Согласен… Наша проблема в том, что некий неизвестный малефик пытается разбудить или призвать некую силу, заключенную где-то в пределах города. Препятствием является страж, коего олицетворяет стоящая в здешнем соборе скульптура — Всадник, который изображает неизвестно кого и который неведомо как появился в соборе чуть больше полутора сотен лет назад.

— У тебя, я смотрю, по-прежнему что ни дело — то потеха, — уныло заметил Райзе; вздохнув, прошел к своему стулу и тяжело опустился на сиденье. — Я успел к самому веселью, или ты опять все закончил до прибытия подкрепления?

— Вряд ли пришедшие с тобой люди будут подкреплением в данной ситуации, Густав, — возразил он. — Даже expertus. Если, конечно, он не знает, как одолеть тварь, о которой ничего не ведомо и которая непонятно где находится и неизвестно чего хочет.

— Продолжайте, — переглянувшись с приятелем, сумрачно произнес Беккенбауэр, и Курт кивнул:

— Продолжаю. Наш неведомый малефик пока не выясненным способом умеет подстраивать несчастные случаи, вплоть до смертельных. Лично я со своим expertus’ом жив лишь чудом. Или везением. Она считает — чудом, я — везением. Смерть здешнего канцлера, одного из моих свидетелей, Кристиана Хальса — его рук дело. Если в общих чертах, дело обстоит примерно так… Ваша очередь, господа кураторы.

Френцель снова обменялся с сослуживцем многозначительным хмурым взглядом, исподлобья скосился на молчаливых напарников Курта и, наконец, со вздохом кивнул:

— Хорошо, слушайте. Наша добыча не столь… необычна, но в свете сообщенных вами сведений начинает выглядеть серьезно. За время нашего пребывания в Бамберге (а это не одна неделя) мы заметили, что для города средней руки он слишком добропорядочен. Местные шайки были истреблены, и судя по косвенным сведениям — это было не уличной войной, а работой неких наемников. Скорее всего — нанятых семейством Гайер. Причем, проведена эта зачистка была такими методами, что местное отребье до сих пор пребывает в трепете и не решается на серьезные преступления. Это объясняет благополучие в части правопорядка, но никак не объясняет повального благочестия. Вы заметили, Гессе, что в трактирах и гостиницах, и даже в пивных по постным дням не подают скоромной пищи?

— В настоящей пивной побывать так и не довелось, а что касается трактиров — да, заметил, — подтвердил Курт. — Обыкновенно хозяева ни над чем подобным голову не ломают, полагаясь на решение посетителя; в конце концов, тем же путешествующим или болящим разрешено нарушение поста… А тут без вариантов.

— И вы заметили, как бамбержцы слушали своего епископа? Можно, разумеется, списать это на впечатление от предшествующих проповеди событий, однако все вместе выглядит довольно… странно.

— О да, я заметил, — подтвердил Курт мрачно. — Как и то, что они не посмели поднять на меня руку, когда я стоял перед толпой один, без какой-либо защиты. Мой expertus списала это на мои ораторские способности, но и тогда я в этом сомневался, и сейчас лишь еще более уверился в том, что она неправа. Уверен: как это ни странно, удержало их лишь то, что на мне Сигнум, а стало быть, я служитель Господа, и причинять мне вред есть грех. Ad vocem[102], вы попытались выяснить, чем обоснована столь благодушная терпимость горожан к столь буйной активности Официума и такому количеству казней в городе?

— Пытались, — согласился Френцель. — Разумеется, мы не могли спрашивать об этом напрямую, приходилось просто заводить разговоры с теми, с кем удалось свести более-менее близкое знакомство за время нашего пребывания; времени на это ушло немало, и все наши выводы основаны исключительно на обмолвках и предположениях…

— Город охвачен ересью, — коротко пояснил Беккенбауэр и, взглянув на лицо Курта, невесело усмехнулся: — Не удивлены… Стало быть, пришли к тому же выводу?

— В доме покойного инквизитора Хальса я нашел «Согласование Ветхого и Нового Заветов» Иоахима Флорского; судя по состоянию страниц, книгу почитывали, а не просто брали в руки, частенько. Повальное благочестие, учение о трех эпохах в доме инквизитора, чьи-то попытки пробудить неведомую тварь… Думаю, принесенные вами сведения подтверждают мои выводы, и выводы эти совпадут с вашими.

Никто из кураторов ответить не успел: в дверь торопливо постучали, и за приоткрывшейся створкой показалось лицо Ульмера — взволнованное и заметно раскрасневшееся; судя по всему, к рабочей комнате обер-инквизитора он бежал.

— Вовремя, — заметил Курт, кивком велев младшему сослужителю войти, и тот поспешно переступил порог, закрыв дверь за собою. — Только тебя и не хватало.

— Я помешал? — растерянно пробормотал Ульмер, и он качнул головой, вскользь улыбнувшись:

— Нет, Петер, это был не сарказм, твое присутствие действительно необходимо. Судя по всему, именно у тебя есть тот ключ, который откроет последний замок, allegorice loqui[103].

— Но я ведь ничего особенного не выяснил, — с прежней неуверенностью возразил тот, пройдя в комнату дальше и на старших собратьев вокруг поглядывая почти затравленно. — И уж точно не могу знать больше, чем вы, и тем более — настолько важного…

— Можешь. Просто ты сам еще этого не понял… Что там в Бамберге? Все еще тишина и спокойствие?

— Да… — неловко передернул плечами Ульмер. — Рат готовит казнь осужденных, Его Преосвященство — всеобщий покаянный молебен, ропота нет, попыток устроить беспорядки тоже. После молебна запланированы отпевание и похороны Кристиана, майстера Нойердорфа и Ульрики Фарбер, я договорился.

— Хорошо, — кивнул Курт и, в два шага преодолев разделяющее их расстояние, сходу ударил младшего сослуживца кулаком в лицо.

Ульмера подбросило, отшвырнув к стене, затылок гулко стукнулся о камень, и инквизитор обмяк, повалившись на пол, точно тряпичная кукла.

— Что за черт?! — во всеобщей внезапной тишине выдавил Ван Ален, и вопреки обыкновению, никто из присутствующих служителей Конгрегации не осадил сквернослова за не приличествующее этим стенам словечко.

— Что вы делаете? — тщетно скрывая растерянность, пробормотал Беккенбауэр.

— То, что должен был сделать сразу, как только прибыл в этот город, — отозвался Курт, подойдя к лежащему без сознания сослуживцу; забрав у Ульмера оружие, он снял с него ремень и начал стягивать инквизитору руки за спиной. — Вот он, тот момент, когда я начинаю понимать вольных охотников на нечисть, которые не желают с нами связываться и заключать какие-то договоры. Отчеты, обоснования, аргументы… Пока добудешь доказательства, удовлетворяющие не только тебя самого, но и начальство, и вашу кураторскую братию — угробишь половину города…

— Привыкайте, — нервно хмыкнул Райзе. — Бить сослуживцев — его обычное занятие. Что на сей раз, академист? Одержимость, чары, подчинение?

— Corruptio, — снова перевернув беспамятное тело лицом вверх, ответил он, прощупывая одежду Ульмера.

Спрятанный под курткой небольшой, чуть длинней ладони, кинжал Курт, не глядя, протянул назад, не особенно заботясь о том, кому его передает, и, нащупав под правой полой небольшой уплотнение, расстегнул куртку и чуть вывернул ее, разглядев явно самостоятельно пришитый потайной кармашек.

— Что это? — настороженно спросил Райзе, когда Курт осторожно, двумя пальцами, вынул крохотный полотняный мешочек, похожий на те, что хозяйки набивают травами и кладут в сундуки с бельем.

Он молча развязал тонкую веревку, стягивающую горловину, и перевернул мешочек, высыпав его содержимое на ладонь.

— Кости, — тихо произнес стоящий за спиной Ван Ален. — Кости, мать его так…

— Кости, — повторил Курт, разглядывая два пожелтевших кубика, лежащие на черной коже его перчатки. — Вероятности. Случайности. События, которые могли бы или не могли случиться. Смерти, внезапные решения, совпадения, повороты судьбы — все они здесь.

— В этих вот костях? — с сомнением уточнил Райзе, и он качнул головой, поднявшись и ссыпав кубики обратно в мешочек:

— Их одних мало, Густав. Все дело в том, кто их бросает… Хотя, разумеется, я не удивлюсь, если и материал для них был использован особый.

— И когда ты понял? — мрачно уточнил охотник, явно недовольный тем, что при минувшем ночном обсуждении об Ульмере не было сказано ни слова.

— Да почти сразу. Потом уверился в своих подозрениях — по многим причинам, сейчас все перечислять и объяснять нет времени. Последней каплей было то, что смертельные случайности накатили снежным комом тотчас же после нашей с ним беседы, в которой я дал понять, что стою на пороге разгадки…

— Приходит в себя, — чуть слышно подала голос Нессель, невольно отступив на шаг назад, и Курт, положив мешочек с костями на стол, медленно вернулся к бывшему сослуживцу, остановившись в шаге от него.

Ульмер тяжело разлепил веки, мутным взглядом уставившись перед собою, и тяжело, со стоном перевернулся, привалившись к стене спиной. Еще несколько секунд в глазах инквизитора не отражалось и тени мысли, и взор его бесцельно блуждал по комнате, все такой же тусклый и отсутствующий, и лишь наткнувшись на Курта, мгновенно и внезапно прояснел. Ульмер невольно дернул руками, попытавшись упереться в пол и встать, не сумел и замер, оставшись полусидеть у стены.

— Доброго утра желать не стану, — произнес Курт ровно и, помедлив, присел напротив связанного, упершись в пол коленом. — Стращать не буду тоже, ты про меня и сам все знаешь; стало быть, перейдем сразу к делу и ответам на вопросы. Договорились?

Глава 28

— Как-то невежливо, — с трудом выговаривая слова, хрипло заметил Ульмер, попытавшись усесться поудобней. — С места в бой, без предварительных увещеваний… Без предъявления обвинений, без рассказа о том, что я сделал не так и когда был раскрыт?

— Эту информацию я изложу тем, кому она действительно нужна. А тебе надо знать только одно: то, что мне нужно, я из тебя вытяну так или иначе. Посмотри вокруг. Здесь, рядом, два представителя попечительского отделения, и они, заметь, молчат, не хватают меня за руки, не сыплют укоризнами и не грозят мне взысканиями. Это значит, что я волен делать с тобой, что хочу. А уж тебе-то точно не надо рассказывать, что это значит… Итак, Петер, я не выспался, устал и посему зол; в твоих же интересах без лишних слов перейти к делу. Кто за тобой стоит?

— Стена, — улыбнулся Ульмер. — Холодная и неудобная.

— Я оценил, — сухо отметил Курт. — И все еще жду ответа.

— Как же с тобой все-таки скучно и предсказуемо, — показательно тяжело вздохнул тот. — Я бы мог писать за тебя речи на допросах, угадывая все, вплоть до тона и чередования задушевности с угрозами… Ну, положим, за мной Мельхиор, легче тебе стало от этого?

— Значительно, — кивнул Курт, с неприятным чувством отметив, что не испытал ни доли удивления, будто заранее знал ответ; размышления над тем, почему и откуда пришла эта уверенность, он решил отложить на потом — Ульмеру сейчас была сказана чистая правда: усталость после бессонной ночи действительно начинала сказываться все больше, и последние ресурсы здравого смысла стоило потратить на то, чтобы получить от задержанного как можно больше полезной информации здесь и сейчас. — Каспар снова решился поработать с ним в паре? Ульмской неудачи ему было мало?

Бывший собрат по служению не ответил; Ульмер сидел неподвижно, с застывшей на лице нарочитой полуулыбкой, и смотрел мимо допросчика, будто противоположная стена была испещрена таинственными надписями, которые ему надо прочесть непременно, и как можно скорее…

— Даже не думай, — чуть повысил голос Курт, резко подавшись вперед, несильно, но вполне ощутимо наподдал ему кулаком под ребра.

— Эй! — напряженно осадил Райзе, и он, не оборачиваясь, пояснил, глядя на то, как связанный инквизитор восстанавливает дыхание, почти согнувшись пополам и зажмурившись:

— Спокойно, Густав. Я не намереваюсь делать из него отбивную прежде времени, попросту не позволяю ему сосредоточиться. Ведь для небольших, не слишком сильных воздействий тебе не нужны те кости, так, Петер?

— Subitum est[104], — с натугой улыбнулся тот, распрямившись и снова привалясь к стене спиной. — А ты и впрямь догадливый. Бестолковый, но догадливый; занятное сочетание.

— А знаешь, — хмуро проговорил Райзе, — сдается мне, что «сделать отбивную» — не такая уж плохая идея.

— Многоуважаемые коллеги, — торжественно оборвал его Ульмер, согнав улыбку с лица и, наконец, усевшись поудобнее, — позвольте теперь мне напомнить вам кое-что. Перед вами не какой-то там мелкий малефик, который об инквизиторах слышал лишь в пересказе собратьев или из народных баек. Я макарит, инквизитор с четырехлетним опытом работы, все эти премудрости постигал так же, как и любой из вас, и все ваши… наши приемы знаю не хуже. Ничего вы мне не сделаете; не только потому, что это не соответствует правилам, но и потому, что это не в ваших привычках. Singulatim[105] — не в привычках Гессе…

Ульмер поперхнулся последним словом и едва не опрокинулся набок, когда кулак в кожаной перчатке врезался в челюсть, ощутительно приложив его затылком о стену.

— Ты меня неплохо изучил, — одобрил Курт, разминая пальцы, — однако это было до того, как ты убил мою женщину. Вы задумали это сделать, чтобы вывести меня из равновесия? Ну так вы этого добились.

— Ерунда, — сплюнув на пол розовую от крови слюну, пожал плечами Ульмер. — Пару тычков я, разумеется, ожидал; и я их, разумеется, еще не раз получу. Но подумайте вот над чем, коллеги: в чем между нами разница сейчас? А разница в том, что мне нечего терять, и мое будущее мне известно. Расписано по дням и минутам. Ваше — неопределенно и невразумительно, а главное — вам не просто есть что терять, у вас на кону стоит всё, от вашей репутации до жизни пары-тройки тысяч жителей этого города… а может, и больше; по сути — каждый день вы играете на судьбу всего тварного мира. Как вам ответственность, господа следователи? Не сильно давит?

— Каспар, — не дав никому из сослуживцев ответить, отозвался Курт. — Где он и каким образом связался с тобой, когда отдал приказ убить Адельхайду?

— Между прочим, ты загубил отличную речь, — покривился Ульмер. — Я только разошелся, и тут ты со своими вопросами… Да никак не связывался. Убийство госпожи шпионки оставлялось целиком и полностью на мое усмотрение — я сам должен был решить, когда наступит подходящий момент. Мне показался подходящим именно тот; и я явно не ошибся, ведь неожиданно же вышло, правда?

— Да, несколько невовремя, — согласился Курт ровно. — Где он?

— Без понятия, — передернул плечами Ульмер. — Не видел его года два. За день до твоего приезда явился гонец от него — какой-то мутный тип, который передал просьбу отправить твою даму сердца на встречу с ее почившим супругом, и больше я о нем даже не слышал. Точней, слышал только от тебя.

— И тот тип ни словом не обмолвился о том, где сейчас Каспар? И ты не спросил?

— Мне на это наплевать — в отличие от тебя, — с нажимом произнес Ульмер. — Но я могу пойти тебе навстречу и пофантазировать на эту тему; вдруг мои предположения оправдаются.

— С чего бы вдруг такая готовность к сотрудничеству?

— А может, мне интересно посмотреть, кто из вас победит, — снова улыбнулся тот. — Жить мне осталось не так уж долго, но до вынесения мне приговора я успею узнать, чем дело кончилось. А там — как знать, быть может, и вам недолго останется, а умирать, осознавая этот факт, будет пусть и не менее тяжко, но куда более приятно. У Каспара, знаешь ли, серьезная теория на этот счет, и мне до крайности любопытно, оправдается ли она хотя бы в части ваших с ним прений.

— Его теория — бред, — коротко возразил Курт. — Но не стану тебе мешать считать ее хоть древним пророчеством… Так что у тебя за фантазии?

— Ищи народные волнения, — уже серьезно, без улыбки, отозвался Ульмер. — Солидные, с размахом, не такие, как было в Таннендорфе или даже в Богемии. На этом мои фантазии кончаются, а сведений у тебя побольше моего; наверняка твой приятель Бруно при случае жалуется тебе на жизнь и расписывает в подробностях, что происходит в Империи. Не говоря уж о наследнике, который, думаю, при ваших встречах откровенничает обо всем подряд, включая его любовные интрижки и количество съеденного на завтрак хлеба.

— Как ты попал в академию? — не ответив, спросил Курт. — Как угодил в следователи? При наборе expertus’ы проверяют всех новобранцев на наличие сверхобычных способностей, как тебе удалось их скрыть? Как удалось водить за нос всех вокруг целых десять лет обучения?

— Хорошо, что отец Бенедикт не дожил до этого дня, да, Гессе? — с подчеркнутым сочувствием отозвался Ульмер. — Умер спокойно, так и не узнав, что и он может ошибаться, и его система, столь любовно выстроенная, может давать сбои, и в его детище легко может просочиться то, от чего, как ему казалось, оно ограждено накрепко… Не стану врать, что это далось мне легко. Десять лет одиночества, надежды на себя самого и больше ни на кого и ни на что… Вышла отличная закалка, впрочем. После этого годы службы были легкой прогулкой.

— Как тебе удалось скрыть, кто ты и что умеешь? — с расстановкой повторил Курт, и Ульмер усмехнулся:

— Тебе в самом деле надо это знать?.. Ну, хорошо, слушай, — объявил бывший инквизитор и продолжил с нарочитой торжественностью, произнося каждое слово подчеркнуто вдохновенно: — Сверхнатуральная сила есть не более чем профаническое именование натурального, но сущего скрыто от телесных очей, телесного слуха и прочего телесного восприятия, и лишь иногда обнаруживающего себя в вещах чувственно воспринимаемых, но так, что выглядит как бы являющимся ниоткуда. Каждый живущий наделен анимой, что соделывает плоть, в кою анима заключена, живущей и движущейся, ибо анима есть также и энтелехия, то есть имеющая намерение, и намерение ее — оживлять. Анима живет и оживляет, потому также ее называют vis vitalis, а проще — vitae. Но только ли живущее движется, или, вернее спросить, не всё ли сущее таким образом живо, в некотором роде? Все пребывает в движении, все пронизано энтелехией, любое устремление выдает присутствие витэ.

— Можно, я его убью? — мрачно осведомился Ван Ален, и Ульмер снова растянул губы в снисходительной усмешке:

— Вижу, я излишне отвлекся… Итак, некоторые люди обладают избыточным витэ. Нет, я не о тех случаях, когда вся она воплощена, в буквальном значении, и носитель избытка на диво здоров, румян, силен как бык, а его детородный орган готов щедро разбрызгивать мужскую составляющую жизненного начала дни и ночи напролет. Я о тех случаях, когда витэ просто пребывает в носителе, а выход своему намерению к движению имеет посредством жестов, взглядов и, что первичнее — концентраций воли и, главное — желаний. Желание направляет намерение, намерение порождает движение. Движение большее и движение многообразнейшее, нежели как если б в том месте, где оказался сосуд с избыточным витэ, не было бы избытка, и все происходило по привычному распорядку. Дитя в колыбели возмущенно плачет, его пеленки промокли, оно желает сухости — и вот, пламя охватывает колыбель, затем комнату, затем весь дом, а затем, посреди обугленных стен и пепла, о чудо! — дитя находят живым и совершенно невредимым.

— Это твой опыт? — уточнил Курт; рассказчик смолк на мгновение, бросив на него короткий взгляд, и, не ответив, продолжил:

— Но витэ не дается своему носителю так просто, разве что единицы имеют дар распоряжаться им столь непринужденно. Для ratio, привыкшего черпать материал для размышлений из обычного телесного восприятия, нужны подсказки, промежуточные формы, чтобы протянуть с помощью намёка, похожести, подобия, игры связь между желанием и становлением этого желания в нечто вещественное. Отсюда и палочки, веревочки, узелки, бессмысленные абракадабры, камешки с дыркой посередине и без, восковые фигурки, все то, чем балуются бабки с бородавкой на носу, но также и то, без чего не обходятся адепты, не удовлетворенные тем, что имеют, и намеревающиеся не только производить разнообразные движения и сотрясения, но также и знать, каким образом они производят все это, каким образом устроен сам мир, благодаря каковому его устроению они могут быть теми, кто они есть. И да, витэ окружает носителя. Она окружает его всегда, она заметна для тех, кто сам таков как он, а иногда — и простым людям, которые не поймут, что именно они заметили, но — испытают что-то странное. Страх, воодушевление, необыкновенную чёткость восприятия или же наоборот — помрачение красок… Но особенно заметна витэ в своём движении, ибо когда желание адепта созвучно самому присущему витэ стремлению быть подвижной, изменять и изменяться, до тех, кто способен что-либо ощутить, доносится эхо, порыв ветра, отблеск, прикосновение, что угодно. И да, танец торжествующей, освобожденной для её предназначения витэ можно скрыть. И не только потому, что адепт опасается, как бы не оказаться обнаруженным. «О, сколь многого достигнет тот аколит, что научится танцевать не только ногами, но и головой!», — я не помню имени того, кто это сказал, к тому же — пергамент, на котором было записано это изречение, просто разваливался от прикосновений, и я полагаю, что давно мертв не только тот, кто записал слова, но и тот, кто их когда-то произнес. Но произнес верно. Вот — есть ручей. Полноводный ручей. Он изливается в долину вокруг, и любой зверь придет на запах воды. Ручей можно запереть, его можно окружить плотиной, но вода будет выплескиваться из запруды, если не отвести ее в нарочитое русло. Витэ имеет начала — мужское и женское, сера означает потенцию к соединению, мощь воздействия, непоколебимость, ртуть означает подвижность, гибкость, множественность проявлений. В вечном соединении эти начала и образуют возможные вариации, которые можно наблюдать в деяниях адептов, могучих и немощных, разумных и глупых, довольствующихся малым и стремящихся к великому. Но вот ведь незадача — возгоняя сии начала по срединному столпу, соединяющему сосуды, совокупность которых и есть в некотором роде сам носитель витэ, operator и творит воздействия. То нарочитое русло, по которому отводится избыток — и есть деяние, а сера и ртуть, вместо того, чтобы недвижно осесть и затаиться в нижнем из сосудов — изливаются в своем сиянии и блеске. Вот поистине неразрешимая загадка! Как скрыть то, что по природе стремится к раскрытию? Как возгонять движение, но заставлять оседать его видимость? Sublimatio соли, третьего начала, связующего серу и ртуть, эту res bina — о соли можно догадаться, если понять, что невозможна двойственность без чего-то третьего. Сублимация, недостижимая без развитого разума, способного различать субстанции и акциденции, способного к анализу, расчленению витэ. Сама субстанция движения восходит к сосуду, вмещающему разум, под его непрестанным надзором, поглощается им и трансформируется в чистые идеи, но уже не умозрительные идеи, а наделенные самым что ни на есть реальным бытием. Сера же и ртуть недвижно оседают, во сне своем лишенные вечного слияния и — незаметные. Ноги замирают, но — в танец вступает голова, и она выделывает такие коленца, скажу я тебе… Но не всякий разум с этим справится. Одной воли недостаточно. Были те, кто при всей своей невиданной воле заканчивали на этом пути тем, что их просто разрывало на части. Их буквально — анализировало! — Ульмер коротко хохотнул, тут же осекшись. — Или же сгорали изнутри, опять же — буквально. Или умирали от неизвестных эскулапам болезней, да так, что эскулапам, повидавшим на своем веку шествие Чумы — снились потом кошмары. А еще — сходили с ума. Великое Делание, да. И дар тому, кто отточил свой разум должным образом — бесконечно велик. Не просто умение скрывать свою силу от любопытных. Истинное могущество. Могущество, которое ты и тебе подобные считают достойным только вашего Бога — делать сущее несущим, или же — несущее сущим. Просто так. Минуя рутину причин и следствий, воплощений и трансформаций. То же, что называют Хаосом… Чистое движение. Или — движения. Освобожденные не только для предназначения, но и от самого предназначения. Бесконечный океан идей, не связанных примитивным желанием, на которое направлена воля обладателя плоти, застрявшего в круговороте серы и ртути… Ну, вот, я рассказал. Много ли ты понял?

— Да, — сдержанно кивнул Курт. — Все вполне доходчиво.

— Было бы неплохо, чтоб я тоже что-нибудь понял, — с плохо скрытой растерянностью и раздражением заметил Райзе.

— У него иные методы работы, — пояснил Курт, не отводя взгляда от самодовольного лица задержанного. — Обыкновенно обладающий неким даром человек изводит силу из себя; ее-то и ощущают другие обладатели такой же силы, singulatim — наши expertus’ы, способные учуять дар даже в зародыше. Но перед нами пример того, что бывает, если любые эманации человек замыкает на себе самом, не выпуская их вовне, концентрирует внутри, а на внешний мир воздействует не прямым влиянием, а усилием разума.

— Типа страшный умник, что ли? — с недоверием переспросил Ван Ален. — Для умника он как-то глупо спалился.

— Сказал человек, ни разу меня не заподозривший, — прокомментировал Ульмер насмешливо. — А кроме того, так и не понявший, о чем идет речь, хотя ему разжевали каждое слово… Сочувствую, Гессе. С кем только не приходится работать…

— Речь не об уме, — никак не ответив на слова бывшего сослужителя, пояснил Курт. — Не о хитрости или умении строить планы, не о предприимчивости или расчетливости; речь о разуме, Ян. Обладатели дара привыкли использовать его силу, ее они и развивают, взращивают, а после — прилагают «в чистом виде», как есть. Он пошел иным путем: его дар, его сила, можно сказать, проходит возгонку, преобразуясь и видоизменяясь, оставаясь той же силой, но в ином качестве.

— Они все равно ничего не поняли, — доверительно понизив голос, сообщил Ульмер с показным сожалением. — Думаю, ты понимаешь меня, Гессе. Понимаешь, каково жить в окружении существ, даже не всегда осознающих, что они мыслящие создания…

— Обрубленный след души Георга Штаудта, — напомнил Курт сухо. — Это, как я понимаю, тоже твоих рук дело.

— Да, — согласился бывший сослуживец с гордостью, — и это было непросто. Спутать линии вероятностей так, чтобы некое событие, которое совершилось, с иного плана выглядело так, будто его никогда и не было, а человека в некоем городе никогда не существовало… Было сложно, не стану отрицать.

— И ты мог бы сделать так, чтобы этого самого события не было и на самом деле, а не только по видимости?

— Кажется, в детстве тебе не хватило сказок, — хмыкнул Ульмер, — и ты придумываешь их сейчас… Ты, видно, решил, что арестовал великого мага, способного управлять судьбами, как Господь Бог?.. И впрямь — догадливый, но бестолковый… Подумай сам, Гессе: было б это так, знай я и в самом деле будущее и прошлое, а тем более, умей я им управлять по собственному произволению, была бы у меня такая сила — как полагаешь, ваша Конгрегация, ваша Империя, все то, что вы строили, весь этот мир так и существовали бы, как прежде? Стал бы я тратить такие силы на всякие мелочи вроде этого городишки?

— Станешь отрицать, что все несчастные случаи в этом расследовании — твоих рук дело?

— Стану, конечно, — кивнул Ульмер. — Я ничего не делаю. Я просто игрок. Посредник между судьбой и миром. Я могу делать ставки, пока не выпадет то, на что я рассчитываю, но только тогда, когда вероятность этого уже есть, уже заложена, уже возможна. Я не смогу пожелать — и обрушить это здание на наши головы: оно выстроено крепко, и в ближайшие пару сотен лет Официум даже не шелохнется. Но если гроза идет на город — теоретически она может ударить в дерево, мимо которого будет проходить вполне определенный человек, теоретически с древесиной может сотвориться редкая реакция, теоретически несколько щепок могут попасть во вполне определенное место в теле проходящего мимо человека… Это было сложно, скажу я тебе. Откровенно говоря, горжусь собой: работать приходилось до седьмого пота, пока все вероятности не сложились в нужную цепочку. Увы, я несовершенен и связан той самой рутиной причин и следствий.

— Заставить пьяного парня зарезать бывшую любовницу, конечно, было легче, — согласился Курт, благодаря Бога за то, что никто из сослуживцев не вздумал лезть с попытками помочь в допросе. — Что она знала? Что ты не хотел, чтобы я узнал?

— Ничего, — серьезно ответил Ульмер. — К этому я вообще не имею отношения.

— Id est, — с сомнением уточнил он, — ты хочешь сказать, что это убийство просто случайно совпало с началом моего расследования? Что это не ты приложил руку? И я должен в это поверить?

— Я сознался в том, что десять лет дурил преподавателей и expertus’ов академии Святого Макария, в убийстве инквизитора, в сотрудничестве с двумя самыми опасными противниками Конгрегации — и сейчас буду отнекиваться от соучастия в убийстве гулящей девки?.. Случайности бывают, Гессе. Редко, но бывают, прими это как данность; не все можно распланировать и не все предугадать… Ты ничего не потерял, она все равно ничего не знала. Знаешь, если б парень не утопил ее, а раскроил голову — сомневаюсь, что в этом черепе вообще обнаружилось бы хоть что-то, отдаленно напоминающее мозг.

— А обер? — снова никак не ответив, спросил Курт. — Что знал он, и почему ты в конце концов удавил старика?

— Делать вид, что тебе все известно, в надежде, что арестованный договорит остальное — это отличный ход, — кивнул Ульмер серьезно. — Правда, велика опасность, что ты ошибся, и тогда твоя уверенность будет выглядеть смешно… Как сейчас, к примеру. Ничего он не знал. Хотя, убежден, догадывался, что не все так просто и чисто; и, судя по его обмолвкам, не особенно-то он стремился разбираться в том, что происходит. В его послужном списке образовался длиннейший перечень изловленных малефиков; отличное завершение карьеры, что ни говори. Полагаю, Нойердорф уже мечтал о том, как его примером станут поучать молодежь. Такое, знаешь ли, случается со слишком преданными делу людям: со временем перестают себя мыслить вне этого дела, а после само дело теряет смысл, и остается лишь видимость… Уверен, что избежишь этого искушения, Молот Ведьм?

— Как он умер?

— Да не трогал я Нойердорфа, Гессе, — раздраженно дернул плечом Ульмер. — Мало того, я из кожи вон лез, чтобы удержать жизнь в этой развалине. Но случай с этой непотопляемой девчонкой его добил, никакие зелья не помогли.

— Тебя девчонка добила тоже, так? — вновь проигнорировав его выпад, уточнил Курт ровно. — Это в ваши планы не входило.

— Прямо скажем, да, — покривился Ульмер. — Господни чудеса или что там случилось — это было совсем ни к чему, а кроме того — непонятно, что может приключиться еще и чего можно ждать. К слову, подозреваю, что судьба начинает противиться и пытаться играть на твоей стороне; ведь в этом городе мог оказаться кто-нибудь другой из неисчислимого племени охотников, а не твой приятель с братцем, но явились сюда именно они. Если оглянуться назад, взглянуть в прошлое, посмотреть, как и почему так вышло — разумеется, тому есть основания, но вероятности могли сложиться иначе, а сложились именно так. Теперь вот твой бывший сослуживец явился в Бамберг — так вовремя…

— Курьера, надо полагать, вы упустили, — заметил Курт. — А ведь он увез мой отчет о происходящем и просьбу о подкреплении и назначении нового обера, а повышение Густаву светило давно. Брось, Петер. Не все на свете упирается в ваши потусторонние игрища, человек — обычный смертный человек — решает куда больше.

— Ты действительно так думаешь, или это просто самоутешение? — вкрадчиво осведомился Ульмер. — Просто потому что ты осознаешь: все не так очевидно, и ты в этом погряз по уши — тот самый простой смертный, ставший игрушкой высших сил, которые бросают тебя на произвол твоей собственной судьбы, когда им становится скучно с тобою, или помогают, когда им что-то нужно. Просто потому, что ты боишься поверить в это; ведь допустить такую мысль значило бы признать, что все твои потуги ничего не стоят, и в любой момент все твои планы, решения, выводы могут пойти прахом… А это забавно, — хмыкнул он, вдруг улыбнувшись своим мыслям. — Забавно будет, если окажется, что Каспар не ошибся в своих выкладках, и ваше с ним противостояние — впрямь нечто судьбоносное. И если это так, и там, наверху, такие силы на твоей стороне и сознательно ведут тебя к победе… Вот это будет впрямь отличный сюрприз нашему любителю древности. Я, пожалуй, и впредь не стану запираться и вообще сделаю все для того, чтобы дожить до дня собственной казни в здравии и своем уме: узнать, чем в таком случае закончится ваша встреча — о, это стоит того, чтобы пожертвовать ради этого многим. Жаль, я не смогу увидеть выражение его лица, когда и до него это дойдет… И жаль, что уже не смогу повлиять на игру, подкинув пару ходов одному из вас. Хм, даже и не знаю, на чью сторону я бы встал — оба варианта по-своему соблазнительны.

— Этот твой Мельхиор не говорил тебе, что игры с потусторонним плохо кончаются? — не сдержался Ван Ален, однако Курт не стал пытаться пресечь его вмешательство. — Сам этого не понимаешь? Ты же лезешь своими кривыми ручонками в ткань мироздания, меняешь порядок вещей, играешь с тем, с чем человеку играть не позволено. Ты сам это делаешь — умножаешь хаос в мире, сам провоцируешь невероятные события! Ты же выкручиваешь руки реальности, и при этом удивляешься тому, что она сопротивляется и реагирует на это?

— «Ткань мироздания», — повторил Ульмер нараспев. — «Порядок вещей»… Какие, однако, заковыристые речи из уст бродячего охотника; общение с инквизиторами дурно на тебя влияет… А если мне все равно, м? Если мне интересно увидеть, до каких пределов это можно творить, сколько это ваше мироздание, ваш хваленый порядок сможет это выдерживать? А если я состязаюсь с ним, борюсь с ним, если это моя ставка — «кто кого», я одолею его и подчиню, или оно меня стряхнет, как муху?

— Да ты больной, — покривился охотник, и Ульмер снисходительно поправил:

— Я игрок, Ван Ален. А что за игра без высокой ставки? Вот твой приятель это знает и понимает меня, он многие годы так живет; верно ведь, Гессе? Потому и удалось меня переиграть на время. К слову, не сказать, что я потрясен, но удивлен точно. Жаль, что ты на мои вопросы отвечать не станешь и не расскажешь, как тебе это удалось, и я так и останусь мучимым любопытством… Или расскажешь? Давай, Гессе, все любят хвастаться, а ты — так и побольше некоторых. Как тебе удалось избежать судьбы? Как ухитрился идти с нею рядом и не пересечься? Ведь это уже не вмешательство свыше, это ты, ты сам, я это видел… Как?

— Хальс, — снова ни слова не сказав в ответ, поторопил Курт. — Что удалось выяснить ему? Почему его ты устранил именно тогда, именно в тот день?

Улыбка Ульмера растаяла, сменившись гримасой неприязни.

— Гайер, — коротко и недовольно пояснил бывший сослуживец. — Кристиан шел говорить с Гайером. Неприлично догадливый сукин сын. Прежде это возмещалось благой привычкой держать язык за зубами, но в последнее время нервы, что ли, стали сдавать, уж не знаю… Впрочем, у многих заговорщиков и вообще носителей какой-либо тайны со временем появляется склонность к обсуждению всяческих потаенных движений души. Это, помнится, ты же сам рассказывал нам на своей лекции… Что? — с усмешкой уточнил Ульмер. — Не помнишь меня? Разумеется, как тут запомнить; ты, думается, ни на одно лицо и внимания-то не обратил, а они тебе внимали, как пророку… Я сидел в третьем ряду. Лекция была интересной, мне понравилось; взял тогда на заметку много полезного.

— Что выяснил Хальс? О чем проболтался Гайер?

— О происходящем в городе, полагаю. А Кристиан сопоставил одно с другим.

— Учение о трех эпохах, — произнес Курт медленно, следя за лицом арестованного. — Вот что «сопоставил» Хальс.

— Я смотрю — тебе и рассказывать-то ничего не нужно, — одобрительно кивнул Ульмер и приятельски подмигнул: — Отличная ересь, правда? Удобная. Прячется на виду, как лист в лесу. Сходу не распознать, даже если ее адепт в твоем присутствии прочтет длиннейшую проповедь, основанную на ее постулатах, даже если целый город будет подвержен ей… И судя по этому взгляду, Великого Молота Ведьм, наконец-то, осенило, кто является ее проводником и хранителем в Бамберге.

— Епископ…

— Не расстраивайся, — сочувственно кивнул Ульмер. — Кристиан соображал дольше; и до конца, кажется, всего происходящего все равно не понял. Даже пытался явиться к нему со своими выкладками, дабы тот предотвратил распространение нехороших идей среди своих духовных чад. Не знаю уж, какими словами Его Преосвященство отвадил нашего ревностного собрата, но Кристиан остался в убеждении, что с епископом городу не повезло, и придется решать проблему самому.

— Как тебе удалось совратить фон Киппенбергера к ереси? Или это опять «совпадение», и «так сложилось», что ты наткнулся на него именно в том городе, в который тебя перевели?

— Не поверишь, — широко улыбнулся Ульмер и, всмотревшись в его лицо, нарочито нахмурился: — Хм, и вправду не веришь… А напрасно. Впрочем, отчасти ты прав — не такое уж это и совпадение.

— Я слушаю, — поторопил Курт. — Как?

— Если читать начальственную переписку, можно узнать много интересного, — сообщил бывший сослуживец доверительно. — Это, кажется, единственное нарушение служебных предписаний, которого до сих пор не было в твоем арсенале, да? Крайне рекомендую. Из нее можно узнать, например, что один из епископов был замечен в склонности к ереси и даже имел в прошлом определенные проблемы по этой причине; проблемы, правда, были решены быстро и спокойно, покаяние свершилось… Но бывших еретиков не бывает, кому как не тебе это знать.

— И ты так вот просто явился к нему и сказал «а не вернуться ли тебе к ереси, приятель»?

— Можно и так сказать, — согласился Ульмер серьезно. — Я подсунул ему экземпляр Иоахима Флорского. Разумеется, святой отец не смог удержаться от того, чтобы освежить в памяти милые сердцу строки… Того, что было меж этих строк, он не заметил, но зато оно заметило его. Теперь он — врата и ключ ереси… Вижу, всем здесь не терпится узнать, как было дело, хотя никто, кроме тебя, похоже, не понимает, о чем вообще идет речь; разве что твой приятель охотник о чем-то догадывается.

— Говори.

— Да ведь ты, думаю, уже понял, — снисходительно усмехнулся Ульмер и пояснил с преувеличенной торжественностью, будто зачитывая фрагмент из какого-то эпоса: — Святой отец читал знакомые строки, видел знакомые слова и открывал им свое сердце, принимал их в свою душу. Он слышал, как эти слова отзываются в нем, звучат в нем, ему казалось, что сам Иоахим говорит их ему; да что там, сами Ангелы, сам Бог! Он слышал шепот, ангельский шепот на языке, не известном человеку, и с каждым днем неведомый язык становился все понятней, шепот звучал все громче и ближе, и вот уже он начал повторять эти слова — сперва неосознанно, а после и своевольно, осмысленно. Хочешь услышать, что он говорил?..

Кулак в кожаной перчатке снова впечатался в челюсть Ульмера с первыми звуками так и не произнесенного слова; тот тихо всхрипнул, не удержавшись и повалившись у стены на бок, и Курт, ухватив его за ворот, рывком выпрямил, снова усадив напротив себя.

— Настолько далеко наша любознательность пока не распространяется, — пояснил он подчеркнуто доброжелательно, мысленно снова возблагодарив Бога за то, что присутствующие не вмешиваются, оставив происходящее полностью на его усмотрение. — При следующей попытке повышибаю нахрен зубы; внятно произнести после этого не то что какие-то заклятья, а и собственное имя ты сможешь навряд ли. Это — понятно?

— Доходчиво, что уж тут, — согласился Ульмер, пытаясь отереть плечом разбитую губу. — И не захочешь — поймешь.

— Книга, — напомнил Курт. — Откуда она и кто ее писал?

— Думаю, Мельхиор, — равнодушно отозвался тот. — Он передал мне ее, он рассказал, что она такое, и он же, полагаю, принимал участие в ее создании. Понимаю, это несколько рушит уже сложившийся в твоей голове образ немощного маразматика, но с этой новостью тебе придется смириться; и помолиться заодно — о том, чтобы не довелось исполнить твою мечту и повстречаться с этим человеком лицом к лицу. Хотя, не скрою, мне было бы любопытно узнать об итогах подобной встречи…

— Где эта книга сейчас? — оборвал его Курт. — Та, что лежит в доме Хальса — это она?

— В доме Хальса книга Флорского? — переспросил Ульмер, и что-то неуловимое, какая-то мелкая, едва заметная трещинка в его нарочито спокойном голосе, дало понять, что бывший сослуживец и впрямь удивлен. — А я-то ломал голову, кто стащил ее из официумской библиотеки… Надо же, а Кристиан оказался еще сообразительней, чем я думал. Хороший, надо признать, из него обер вышел бы, невзирая на мелкие грешки… Нет, Гессе. Та книга так и лежит в доме Его Преосвященства, и на твоем месте я обвешался бы expertus’ами с ног до головы, прежде чем к ней приблизиться. Или, — вкрадчиво возразил он сам себе, — попробовал бы испытать себя и прочесть из нее пару страниц. Согласись, великий Молот Ведьм, такой проверки собственной веры тебе никогда не выпадало, такому искушению ты еще ни разу не подвергался; как полагаешь, сумеет ли твоя закосневшая в долге душонка выдержать подобный штурм?

— Итак, — не ответив, продолжил Курт, — Хальс не был замешан ни в чем, кроме договора об истреблении городских шаек. Убийство Адельхайды, сговор с охотниками на поставку сведений о малефиках, покрытие убийцы inspector’а Конгрегации, сообщничество с епископом и втягивание горожан в ересь, убийства свидетелей — это все ты.

— Нелегко пришлось, — с нарочитой сокрушенностью признал Ульмер. — Работал за семерых… Но столь увлекательной игры я давно не вел. А ты, как я понимаю, поговорил с братцем своего приятеля? — снова улыбнулся инквизитор, кивнув на молчаливого охотника за спиной Курта. — И судя по тому, что я его не вижу здесь, разговор закончился как-то слишком досадно для него. Жаль, парень подавал надежды.

— Ты… — начал Ван Ален, сделав порывистый шаг вперед, и Курт, не церемонясь, одернул:

— Ян, заткнись!

— Этого ты на меня не повесишь, — заметил Ульмер, с опаской покосившись на охотника. — Мне смерти Лукаса было не нужно; после всего этого я и вовсе намеревался ввести его в дело полноценно.

— Мельхиор, — снова оставив его слова без ответа, подсказал Курт. — Ведь это он собирает вашу братию?

— «Собирает»… — повторил бывший сослуживец медленно. — Знаешь, хорошее слово. Именно собирает. Собирает, нумерует, складывает, откладывает до лучших времен и каждого достает тогда, когда он нужен.

— Где он?

— Вот этого тебе не скажет никто, — уверенно отозвался Ульмер. — Мельхиор нигде. И везде; везде, где ему надо быть. Я тебе ничего не скажу уж точно — я не знаю. Он сам появляется, когда считает нужным, а нужным он этого не считает почти никогда.

— Из какой дыры он тебя вытащил? — поинтересовался Курт, даже не пытаясь скрыть удивления. — Сколько раз Мельхиор пытался затеять какую-то, по его мнению, хитроумную игру — и всегда он путался в собственных планах, как родовитая модница в платье, сам себя подставлял и сам себе все портил. Каспар считает его дряхлым идиотом, чей разум ослаб от старости и непомерного самомнения, и я, знаешь ли, склонен с ним согласиться. А ты говоришь о нем так, словно он великий заговорщик, могучий маг и едва ли не тайный правитель этого мира. Ты десять лет провел в академии, скрывая себя самого, так и не поддавшись наставникам и одиночеству, а он ведь даже не навестил тебя ни разу, чтобы хотя бы поддержать. Для учителя как-то уж слишком безучастно, не находишь? Так что он такого сделал, чтобы заслужить такую преданность?

— Преданность? — поднял бровь Ульмер. — Учитель? Да ладно. Мельхиор уникальный человек, это верно. Часто ошибается, но nunquam errat, qui nihil agit[106]. И когда-то он раскрыл мне глаза на самого себя, это тоже отрицать не стану.

— И обучил? Я, конечно, не книжный червь, но кое-что знаю и кое-что выучил, уж по крайней мере — то, что касается твоих собратьев-малефиков. Будь твои кости хоть выточенными из рога самого дьявола, нельзя так просто парой бросков свести вместе «теоретическую вероятность того, что молния ударит в дерево» и того, что мимо пройдет определенный человек. Для этого надо понимать процесс, надо знать, что такое эта молния, как перемещаются грозовые облака, как порождают искры… Этому в Макарии не учат, этому нигде не учат; и Мельхиор вряд ли владеет такими знаниями.

— Иногда все-таки и Молот Ведьм высказывает умные мысли, — хмыкнул Ульмер так довольно, будто Курт был его учеником, ответившим, наконец, на сложную задачу. — Да, он познакомил меня с чародеем-«погодником». Так они себя называют. Молнии, упавшие в бурю деревья, нужной силы град — идеальные условия для ухода из жизни ненужных людей; управлять этим я не смогу научиться, как они, но некоторые основы постиг… Я уже вижу знакомый блеск в глазах; расслабься, Гессе: как его зовут — я не знаю, где его найти — я не знаю, я не видел его несколько лет и не смогу сдать тебе шайку мажков, управляющих природой. Впрочем, можете попытаться отыскать его по приметам, ну как повезет. Тебе, как я уже сказал, и впрямь везет безмерно.

— Итак, столь теплое отношение к себе Мельхиор заслужил именно поэтому? Потому что дал тебе знания и возможность управлять судьбами?

— Он мной не распоряжается, Гессе. Мной никто не распоряжается: моими услугами пользуются; например, такие люди, как он.

— Или Каспар, — договорил Курт, и бывший сослуживец спокойно кивнул:

— Или Каспар. Я, можно сказать, связующая нить между этими двумя. Каспар слишком зациклен на своих божках и слишком амбициозен, Мельхиор слишком… хаотичен, и чтобы эти двое смогли работать друг с другом, им требуется посредник, взявший от обоих понемногу… Такой, как я.

— К происходящему в Бамберге Каспар имеет отношение, или его интерес ограничивался Адельхайдой?

— А-а, — протянул Ульмер, откинувшись к стене и одарив допросчика самодовольной улыбкой, — вот мы и подошли к самому интересному, да?.. Он думает, что имеет. Ты же знаешь его, Гессе: в нем самоуверенности хоть отбавляй.

— Языческий бог, — уверенно произнес он. — Так? Сущность, которую ты пытаешься пробудить в этом городе — это какой-то из языческих божков Каспара?.. Точнее, — сам себя оборвал Курт, следя за лицом бывшего сослуживца, — это Каспар так думает. Если на горизонте появился Мельхиор, стало быть, не обошлось без иных сил, перед которыми и языческие боги, и бесы — лишь шкодливые дети… Кто это? Что за тварь вы хотите протащить в этот мир?

— Ты почти догадался, — удовлетворенно кивнул Ульмер. — Почти правильно свел все линии; еще чуть-чуть — и ты поймешь, что к чему, тебе нужно только еще немного времени… Вот только его-то у тебя и нет.

Ни задать следующий вопрос, ни даже обдумать его Курт не успел — Нессель вдруг болезненно вскрикнула, зажмурившись и закрыв уши ладонями, колени ее подогнулись, и ведьма съёжилась на корточках в комок, тихо постанывая и, кажется, готовая вот-вот упасть. Ван Ален бросился к ней и тут же остановился, не зная, что предпринять, оба куратора растерянно застыли, и лишь Райзе бросил напряженно и зло:

— Что ты сделал, ублюдок?!

— Это не я, — пожал плечами Ульмер и, перехватив взгляд Курта, размеренно и торжественно прокомментировал: — И вот тут до прославленного Молота Ведьм начало доходить. Множество разобщенных мыслей в его голове постепенно стали складываться, и он почти уже понял, что происходит. Он вдруг задумался над тем, что арестованный уж больно многословен и откровенен — даже для человека, который знает, что попался, и знает, кому попался… Боже, Боже, думает сейчас Молот Ведьм, неужели этот щенок вовсе не сумасшедший, нашедший повод поделиться своими бредовыми идеями, а просто тянет время?..

— Где епископ? — напряженно спросил Курт, и кто-то из кураторов тихо отозвался:

— В соборе, я думаю. Если он собирался служить молебен, когда рат будет казнить приговоренных…

— И туда должны собраться все горожане?

— Все не соберутся, но…

— Казнить приговоренных… — повторил Ван Ален тоскливо. — Мы опоздали. Ваш человек не успел остановить их и…

Он запнулся, глядя на скорчившуюся на полу ведьму, и Курт раздраженно поджал губы, преодолевая желание придушить на месте и Ульмера, и себя самого заодно.

— Густав, прикажи держать двери Официума запертыми, — приказал он, молясь о том, чтобы бывшему напарнику и теперешнему начальнику не вздумалось встать в позу. — Но пусть следят за подступами: вскоре сюда могут ломануться горожане, ища защиты за каменными стенами. Не пойдут на приступ, понял? Они будут искать, где спрятаться, если сумеют добраться сюда живыми. Вы двое: следите за арестованным. Не давайте сосредоточиться, отвлекайте вопросами, тычками, пощечинами, иглами в задницу — чем угодно, только не позволяйте ему уйти в себя. Если сочтете нужным — убейте. Густав, пригони им на помощь своего expertus’а; понятия не имею, что он может, но это лучше, чем ничего. И на всякий случай пришли солдат к собору. Ян? Охраняй Готтер.

— Я не останусь здесь! — выкрикнула Нессель, рывком распрямившись, и охотник растерянно замер, не зная, как быть. — Я с тобой.

— Куда — со мной? — хмуро уточнил Курт, отступая к двери. — Ты на ногах не стоишь.

— К собору, — уверенно отозвалась ведьма, с усилием вернув голосу твердость. — Ты ведь туда идешь.

— Я туда бегу, — возразил он, отвернувшись, и пошатнулся, когда Нессель первой бросилась к двери, оттолкнув его с дороги и походя бросив:

— Я тоже.

— Что будешь делать? — крикнул Райзе им вслед, и Курт, не оборачиваясь, отозвался:

— Решу на месте!

— Отличный план, — одобрил Ван Ален, настигнув их уже в коридоре, и он лишь молча прибавил шагу, ухватив за руку бледную, точно привидение, Нессель.

Глава 29

Что он ожидал увидеть за стенами Официума, Курт не знал сам; быть может, содрогающуюся землю и осевшие стены домов, помрачневшие небеса и тучи, скрученные темным густым вихрем над городом… От того, что улицы были по-прежнему озарены восходящим солнцем и овеяны утренней тихой прохладой, даже на миг возникла мысль, а не солгал ли Ульмер, а не был ли этот внезапный stupor Нессель всего лишь уловкой, не сумел ли бывший сослуживец каким-то невероятным мгновенным сосредоточением нанести удар по ее и без того потрепанным нервам.

Ведьма то ли немного оправилась от своего странного приступа, то ли близкая опасность подстегнула ее; от Курта она почти не отставала, следуя за ним бегом по пустынной безлюдной улице Бамберга. Есть и будет ли польза от присутствия Нессель, Курт не представлял и все еще держал наготове мысль о том, чтобы вручить ее охотнику и развернуть обоих, отослав под защиту стен Официума; однако чем более от обители благочестия и порядка они удалялись, тем более он осознавал, что мысль эта и прежде-то была исключительно теоретической и отвлеченной, а уж теперь и вовсе не стоит даже такого умозрительного рассмотрения.

Былая усталость от бессонной ночи отступила на задний план, не уйдя вовсе, но словно забившись в угол, как человек, внезапно оказавшийся в комнате, где назревает драка — понимая, что стоит отодвинуться и не мешать, да и самому не попасть под горячую руку. На миг показалось, что мир вокруг содрогнулся и поплыл, как бывало, если удавалось осмыслить момент погружения в сон, но мимолетное наваждение тут же ушло, реальность обрела какую-то даже преувеличенную отчетливость и насыщенность, и мысли потекли ровным, гладким потоком. Опыт говорил, что потом это аукнется смертельной усталостью и апатией, но и выбор сейчас был невелик, и сомнения в том, что это «потом» настанет, тоже были немалыми…

Нессель споткнулась на бегу, повиснув на его руке и снова тихо вскрикнув, и Курт подхватил ее за плечи, сам едва не упав от резкой остановки. Не заданный вопрос так и остался лишь в мыслях, когда он увидел лицо ведьмы — отрешенное и потерянное, и от того, что взгляд ее сохранял ясность, стало не по себе.

— Я в порядке, в порядке… — с усилием выговорила Нессель. — Я на ногах.

— Что ты чувствуешь? — прямо спросил Ван Ален, нетерпеливо перетаптываясь на месте, явно разраженный вынужденной задержкой. — Что происходит, к чему готовиться?

— Не знаю, — отозвалась ведьма коротко, распрямившись, и побежала вперед первой, на ходу бросив: — Оно просыпается. Я не знаю, что это.

— М-мать… — с чувством прошипел охотник и сорвался с места, догоняя ее.

Курт по-прежнему старался двигаться рядом с Нессель шаг в шаг, дабы снова поддержать ее, если приступ повторится, но ведьма, похоже, лишь с каждым мгновением все более оживала и воодушевлялась — быть может, попросту при мысли о том, что происходящее в Бамберге, чем бы оно ни было, наконец, закончится, и майстер инквизитор, одержав победу над очередным злом, займется поисками Каспара и ее дочери. А в победе Курта ведьма, похоже, не сомневалась, убежденная в его неуязвимости своими выкладками о божественном покровительстве…

До выхода к соборной площади оставалась пара улиц, когда это случилось снова — вздрогнул мир, как вытканный на гобелене рисунок, будто кто-то дернул за край полотна, и изображение сместилось, пошло волнами, смялось. Головокружение навалилось внезапно, точно от удара в затылок; охотник рядом споткнулся, ругнувшись, а Нессель снова схватилась за голову, прижав ладони к вискам и болезненно зажмурившись. Мгновенный морок схлынул, будто бы тот самый гобелен попросту сдернули на пол, и под ним обнаружился другой — с точно тем же рисунком, на той же ткани, тем же миром вокруг, но неподвижным и точно застывшим, сжавшимся в предчувствии удара…

И удар свершился.

Земля под ногами дрогнула — так, как и ожидал Курт, когда выбегал из дверей Официума, утренняя прохлада в единый миг стала склепным холодом, похожим на тот, что он ощутил несколько дней назад, сидя подле погруженной в транс ведьмы в трактирной комнате; небо потемнело — именно так, как воображал он себе, выходя на эти улицы, вмиг насытившись серостью, похожей на застарелую плесень, и там, вдали, над кровлей собора, точно чернильное пятно, расплывающееся по белой простыне, густели и росли даже не тучи, а густые клубы, похожие на каменные валы, готовые сорваться вниз.

Вновь задрожала земля, застонав, как разбуженный раненый зверь, небеса над головой напряженно вздохнули, и Курт вдруг увидел ее — раскинувшуюся над городом сеть.

Она не была похожа на то, что представилось со слов Нессель; в воображении рисовалось что-то напоминающее частую липкую паутину, сплетенную исполинским пауком, что-то вроде стальной проволоки, куполом укрывшей Бамберг — тёмно лоснящейся, плотной, непроницаемой, однако в реальности, если это уже можно было считать реальностью, то, что ведьма назвала сетью, выглядело совсем иначе. Нечто тошнотворное, нелепое и вместе с тем зловещее, напоминающее гигантский кишечник, точно город оказался внутри монструозного зверя; влажно лоснящиеся мутно-сизые потроха оплетали небо и улицы, дома и подворотни, содрогаясь и пульсируя, будто проталкивая внутри себя полупереваренную пищу, будто дыша, и где-то там, вдалеке, словно слышалось биение колоссального сердца…

Видение длилось миг или два, тут же исчезнув, растворившись, сгинув, оставив после себя ощущение могильного холода, запах древнего запредельного страха и чувство внутренней пустоты, словно кто-то залез когтистой лапой в нутро и одним махом вырвал душу…

— Матерь Божья… — выговорил Ван Ален сдавленно, и его почти шепот показался криком, оглушающим эхом отдавшимся от невидимых стен. — Ты… видел это?..

— Мы опоздали… — так же чуть слышно сказала Нессель. — Он просыпается.

— Кто? — уточнил Курт коротко, мучительным, нечеловеческим усилием заставив голос не дрожать, складывать звуки ровно, не срываясь в окрик. — Что будет?

Она обессиленно качнула головой, вяло передернув плечами и ни слова не сказав в ответ; глаза ее потускнели, став похожими на подернутые осенним ледком лужи, и Курт всерьез испугался, что сейчас ведьма лишится чувств, рухнув на мелко подрагивающую землю под ногами…

— Ян, веди ее назад, — велел он, все так же с трудом заставляя себя произносить слова внятно и четко. — Я иду дальше.

Нессель болезненно поморщилась, но возразить не успела — мир вокруг вновь задрожал, в нескольких шагах справа, прямо под стеной одного из домов, с оглушительным мерзким скрежетом лопнула земля — именно лопнула, как скорлупа яйца, брошенного в кипяток с ледника, а в небесах снова послышался не то вздох, не то стон…

— Да кого ж эта мразь сюда притащила… — с явным испугом, замешанным на бессильной злости, пробормотал Ван Ален и решительно договорил: — Нет. Возвращаться нельзя. Я тебя одного туда не пущу, и разделяться сейчас идея не из лучших, тем более что безопасных мест, как я чую, в этом городе теперь нет. Будем надеяться, что твоя госпожа экспертус не ошиблась, ты действительно под Господним покровительством, и нам с нею тоже чуток достанется…

Очередной толчок оборвал охотника на полузвуке, и где-то через улицу, не видимый отсюда, судя по оглушительному грохоту, плотному облаку пыли и каменной крошки, полностью обвалился чей-то дом. Чернильное пятно туч над собором скрутилось смерчевой воронкой, однако ветра не было ни здесь, вдалеке от него, ни, похоже, рядом с самой каменной громадой — в темный непроницаемый вихрь не затягивало обломки, листья и городской мусор, словно этот невероятный ураган бушевал где-то сам по себе, отделенный от города, от этого мира, вместе с тем непостижимым образом проникая в него и будто высасывая силы, дыхание, жизнь…

— Тогда идем, — не стал спорить Курт и, снова взяв Нессель за руку, двинулся вперед.

Бежать, как прежде, уже не получалось: ноги словно вязли в глубокой тине, воздух обратился в густой кисель, и даже в легкие, казалось, пролезал с трудом, как кошка по узкому желобу.

За одним из поворотов на параллельной улице показались вооруженные люди, судя по разительно отличному от местных виду — прибывшие вместе с Райзе бойцы, которых Курт велел направить к собору; о своей просьбе он уже пожалел, ибо все очевидней становилось, что ни десяток, ни сотня солдат тому, что сейчас началось, не воспрепятствует и проблемы не решит, и стоило бы отослать людей обратно, дабы не подставлять под удар, которому ничего не смогут противопоставить…

— Сюда, — скомандовал Курт, отметив, что и голос его прозвучал глухо и сдавленно, словно он говорил в воду.

Охотник молча, без единого вопроса, свернул следом за ним, догоняя бойцов, и так же безмолвно обернулся, проводив взглядом одинокого горожанина вдалеке, что бежал по дрожащей земле прочь; точнее, пытался бежать, так же увязая в плотном тяжелом воздухе и явно задыхаясь… Курт кивнул в ответ на не высказанное вслух замечание: это был единственный человек, которого они увидели с тех пор, как покинули Официум. Что бы ни происходило в соборе, прихожане все еще оставались там, невзирая на земную дрожь и тьму небес, ожидая неведомо чего…

Когда дрожь вдруг стихла, а на город упала внезапная тишина, Нессель споткнулась, едва не упав, да и сам Курт будто ткнулся в незримую стену, ощутив, как пережало дыхание и словно сжало стальным обручем голову; охотник позеленел, плотно сжав губы, как от приступа тошноты, и тоже встал на месте, сложившись пополам и сипло вдохнув. Этот миг застывшей мертвой тишины ошеломил, ошарашил, смял мысли в комок, и когда тряхнуло снова, в глазах потемнело, а в ушах возник противный оглушительный звон, и показалось, что вот-вот лопнут вены от неслышного, но все поглощающего звука…

Темный тучевой смерч над собором, медленно перемалывавший воздух, вдруг взвился стремительным вихрем, став уже угольно-черным, в глубине воронки блеснула беззвучная молния, подобная тем, что, по рассказам странников, можно увидеть над проснувшимся вулканом в облаках раскаленного пепла. Стены людских обиталищ вокруг застонали и заскрипели, покрываясь трещинами и провалами, стоящий впереди дом покачнулся и рухнул, преградив обломками улицу и заслонив все вокруг удушливой пылью. Что-то выкрикнула Нессель, но разобрать хоть слово Курт не смог — в ушах по-прежнему оглушительно звенело, перекрывая грохот рухнувших стен, и лишь по движению губ удалось увидеть: «Проснулся!»…

Он взвился в небо в обломках камня — колоссальный огненный змей, невиданно, невозможно величественный и прекрасный, изящный и мощный одновременно; сияющее в черном облаке тело возвысилось над собором, над крышами, над городом, и не было никаких сомнений, что с любой улицы был виден запрокинутый к небу блистающий лик. Именно лик, назвать это «змеиной мордой» попросту не поворачивался язык даже мысленно; любые мысли вообще ворочались с трудом, а все до единого члены тела оцепенели, не имея сил и желания двигаться, все существо и, казалось, весь мир в упоении замерли, внимая неслышному гласу и дивному облику. Ван Ален хрипло и невнятно выдавил что-то, кажется, попытавшись осенить себя крестным знамением, и до слуха донеслось лишь восторженно-испуганное «Ангел»…

Аmen, amen dico vobis: videbitis caelum apertum et angelos Dei ascendentes et descendentes[107]…

Божественный Ангел, в этом не было сомнений, это знание всплыло внезапно и тут же укоренилось прочно, словно было всегда; да оно всегда и было, всего лишь забылось с годами, с поколениями, с веками и тысячелетиями, прожитыми человеком вдали от Создателя и Его слуг, и вот теперь, сейчас, знание это всплыло из глубин памяти, из небытия, из вечности. Не крылатые воины, не бестелесные и незримые сущности, не прекрасные обликом исполины — нет, Ангелы не такие, не то, не те, истинный облик, истинная суть — вот она, невероятный, стремящийся к небесам змей, светозарный, ослепительный, горящий внутренним светом, который не удержать и не скрыть даже от простых смертных…

Qui facis angelos Tuos spiritus, ministros Tuos ignem urentem[108]…

Воплощенная Слава, олицетворенная Сила, претворенное Величие, перед коими смертному можно лишь застыть в восхищении…

Et ecce angelus Domini stetit iuxta illos et claritas Dei circumfulsit illos[109]…

Angelus Domini…

Et septimus angelus tuba cecinit et factae sunt voces magnae in caelo dicentes factum est regnum huius mundi Domini nostri et Christi eius et regnabit in saecula saeculorum[110]…

Ангел… Ангел Господень в силе и славе Его… Сила и слава Его, мир Его, владычество Его… Ангел… Ангел, принесший Тысячелетнее Царство на незримых огненных крыльях…

Et fecit signa magna ut etiam ignem faceret de caelo descendere in terram in conspectu hominum[111]…

Потрепанные страницы книги, хранящей слова запрещенного учения… внимающие священнослужителю люди, заполонившие площадь… опасная, смертельная ересь, что прячется, как лист в лесу, видная всем и никем не увиденная…

Собственный голос вырвался из груди с усилием, как пленник из клетки — сухой, надломленный, бесцветный, тяжело пробившись сквозь вязкий воздух вовне:

— Это не Ангел!

Огненный змей распрямился, и блистающая глава в вышине скрылась бы в черном вихре, если б исходящее от нее сияние не развеивало мрак; на мгновение он замер, словно бы упираясь макушкой в твердь небес, и вдруг мироздание, казалось, задрожало и пошло трещинами от оглушительного звериного рыка. Дивный облик будто пошел трещинами, как старая фреска, обнажая темную поверхность стены, и пламя, из коего был соткан змей, словно бы померкло…

— Прочь!

Курт выкрикнул это одно-единственное слово, собрав на него все душевные силы, обдирая горло, точно каждый звук был неровным наждачным камнем, и все равно не понял, в самом ли деле он сумел нарушить тишину, или его голос слышен только ему, а охотник и ведьма, застывшие рядом, ничего не услышали, не увидели, не поняли. На то, чтобы двинуться с места, ушли последние силы; бросившись вперед, Курт с силой толкнул спутников в спины, почти швырнув их наземь у развалин дома, и сам упал рядом, прижавшись к остаткам стены спиною, отстраненно и как-то равнодушно отметив, как походя врезался коленом в неровно сколотый камень.

То, что удалось увидеть в этот последний миг, всплывало уже из памяти, словно кто-то услужливо держал перед глазами рисунок, сделанный с натуры: огненная оболочка небесного змея сползла, как старая шкура, обнажив нечто иное, нечто безобразное и отвратительное, в сравнении с чем любое виденное до сей поры существо казалось верхом совершенства. Это было похоже на человека; именно похоже — две руки, две ноги, голова, безволосая, точно у старика или младенца, но какие-то непропорциональные, исковерканные, искаженные, как отражение в воде. И все его тело, от макушки до стоп, как язвы, покрывали широко раскрытые темные глаза; они теснились друг к другу, не оставляя и на палец пустого места, вращали зрачками и мигали, глядя вокруг и повсюду, будто бы заглядывая в саму изнанку мира и человеческих душ…

Существо, похожее на Божье творение, было огромно, хотя и не столь невероятно гигантское, как огненный змей, из коего переродилось — быть может, в полтора или два человеческих роста, однако немыслимым, непостижимым образом было увидено отсюда, издалека, где основная часть собора была скрыта домами и развалинами жилищ и лавок; и увидено, казалось, не телесными очами, словно бы облик возникшего в черном смерче создания был попросту явлен каждому, находящемуся в городе, словно бы оно объявило громогласно и победно: вот, я здесь…

Prope est in ianuis[112]…

«Этот город — душный и затхлый, как подвал»… «Сейчас в этот подвал распахнули дверь, и сквозняк поднял всю пыль, что в нем слежалась»…

Мысли взвились мелкой душной пылью — мысли, прежде лежащие неподвижно, смерзшиеся, оцепенелые; мысли взвихрились и заплясали, замельтешили беспорядочным роем, и разум будто вдохнул полной грудью впервые за последнюю минуту, очнувшись — тот разум, что еще несколько мгновений назад обмер, обомлел, онемел. В распахнувшуюся дверь ринулся воздух — холодный, сухой, несущий с собою неведомый запредельный страх, но разогнавший тот морок, что еще только что едва не лишил рассудка вовсе, едва не погубил тело и душу…

— Что… за… черт?! — хрипло выдавил Ван Ален.

Охотник сидел на земле, вжавшись спиной в останки полуразвалившейся стены так, словно надеялся просочиться в камень и уйти в него целиком, спрятаться, как ребенок в одеяле, услышавший шум в пустой ночной комнате. Руки истребителя тварей мелко подрагивали, не зная, что делать и к чему тянуться — то ли осенить себя побеждающим нечисть знаком Креста, то ли схватиться за оружие, и тело его сейчас было похоже на арбалетную дугу, покореженную чьей-то чудовищной силой, но все еще способную распрямиться и послать стрелу — быть может, один последний раз. Нессель застыла рядом — бледная, как никогда еще прежде, и на миг даже померещилось, что бездыханная; широко распахнутые глаза ведьмы неподвижно смотрели прямо перед собою — то ли не видя ничего, то ли видя нечто, что лучше бы и не видеть…

— Ангел…

Нессель выговорила это едва слышно, и даже Курт вздрогнул, подавив желание схватиться за арбалет — голос ее был сиплым, как у удавленницы, чужим, нечеловеческим, и лишь невозможным, мучительным усилием разума удалось самому себе внушить и заставить себя осознать, что это лишь страх и усталость, и напряжение — тоже нечеловеческие…

— Сераф[113]…

— Что?! — изумленно переспросил охотник. — Что за чушь несет твоя ведьма?! Она окончательно рехнулась?!

— Это было бы неудивительно, но навряд ли.

Курт складывал слова вдумчиво, с расстановкой, намеренно тщательно, пытаясь звуками собственного голоса унять беспорядочную пляску пылинок-мыслей, словно произносимые им звуки воздвигали вокруг стену, внутри которой сохранялась реальность, оставалась частичка мироздания — такого, каким оно должно было быть, каким его задумал Создатель, то самое, в котором не место созданиям, подобным тому, что сейчас проснулось в соборе Бамберга. Отсюда, из этой хлипкой цитадели из слов и редких упорядоченных мыслей, можно было смотреть сквозь узкие бойницы на то, что происходило вовне, и казалось, что время разорвалось надвое, простираясь параллельными потоками, один из которых едва влачился, а другой — там, снаружи — ревущим стремительным водопадом низвергался в небытие…

— Ангел, — повторил Курт, наблюдая за тем, как его руки сами вынимают арбалет из чехла, раскладывают его, заряжая, и пристраивают оружие на коленях.

Ван Ален последовал его примеру — и тоже, кажется, совершал все движения механически, мимовольно, точно его дрожащие руки жили собственной жизнью, отдельной от рассудка и души; взгляд охотника метался по сокрушенному городу, по заполненным пылью улицам, срывался с темных небес к трясущейся в ужасе земле, а руки между тем достали стрелу, натянули струну, уложили старый арбалет на колени, поперек вытянутых ног…

— Ангел, — повторил Курт, все еще с трудом поспевая за мятущимися мыслями и не успевая облекать их в слова, ощущая, как кружится голова от того, что эти два времени, два потока тянут его за собою, грозя разорвать, уничтожить, смять; слова рождались с трудом, вырываясь во внешний мир короткими рублеными фразами. — Последняя эпоха. Эпоха гибели перед возрождением «царства верных». Смерть. «Не смотри, даже если ты исполнен очами, как Ангел смерти».

— Да что за хрень ты несешь?!

— Талмуд. Авода Зара. Ангел с телом, покрытым глазами. Ангел смерти. Конец Света в отдельно взятом городе.

— А после? Везде?

Ван Ален говорил так же через силу, так же очевидно пытаясь встряхнуть самого себя собственным голосом, попыткой делать, думать, говорить хоть что-то, пусть даже о последних днях христианского мира…

И это помогало. Помогало слабо, едва-едва, но все же очищало разум от затхлой пыли, унимало скачку мыслей, и даже Нессель, молчаливая и застывшая, как ледяной обломок в холодной реке, кажется, слушая их, оттаивала, возвращаясь с грани безумия обратно, в явь — гибнущую, содрогающуюся, но реальную, вещественную, человеческую…

— Возможно, — тихо и по-прежнему хрипло отозвалась ведьма, и Ван Ален выругался — громко, грязно, с чувством, больше, кажется, для того, чтобы этим вогнать себя обратно в реальность, как пинком, вернуть разум и мысли в человеческий тварный мир, в котором все так просто и понятно — враг, друг, он сам и грядущая битва…

Курт не успел ему ответить или поддержать сказанное Нессель — сквозь скрип и треск камня, сквозь далекий свист ветра и грохот вдруг донесся звук, источник и природу коего он даже не смог определить сразу. Едва слышный и вместе с тем отчетливый не то стон, не то далекий крик, словно вздыбившаяся земля и помутневшие небеса зарыдали вдруг — приглушенно, сдавленно, как плачет женщина в подушку украдкой, стараясь не быть услышанной. Звук несся от собора, постепенно будто расползаясь, обрываясь и нарастая с новой силой, разбиваясь на осколки, разлетаясь клочьями…

— Люди, — пробормотал Ван Ален тихо и напряженно. — Это кричат люди…

— Не могу их осуждать, — так же едва слышно отозвался Курт и, глубоко переведя дыхание, осторожно приподнялся, выглянув из-за руин, служивших им убежищем.

Исполненного очей посланника смерти видно не было, и черный вихрь над собором исчез, растворившись в небе и пропитав его собою; вокруг не было ни души, но издалека все отчетливей слышались людские крики — исполненные непередаваемого, нечеловеческого ужаса…

За полуразвалившейся стеной дома в дальней оконечности улицы мелькнула темная тень, и Курт вскинул арбалет, почувствовав, как неприятно свело пальцы и натянутой веревкой напрягся каждый нерв.

— Что? — сиплым шепотом уточнил Ван Ален, пристроившись со своим арбалетом рядом.

Курт дернул плечом, не ответив; некстати подумалось о том, что, если хотя бы часть службы Кристиана Хальса была похожа на его собственную, нет ничего удивительного в том, что он не стал наседать на Гайера за ненамеренное убийство двоих горожан. Шанс пригвоздить в подобных ситуациях ни в чем не повинного человека, бегущего от опасности, был не просто велик — близился к неизбежному…

— Никого, — констатировал охотник.

Курт не ответил, собираясь с силами, понимая, что надо сказать то, что говорить не хотелось, а потом сделать то, что ни один человек в своем уме делать бы не стал, не должен бы делать…

— Вперед, — выговорили губы сами собой, и Ван Ален кивнул, так же нехотя отозвавшись:

— Пойду первым. Береги свою ведьму и смотри по сторонам.

Он отозвался таким же коротким кивком и, перехватив арбалет в левую руку, потянул Нессель за плечо. Та тяжело поднялась, нескладно, будто кукла, придерживая подол своего некогда белого платья, и с тоской бросила взгляд в небо, тут же отведя взгляд.

— Видишь ее? — не оборачиваясь к ведьме, спросил Курт, и та качнула головой, отозвавшись едва слышно:

— Больше нет. Ее больше нет. Она не нужна.

— Конечно, не нужна, тварь накормлена и разбужена, — зло подтвердил Ван Ален и, выдохнув, решительно поднялся. — Я пошел.

Курт двинулся следом за охотником, по мере приближения к собору все более отчетливо слыша, как кричат вдалеке люди; кто-то уже совершенно нечеловечески ревел — громко, надрывно, не прерываясь, кажется, даже для того, чтобы набрать воздуха, кто-то вскрикивал и умолкал, кто-то визжал, и от того, что крики не становились громче, а, напротив, делались все тише и реже, становилось холодно…

Горожанин в пыльной порванной одежде выскочил из-за угла одного из домов так неожиданно, что палец едва не сжался сам собою, послав стрелу вперед. Бамбержец свернул в сторону, огибая встречных людей по уходящей в сторону улице, но это явно не было желанием избежать с ними встречи; на майстера инквизитора с компанией он не обратил внимания и по сторонам не смотрел вовсе — просто бежал, петляя, спотыкаясь, падая, поднимаясь и устремляясь вперед снова, громко и нечленораздельно подвывая, точно раненый пес. Мгновение Курт колебался, решая, стоит ли настигнуть его, остановить, расспросить, но решил остаться на месте: разделяться, как верно заметил охотник, сейчас не стоило, да и вряд ли, судя по его виду, беглец мог ответить что-то внятное…

Ван Ален проводил его хмурым взглядом и, сжав пальцы на прикладе, двинулся вперед снова; охотник вслушивался в доносящиеся от собора звуки, все более мрачнея, и Курт был уверен, что думает истребитель нечисти о том же, о чем и он сам. Вряд ли все более редкие и почти уже стихшие крики говорят о том, что люди разбежались, затаившись в безопасных местах.

— Черт… — проронил Ван Ален тихо, внезапно остановившись; Курт сделал шаг вперед, выглянув из-за его плеча.

Бойцы, прибывшие вместе с Райзе, были тут — их тела лежали на утоптанной земле, покрытой каменной крошкой и обломками дома с обвалившейся крышей; лежали вповалку, изломанным смятым ворохом, будто перед смертью все они сгрудились подле чего-то — чего-то, что превратило обученных вооруженных людей в подобие скомканных тряпичных кукол. Земля, плотная, как камень, была взрыта, точно бы вокруг группки бойцов плясала пара тяжелых боевых жеребцов, сказочных, неправдоподобных, чьи массивные копыта были, казалось, даже не из закаленной стали, а из какого-то неведомого металла, способного пробить и гранит…

Темная тень снова мелькнула в отдалении, тут же исчезнув; Ван Ален вскинул арбалет и замер, выцеливая пустоту, Нессель попятилась, вцепившись в рукав Курта, и он невольно сделал шаг назад следом за нею — прежде, чем успел увидеть то, что испугало ведьму, а когда увидел, успел лишь подивиться тому, что она не сорвалась в панике с места и не помчалась по улице вслед за тем горожанином.

Они двигались суетливыми порывистыми движениями — две черные, как ночь, твари размером с жеребенка, такие же тонконогие и поджарые, вот только ног у этого порождения безумного творца было не четыре и даже, кажется, не шесть или восемь: острые, членистые, чем-то похожие на паучьи лапы, во все стороны топорщились то ли отростки-ходули, то ли жесткие щупальца, беспокойно и как-то судорожно ощупывавшие пространство вокруг. Время от времени несколько щупов упирались в землю и каменно-древесные обломки, и твари переваливались на них, продвигаясь вперед, вздымая остальные, словно некое подобие боевых знамен чуждого воинства, и казалось, что они не идут, а скользят, как бестелесные тени. И сходство лишь еще большим было оттого, что ни одна из них не издавала ни звука, и только теперь, в этот миг, Курт осознал, что не слышит больше ни одного людского голоса — крики стихли…

Вокруг царила тишина — безмолвный и безлюдный полуразрушенный город плавал в зыбкой мути под безгласным ветром в темных небесах, и беззвучные неведомые твари крались по его руинам.

— Сюда!

То, что голос был его собственным, Курт понял не сразу — лишь тогда, когда грянулся оземь среди руин, утянув за собою Нессель и охотника. И снова, как несколько минут назад, разум с запозданием осознал, почему тело сделало то, что сделало, повинуясь то ли инстинкту — древнему, как сама жизнь, инстинкту самосохранения, въевшемуся в каждый нерв, кровь, мысль человеческую, то ли вбитым намертво навыкам, за что еще раз следовало бы вознести молитву о здравии инструктора зондергрупп… Потом, если на то еще останутся время и возможность.

Он был здесь, неподалеку, казалось — совсем рядом, подобный человеку нечеловек, Ангел не ангельских облика и сути. Сейчас, сжавшись за полуразрушенной стеной дома, Курт не видел въяве, но все еще зрел в мысленной памяти огромную серую фигуру, похожую на корявый рисунок миниатюриста-самоучки, который попытался изобразить жителя заморских земель и которому псоглавие показалось слишком простым и банальным. Он шагал сквозь город — размеренно, неспешно, бесстрастно, как сомнамбула, не глядя по сторонам и в то же время смотря повсюду; темные глаза на сухопаром теле мигали и вращались, отчего казалось, что кожа посланника смерти переливается грязно-черными пятнами. И сквозь тишину, сквозь неподвижность полумертвого города были слышны шаги: исполинская фигура не издавала топота, но каждый ее шаг отдавался во всем теле и бил по перепонкам, и казалось, что камни вокруг подпрыгивают и грохочут.

Нессель стала уже не просто бледной; казалось, не будь ее платье испачкано углем, пылью и уличной грязью — лицо ее слилось бы с белой тканью вовсе, в глазах проступило близкое сумасшествие, уже тихонько стучащее в дверь разума и грозящее вот-вот ударить по-настоящему, сорвав ее с петель одним пинком. Охотник выглядел немногим лучше, и Курт старался не думать, что за зрелище представляет он сам, столь же его лицо серое от напряжения и страха, трясутся ли так же губы и руки, стучат ли зубы при каждом вдохе и есть ли та же безуминка во взгляде…

Твари вынырнули из-за развалин — все так же беззвучно, как тени, замерев всего в нескольких шагах, точно гончие в стойке, и отсюда в подробностях, явственно было видно их пасти; собственно, ничего, кроме пасти, и не было видно там, где у любого зверя находится голова — казалось, две вытянутые челюсти растут прямо из сухого черного тела. Ван Ален приподнял арбалет, и Курт, все так же повинуясь внезапному озарению, перехватил его руку, заставив опустить оружие на колени; охотник дернулся, пытаясь высвободиться, и он сжал пальцы сильнее, для вящей убедительности наподдав локтем в бок. На настороженно-вопросительный взгляд Курт ответил молчаливым движением глаз, указав на скрытую развалинами фигуру Ангела, и руки Ван Алена расслабились, хотя охотник вряд ли понял его, предпочтя то ли смириться с происходящим, то ли все же довериться опыту Молота Ведьм. Твари развернулись на месте плавным скользящим движением, похожие на многоногие циркули, чертящие подле себя невидимые неровные круги, и Нессель, увидев, как пасти повернулись в ее сторону, издала задушенный звук, явно предвещавший крик, который ей удавалось сдерживать до сих пор Бог знает каким усилием воли. Зажать ей рот ладонью Курт успел за миг до того, как порождения неведомого мира, переваливаясь на своих изломанных щупах, в несколько шагов оказались рядом.

Курт ожидал запаха тлена от темной шкуры тварей и тяжелого гнилостного духа из полураскрытых пастей, горячего громкого дыхания, готовился встретить взгляд маленьких поросячьих глазок, вместе с тем понимая, насколько эти ожидания нелепы — попросту прежний опыт судорожно подбрасывал мозгу детали, которые сейчас не имели смысла и значения. У этих созданий не было не только головы — собственно пасти и были единственным, намекающим на то, где она, вообще говоря, предполагалась бы, будь они производными природы, а не древних глубин истории дочеловеческой и доангельской. Разделенный на две челюсти выступ на поджаром теле был похож на некогда выщербленный и заглаженный камень — ни глаз, ни ноздрей, ни чего-то похожего на уши разглядеть было невозможно за отсутствием таковых, и на миг мелькнула глупая мысль, что, если сейчас податься вперед, протянуть руку и постучать по этому выросту — изнутри тварь отзовется пустым звуком, похожим на эхо в пустом бочонке. Пасти, безъязыкие и темные, будто провал в никуда, не втягивали воздух и не исторгали его вовне, словно здесь, на расстоянии шага, почти вплотную, стояли не существа, а механизмы, созданные сумасшедшим изобретателем. Механизмы, предназначенные для одного: убивать.

Одна из тварей вытянула голову-выступ, будто принюхиваясь, будто пытаясь уловить какой-то тонкий запах несуществующим носом. Пасть, разверстая под невероятным углом, как у заглатывающей яйцо змеи, застыла на расстоянии ладони от вытянутой ноги Ван Алена, и охотник, и без того неподвижный, окаменел вовсе, лишь сжав зубы и стиснув пальцы на прикладе так, что заострившиеся костяшки и скулы, казалось, вот-вот прорвут кожу. Нессель трясло мелкой судорожной дрожью, и ненадолго Курт всерьез испугался того, что она не сдержится, оттолкнет его руку и выплеснет весь скопившийся ужас криком, что сорвется с места и бросится прочь… или же просто окажется самым счастливым человеком в их троице, вовремя лишившись рассудка и тем самым оградив себя от привычного понимания страха, тьмы и смерти…

В отдалении снова тяжело ударил в землю шаг многоокого Ангела, и обе твари, крутанувшись на лапах-циркулях, сорвались с места, вмиг скрывшись с глаз; еще несколько секунд протекли все в той же мутной тишине, издалека послышался до тошноты отчетливый треск, будто кто-то одним движением разорвал на куски плотную новую ткань, и на недолгое мгновение в воздухе повис чей-то крик — непонятно, мужской или женский, оборвавшийся разом и навсегда.

Сколько времени прошло, пока Курт решился опустить руку, зажимавшую рот ведьмы, он не знал; внутреннее чувство говорило, что миновала в лучшем (худшем?) случае минута, а все его существо твердило, что прошел не один час, что давно, очень давно они сидят здесь — на усыпанной обломками земле, вжавшись спинами в стену опустевшего дома. Шаги исполина все еще слышались вдалеке, но тварей не было видно, и вокруг снова установилась пустая тишина — ничем не нарушаемая, омертвелая, каменная…

— Чёр… — начал охотник сдавленно и осекся, не произнеся вслух то, что прежде вырывалось само собой, без осмысления и раздумий. — Твою ж…

— Господи, — едва слышно выдохнула Нессель, дрожащей рукой отерев лицо, и замерла, осознав, что сделала это кулаком, в котором зажала смятый в ком розарий.

Курт молчал, вслушиваясь в окружающее и в самого себя, отмечая с непонятным чувством, что лишь сейчас в душу начало просачиваться нечто похожее на страх, что прежде на него не было то ли сил, то ли времени — все мысли были о том, выдержит ли Нессель, сдержится ли охотник, да и сейчас это странное чувство вползает в него лишь потому, что память подсказывает — этого положено бояться, этого надо было испугаться, так делают все…

— Что… — начал Ван Ален все так же тихо и через силу и, так и не подобрав нужных слов, просто выдавил: — Почему?

— Они слепы, — пояснил Курт с расстановкой, продолжая краем глаза следить за ведьмой, что по-прежнему тряслась, точно в лихорадке, молча глядя в землю и все так же сжимая розарий. — Слепы и глухи. Незрячая безвольная свора Ангела смерти, его оружие. Посчастливилось, что нас не увидел он, иначе сейчас мы выглядели бы, как парни Райзе.

— Он идет по городу… — пробормотал охотник, словно лишь сейчас полностью осознав, что происходит. — Он просто идет, а с ним идут эти твари и убивают все живое, что попадается ему на глаза… Мать его так, он же вычистит это место! А потом… потом что — пойдет дальше? Это что, и есть хренов Конец Света, а, Молот Ведьм?

— Не исключено, — ровно отозвался Курт и осторожно тронул ведьму за плечо: — Готтер? Как ты?

Нессель молча кивнула, глубоко и шумно переведя дыхание, и он кивнул в ответ, перехватив заряженный арбалет поудобнее:

— Хорошо. Идем.

— В собор? — уточнил Ван Ален с сомнением. — Думаешь, решение там? Какое?

— Понятия не имею, — буркнул Курт, осторожно привстав на колене, огляделся по сторонам и медленно поднялся на ноги, поневоле пригибаясь и пытаясь оставаться под прикрытием целых и полуразрушенных стен. — Решим на месте.

— Удобно, — хмуро заметил охотник и, помедлив, встал тоже, подав руку Нессель. — Один план на все случаи жизни.

Глава 30

Близость соборной площади угадывалась еще на подходе, и вовсе не по ориентирам вроде знакомых домов и поворотов улиц: тут и там, поначалу изредка, а после все чаще, попадались тела — раздавленные, разорванные, смятые, всех возрастов и обоих полов. Теперь, зная, что именно принесло им смерть и, похоже, воображая это во всех красках, Нессель бледнела с каждым шагом все больше, хотя, казалось бы, ни единой кровинки в ее лицо и так уже не осталось, и Курт снова испугался того, что поразительно стойкая ведьма, исчерпав запас последних душевных сил, и впрямь потеряет сознание. Та, однако, продолжала идти, все плотнее сжимая губы, стараясь не всматриваться в то, что было под ногами, и лишь когда взглядам открылась площадь, устланная телами, точно ковром, со свистом втянула в себя воздух, пошатнувшись.

— Misericors Deus… — глухо проронил Ван Ален, на миг застопорившись; правая рука попыталась подняться для крестного знамения, но так и осталась, как была, сжимая приклад арбалета. — Их же здесь сотни…

— Половина города pro minimum, — подтвердил Курт сквозь зубы, стараясь не вдыхать пропитавшийся кровью и нечистотами воздух, и снова двинулся вперед, понимая, что попросту физически невозможно поставить ногу так, чтобы не наступить на чьи-то внутренности, руки или ноги, а еще не загустевшая темно-красная жижа покрывает площадь маслянистым толстым слоем, в котором тонут подошвы. — Вряд ли он вернется, но все же не стоит тут торчать. Вперед.

Охотник кивнул и зашагал через площадь, стараясь преодолеть открытое пространство как можно скорее и озираясь по сторонам, но, как и Курт, понимая, что смысла в этих предосторожностях мало и вокруг нет никого — никого и ничего, лишь безмолвие и неподвижность…

Под сводами собора было так же тихо и так же витал в воздухе запах смерти, хотя здесь было не больше десятка убитых, причем причина гибели двоих из них определялась сразу и безошибочно — их попросту смяла толпа, ринувшаяся к выходу. Тело епископа лежало здесь же, угадываемое не столько по чертам лица, сколько по ошметкам торжественного облачения.

— Однако, — брезгливо пробормотал Ван Ален; ведьма молча отвернулась, обойдя густую, как сметана, кровавую лужу на камнях пола. — Убежать далеко наш не слишком святой отец вполне ожидаемо не сумел, пав первой жертвой при рождении столь чаемого им нового мира… Хоть в чем-то справедливость.

— От себя не убежишь, — заметил Курт, окинув взглядом останки фон Киппенбергера, и охотник поморщился:

— Да, самое время для философствований, Молот Ведьм.

— Никакой философии, гнилая матерьяльщина, — передернул плечами он, указав на развороченное тело епископа. — Взгляни на него. Его не растерзали эти твари и не раздавил наш многоглазый приятель, не растоптала толпа; на него вообще ничто не воздействовало извне. Его будто вскрыли изнутри.

— «Он — врата», — повторила Нессель тихо. — Так он сказал…

— Да, — подтвердил Курт, — ad verbum.

— Это типа одержимости, что ли? — поморщился охотник; он качнул головой:

— Нет. Фон Киппенбергер был, конечно, подконтролен силе, с которой связался, но никакие демоны или кто бы там ни было в нем не обитали; и он не слился с этой тварью, утратив человечность, как то однажды случилось в моей практике. Он просто стал вратами, через которые Ангел смерти вошел в наш мир. Буквально.

— Как ходячий круг с символами?

— Вроде того, — кивнул Курт, отходя от изувеченного тела. — Кругом был он сам, а символы были начертаны в его душе.

— Звучит красиво, — хмуро отметил Ван Ален. — Выглядит, правду сказать, не очень.

Охотник сделал еще шаг вперед, оглядев пустое нутро собора с треснувшими колоннами и перевернутыми скамьями, и резко, судорожно развернулся, когда одна из них скрипнула по полу, подвинувшись в сторону. Перехватить его руку и толчком сбить арбалет в сторону Курт едва успел, и стрела, сорвавшись, с оглушительным звоном врезалась в ступени лестницы, ведущей наверх; из-за скамьи послышался приглушенный испуганный вскрик, и Ван Ален, побледнев, бросился вперед. Тяжелую скамью он сдвинул в сторону одним толчком и, увидев прячущегося под нею человека, выругался — непристойно, от души, с каким-то свирепым облегчением.

— Смотри-ка, кто у нас тут есть, Молот Ведьм! — не скрывая злости, провозгласил он, наклонившись, ухватил человека за ворот священнического облачения и мощным грубым рывком водрузил его на ноги. — Соучастник, а?

Отец Людвиг стоял неподвижно, почти вися на держащей его руке, плотно зажмурившись и, кажется, слабо соображал, что происходит; губы его шевелились, шепча что-то неразборчивое — то ли молитву, то ли мольбу. Охотник встряхнул его, точно мешок с горохом, вынудив распрямиться, и повысил голос:

— Эй, служитель хренов! Что жмуришься — тошно смотреть на то, что наворотил со своими рясоносными дружками?

— Ян, — тихо, но требовательно осадил Курт; святой отец открыл, наконец, глаза, на миг застыл на месте и рванулся вперед с таким видом, будто намеревался кинуться ему на шею.

— Майстер инквизитор! — выкрикнул он надсадно. — Господи, слава Богу, Матерь Божья!.. Остановите его!

— Что же вы сделали… — чуть слышно произнесла Нессель, и тот яростно замотал головой:

— Нет-нет-нет-нет! Это не я! Я не знал, я не участвовал!

— Почти каждый человек в Бамберге знал и участвовал, — возразил Курт сдержанно, — а вы вдруг нет?

— Я не знал! — сдавленно выкрикнул отец Людвиг и сжался, сам напуганный тем, как отдался его голос от каменных стен собора. — Я не думал, что все так страшно, я не подозревал, что он… они все… что тут затеяли, я не участвовал! Ну, говорил порой Его Преосвященство странные вещи, но кто я такой, чтобы возражать епископу?!

— С вами разберемся после, — отмахнулся Курт, и священник съежился, явно начиная жалеть, что не угодил под взор многоокого Ангела. — Сейчас главное не это, главное — monstrum, шагающий по городу, в котором две трети жителей уже мертвы. Как загнать эту тварь обратно?

— Я думал — вы знаете… — растерянно пробормотал отец Людвиг, и охотник, отпустив его ворот, болезненно засмеялся:

— Прекрасно… Просто прекрасно! Одного, кто мог бы это знать, сожрали твари, которых он же и вызвал, а второй торчит в Официуме под присмотром инквизиторов, но времени на то, чтоб тащиться обратно и выколачивать это из него, у нас нет. Чудно!

— Не говоря уж о том, — хмуро уточнил Курт, — что мы попросту рискуем туда не добраться. Впрочем, что-то мне подсказывает, что он, невзирая на свою словоохотливость во всем прочем, здесь капитально уперся бы рогом, и мы все равно бы ничего от него не добились. Если, конечно, он вообще это знает и если уничтожить или изгнать эту сущность можно хотя бы в теории.

— Я… я боюсь, что это невозможно, — опасливо возразил отец Людвиг, затравленно косясь на майстера инквизитора. — Это же Ангел! Ангел смерти, тот самый, из легенды, это не легенда, это правда! Тогда его смирила святая Кунигунда, но теперь… теперь ее здесь нет, и он свободен, и мы… мы можем только молиться ей; быть может, святая покровительница снизойдет и снова заточит его!

— Что-то хреново она покровительствует, — заметил Ван Ален сумрачно, широким жестом указав будто на весь город разом. — Бамберг почти лежит в руинах, адские твари рвут в клочки его обитателей, а она неведомо чем занимается и ждет молитв? Впрочем, я на ее месте тоже наплевал бы на таких подопечных. Нет ничего хуже, чем спасать тех, кто имеет обыкновение руками и ногами отбиваться от спасателя, поливая его при том бранью и плюя в лицо.

— Должно быть что-то, — твердо возразил Курт. — Давайте, святой отец, вспоминайте! Вываливайте оставшиеся байки и слухи, наведите меня на мысль, дайте зацепку!

— Да нет никаких слухов! — простонал отец Людвиг обреченно. — Ничего больше нет! Всадник, был Всадник, были предания о нем, но он стоит здесь, не шелохнувшись, и не думает срываться вскачь по городу, спасая его от дьявольских орд!

— Всадник, — повторил Курт, обернувшись к ведьме. — Готтер, что с ним? В каком он… состоянии? Что-то изменилось? Стало лучше, хуже? Он все еще жив, ты хоть что-нибудь чувствуешь?

— Жив, — подтвердила Нессель, стараясь не обращать внимания на округлившиеся глаза священника и явное подозрение в сумасшествии, промелькнувшее в его взгляде. — Он здесь, по-прежнему здесь, но… Я ничего не знаю о том, как призывать святых покровителей вступаться за свой народ, кроме как молиться им. Быть может, Ян прав, и все святые отвернулись от этих людей, ведь это был их выбор — повернуть к ереси. Быть может, это и вправду конец, а может, Господь еще передумает и просто ждет, когда его помощь смогут и захотят принять…

— То есть, ты что же — хочешь сказать, что нам надо просто сесть тут и ждать, пока этот каменный ездун соизволит очнуться сам? — бросил охотник зло, и Нессель столь же недобро огрызнулась:

— Я ничего не хочу сказать, ясно? О чем спросили, на то ответила.

— Может, ему тоже какая-то жертва нужна? — предположил Ван Ален с сомнением; Курт скептически покривил губы:

— Это христианская реликвия, кем бы он ни был. Вряд ли.

— Господь, позволь напомнить, de facto самораспялся, чтобы стать христианской реликвией, посему вот тут я бы так уверен не был. Может, его надо добровольно кровью мазать или что-то такое… Какая-нибудь чистая душа или священнослужитель; нашим хронистам такое встречалось в старых записях…

Отец Людвиг судорожно икнул, попятившись, но остановился, наткнувшись на взгляд майстера инквизитора.

— Это… — пробормотал священник сдавленно, — он… просто статуя, просто камень! Символ, и все!

— Или, может, какая-то особая молитва нужна, какой-то обряд… — обессиленно развел руками Ван Ален.

— Молитва, — повторил Курт, глядя на возвышающуюся на консоли неподвижную скульптуру. — Обряд… Зачем они проводили эти обряды?

— Что?.. — оторопело переспросил охотник. — То есть… ты же сам сказал — чтобы его ослабить и не дать вмешаться. И у этих ублюдков, должен сказать, все получилось на отличненько.

— Зачем — обряд? — повторил он с расстановкой. — Почему попросту не разрушить статую? Куда легче-то — пробраться ночью в собор и разнести ее на куски. Зачем эти ухищрения, Ян?

— Значит, это просто не помогло бы, — раздраженно отозвался тот. — Не о том думаешь, думай о том, что делать!

— Ты прав, — кивнул Курт серьезно. — Отец Людвиг, в подсобке такого собора просто обязаны быть хозяйственные орудия на все случаи жизни. Там есть лестница и кувалда?

— Что ты задумал? — напряженно шепнула Нессель.

— Кувалда?.. — переспросил священник растерянно. — Да… Должна быть… Но зачем?!

— Ян, сейчас мы прогуляемся вместе со святым отцом в кладовую и поищем там все, что сойдет для разрушения — кувалду, кирку, лом, молот — неважно, что; все достаточно массивное, что подвернется под руку.

— Достаточно — для чего?

— Чтобы разбить песчаник.

— Ты собрался разрушить Всадника? — выдавила Нессель тихо, и священник попятился снова, пробормотав:

— Я не стану в этом участвовать… Вы сошли с ума…

Мгновение Курт стоял на месте, глядя в нездорово блестящие глаза отца Людвига, потом прошагал к нему и аккуратно, кончиками пальцем, взял его за ворот казулы, не дав отступить дальше.

— В таком случае, — негромко, но четко произнес он, — на вашем месте я бы не спорил. Вы ведь должны понимать, каково это и чем может обернуться — спорить с буйными сумасшедшими? Вдруг я сорвусь и сделаю с вами что-то нехорошее за отказ потакать моим безумным идеям. А раз так — наилучшим выходом будет проводить нас в подсобный подвал и дать все, что потребуется, а не тратить время и не провоцировать меня на дурные поступки. Я доходчиво объяснил, отец Людвиг?

— Да, — судорожно шепнул тот, и Курт кивнул, опустив руку:

— Славно. Тогда бегом; и это буквально. Сколько кварталов успела уже пройти эта тварь, пока мы здесь точим лясы — неизвестно.

— Ты уверен? — шепотом уточнил Ван Ален, когда священник и вправду рысью устремился прочь, и, увидев, как Курт лишь молча передернул плечами, обреченно вздохнул и зашагал следом.

Нессель, спотыкаясь, торопливо пошла рядом, косясь на майстера инквизитора тоскливо и настороженно; он видел, понимал безошибочно, что ведьма хочет спросить о том же, и за то, что она все-таки промолчала, Курт мысленно от души ее поблагодарил. Разумеется, уверен он не был. Разумеется, это было очередное наитие, и, разумеется, никто не мог поручиться (и в первую очередь — он сам), что это именно наитие, а не, напротив, помрачение…

Кувалда в огромной подвальной комнате нашлась — старая, с потемневшим бойком и твердой, как камень, заполированной ладонями рукояткой. Когда и с какой целью ею пользовались, сказать было невозможно; впрочем, выстроивший над нею вместительное благоустроенное жилище паук самоочевидно мог бы выступить свидетелем давности оного события. Увесистый лом обнаружился в чуть лучшем виде — его, вероятно, употребляли минувшей зимой, чтобы сколоть лед со ступеней собора. Здесь же было и несколько веревок разной длины — от обрезков до длинных, когда-то новых, но так и состарившихся в этом подвале тяжелых мотков. Один из них Курт навесил на плечо, прихватив лом, кувалдой нагрузил охотника, а Нессель и святому отцу досталась в качестве ноши приставная лестница — длинная, массивная, с широкими дощатыми перекладинами. Громоздкая конструкция замедляла обратный путь, отказываясь вмещаться в повороты коридоров и проемы дверей с первого раза, однако без нее было не обойтись.

— Ты уверен? — снова спросил Ван Ален, когда, возвратившись к Всаднику, Курт прислонил лестницу к пилону, подперев нижний край одной из опрокинутых скамей.

— Должен справиться, — отозвался он, взвесив кувалду в руке и окинув лестницу придирчивым взглядом. — С ней не залезу; как поднимусь — подашь.

— Я не об этом. Ты уверен, что раздолбать в куски статую неведомого святого — это хорошая идея? Божье покровительство — это, конечно, штука хорошая, однако ты уверен, что твоя хваленая интуиция на сей раз тебя не подвела?

— Я Hexenhammer, — с сухой, неискренней усмешкой отозвался Курт, демонстративно качнув кувалдой. — Поверь мне, я знаю, что делаю.

— И для многих это были последние слова, что они слышали в жизни? — угрюмо поинтересовался Ван Ален и, вздохнув, отмахнулся. — Бог с тобой, Кувалда Ведьмина, хуже точно уже не станет… Или, может, лучше я?

— Лучше я, — возразил Курт уже серьезно. — Как знать, в самом деле… Если вдруг что — мне и отвечать.

— Сумасшедший… — тоскливо и едва слышно пробормотал священник, и Ван Ален зло шикнул:

— Кто бы мычал еще!

— Да замолчите вы все, — с внезапным ожесточением потребовала Нессель. — Мы, может, доживаем последние минуты жизни! Мир, весь мир вот-вот скатится в яму, а вы!..

— А он хочет это ускорить! — выкрикнул отец Людвиг панически.

— Тише, — оборвал Курт. — Все. И молитесь-ка лучше, чем препираться. Не помешает.

Вокруг воцарилась тишина, однако майстер инквизитор сомневался в том, что все трое последовали его совету; разве что Нессель в меру своих скромных познаний могла мысленно возносить какие-то молебствия, текста которых, как он подозревал, некоторым особенно ретивым его собратьям лучше и не слышать…

Стараясь не думать о шагающем по городу вестнике смерти, о том, сколько уже миновало времени и где он теперь может быть, Курт смерил взглядом невозмутимого каменного всадника и скептически поморщился. Если легенда, гласящая, что эта реликвия была принесена и тайно установлена Ангелами, имела в себе частицу правды, то служители небесные явно постарались сделать все, чтобы это выглядело как дело рук человеческих. Скульптура крепилась к пилону за одну из конских ног металлическим штырем, а кроме того, одной ноги всадника не существовало: часть конского бока по левую руку от него составляла с телом пилястры единое целое.

— Тут не справиться, — усомнился Ван Ален, приподнявшись на первую перекладину лестницы. — Целиком разрушить все равно не выйдет, разве что провозиться весь день.

— Думаю, достаточно разбить самого всадника… Не тратим время. Поехали.

Охотник лишь молча вздохнул и забрал у Курта веревку. Единственное, в чем был несомненный плюс — прочие архитектурные изыски собора облегчали хотя бы сам предстоящий процесс. К опоре, украшенной изваянием Всадника, примыкала ведущая наверх широкая каменная лестница, поднявшись на которую, Ван Ален без труда перебросил утяжеленный арбалетным болтом конец веревки через карниз ограды хора, которая соединяла этот пилон с соседним. Обвив опору петлей, Курт взобрался по лестнице, молясь о том, чтобы перекладины этого древнего монструма оказались такими же прочными, какими выглядели, и крепко, затягивая каждый узел от души, привязался к веревочной петле прямо за ремень.

Упершись одной ногой в изощренную консоль под конскими копытами, он отклонился назад, осторожно качнулся вправо-влево, проверяя прочность и удобство обвязки; ремень не врезался в тело, хотя и давил весьма ощутительно. Поданная охотником кувалда показалась почему-то вдвое тяжелей, чем прежде, а вся эта затея — дурной фантазией, грозящей закончиться неведомо чем, но точно чем-то скверным; сейчас все еще была возможность отказаться от этой мысли, передумать…

— Уверен? — с явной безнадежностью в голосе спросил Ван Ален.

— Совершенно, — отозвался он твердо и, изо всех сил размахнувшись, саданул кувалдой по каменному боку Всадника.

Из-под металлического бойка брызнула крупная острая сечка, отдача ударила по рукам до самой шеи, от прострела где-то в затылке потемнело в глазах; нога соскользнула с консоли, рукоятка вывернулась из ладоней, и кувалда тяжелым снарядом унеслась назад. Курта развернуло в воздухе, мотнув в сторону и ударив о камень опоры, и во рту появился неприятный сладковатый привкус крови. Нессель и священник испуганно вскрикнули, громко ругнулся Ван Ален, а где-то, судя по звуку, одна из опрокинутых скамей превратилась в дрова.

— Pardon, — пробормотал Курт, ощупывая лицо и пытаясь понять, на месте ли зубы и не расплющился ли о камень нос.

На крайне эмоциональный ответ Ван Алена, от которого в приличном обществе он решился бы повторить разве что предлоги, майстер инквизитор никак не отреагировал и упрекать его не стал: вряд ли на месте охотника он сам выразился бы иначе.

— Ну, — поудобнее перехватив вновь поданную ему кувалду, заметил Курт, — зато мы выяснили, что гром небесный меня поражать не намеревается… Отойдите-ка от греха. Я все ж не каменотес.

При втором ударе вместо того, чтобы ухватить рукоятку крепче, он попытался, напротив, расслабить пальцы, сжимая их только в момент удара и доворачивая кисти рук, как при рубке дров или ударе лезвием меча по крепкой кожаной броне. При каждом соприкосновении с камнем отдача все равно шла по всему телу, отзываясь в суставах и даже где-то в висках, а ремень давил на поясницу, и Курт мысленно отметил, что сегодня наверняка насчитает с пяток кровоподтеков. Если, разумеется, сегодня еще будет кому и на чём считать…

Песчаник крошился под ударами куда легче, чем он ожидал, разлетаясь крошкой и крупными, с палец, обломками; при очередном ударе широкая трещина пошла наискось, и на пол обрушились конская голова и часть правой ноги всадника, грохотом о каменный пол заглушив испуганно-жалобный вопль отца Людвига. Сам всадник отчего-то оставался на месте; то ли каменотес из майстера инквизитора и впрямь был никудышный, то ли в таком положении просто не удавалось приложить силу в нужную точку. Кувалда оттягивала руки, удары становились все реже, и начало казаться, что охотник оказался прав даже больше, чем предполагал, и здесь впрямь придется провести остаток дня…

— Да ну чтоб тебя! — в сердцах выдохнул Курт, размахнувшись от плеча и врезавшись кувалдой в неровную выбоину между покалеченным бедром каменного человека и конской спиной.

Под бойком хрястнуло, где-то в сводах собора отозвалось эхо, похожее на болезненный стон, и остатки венценосного всадника, перевернувшись в воздухе, рухнули на пол.

Курт на миг замер, подобравшись и на всякий случай прижавшись к опоре всем телом, ожидая неведомо чего — то ли и впрямь грома небесного, решившего, наконец, поразить святотатца, то ли разверзшихся врат Ада или Рая, то ли потусторонних полчищ — ангельских или демонских — ринувшихся в этот мир…

Но в соборе была тишина. Каменное тело, разлетевшееся на крупные куски, лежало у подножия пилона, вокруг него застыли в неподвижности охотник, ведьма и священник, и в совершенном безмолвии медленно оседали облачка каменной пыли.

— И… что теперь? — осторожно спросил Ван Ален.

— Да ничего, — уныло пробормотал отец Людвиг, глядя на обломки реликвии взглядом отца у постели умершего ребенка. — Вы серьезно? Чтобы спасти город и мир, вы решили осквернить святыню — и ждали, что это поможет?

Курт бросил кувалду на пол, и от удара тяжелого бойка о каменную плиту все вздрогнули, обратив взгляды к майстеру инквизитору и выжидающе наблюдая за тем, как он спускается вниз.

— Готтер, — позвал он, на слова святого отца никак не ответив. — Что-то изменилось?

— Кажется, да, — отозвалась она не сразу и, помявшись, добавила: — Мне кажется. Но я не знаю, что именно и почему, и не в Ангеле ли дело… Всадник еще здесь, если ты о нем. Еще жив и слышен.

— Так что теперь? — повторил охотник, вяло поведя рукой над обломками. — Статуя разрушена, ничего не происходит… Что дальше?

Курт медленно приблизился к разбросанным по полу обломкам, оглядывая их с тоскливым, мерзким чувством, которого не испытывал давно, очень давно, слишком давно — чувством фатальной, непростительной ошибки, которую уже не исправить. Отколотая голова Всадника лежала на боку, глядя мимо ног майстера инквизитора незрячими каменными глазами, будто здесь, в этом пустом разгромленном соборе, свершилась скорая и неправедная казнь…

— Хм, — послышался в тишине собора чей-то спокойный, задумчивый голос. — Н-да, неловко получилось.

Глава 31

Курт развернулся, сорвав с плеча арбалет, и замер, задержав палец на спуске, держа на прицеле человека, сидящего на спинке перевернутой скамьи. Незнакомец смотрелся в этом соборе чуждо, как самоцвет на побитой молью крестьянской шапке; сухощавый смуглый старик был облачен в странного, непривычного покроя далматику с накинутой поверх казулой, но не такой, какую Курт привык видеть на священниках, а чем-то похожей на греческую («фелонь» — подсказала память охотно), но пошитой в какой-то своеобразной, незнакомой манере. Неуместно чистая, белая, как молочная пена, альба почти скрывала ноги в легких башмаках.

— Кто ты? — отчего-то не сразу совладав с собственным голосом, бросил Курт резко.

Старик вздохнул, медленно огладив курчавую длинную бороду, в которой сквозь седину все еще упрямо пробивалась былая чернота, и стало видно, что окантовка его белых рукавов расшита узором, изображающим смутно знакомое и вместе с тем никогда прежде не виденное то ли животное, то ли птицу — нечто среднее между сфинксом и виверной…

— Неправильный вопрос, — отозвался старик, и насмешливый взгляд миндалевидных темно-карих глаз уставился на майстера инквизитора с каким-то отеческим сожалением. — Вернее было бы спросить, зачем я здесь. Ведь правильно заданный вопрос — это уже половина ответа, уж вы-то должны знать.

Мгновение Курт стоял неподвижно, по-прежнему направив на незваного гостя острие арбалетного болта, и, наконец, медленно выдохнул, опустив оружие.

— По крайней мере — не для того, чтобы немедленно меня убить, — как можно спокойнее констатировал он. — Иначе ты уже это сделал бы, так?

— Вот теперь ваши мысли приняли верное направление, — кивнул тот одобрительно. — Еще немного — и вы заметите другие обстоятельства, сопровождающие нашу беседу; скажем, вы заметите, что беседа эта и впрямь только наша с вами, майстер инквизитор.

Нессель… Ван Ален…

Курт рывком обернулся, снова застыв на месте и сжав пальцы на прикладе арбалета так, что заныли суставы.

Ведьма и охотник стояли на своих местах — там же, где и были меньше минуты назад, когда свершилось это странное явление; оба замерли, глядя на обломки Всадника остановившимися взглядами. Охотник — растерянный, хмурый, сжав кулак, Нессель — печальная и явно испуганная, но вместе с тем — отстраненно-сосредоточенная, сложившая руки с зажатым в пальцах розарием в молитвенной позе. Отец Людвиг стоял рядом, оцепенев в какой-то патетической горестной позе, сам похожий на каменное изваяние, водруженное на городской площади. Поднятая вокруг каменная пыль висела в воздухе вокруг, не взвиваясь к потолку и не пытаясь опасть на пол, будто Иисусу Навину, случайно заглянувшему в этот собор, внезапно понадобилось остановить именно ее, а не солнце.

А чуть поодаль, на полу, лежал его, Курта, арбалет, который он снял перед тем, как забраться на лестницу, к статуе на консоли.

Он медленно опустил взгляд на свою руку; ладонь была сжата в кулак — так, что барабаном натянулась черная кожа перчатки, но арбалета, твердый приклад которого только что ощущал под пальцами, в ней не было.

— Нереально… — четко проговаривая каждый звук, произнес Курт, снова подняв глаза к старику, молча ждущему, пока он ответит. — Все это — не реальность.

— Любопытное предположение, — кивнул незнакомец, задумчиво оглядевшись. — Призрачный арбалет, который я имел удовольствие лицезреть направленным на меня, в него укладывается. Символ вашей подозрительности, неосознанная агрессия по отношению ко всему незнакомому и выходящему за рамки обыденного… Или осознанная, что верней всего. Поняв, что я вам не угрожаю, вы мысленно отложили оружие — и оно возникло там, где и располагалось в той самой реальности, за которую вы так цепляетесь.

— Что тут происходит?

— Снова неверный вопрос, — заметил старик укоризненно. — Вы не замечали, майстер инквизитор, что существенная часть ваших проблем, в том числе и служебных, в том, что вы нередко знаете множество ответов, но задать к ним нужные вопросы умеете не всегда? Оттого и случаются эти ваши озарения, столь прославившие вас, но оттого же они и являются вашим единственным достоинством; без них следователь из вас был бы совершенно никудышный.

— Это клипот? — никак не ответив, спросил Курт, и незнакомец снова отозвался глубоким кивком:

— И это предположение тоже понятно. Согласен, есть что-то общее… Но нет, место, в котором мы с вами и вашими друзьями находимся, хоть и не вполне принадлежит земному миру, однако же и не является частью уже знакомого вам мира тени вещей. Впрочем, вы это и сами поняли, а поинтересовались у меня уже исключительно pro forma. Снова не тот вопрос.

— Зачем ты здесь?

— Уже ближе к истине… Чтобы побеседовать с вами, майстер инквизитор, и дать вам ответы на вопросы, которые вы могли бы задать. Чем я, собственно, и занимаюсь.

— Я бы так не сказал, — по-прежнему пытаясь соблюдать показное хладнокровие, возразил Курт, подозревая при том, что его собеседника это натянутое спокойствие не обманет. — До сих пор никаких ответов не было — ты лишь вторил моим же собственным словам.

— Еще одна интересная мысль, — заметил старик. — Полагаю, это оттого, что ваши слова отражают истинное положение вещей и ничего, кроме подтверждения, не требуют?

— Или, — осторожно возразил Курт, — я был прав с самого начала, и все это — не реальность. Я что-то сделал не так, или это результат прорыва твари Хаоса в наш мир — и сейчас я просто стою в соборе и говорю сам с собой, в то время как Ян и Нессель пытаются понять, что происходит, а отец Людвиг окончательно уверился в моем сумасшествии.

— Это еще одна полезная ваша черта, майстер инквизитор, — вздохнул старик. — Полезная, но все же вредная во многом… Всегда сомневаться в очевидном и отметать вероятные объяснения.

— Невероятные, — поправил Курт настойчиво, и незнакомец пожал плечами:

— Смотря с какой стороны на это взглянуть. Подумайте сами: вы разбили скульптуру всадника, чтобы освободить заключающегося в ней спасителя, кем бы он ни был, Ангелом, древним волхвом или святым королем… Иными словами, вы как раз и ожидали чего-то невероятного, для вас именно невероятное и было самым вероятным. И вот, когда это случилось, когда некто явился пред вами — вы тут же пошли на попятный, уверяя его и себя, что просто бредите наяву.

— Id est, — недоверчиво произнес Курт, — ты хочешь сказать, что и есть тот самый спаситель? Тогда почему ты здесь и тратишь время на трёп со мной, а не идешь загонять обратно в бездну тварь, шагающую по городу?

— Время? — переспросил старик с подчеркнутым удивлением и преувеличенно внимательно огляделся вокруг. — А где вы видите уходящее время, майстер инквизитор? Я, к примеру, вижу лишь то, как оно стоит рядом с нами, не торопясь куда-то бежать. Мы можем провести здесь вечность при желании.

— Чьем желании?

— Вашем. Сейчас все зависит исключительно от вашего желания, стремлений вашей души, вашей способности осознать собственные же мысли и знания… Все в ваших руках, майстер инквизитор. Будем логичны. Вы ведь это любите — отринуть чувства и довериться голой логике; следственно, так и поступим. Какие варианты происходящего у вас есть? Их два: морок и реальность. Положим, все то, что вы видите и слышите — реально, и я в самом деле хранитель этого города, который должен был явиться в нужный момент, дабы пресечь бедствие. Неважно, что именно произошло — я явился в человеческий земной мир, а Господь остановил течение времени, дабы мне поговорить с вами, или мы оба находимся в подобии клипота, где все иное и иначе, включая то самое время. Что это значит?

— Что для начала я хочу знать, кто ты. Назови это праздным любопытством, но мне как-то неуютно без этого знания.

— Положим, я… волхв, — на миг будто задумавшись, отозвался старик. — Остановимся на таком варианте. Если вас выводит из себя тот факт, что вы не знаете, как обращаться к своему собеседнику, майстер инквизитор, можете звать меня Мельхиором.

— Мельхиором, — повторил Курт сухо, и тот улыбнулся:

— А теперь рассмотрим второй вариант, майстер инквизитор: все это — нереально, а я лишь плод вашего воображения. Это бы многое объяснило, верно? Многое стало бы таким простым и понятным… К примеру, мое имя. Каспар, разумеется, занимает ваши мысли более прочих, а Бальтазар серьезней и опасней, но именно Мельхиора вы обсуждали с его сообщником чуть более получаса назад, и именно он — самый малоизвестный (можно сказать — таинственный) из всей этой троицы. Поэтому — если допустить, что вся наша беседа лишь ваши же собственные мысли — нет ничего удивительного в том, что именно это имя ваша память вам и подбросила. Тем же объясняется и тот факт, что на все заданные вами вопросы вы не услышали от меня неожиданных ответов, и все мои слова до сих пор были лишь подтверждением ваших же выводов. Быть может, выводов, которые вы сами еще не сложили в слова, но ощущали вашей прославленной интуицией. Быть может, так они выглядят, ваши озарения, если отследить их всецело, а не только схватить их за хвост? То, что вам кажется мгновенным постижением, на самом деле есть долгая-долгая, сложная, тщательно выстроенная цепочка заключений, которая попросту столь быстро выстраивается в вашем разуме, что лишь малая часть вас самого успевает это заметить и осознать. И вот сегодня, наконец, это случилось — вы увидели, как все происходит, увидели то, что творится в чертогах вашего же разума… Там, за пределами этого замершего времени, миновало мгновение, которого ваши спутники даже не заметят, а здесь, в вашем рассудке, текут минуты, позволяющие вам размышлять, задавать вопросы и искать на них ответы… Или, — сбавив вдохновенный тон, усмехнулся Мельхиор, — я все же волхв и посланник Божий.

— Этот вариант легко проверить, — заметил Курт ровно. — Я спрошу о чем-то, ответа на что совершенно точно не знаю. Если ты откажешься отвечать или скажешь чушь — значит, все это фантазии, не более.

— Любопытная идея, — одобрил тот. — Но если вы не знаете ответа, как вы поймете, сказал я правду или наоборот?

— Где Каспар?

— О, — снова улыбнулся старик, сменив позу и усевшись на перевернутой скамье поудобнее. — Не самый удачный вопрос, майстер инквизитор. Вы ведь знаете, где он. Уже поняли. Мало того — вы знаете, что поняли это давно; быть может, даже еще до того, как ваша спасительница явилась к вам с просьбами о помощи, а кое-что из слов арестованного вами сослуживца эти выводы лишь подтвердило. Вы уже знаете, куда направитесь после того, как завершите дело в Бамберге, и уверены, что найдете Каспара именно там… Если останетесь живы, разумеется.

— Он знал, что за сущность пытается пробудить его сообщник? Участвовал в этом?

— Вы ведь сами ответили на этот вопрос в беседе с вашим бывшим сослужителем, — заметил Мельхиор. — Ваш противник обманут тем, кого он почитал за выжившего из ума старика. Полагаю, когда он осознает свою ошибку, он будет… слегка расстроен.

— Зачем ему это? Что он задумал?

— Если рассуждать, исходя из уже известных вам фактов, майстер инквизитор, то — того самого возвращения власти старых богов, о котором он вам столь пафосно вещал много лет назад.

— Ты видишь мои мысли и отвечаешь мне ими на мои же вопросы, — уточнил Курт и, помедлив, договорил: — Или ты сам — тоже моя мысль, и сейчас все это я снова говорил сам себе.

— А будь я святым — разве Господь не дал бы мне такую возможность на время разговора с вами? Вы же не станете отрицать, что это не более невероятно, чем само мое существование.

— Логично, — сдержанно согласился он, и Мельхиор снисходительно кивнул:

— Поскольку вы сами посетовали на уходящее время, майстер инквизитор, не будем терять его на бессмысленные разбирательства. Посудите сами: если я настоящий волхв, описанный евангелистами, я смогу сообщить вам то, чего вы не знаете, и развеять ваши сомнения в том, в чем вы не уверены, а если я — производное вашей фантазии, я помогу вам возвести в стройные выводы ваши разрозненные догадки и подспудные ощущения. В том и другом случае — profit.

— Есть еще один вариант, — возразил Курт, — третий. Ты не святой и не порождение моего помутившегося разума, а тварь — такая же, как и там, за стенами.

— Интересное предположение, — хмыкнул старик. — И зачем бы мне тогда говорить с вами?

— Почем мне знать? Один такой, к примеру, пытался соблазнить меня тайными знаниями в обмен на согласие дать его душе поселиться в моем теле, другой — убеждал, что быть сожженным заживо, а после стать пепельным кадавром есть высшая благодать, самому Господу угодная.

— Но ведь вы ни на что подобное не пойдете, майстер инквизитор, ведь так? Не пойдете, — сам себе ответил Мельхиор. — Стало быть, единственное, чем я мог бы вам навредить — это дать неверные ответы и советы; однако ж, как любит приговаривать один ваш друг, qui a peur des feuilles ne va point au bois[114]. Даже если я — тот самый третий вариант, вы ничего не сможете сделать, не сумеете прервать происходящее усилием воли, не сумеете выйти из этого отрезка вечности, в котором пребываете, и все, что вам остается — это, опять же, попытаться извлечь из происходящего пользу.

— А если принять как вариант один из первых двух — я смогу это прекратить?

— К этому мы и идем, — пожал плечами Мельхиор. — Если я посланник Господа, по моему поведению вы должны понять, что я не стану вмешиваться прямо, пока вы не сделаете или не скажете что-то, чего еще не сделали и не сказали. Если я — часть вашего же разума, я не исчезну, пока не укажу вам на то, что вы заметили, но еще не поняли до конца.

— То есть, раздолбать статую — это еще не все? Надо сделать еще что-то?

— А надо ли было долбить статую? — с добродушной укоризной уточнил старик. — Почему-то вам не пришло в голову простого действия: обратиться к Господу с молитвой и просьбой направить своего Ангела на помощь и брань.

— Здесь был полный собор народу, — покривился Курт. — И святой отец прятался под скамейкой. Думаю, людей, молящихся об Ангелах, Господнем пришествии и о чем угодно, в минуту явления этого многоглазого чудища было предостаточно, однако этот каменный истукан даже не почесался.

— «О чем угодно», — серьезно повторил Мельхиор с расстановкой. — В том и проблема, майстер инквизитор. Помните ли вы, что Господь никого не тащит в спасение насильно? Люди этого города сами сделали свой выбор, и выбор их был — отойти от учения Церкви, припасть к ереси и по доброй воле закрыть свои души для спасительного вмешательства Божия. Именно «о чем угодно» и «кому угодно» они и молились, в то время как молиться должны были о спасении и Господу, полностью осознав свои заблуждения. Этот страж был поставлен оберегать город святой Кунигунды и населяющих его христиан от посягательств неблагих сил, а не прикрывать еретиков от последствий ими же избранной ереси, коей они вверились по своему выбору. Господь милостив, и когда-то ради нескольких праведников Он был готов пощадить Содом целиком; сегодня и здесь весь этот город мог бы быть спасен, если б нашелся всего один, сумевший осознать, что происходит, и обратившийся к Нему с искренней молитвой. А из искренне молящихся мы с вами видим здесь лишь пришлую ведьму, чужую в этом городе.

— Эти люди были обмануты, — возразил Курт хмуро. — Они пошли за своим пастырем, потому что верили ему, как их учила Церковь, и страдают сейчас из-за его падения.

— Эти люди прекрасно понимали, что их пастырь порой вещает о странных идеях, — мягко заметил Мельхиор. — Видели, что его заносит не туда, но были слишком ленивы или хладны, чтобы задуматься над этим; а кому-то попросту недоставало новизны, остроты, тайны… Довольно частое явление в вашей службе, майстер инквизитор, не так ли? Большинство малефиков поначалу польстились всего-то на это самое ощущение новизны и таинственности, которого им недоставало в привычной вере. Так душа готовится к ереси. Потом привычная вера отметается всецело; так душа принимает ересь, так ересь становится брешью в обороне души, через которую проникают мерзкие идейки и дурные поступки… Сколько таких историй было за годы вашей службы?

— Большинство, — вынужденно признал Курт, и старик кивнул:

— И будет так же впредь, майстер инквизитор.

— Так значит, я ничуть не лучше любого из них, — подытожил он с удивительным для самого себя спокойствием — на сей раз неподдельным. — Если они молились не тому и не так, то мне этого не пришло в голову вовсе. Если они верили ложно, то я не верил совершенно, и когда я долбил эту статую…

— …вы верили в то, что это сработает, — договорил за него Мельхиор. — Не видели вы во Всаднике мертвый камень, майстер инквизитор; потому ваш первый удар и вышел столь неудачным — руки все-таки дрогнули. Потому вы и смотрели на обломки у ваших ног, как смотрели бы на тело убитого вами безвинного человека. Помните: вне зависимости от того, кто я, ваша же фантазия или Господень посланец, ваши мысли я вижу и вашу душу знаю. Вы — верили.

— Однако мысль о том, что чем-то может помочь именно молитва, мне в голову не пришла.

— А она вам никогда в голову не приходит, — усмехнулся старик добродушно. — Такова уж ваша натура: вы верите в действие. В человека, в собственные силы, в то, что каждый сам должен делать все, что сможет, в любой ситуации, и о молитве вы задумываетесь, лишь когда выхода нет вовсе; невзирая на многие весьма выразительные случаи в вашей службе, она для вас последнее прибежище, тайное оружие, за которое вы беретесь, если ничем иным ситуацию, по вашему мнению, не исправить… В целом, даже не могу вас за это упрекнуть. Такой подход, по крайней мере, уберегает от искушения прелестью и от недеяния, что едва ль не самый худший грех.

— Так думал бы я, — уточнил Курт неспешно. — Так мог бы оправдывать себя я сам, если б мне такое оправдание для чего-либо потребовалось. Сомневаюсь, что настоящий посланник Бога и святой отнесся бы к этому так благосклонно; alias[115], сейчас я вновь трачу время — на сей раз расходуя его на то, чтобы пустить пыль в глаза себе самому.

— Нет, — возразил старик уже без тени былой усмешки, глядя на своего собеседника с таким состраданием, что внезапно стало не по себе. — Так вы оправдать себя не могли бы; в первую очередь потому, что оправданий вы не ищете и никогда не искали. Напротив, упрямо жаждете осуждения… — сухих старческих губ снова коснулась мимолетная улыбка, и Мельхиор нарочито тяжело вздохнул: — Занятный вы человек, майстер инквизитор. Никогда не думали о том, почему вы чувствуете себя уютно, только когда окружающие признают вас сказочным чудовищем? Стоит кому-то счесть вас по меньшей мере не хуже прочих — и вы встаете на дыбы…

— Вот уж уволь, — сухо отозвался Курт. — Для подобных бесед мне вполне достаточно Бруно, да тут еще Готтер воспылала воспитательно-проповедническим пылом… Без душеведства со стороны неведомой сущности я как-нибудь обойдусь.

— А если оное душеведство и есть необходимое условие разрешения возникших осложнений? — с неподдельным интересом осведомился Мельхиор. — Если именно от того, как и насколько вы разберетесь в себе самом, майстер инквизитор, и зависит то, сможете ли вы разобраться в ситуации?

— Это непреложная чреда зависимостей или шантаж? — уточнил Курт, и старик тихо засмеялся.

— Весь вы в этом вопросе… — констатировал он благодушно, тут же снова посерьезнев, и коротко отозвался: — Это факт. Не больше и не меньше.

— И что я должен сказать или сделать?

— А это вам следует понять самому.

— Почему?

— А разве не так вы поступаете обыкновенно? Как мы только что выяснили — это ваше credo; так следуйте ему до конца.

— Ставить на кон жизнь пары тысяч человек и будущее мира принципа ради? Только ради того, чтобы какой-то следователь разыгрывал перед вами Одиссея?

— Дело вовсе не в Господнем самолюбии, майстер инквизитор. Вы это начали, вы сами запустили этот процесс именно так, и теперь вам предстоит довести дело до конца. Считайте это законом природы, если угодно, которого вы до сей поры не знали. Я могу лишь дать подсказку, могу сказать вам, на верном ли вы пути, но увидеть этот путь и пройти по нему вы должны сами.

— Я могу спросить что хочу? — не став спорить, осведомился Курт и, не дожидаясь ответа, кивнул в сторону, на распахнутые двери собора: — Кто эта тварь?

— Ангел смерти, — пожал плечами Мельхиор. — Вы ведь сами это сказали.

— Так его называют, — поправил Курт, — но я спросил, кто он. Каспар желал пробудить кого-то из своих богов, Ульмер и Мельхиор сознательно впустили в наш мир Хаос, епископ считал, что общается с Господом… Кто это существо на самом деле?

— Ангел, — повторил старик с расстановкой. — Точнее будет сказать — бывший Ангел. Сераф, если быть еще более точным.

— Из падших? И Каспар об этом не знал?

— У слова «знал» слишком много значений и оттенков, майстер инквизитор… Вы, скажем, знаете, что Господь — тиран, овладевший тем, что ему не принадлежит, а те самые древние боги — истинные хозяева этой земли, которым следует вернуть их владения. Ведь вам так говорил Каспар, следовательно, вы это знаете.

— Id est, — медленно проговорил Курт, — он слышал это, но проигнорировал, отметя как неудовлетворительную версию?

— В мире, в коем живет ваш давний враг, еще больше соблазнов, сознательной лжи, невольной путаницы и ошибочных теорий, чем в среде обывателя или Церкви, — кивнул Мельхиор. — Каспару всякий раз приходится делать выбор и решать, что из известных ему сведений является достоверным, а что, на его взгляд, измышления, переменившиеся с веками предания или попытка ввести в заблуждение.

— Падший Ангел — один из богов язычников… — медленно проговорил Курт и, помолчав, уточнил: — Только один? Или все они и есть бывшие воины небесной армии?

— Вы сегодня поразительно часто задаете вопросы, ответы на которые знаете сами, майстер инквизитор, — заметил Мельхиор все так же серьезно. — Как не единожды вы верно говорили, вы не книжный червь, особенно если сравнивать с вашим духовником, однако знаете вы куда больше среднего служителя Конгрегации. Все же не напрасно вы проводили время во второй библиотеке академии, ведь так? Попросту ваша память предпочла отодвинуть изученное в дальние углы, ибо не все узнанное требуется вам ежедневно в вашей службе, и все, что вам сейчас нужно — это вынуть тот запас знаний из этих старых сундуков, перетряхнуть их, разложить в нужном порядке и соединить вместе то, что соединимо. Но вместо этого вы спрашиваете меня…

— Если рассматривать тебя как часть моего же сознания, в этом есть логика, — возразил Курт, и старик, подумав, кивнул.

— Что ж, пусть так, — согласился он и, усевшись поудобнее, завел в размеренном тоне, нарочито подражая то ли проповеднику, то ли увлеченному миннезингеру: — Когда-то Господь создал Ангелов и создал человека, и, как вы знаете, майстер инквизитор, Он призвал Ангелов поклониться своему творению. Ведь Ангелы были просто созданиями, творением Господним, а человек — принял в себя частицу божественности, каковую Господь вдохнул в него. Часть Ангелов возгордилась и не пожелала склонить голову перед каким-то смертным отродьем, а кое-кто из них и вовсе решил, что его Создатель слишком слаб для Бога и возжелал занять его место. Часть Ангелов поддержала его, часть осталась верна… А часть так и не определилась. Поклонение тварному существу так и не было принято самой их сутью, но и пойти против Создателя они не осмелились и не захотели.

— Ангелы, живущие на земле среди людей, — скептически договорил Курт. — Легенды, не подтвержденные ничем.

— Так ведь ничем и не опровергнутые, — пожал плечами Мельхиор и продолжил в прежнем тоне: — Многие из Ангелов, живя среди человеков, по-своему привязались к ним, а многие прониклись… скажем так: завистью. Кто-то черной, разрушительной, а кто-то — напротив.

— Чему может позавидовать созданное из чистого разума и света существо в грешной, смертной, слабой твари?

— Разнообразие, майстер инквизитор. Разнообразие и свобода. И даже наши слабости, да-да. Началось с малого: сперва Ангелы принимали облик мужчин или женщин по своему выбору. Так они подражали человеческому естеству и человеческим слабостям, каковые, будем честны, и дарят человеку большинство радостей. Дальше — больше, они узнавали людей все лучше и проникались завистью все глубже. Человек может сам решать, любить ли ему Бога или предавать его, быть сильным или слабым, грешным или святым… даже бессмертие человек может выбрать себе сам или отказаться от него; не телесное, разумеется, но смерть и бессмертие души. Они были лишены всего этого, и даже будучи отторгнутыми от Создателя, оставались в полном осознании того, от чего попытались отказаться; попытались — и не смогли. Им, тем, кто не присоединились к Люциферу, было еще тяжелее — ведь у них не было ненависти к Господу, которая помогала восставшим Ангелам затмевать любовь к Нему и отчасти менять их сущность, они по-прежнему любили и своего Создателя, и сотворенный Им мир, и даже людей в какой-то мере… Но время шло. И кое-кто из них решил, что в этой ненависти есть смысл, она делает существование куда проще, а поскольку путь домой они закрыли сами для себя — надо выжать как можно больше из того, что доступно.

— Они и стали богами?

— Они и стали богами, — тихо повторил старик. — Теми самыми богами, которым так жаждет вручить этот мир ваш давний поклонник Каспар, майстер инквизитор. Разумеется, не только такими, были и те, кто не желал людям вреда, не хотел от них кровавых жертв, не питался их душами и жизнями, но даже они хотели поклонения. Ведь с того самого дня, как они пред ликом Господа отказались признать человека высшим творением, ничто не изменилось, они все так же считали эти двуногие мешки с костями и нечистотами чем-то однозначно худшим себя.

— Все? — уточнил Курт. — Если вытащить из дальних сундуков моей памяти когда-то узнанное и прочитанное, можно вспомнить предания и о других Ангелах — о тех, что живут среди людей тайно, не делая из себя богов и не пытаясь сделать из человека слугу. Даже напротив — порой помогая человеку и опекая его. Такие легенды тоже есть.

— Такие легенды тоже есть, — снова повторил Мельхиор. — Однако именно сейчас и именно для вас, майстер инквизитор, они не имеют значения и злободневности, ибо вы столкнулись не с ними, а я здесь не для того, чтобы раскрыть вам все до единой тайны мироздания, а для того, чтобы помочь совладать с конкретной угрозой. Будете слушать дальше? Или дальше расскажете сами?

— Сам, — кивнул Курт и, помедлив, уверенно продолжил: — Без поддержки божественной благодати Ангелы начали слабеть, а они привыкли к силе, и такой духовный голод их вовсе не устраивал. Прикинувшись богами, они начали получать эту силу от людей — от их жертв и молитвословий, от памяти и служения, однако «время шло», как ты сказал, и люди стали их забывать. В том числе потому, что в мир пришел Иисус, занявший место «бога людей» во всех смыслах, которые только можно себе вообразить. Христианство попросту перекрыло им доступ к кормушке. Так?

— Пока все верно, — согласился старик. — Дальше по-прежнему сами, майстер инквизитор?

— Попытаюсь, — ровно подтвердил он. — Так как это все-таки Ангелы, а не Господь Бог, id est, сущности заведомо зависимые, недостаток питания им надо было чем-то возмещать; не все захотели смириться с подобным положением вещей. Если припомнить того самого моего приятеля, которого ты помянул в начале нашего разговора, он мог бы сказать так: их капиталы начали иссякать, и им позарез требовался actionnaire[116] взамен сбежавших к монополисту. На худой конец — заимодавец. И источник дохода нашелся — там, где средств без счета, вот только за каждый грош приходится не отделываться мелкими подачками, как то было с людьми, а возвращать взятое с огромными процентами, расплачиваясь собственной сутью и в конце концов — теряя ее. Хаос.

— Вот видите, — серьезно и невесело заметил Мельхиор. — Вы и сами все понимаете, стоит лишь подумать.

— Они осознавали, с чем связываются?

— Это же Ангелы, майстер инквизитор. Уж наверное они не страдали недостатком познаний в подобных вещах… Попросту многие из них предпочли о том не задумываться.

— Итак, мы имеем дело с одним из таких, — подытожил Курт, кивнув на раскрытые двери собора. — Рехнувшийся Ангел-смерть, пропитанный Хаосом по самое не могу, который явился делать то, что умеет и любит больше всего… Зачем такой Каспару? Разрушать человеческий мир и истреблять человечество явно никогда не входило в его планы, он желал лишь воцарения старых богов. Неужто рассчитывал взять такую силу под контроль и время от времени использовать как оружие? Или просто посеять панику? Доказать, что Конгрегация, Бог и Империя не способны защитить людей и потому не нужны? Даже не признавая истинной сути этой твари, глупо считать, что можно его подчинить и управлять им, а Каспар псих, но не дурак.

— Есть версии? — вкрадчиво осведомился старик, и Курт, подумав, предположил:

— Кто-то сказал ему, что это возможно? Кто-то настолько авторитетный, что Каспар поверил? Уж точно не Мельхиор; он прекрасно знает, с какими силами связан этот выродок, и рисковать бы не стал… Был не в курсе происходящего здесь? Не думаю: Ульмер работает на обоих, и о настолько масштабных планах Мельхиора Каспар не мог не знать, тем паче, имея в Бамберге свой интерес в лице меня и Адельхайды. Если он знал, что здесь мы оба, он знал и о том, зачем и с какой целью мы здесь… Кто?

— Бальтазар? — отозвался вопросом же старик; Курт мотнул головой:

— Этому он поверит еще меньше… В конце концов, докажи, что ты настоящий посланник Господа, а не моя выдумка, скажи мне то, о чем я не знаю и не догадываюсь! Назови причину того, что втянуло Каспара в эту историю!

— Вы знаете, майстер инквизитор, — возразил старик спокойно. — Просто в вас вновь проснулся ваш мелкий курсантский грешок: вы боитесь делать выводы, опасаясь ошибиться… В этом расследовании вы поразительно часто поддавались этой слабости. Полагаю, мы оба понимаем, что вас выбило из колеи; и оба же знаем, что для восстановления душевного равновесия вам надлежит отыскать вашего давнего врага и помешать ему сделать то, что он задумал. А для этого — вы должны сами осознать, что понимаете его не меньше, чем он вас. А ведь вы понимаете. Бросьте, майстер инквизитор. Ну-ка, быстро и четко, будто вы на экзамене в академии отвечаете на финальный вопрос. Кому мог поверить Каспар настолько, чтобы ввязаться в дело, которое не прибыл контролировать лично?

— Одному из своих богов, — тихо проговорил Курт, и старик торжественно кивнул:

— Прекрасно, майстер инквизитор. И что это означает?

— Что одну тварь он все-таки сюда протащил, — так же негромко, но уже уверенней отозвался он. — Видимо, не столь разрушительной сути и более сдержанную, если до нас не дошло сведений о каких-то невероятных событиях, но, как бы там ни было, где-то здесь, среди людей, уже есть один из них.

— Прекрасно, — повторил Мельхиор тихо и серьезно.

Глава 32

Курт медленно перевел дыхание, прикрыв глаза; лишь сейчас он осознал, что все это время глухо, противно ныла голова, словно где-то во лбу поселился упрямый каменный червь, методично прогрызающий себе путь. Лишь теперь, сломив сопротивление то ли рассудка, то ли, напротив, животного инстинкта, в сознание мало-помалу начало проникать ощущение невероятности происходящего, абсурда, бреда…

— А весь наш мир — не абсурден ли? — передернул плечами старик, глядя на его лицо с состраданием. — Вы видели клипот, майстер инквизитор, и вас все еще смущает происходящее?

— Но это не клипот, — с внезапной усталостью и невероятным трудом выговаривая каждое слово, сказал Курт и повел рукой, указав словно на весь застывший мир разом. — И ты сказал, что вернуть все на круги своя я смогу, когда пойму, что происходит. Я понял. Что дальше? Почему все осталось, как было?

— Потому что врата оставили брешь в гранях этого мира? — вопросом отозвался старик. — И одна из ветвей древа миров, разбив окно, вторглась в людское жилище?

— Arbor… mundi[117]? — растерянно переспросил Курт и поморщился, ощутив, как боль над переносицей вспыхнула внезапно остро и пронзительно; Мельхиор медленно кивнул:

— Это еще один вопрос на вашем экзамене, майстер инквизитор. Найдите эту ветвь, отсеките ее — и путь будет закрыт.

— Путь… для кого?

— Вы заметили, что ваш гость явился не один? А ведь это только его свита, и по ту сторону врат, на том конце ветви, еще множество сущностей, которые были бы не прочь посетить этот мир.

— И где я тебе возьму это дерево? — раздраженно спросил Курт, демонстративно поведя рукой: — Тут, видишь ли, не сад, из деревянного здесь только скамейки, и…

Он запнулся, краем глаза видя довольную усмешку старика, и замер, уставясь на крохотное зеленое пятнышко чуть в стороне, у самого подножия пилона, где когда-то стояла скульптура Всадника.

— Его же там не было, — чуть слышно проговорил Курт, глядя на небольшой росток, тянущийся из трещины в плите, на какую-то ладонь возвышаясь над полом. — Что за шутки?

— Не было, или вы не видели? — вкрадчиво уточнил Мельхиор и, вздохнув, кивнул на росток: — Вот ваше древо, майстер инквизитор. Одна из его ветвей — лишняя. Срежьте ее, и защитник явится, и все закончится.

— Какую именно?

— А это вы должны решить сами. Отсеките дурную ветвь. В огонь бросать не обязательно.

Курт замялся, опасаясь тронуться с места; казалось, стоит сделать шаг — и это застывшее время сорвется в галоп, и неведомо как данная ему передышка закончится, и Ангел смерти в два движения разнесет оставшийся город, а он так и останется тут, у осколков Всадника, ожидать, пока в осколки разобьется мир…

Он шагнул вперед неуверенно и опасливо, приблизился к ростку и, подумав, медленно опустился перед ним на корточки, упершись в пол коленом. На мгновение возникла мысль решить проблему просто — методом одного македонского царя, однако взгляд, брошенный на обломки статуи, мысль эту задушил в зародыше.

— И как я узнаю, какая ветка… неправильная? — спросил он отчего-то шепотом, не слишком надеясь на ответ, и вздрогнул, когда голос старика прозвучал чрезмерно громко:

— Вы ведь инквизитор? Один из лучших, славный своими прозрениями и недюжинной интуицией, так приложите их к делу и определите ересь.

— И что будет, если я сделаю неправильный выбор?

— Лучше вам не ошибаться, — коротко ответил Мельхиор.

— Это глупо, — пробормотал он, глядя на четыре отростка, которые и ветками-то было нельзя назвать даже с большой натяжкой. — По сути, сейчас все зависит от того, что сделает с каким-то деревом какой-то следователь, славный помимо прозрений дурной привычкой делать глупости. Не похоже на подход Господа Бога к решению проблем мироздания.

— Хочу напомнить вам, майстер инквизитор, что когда-то все проблемы мироздания зависели от того, что Господь позволил двум людям самим решить, как им быть с каким-то деревом… Нравится вам это или нет, но Создатель признает человечество достаточно взрослым для того, чтобы отвечать за последствия принятых им решений.

Курт болезненно поморщился, однако собственное мнение о степени взрослости рода людского и его способности отвечать за то, что творит, все же решил придержать; его мнение здесь самоочевидно никого не волновало, и на исход дела оно явно не влияло никак.

Он осторожно придвинулся ближе к ростку и наклонился, упершись ладонью в пол, всматриваясь в тонкий стебель и ярко-зеленые, словно умытые дождем, листья. Определить, что это за растение, каким деревом стал бы этот росток в будущем, никак не получалось — стоило лишь подумать, что листья определенно имеют очертания вязовых, как что-то неуловимо менялось, и можно было с уверенностью говорить, что это, несомненно, дуб. Однако уже через мгновение что-то менялось снова, и росток виделся маленькой осиной, а то и вовсе елью или чем-то совершенно незнакомым, нездешним, не виденным вообще ни разу за долгие тридцать с лишним лет жизни. Росток будто жил своей отдельной жизнью в своем отдельном маленьком мире; в том мире, посреди пустоты, в которой его не с чем было сравнить, он был и впрямь деревом — высоким, крепким, с массивным стволом, перед которым пилоны собора казались тростинками, готовыми обломиться от малейшего ветерка. Ствол тянулся ввысь, раскидывая широкие ветви далеко в стороны и к несуществующим небесам, и приходилось задирать голову до боли в шее, чтобы увидеть, как его макушка теряется в небесной тверди, уходя далеко за пределы видимости. Крона расходилась широким навесом, мощные толстые ветви делились на все более тонкие, словно широкая проезжая дорога — на бесчисленное множество дорог, дорожек и тропинок, и даже можно было увидеть столь же несметное число путников на этих дорогах; что-то или кто-то двигалось вверх и вниз, в стороны, вперед и назад, и если присмотреться — можно было уловить облик каждой из этих неисчислимых точек, разглядеть вид каждого существа, снующего туда и сюда по ветвям-дорогам, и можно было увидеть, что множество этих ветвей похожи на ночные дороги, по которым с немыслимой скоростью несутся не то повозки, не то люди, не то вовсе какие-то невиданные создания, едва не сталкиваясь друг с другом и лишь каким-то чудом не срываясь в пустоту. И пустота тоже вдруг показалась не такой уж пустой — изредка в ней словно метались небольшие светлячки, не вливаясь в общий поток, оставаясь над этим беспрестанным движением, над суетой и бегом, двигаясь не вдоль ветвей-дорог, а отрываясь от них и переносясь с одной на другую, вниз и вверх, теряясь в кроне…

Viditque in somnis scalam stantem super terram, et cacumen illius tangens caelum, angelos quoque Dei ascendentes et descendentes per eam[118]…

Ангелы…

Ангел. Ангел смерти за стенами собора.

Собор.

Росток в трещине плиты…

Курт отшатнулся, зажмурившись, но продолжая видеть в темноте под веками бесконечное количество ветвей, раскинувшихся в бесконечной пустоте, как тогда, несколько дней назад, все еще видел внутренним взором изломанную линию молнии, когда уже закрыл глаза. В голове шумело, будто он все еще стоял там, под навесом ветвей, в которых гулял не видимый глазу, но ощутимый и слышимый неистовый ветер.

— Что это было? — с усилием выдавил он, подозревая, что внятного ответа снова не будет.

— Незабываемое зрелище, майстер инквизитор, верно? — тихо отозвался старик. — Неудивительно, что некоторые готовы были отдать один глаз, чтобы вторым это увидеть… А вы в некотором роде везунчик.

— Я не вижу, — оборвал его Курт, с трудом восстановив дыхание, отчего-то сбившееся, словно он только что бежал во весь дух. — Они все одинаковые, эти ветви. Все на одно лицо. Все разные — и одинаковые, нет сухих, нет порченых, нет сломанных… А тут, — докончил он, ткнув пальцем в сторону ростка перед собою, — их нет вообще. Я не знаю. Я не смогу. Это невозможно.

— Ай-яй, майстер инквизитор, — вздохнул Мельхиор с подчеркнутой укоризной. — Что бы сказал, услышав это, ваш приятель Альфред Хауэр?

— Назвал бы все это проклятой бесовщиной и, скорей всего, запустил бы в тебя топором, — огрызнулся он.

— Не исключено, — согласился старик спокойно. — Но при этом добавил бы, что человек может все, а кроме того, если этот человек что-то должен сделать — он это может. Вы — должны. Бросьте, майстер инквизитор, где ваша обыкновенная самонадеянность? Подтяните на помощь ее, коли уж ваша интуиция вам отказывает.

— Ты говорил, что дашь ответы на любой мой вопрос…

— Нет, — качнул головой Мельхиор. — На любой, но не на этот. Воспринимать это можете, как вам угодно — то ли я, истинный посланник Господа, не был поставлен о том в известность и не могу определить это сам, то ли часть вашего сознания, которой я, быть может, являюсь, паникует и потому отказывается над этим думать. Так или иначе — я не знаю, какая из ветвей должна быть отсечена. Решать придется вам.

— А если я откажусь это делать?

— Не откажетесь, — уверенно возразил старик. — Primo, сама мысль о том, что доверенная вам работа останется не сделанной, а долг не исполненным, не позволит вам так поступить. Secundo, у вас нет выхода. Разумеется, вы можете сидеть перед древом остаток вечности, ожидая то ли озарения, то ли очередного вмешательства свыше, но это совсем не в вашей натуре.

Курт раздраженно покривил губы, понимая, что возразить ему нечего, и медленно перевел дыхание, снова попытавшись всмотреться в то, что его неведомый гость упрямо называл древом и что, он был в этом уверен, минуту назад сам видел именно деревом — огромным, мощным, безмерным. У того исполина было бесчисленное количество ветвей, бесконечное переплетение дорог, а у ростка в трещине каменной плиты — лишь четыре убогих отростка… Как эти сотни, тысячи тропинок могли воплотиться в них? Что будет, если отломить один из них — там, в неведомом мире, древо лишится нескольких тысяч своих ветвей? А быть может, судьба или Господь Бог облегчили ему задачу, оставив на выбор лишь четыре будущих ветви? Или попросту это еще один закон этой непознаваемой природы, и их лишь четыре просто потому, что лишь они и имеют отношение к происходящему здесь и сейчас… Четыре отростка, четыре ветви. Мир людской, адские глубины, райские чертоги и беспредельное нигде Хаоса… Быть может, так? Есть ли вообще логика в том, что нелогично и больше похоже на дурную сказку, нежели на хоть какое-то подобие реальности?..

— Бред… — пробормотал он чуть слышно, закрыв глаза и пытаясь призвать к порядку мысли, стремящиеся разбежаться прочь вспугнутым табуном. — В этом нет никакого смысла, в этом нет логики…

— В этом есть вера, — так же тихо возразил Мельхиор. — Та самая, которую вы превыше всего и цените, майстер инквизитор: вера в себя и свои силы. И — та, о которой вам столько лет говорил ваш друг и которую получше некоторых священнослужителей понимает ваша подопечная.

— Это разные вещи, — упрямо возразил Курт, с усилием разлепив веки и снова уставившись на зеленый росток перед собой. — То, что я ценю, сейчас не поможет, а того, о чем говорят они, мне не понять и не принять. Вам попался бракованный инквизитор.

— Alias[119], вы хотите сказать, что Господь Бог ошибся? Слишком смело даже для вас… Бросьте индульгировать, — строго повелел старик, и Курт вздрогнул, уловив узнаваемые нотки в этой не раз слышанной фразе и с трудом удержавшись от того, чтобы обернуться, удостоверившись в том, что сквозь черты чужого лица не проступил до боли знакомый облик наставника. — Просто сделайте это. Потому что должны и потому что можете.

Он молча поджал губы, чтобы не брякнуть резкость, неумную и сейчас бессмысленную, и всмотрелся в росток снова, вновь пытаясь увидеть хоть что-то, понять хоть что-то, что-то почувствовать, уловить…

Тот, справа.

От того, насколько пугающе ясной и четкой была эта внезапно всплывшая уверенность, Курт на миг застыл, вдруг ощутив себя неуютно под пристальным взглядом старика, который, кем бы он ни был, и впрямь видел каждую его мысль и знал заранее каждое движение души…

Тот, справа. Короткий тонкий отросток с одним листком и полураскрывшейся почкой на конце. Такой же, как два остальных, и в то же время другой, отличный от них чем-то неуловимым, невидимым, но ощутимым…

Почему? Что это — озарение свыше? Очередной вывод, сделанный неосознанно? Наваждение? Или просто попытка принять хоть какое-то решение, сделать хоть какой-то выбор, чтобы выйти из тупика, самообман?

Быть может, все из-за вон того едва заметного изгиба, словно эта веточка когда-то была надломлена, а потом слом начал зарастать, покрываться свежей корой, с трудом восстанавливая ток соков под нею… Или дело в том, что единственный лист на этой ветке чуть скручен (и почему не заметил этого раньше?), будто его облюбовала невидимая листовертка?.. В чем дело, почему именно он? Почему сейчас вдруг именно этот отросток стал казаться лишним и ненужным, чуждым, почему всего минуту назад он ничем не отличался от прочих, а сейчас мозолит глаз, всем своим видом говоря о том, что его не должно тут быть?..

— Это будет отличное завершение службы, — помедлив, проговорил Курт ровно, не оборачиваясь к старику. — Отправить в небытие весь мир одним движением.

— Или, — подчеркнуто серьезно возразил тот, — остаток жизни бороться с гордыней, потому что не будет на свете другого инквизитора, сумевшего определить ересь на глаз в таких масштабах… Давайте же, Молот Ведьм. Решение вы уже приняли и не измените его, мы оба это понимаем.

— Похоже на то, — согласился Курт тихо; выдохнув, протянул руку и одним решительным движением отломил отросток у самого стебля.

Тонкая, как шнурок, ветка обломилась с оглушительным треском — таким, что зашумело в ушах и показалось, будто рядом обрушилось дерево или камни стен и колонн вдруг затрещали, норовя лопнуть и обрушиться под тяжестью кровли. Дрогнула земля, словно бы готовясь вот-вот раздаться широкими трещинами, и ветер, тот самый ветер, слышанный в кроне бесконечного, исполинского дерева, заметался меж пилонов и стен, взвивая к балкам пыль и мелкую каменную крошку. Курт рывком вскочил на ноги и обернулся к старику, ожидая увидеть на его лице что угодно — от гнева до веселья на пороге неотвратимой гибели мира, однако того, кто назвался Мельхиором, подле опоры, где когда-то стоял Всадник, не было.

Не было и там и самого майстера инквизитора — Курт стоял в двух шагах в стороне, рядом с брошенной на камни пола кувалдой, там, где впервые и услышал чужой голос в этом соборе несколько минут назад. И время — то самое ушедшее в небытие время — оно снова вернулось, снова понеслось мимо, пробудив глупую мысль: а не оно ли шумело в кроне того нескончаемого древа, и не оно ли слышно и сейчас, не оно ли, несясь мимо стремительным потоком, грохочет водопадом и завывает, как буря за окном, не оно ли мечется ветром сейчас, здесь, под сводами собора…

Нессель вскинула руки, обхватив голову ладонями, будто оглушенная, и Курт, не спрашивая, знал, что и она это слышит — слышит шум этого ветра, будто проникающего насквозь. Ван Ален ошарашенно заозирался, снова ругнувшись; что-то выпалил отец Людвиг, и Курт мимоходом, без удивления отметил, что сетование святого отца — какой-то словесный обрубок, ибо первые звуки он начал произносить еще тогда, целую вечность назад, когда майстер инквизитор стоял в задумчивости над обломками Всадника…

Всадник…

— Всадник!

Это был шепот на грани крика, крик на пределе шепота — испуганный и вместе с тем восторженный, сдавленный, точно хрип висельника, и Курт даже не понял, кто это сказал, как и не мог поручиться за то, что слово это вырвалось не у него самого…

Он был здесь, всего в нескольких шагах, всадник на палевом жеребце, тот самый, что еще этим утром возвышался каменным изваянием здесь, в этом соборе, на консоли; тот же самый, но живой, настоящий, из плоти и крови. Обернувшись к застывшим в неподвижности людям, неведомый воин помедлил мгновение и то ли одобрительно кивнул, то ли просто пригнул голову, чтобы не врезаться в свод дверного проема, развернул коня и с места сорвался галопом прочь.

Курт бросился следом за всадником первым, слыша, что за ним последовали все, включая примолкшего отца Людвига; наружу они выбежали, едва не наступая друг другу на ноги в проходе, и остановились на соборном крыльце, глядя на то, как исчезает из виду за поворотом, пригнувшись к конской шее, всадник на палевом жеребце. Тишина вдруг встала неприступной стеной, поглотив, казалось, весь город, как туман; тишина, сквозь которую едва-едва слышался отдаленный звук шагов многоокого Ангела, и отец Людвиг испуганно дернулся, когда охотник чуть слышно пробормотал:

— А хрен ли он без меча?

— Ангел без меча — такой же, как Ангел с мечом, — отозвался Курт ровно. — Только без меча.

— Ангел? — растерянно переспросил святой отец. — С чего вы это взяли?

— Долго рассказывать, — отмахнулся Курт и, вздрогнув, невольно отшатнулся, когда далеко впереди, где-то на дальних улицах, скрытых от глаз стенами домов, вдруг раздался громкий и пронзительный, бьющий по нервам, скрипучий металлический визг, словно кто-то провел гигантским ножом по исполинскому стеклу.

— Что это, Господи?! — выкрикнул отец Людвиг, зажав уши ладонями и норовя спрятаться за спину неподвижно застывшей Нессель.

— Похоже, тем тварям сейчас несладко! — перекрикивая святого отца и носящийся в воздухе визг, отозвался Ван Ален с нездоровым весельем. — И хоть я помираю от любопытства — по чести сказать, рад, что я сейчас не там!

— Что чувствуешь? — уловив мгновение затишья, спросил Курт, наклонившись к ведьме. — Что там происходит сейчас?

Ответа он услышать не успел, как и не успел понять, а собиралась ли Нессель отвечать вообще — далекий визг как-то разом и внезапно оборвался, земля снова содрогнулась, точно в конвульсиях, каменное крыльцо под ногами заскрипело и пошло мелкими трещинами, и возникшую вновь тишину разорвал оглушительный, истошный вой, который Курт даже не нашел с чем сравнить — не было в человеческом мире звуков, даже отдаленно близких…

Они взметнулись в небо разом, вместе — гигантское нечто, похожее на мясистого, распухшего огородного слизня, покрытого множеством человеческих глаз, и огненный змей, тот самый, что возник над собором в самом начале этого безумия… Нет. Не тот. Он был таким же — и другим, хотя в чем разница, сказать, выразить словами было невозможно, это просто ощущалось каждым нервом, осознавалось и постигалось чем-то надразумным, какой-то невидимой, непостижимой частью души или, быть может, памяти, оставшейся в человеке от двух его далеких предков, некогда лицезревших эти Господни создания въяве…

Отец Людвиг тонко пискнул, осевши на крыльцо, и остался сидеть на потрескавшемся камне, скорчившись, словно от удара, зажав ладонями уши и зажмурившись. Нессель застыла, как статуя, не отводя взгляда от завязавшейся в небесах битвы, Ван Ален снова громко ругнулся; в голосе охотника смешались вместе страх, растерянность и какой-то детский, мальчишеский восторг, словно это не истребитель тварей наблюдал за битвой двух Ангелов, а подросток, прорвавшийся на турнире в первые ряды зрителей, следил за сшибкой рыцарей на ристалище.

И так же, как то бывало на турнирах, все закончилось в какие-то мгновения — мерзкая туша твари взорвалась грязными ошметками, разлетевшимися во все стороны в облаке темных брызг, небо озарила вспышка — яркая, ослепительная, будто дюжина солнц вдруг вспыхнула разом — и все исчезло. Тишина, теперь уже нерушимая, незыблемая, глубокая, накрыла город плотно, густо и так внезапно, что Курту показалось на миг, будто он оглох, и лишь спустя несколько мгновений услышались шум крови в ушах, тихий скулеж святого отца, все так же сидящего на крыльце, сорванное, хриплое дыхание Нессель…

— Что… — оторопело проговорил Ван Ален во всеобщем безмолвии, и в голосе его все так же слышались нотки того самого мальчишки, но уже не восторженного, а обиженного, обманутого в самых лучших ожиданиях. — Что, и всё?!

— А ты рассчитывал на часовой поединок? — отозвался Курт, всеми силами пытаясь говорить ровно, подчеркнуто равнодушно, будто наблюдение за схваткой двух потусторонних сущностей входило в его ежедневные обязанности и уже успело наскучить.

— Не часовой, но… Эта тварь, этот… Он же клятый Ангел смерти! То есть, разве силы были не равны? А он его так вот просто взял и развеял…

— Явились твари, которым тут было не время и не место, — пожал плечами Курт, — пришел охранник и всех прогнал.

— Убил, — уныло поправил охотник, все еще с надеждой всматриваясь в небеса, светлеющие на глазах. — И… Где он сам? Погиб тоже?

— Нет, — шепотом отозвалась Нессель; помедлив, неспешно развернулась на месте и уверенно зашагала назад, в нутро собора, даже не обернувшись, чтобы посмотреть, идут ли за ней остальные.

Курт переглянулся с Ван Аленом и, бросив мимоходом взгляд на отца Людвига, двинулся следом за ведьмой, уже предчувствуя, предощущая, почти зная наверняка, что увидит там. Охотник обогнал его, пойдя рядом с Нессель, и встал, как вкопанный, напротив колонны, с которой несколько минут и целую вечность назад было сброшено каменное изваяние.

— Расскажу нашим — обзовут вралем… — пробормотал он едва слышно и растерянно, глядя на застывшего на консоли Всадника. — Да я сам себе сейчас не верю…

— Не сказал бы, что в сравнении с только что виденным — это самое чудесное явление за сегодня.

— А это как сказать, — возразил охотник, не глядя протянув руку к Курту и разжал стиснутую в кулак ладонь.

На ладони лежал обломок, в котором четко узнавался каменный палец той самой руки, что сейчас держала каменные поводья каменного коня — там, на пилоне. Секунду Курт смотрел на кусок песчаника молча, ожидая неведомо чего — то ли того, что он рассыплется в пыль, то ли того, что просто исчезнет в никуда, растворившись в воздухе, и, наконец, уточнил:

— То есть, в тот момент, когда оживший страж этого города, явившийся в наш мир Ангел Господень, ринулся на битву с древней нечистью, первое, что ты сделал — это хапнул кусок статуи на память?

— Не одному же тебе разгуливать с реликвиями, — буркнул Ван Ален, не слишком удачно пытаясь скрыть замешательство; подумав, запрятал обломок куда-то в недра куртки и смущенно договорил: — Оно само как-то вышло.

Глава 33

«… Знаю, почему ты этим так настойчиво интересуешься. И не говори, что дело лишь в заботе о наследнике и Империи. Разумеется, и в них тоже, но мы оба знаем, почему тебя так привлекают любые новости о любых народных волнениях, где бы они ни происходили. И хотя в свете добытых нами сведений очевидно, что твои подозрения не оправдались (или даже именно поэтому), кратко перескажу тебе то, о чем доложили мне.

Ситуация накалилась. Переговоры все еще ведутся, и представители ортов[120] на этих переговорах все еще пытаются оставить себе пути для отступления, а это явно указывает на то, что бунт все-таки еще не перешел в ту степень, когда повернуть назад будет невозможно для обеих сторон. Обнадеживает то, что на встречи они являются по первому же зову, но удручает то, что встречи эти хоть и все чаще, но все бессмысленней: похоже, прямое столкновение все-таки неизбежно. Уходить под крылышко австрийского герцога всецело гельветы, как нам кажется, не намерены, однако в мысли отщепиться от Империи утверждаются все более и более.

Последнее донесение настигло меня уже в пути, и по нему судя — дело выходит на конечную стадию, оно вот-вот решится либо так, либо иначе, ибо этот затяжной пат уже надоел и наследнику, и главам ортов, и австрийскому герцогу. Войска его уже открыто собрались на границе, заняв недвусмысленные позиции, и прямое столкновение, похоже, неминуемо и близко. Для всех трех сторон, помимо прочего, это дело репутации, как ты сам понимаешь.

Повторяю еще раз: о присутствии Каспара в Гельвеции не говорит ничто, ничто на это не указывает, местные вполне обошлись и собственными бунтарями, в коих недостатка, увы, нет. Завершив дела в Бамберге, настигай нашу группу. Езжай в Магдебург. Или мы будем там с более точными сведениями, или уже с девочкой на руках и Каспаром в кандалах, или там будет тебя ждать оставленное мной письмо с дальнейшими указаниями. Не дури, Курт. Хотя бы сейчас оставь свою привычку все решать наперекор. Гельвеция — не твоя цель».

* * *

— И ты, прочитав это, направился в Гельвецию, — подытожила Нессель, и Курт молча кивнул.

Письмо, врученное ему курьером Конгрегации накануне гибели Хальса, он пересказывал по памяти — и оригинал, и расшифровка были давно уничтожены; предписания не требовали этого однозначно, однако ситуация, по мнению Курта, вносила в оные предписания свои коррективы…

— Отец Бруно нашел следы Альты под Магдебургом, — стараясь говорить спокойно, продолжила Нессель. — Ты сам говорил, что с ним на поисках лучшие, и они отыскали этого человека именно там. Почему же сейчас мы — здесь?

Курт невольно проследил взглядом за ее рукой, указавшей вокруг, на озаренные солнцем холмы, кое-где покрытые редким лесом, на близкие Альпы, укутанные туманом, на невероятно, ярко, какую-то ненатурально зеленую для разгара сентября траву… Трава сияла зеленью лишь там, на холмах; здесь, поблизости от дороги, она была смята и вытоптана сотнями ног, копыт и колес — отряды армии Фридриха исправили ландшафт по-своему, пусть и ненадолго, но заметно. Когда все успокоится и войска уйдут, следующей весной знаменитые альпийские травы снова вытянутся, укрыв землю, и почти исчезнувшие сейчас стада вернутся на привычные пастбища. Там, позади, где на присутствие войска под предводительством наследника Империи указывали лишь дотошные патрули, земля уже торопливо поднимала последние зеленые стрелки взамен вытоптанных, а пастухи осторожно возвращались к привычной жизни. Как Курту было известно совершенно точно, указания насчет мародерства и попыток бесчестного отъема чего бы то ни было у населения Фридрих фон Люксембург всегда давал четкие, недвусмысленные, а надзор за соблюдением оных был жестким, если не сказать жестоким…

— Потому что я знаю, что Каспар в Гельвеции, — ответил Курт твердо, и ведьма снова разразилась тяжелым вздохом.

Минуту она ехала молча, глядя на то, как медленно уходит земля под лошадиные копыта, и, наконец, устало спросила:

— Ты расскажешь хотя бы теперь, почему ты так решил и что нам делать? Если я правильно понимаю своими неучеными мозгами то, что тут происходит, мы ввалились прямиком в войну.

— Еще нет, — вздохнул Курт, исподволь бросив взгляд вдаль, — и надеюсь, что ее еще возможно остановить.

— Рассказывай, — уже уверенней и строже потребовала Нессель. — Раз уж я здесь и так или иначе буду в этом замешана — я хочу знать, в чем именно. После всего, что мне уже пришлось пережить, увидеть и услышать, вряд ли то, что ты скажешь, будет такой уж тайной.

Курт невесело усмехнулся; поспорить тут было не с чем: ведьма, к его немалому удивлению не повредившаяся в уме после всего случившегося в Бамберге, de facto стала полноправным участником дальнейшего дознания, присутствуя в том числе и на допросах Ульмера, и на собраниях следователей в качестве уже признанного expertus’а. Ван Ален же на оные заседания и допросы особенно не рвался, явно стараясь поменьше попадаться на глаза служителям Официума; охотник удовлетворился пересказами Курта, и, получив достаточные, по его мнению, разъяснения по делу, спустя два дня покинул город, взяв с майстера инквизитора слово, что тело его брата будет сожжено. «Охотничьи правила, коим не одна сотня лет, Молот Ведьм, — пояснил он в ответ на осторожное недоумение. — И правила не обрядовые, не ересь это, успокойся. Предосторожность, не более — дабы потом не пришлось, не дай Бог, убивать своих же еще раз».

Райзе на переданную ему просьбу лишь пожал плечами, отдав требуемые распоряжения, и лишних вопросов задавать не стал. Бывший сослуживец, а ныне начальник вообще вел себя довольно сдержанно, исполняя, по большому счету, роль скорее официального прикрытия для всего, творимого Куртом, на усмотрение которого и было оставлено все дальнейшее расследование.

Ратманы, чудом уцелевшие в день пришествия Ангела, и вовсе прониклись тихим смирением, покладисто и молча исполняя все повеления майстера инквизитора и не переча уже ни в чем. О горожанах нечего было и говорить — Бамберг как никогда был похож на огромный полупустой монастырь, заполоненный кающимися преступниками; случайно встречаемые на улицах прохожие либо прятали глаза, начиная с внезапным интересом рассматривать землю под ногами, либо, напротив, вцеплялись взглядами в Курта, будто ожидая от него приказа прямо здесь, посреди улицы, пасть на колена и покаянно бить ту самую землю лбом, и судя по этим взглядам — подобное указание было бы исполнено каждым и с готовностью.

Город опустел и затих — даже средь бела дня те самые случайно встреченные горожане были явлением редким, и не только потому, что большинство из них предпочитало сидеть по домам: согласно подсчетам рата и Официума, день пришествия многоокого Ангела пережили менее двух тысяч человек. Растерзанных и затоптанных тел по всему Бамбергу было столько, что для их погребения пришлось освящать землю за пределами города; погибших хоронили в буквальном смысле бок о бок, плотными рядами, а порой и укладывая в одну могилу по двое или трое, если удавалось опознать убитых как принадлежащих к одному семейству, и все равно подле города раскинулось огромное мертвое поле. Никаких более казней или прочих кар, посовещавшись, решили не производить: внушение горожанам и так было сделано доходчивое, раскаяние вследствие этого бамбержцев одолело искреннее и полное, а опустошать полностью и без того почти вымерший город идеей было скверной.

Семейство Гайер отделалось, по мнению Курта, довольно легко; хотя и им гнева Конгрегации избежать удалось, все обошлось, что называется, малой кровью. Неизвестно, насколько раскаяние Лютбальда Гайера было искренним, но уж в том, что разумный и взвешенный подход к оценке реальности остался при нем, сомневаться не приходилось: делец явился в Официум с повинной в тот же день, когда в небесах над Бамбергом случилась скоротечная невиданная битва двух Ангелов. Нельзя сказать, что его добровольное признание прибавило что-то новое к уже известной информации, да и на фоне всего прочего выглядело это признание, прямо сказать, довольно невинно. Убийство двух горожан, как стало известно после очередного допроса Ульмера, нанятыми охотниками было совершено преднамеренно — именно ради того, чтобы взять дельца на крючок; в убийстве Георга Штаудта он замешан не был, о странных наклонностях епископа подозревал, но старался ни во что не лезть…

С одной стороны, свою долю, по выражению Райзе, целительных пенделей Гайеры заслужили, но с другой — лишить сейчас и без того полуразрушенный, опустелый город единственного более-менее грамотного дельца значило оставить его рушиться и дальше, превращая в большую унылую деревню. Разумеется, молва о том, что вмешательство Конгрегации спасло Бамберг от уничтожения, разнесется по Империи быстро, однако природа человеческая такова, что запомнится не только это. Запомнится и то, что уничтожение это едва не состоялось, что именно в этом городе свершилось небывалое — вовлечение в ересь поголовно всего населения, от какового в свете этого неведомо чего можно теперь ожидать, что именно этот город много столетий подряд был вратами в неведомые демонические глубины, и где гарантия того, что они заперты навеки, и что-то подобное не повторится? И уж точно ни один более-менее радеющий о своем деле предприниматель не сунется сюда еще долго, не говоря уже о желающих поселиться в этом «проклятом месте» (а в том, что такое звание к Бамбергу может прилипнуть легко, ни Курт, ни Райзе ни минуты не сомневались). Прославить город как, напротив, святое место, осиянное благодатью невероятной реликвии — это было делом будущего немалого труда огромного количество людей, от проповедников до агентов, чьей работой является разнесение слухов и сплетен.

Гайер, видя и чувствуя, что его судьба решается спешно и в весьма нетипичном ключе, чутье того самого дельца проявил всецело — во время очередного визита для допроса в Официум торговец невзначай заметил, что погребение столь огромного числа погибших есть дело затратное, равно как и восстановление разрушенных домов, и приведение в должный вид главного собора Бамберга, каковой сейчас еще более, чем прежде, сосредотачивает в себе все достоинство и величие этого благословенного града… Лезть к господам дознавателям с советами он, разумеется, ни в коем случае не был намерен, однако, будь он на месте служителей Официума — он бы непременно рассмотрел вопрос о наложении штрафа на одного знатного мирянина, по недомыслию едва не направившего свои стопы в Ад исключительно из-за благих намерений, и для удовлетворения всех сторон сей штраф он бы приговорил выплатить не живыми деньгами, а финансированием всех вышеупомянутых действий.

К немалому удивлению и явному облегчению Гайера, это предложение было принято с готовностью; однако радость дельца несколько поутихла, когда были озвучены некоторые дополнительные условия. Вмешательство в политику города каким бы то ни было образом семейству отныне запрещалось. Также оно лишалось и монополии в торговле, обязуясь передать треть своих активов рекомендованному Официумом торговому дому, у коего уже был опыт создания налаженного предпринимательства с нуля, что здесь и сейчас, буквально на развалинах, было как нельзя кстати. При словах «торговый дом Фельса» Гайер покривился, однако смолчал. Как бы там ни было, а в определенных кругах участие в каком-либо деле упомянутого дома говорило о многом и само по себе являлось рекомендацией, а для бамбергского дельца — недвусмысленным намеком на то, что спустя несколько лет его ждет судьба в лучшем случае главы местного филиала. Сетовать на судьбу, однако, Гайер благоразумно не стал и, поблагодарив служителей Официума за понимание, удалился, понимая, что отделался, учитывая все условия, еще достаточно легко.

Никаких взысканий не было применено и к отцу Людвигу, каковой после всего приключившегося, похоже, слегка тронулся умом. Поначалу Курт размышлял над тем, чтобы изолировать святого отца от греха подальше, однако, подумав, махнул на него рукой: вреда Господень служитель никому не причинял, с буйными проповедями не лез, в рубище по городу не расхаживал, и единственное, что его отличало от прочих обитателей Бамберга — это частое молитвенное бдение у пилона с изваянием Всадника, что по-своему было даже кстати. На то, чтобы общаться с окружающими и вовремя удаляться для поддержания тела в должном порядке, разума отца Людвига хватало, а каким образом исцелять прикоснувшуюся к ереси душу, Курт решил оставить на его усмотрение, лишь посоветовав прибывшему вместе с Райзе священнослужителю, принявшему теперь здешнюю паству, потихоньку взять святого отца под крылышко и присматривать за ним во избежание дурных последствий.

Назначение нового епископа было делом долгим и от Официума уже не зависящим; все, что мог сделать Курт — это направить в Совет как можно более полный отчет о произошедшем. Отчет содержал, помимо описания приключившихся событий и краткого изложения допроса Ульмера, также и уведомление о решении, принятом майстером инквизитором самовольно, без консультации с вышестоящими, а именно — об уничтожении найденного в библиотеке епископа экземпляра «Согласование Ветхого и Нового Заветов» Иоахима Флорского. Книга, тяжелую украшенную обложку которой Курт никому не позволил даже приподнять, была сожжена немедленно, здесь же, во дворе епископской резиденции, в присутствии expertus’а Конгрегации, священника, Нессель и на всякий случай Ван Алена, со всеми возможными предосторожностями и до пепла. Впрямь ли ее воздействие на человеческий разум было столь велико, как описывал Ульмер, или она сумела проникнуть в душу покойного епископа лишь потому, что он уже был к этому готов — сие осталось неведомым, однако Курт был далек от мысли удручаться по этому поводу.

Кроме еретической книги, в резиденции епископа не было найдено ничего интересного, причем в самом буквальном смысле. Лишь библиотека и та самая комната, в которой Его Преосвященство некогда принял майстера инквизитора, были единственными помещениями, хотя бы отдаленно похожими на обиталище представителя высокого духовенства: все остальные, от комнат челяди до хозяйских, были практически пусты, нарочито скудно обставлены и напоминали больше отшельнические кельи. Осмотрев в резиденции все, включая кухню, кладовую и подсобные помещения, Курт окончательно уверился в том, что, если б не духовное падение господина фон Киппенбергера, у него были бы немалые шансы прославиться впоследствии как искренний, добродетельный и нестяжательный служитель веры.

Отчасти Курт даже был рад тому, что обыск епископского жилища не занял много времени и не отвлек небывалыми находками: все эти дни он провел на ногах и почти не спал, пытаясь быть сразу всюду и контролировать все, торопясь ввести Райзе в курс бамбергских дел и не позволить горожанам выйти из того состояния покаянной готовности принять любую опеку Официума и нового обер-инквизитора. Присесть удавалось лишь для того, чтобы написать очередной отчет, а также в камере Ульмера — для того, чтобы завести очередную беседу, счет которым он уже потерял.

Назвать это допросом можно было с большим трудом: бывший сослужитель и впрямь неплохо усвоил полученные в академии знания, и все те ухищрения, что обыкновенно работали без сбоев, Курт применять даже не пытался — это было попросту бессмысленно. Новую тактику приходилось вырабатывать на ходу, подстраиваясь под сиюминутное настроение арестованного и большую часть сил тратя на то, чтобы это настроение уловить; вел себя Ульмер внешне всегда одинаково — насмешливо, снисходительно, подчеркнуто спокойно, и понимание того, что это не более чем игра, делу помогало слабо. Неудержимого желания выговориться, на которое обыкновенно удавалось надавить в большинстве случаев, у бывшего инквизитора не было; свое желание посмотреть на реакцию Курта в ответ на некоторые раскрытые секреты Ульмер удовлетворил еще в тот день, когда сидел связанным на полу рабочей комнаты Райзе, и потому все попытки его разговорить сводил к беспредметным дискуссиям и абстрактным рассуждениям.

Одной из лазеек, через которую удавалось пробраться внутрь выстроенной Ульмером защитной стены, было его любопытство. К исходу второго допроса стало ясно, что бывший сослужитель не солгал: ему и впрямь хотелось если не увидеть, то хотя бы просто узнать, чем закончится встреча Каспара с его давним противником, и ради этого он был готов на многое — лишь бы дотянуть до того момента, когда этот вопрос решится. Казалось, даже предстоящая казнь его не слишком пугала, воспринимаясь как своеобразная плата за удовлетворение любопытства и как давно ожидаемый, логичный и бессомненный финал; однако третий допрос заставил заподозрить, а четвертый уверил окончательно в том, что это и впрямь казалось. Ульмер втайне надеялся выжить.

Его подчеркнуто нахальная, равнодушно-насмешливая манера держать себя осталась неизменной, откровенность в ответах никуда не делась, однако сперва незаметно, а после и все более очевидно сменила тональность. Мельхиор все чаще упоминался как союзник, а не покровитель, Каспар — как необязательный и временный партнер в незначительных планах, любая связь действий самого Ульмера с идеями того и другого — случайной и некрепкой, а его таланты все более настойчиво характеризовались как природные, врожденные умения, не связанные ни с чем запретным.

Отчасти, как понял Курт, это было правдой: единственной стоящей информацией, полученной от бывшего инквизитора, была чуть приоткрытая завеса тайны над той организацией, к которой принадлежал человек, поименованный Ульмером как «маг-погодник». Точнее сказать, сплоченной единой организации как раз и не существовало: существовали несколько семей, давно и тихо живущих в стороне от всех перипетий — они не горели желанием вливаться в дружную толпу заговорщиков, но и принимать сторону Конгрегации не желали тоже, а потому существовали тихо, ни во что не вмешиваясь. Ульмер назвал их «нейтралами»[121], хотя сами себя они не именовали никак, словно пытаясь подчеркнуть этим попытку держаться поодаль от любого выбора вовсе. Таланты их имели и впрямь природное происхождение, наработанные умения не выходили за рамки дозволенного (в первую очередь — здравым смыслом, то есть — за рамки безопасного). Применялись оные умения также по большей части для совершенно бытовых нужд, а то и просто развлечения ради, также не выходящего за пределы общественно и лично безопасного. Разумеется, исключения бывали, каковым исключением и стал Петер Ульмер, происходящий из одной из таких семей.

Талантливым мальчиком заинтересовался друг семьи — немного странный старикан, любитель порассуждать о вечности, древности и власти, но в целом безобидный. Мальчика старикан заинтересовал тоже, вот только с родителями он предпочел не откровенничать о причинах своих симпатий и о том, что сумел в нем разглядеть и почувствовать; осознать, насколько это важно, маленький Петер тогда еще в полной мере не мог, но интуиция подсказывала, что с майстером Мельхиором лучше беседовать как можно чаще, а с родней — как можно меньше. Что случилось впоследствии — Ульмер, по его словам, помнил плохо, слишком давно это было; то ли родители, в конце концов, почувствовали неладное и решили избавиться от недостойного отпрыска, то ли Мельхиор решил присвоить парня, не особенно интересуясь их мнением… Ульмер не помнил, Мельхиор не рассказывал, а бывший сослуживец не спрашивал. Это его не интересовало: его интересовали открывшиеся возможности.

Связь с семейством или ему подобными Ульмер не поддерживал, об их местонахождении или способах связи представления не имел, а потому в поисках хотя бы одного представителя этого расколотого сообщества помочь не мог ничем. Однако ведь в распоряжении Конгрегации уже оказался такой представитель, которого, в случае его отказа от наработанных под руководством Мельхиора умений, можно в каком-то смысле изучить…

Бывший сослужитель, как становилось все более очевидным, явно рассчитывал этим сослужителем остаться — пусть, быть может, и в качестве expertus’а или предмета исследований, пожизненно содержащегося в запертой келье.

Разубеждать его Курт не стал, напротив — несколькими брошенными вскользь намеками дал понять, что подобное развитие событий совсем не исключено в случае готовности к сотрудничеству и полной откровенности. Особенной пользы это, впрочем, не принесло: все то, что Ульмер мог рассказать, он уже рассказал, и все, что он еще мог предложить — это собственные размышления об истоках знаний Каспара и Мельхиора да философствования о природе вещей. К исходу третьего дня, после краткого совещания с новым обер-инквизитором о целесообразности и безопасности доставки арестованного вышестоящему начальству для изучения, решение было принято.

Вечером Курт отпер дверь камеры, где содержался Ульмер, и, не входя, остановился на пороге. Бывший сослужитель дремал, сидя у стены, к которой был прикован короткой цепью; от звука открывшейся двери он вздрогнул, открыв глаза, и воззрился на Курта с ожиданием — последняя беседа имела место час назад, и сейчас он явно гадал, что могло заставить допросчика вернуться, какие новости он услышит, какие вопросы будут заданы… Курт молча сделал шаг вперед, подняв заряженный арбалет, до того мгновения не видный Ульмеру за створкой двери, и нажал на спуск. С расстояния в несколько шагов стрела пробила череп насквозь и шарахнула в стену, выбросив в холодный подвальный воздух брызги окровавленного камня; несколько мгновений тело еще оставалось сидеть, а потом медленно завалилось набок, глухо скрипнув наконечником по стене и оставив на ней широкую светлую царапину. Курт подошел к бывшему сослуживцу, на миг задержав взгляд на его лице, уперся подошвой в голову и выдернул стрелу.

Тело предателя, опозорившего дело Конгрегации, было сожжено уже на всеобщем обозрении, со всей доступной в сложившейся ситуации торжественностью и с соответствующими наставлениями.

В Бамберге Курт задержался лишь для того, чтобы составить краткое послание Бруно, в коем в двух словах изложил произошедшее и сообщил о своем решении направиться все же не в Магдебург, а в Гельвецию, и впрямь стоящую на пороге войны…

— Это же война, — повторила Нессель, расценив его долгое молчание по-своему. — Все равно слухи идут…

— Да какие уж тут слухи, — недобро усмехнулся Курт, — если всё на виду, и на гельветских землях стоит целое войско… Просто орт, в котором мы находимся, Цуг, не присоединился к общему безумию. И то, что свою землю он предоставил для расположения войска наследника и ведения переговоров — дает надежду на то, что выбор его и впредь останется правильным.

— А что такое «правильным»? Там, где мы проезжали, люди уже рассказывают, что Император идет захватывать гельветов. Что тут значит «правильный»?

— Захватывать… — повторил Курт недовольно; привстав в стременах, он бросил взгляд вдаль и свернул чуть в сторону, объезжая людей, лошадей и повозки, видя, что в их сторону начинают смотреть со все большим напряжением — очевидно, явление инквизитора пробуждало в присутствующих не слишком веселые мысли. — Нельзя захватить то, что тебе уже принадлежит. Гельвеция — часть Империи, гельветы — подданные Императора, и то, что здесь происходит — это восстановление порядка на имперской территории.

— Гельветы так не думают, — заметила Нессель саркастически, и он скривился:

— А ты уже, как я посмотрю, все выводы сделала, все о происходящем знаешь, и мой рассказ тебе ни к чему?

Нессель бросила в его сторону взгляд исподлобья, недовольно поджав губы, и молча передернула плечами, явно оставшись при своем мнении, но показательно не желая возражать.

— Все началось этим летом, — пояснил Курт, кивнув в сторону четко видимых отсюда гор. — В одном из ортов, Ури, неподалеку от городка Бюрглен, был убит императорский наместник. Убит довольно странно: его нашли далеко от замка, одного, без охраны, оружия и коня, в домашней одежде, со смертельной раной от стрелы в груди. Стреляли в спину, id est, он явно убегал от кого-то или чего-то. Убит был, судя по всему, ночью. Таким образом, встал вопрос: как и чем надо было напугать взрослого человека, рыцаря с боевым прошлым, чтобы он выскочил из собственного жилища в чем был и бросился наутек? Положим, он стал жертвой бунта, но в таких случаях все происходит иначе: его убили бы на улице или на охоте, или в собственном доме, захватив его… Как угодно, но не так, как это случилось. Разумеется, заподозрили малефицию, а для разбирательства вместе с императорскими людьми сюда из отделения в Констанце направили инквизитора с помощником.

— И их тоже убили?

— Почему ты так решила?

Нессель неуверенно передернула плечами, коротким движением руки обведя лагерь вокруг:

— Ну, если уж тут началось такое…

— Почти угадала, — кивнул Курт и потянул ее коня за узду, направив его вслед за своим к стоящему поодаль шатру. — Их просто не пустили на территорию того орта, заявив, что «больше на их землю никогда не ступит нога немецкого рыцаря, Императора или простого воина». Сначала было решено не переть нахрапом и постараться кончить дело миром; с представителями орта пытались говорить, убеждать, да и не было тогда с присланными сюда людьми достаточно сил, чтобы идти напролом.

— И что выяснилось?

— А ничего. Точнее — кое-что, но это запутало дело лишь еще больше. Primo, стало ясно, что наместник к ненависти повода не давал. Разумеется, он не нравился местным — попросту потому, что был поставлен Императором и служил интересам Империи, но он вполне отдавал себе отчет в том, как стоит себя вести вдали от центра этой самой Империи. Регион отдаленный, и пусть здешнее население это пастухи, земледельцы и охотники — вся эта идиллия лишь видимость, и наместник это понимал.

— Почему видимость?

— Австрия, — пояснил Курт, махнув рукой в сторону гор. — Там, за Гельвецией — владения австрийского герцога. Который de jure является подданным Империи, территория которого также по бумагам является территорией Империи, но de facto это уже давно не зависимое ни от кого и ни от чего герцогство. Прежде Гельвеция частью была под австрийским контролем, потом было несколько войн, в коих выяснилось, что пастухи и охотники оказались на удивление бойкими ребятами, и очередной герцог противостояния с ними попросту не выдержал — отступился. Однако время идет, и нынешний герцог время от времени пытается оттяпать Гельвецию или хотя бы часть ее обратно разными путями, от прямого вторжения до смущения умов местных обитателей.

— А Император… и вот принц сейчас — они занимаются не тем же самым?

— Император и принц сейчас — имеют право на эти земли со времен, которые ты себе и вообразить-то сможешь с трудом. И все это время отхватить себе кусок независимости где бы то ни было пытается едва ли не всякий замшелый барончик, каждому курфюрсту тоже жаждется властвовать на своей территории независимо от Императора… Каждый мелкий управитель с претензиями сидит в своей суверенной выгребной яме и бухтит о славных временах единой Империи, о великих победах прошлого, о том, какую профукали страну, но при этом продолжает тянуть одеяло на себя и рвать эту страну на куски…

— Так и пусть остаются со своей независимостью, пусть герцог сидит в своей Австрии, и если гельветы не хотят быть в Империи — то пусть…

— Да, — криво ухмыльнулся Курт. — Пусть с независимостью остается Австрия, пусть Гельвеция, пусть отделяются Богемия, Бавария, пусть уходит Милан — а что, там, в конце концов, даже по-немецки не говорят, кому этот кусок нужен…

— Я чувствую, что ты ерничаешь, — недовольно заметила Нессель, — но не вижу для этого причин.

— Знаешь, что бы с тобой было, если б не единая Империя и власть Императора и Конгрегации на всей ее территории? — спросил Курт и, дождавшись вынужденного «нет», кивнул: — И я не знаю. Богу одному известно, кто какие правила и законы устанавливал бы на своей земле; быть может, по ним тебя следовало бы взять на службу к местному правителю, а может — сварить в масле, причем второе вернее. А что было бы с Бамбергом, если б он не был частью Империи, и на него не распространялась бы власть Конгрегации?

— И… — неохотно проговорила ведьма, — что же сейчас с Австрией, которая только по бумагам часть Империи?

— Туда сбегается отребье со всей Империи — все, от убийц и грабителей до малефиков всех видов и образов. В своем стремлении оторвать для себя побольше власти герцог зашел слишком далеко — решив, что самым надежным способом это сделать будет разрушение Империи в союзе с любыми людьми, нелюдями и силами, какие только будут ему доступны. Попытки вернуть Гельвецию или хотя бы посеять здесь раздор — лишь один из способов, который он давно пытается использовать. Да и единственный приемлемый для торгового пути перевал, сейчас находящийся под контролем местных, весьма лакомый кусок. Но это все политика или деньги, а по сути — одним этим не обойдется, потому что до герцога никак не дойдет, что его самого тоже попросту используют. Для того самого разрушения Империи, Конгрегации и — да, мира. Теперь ты видела, какими методами это делается в том числе. Не взять под контроль Гельвецию, не остановить в конце концов Австрийца — и все это хлынет сюда, а потом дальше и дальше, и Бог знает, чем закончится.

— Так может, убитый наместник — это его рук дело? Настроить Императора против местных, повесив на них такое преступление, в надежде на то, что это развяжет войну…

— Скажу Бруно — пускай выдаст тебе следовательский Сигнум, — усмехнулся Курт и вздохнул: — Да, такая мысль приходила в голову присланным сюда людям, но — нет, все оказалось проще и вместе с тем сложнее. По собранным сведениям, обмолвкам и донесениям стало ясно, что это сделал один из местных, охотник, живущий в одиночестве в горах. Как и почему наместник оказался вне своего дома среди ночи — осталось неясным, однако кое-какой слух дает наводку, которая, на мой взгляд, многое объясняет. Говорят, что этот охотник — малефик. Местные, разумеется, используют другое понятие, но смысл от этого не меняется; согласно собранным слухам — он не знает промаха, потому что получил то ли проклятый лук, то ли заклятые стрелы… Словом, некогда он заключил договор на свою душу; здесь сведения разнятся, одни говорят «с Сатаной», другие — «с древними богами»…

— С богами, — повторила Нессель напряженно, и Курт выразительно подтвердил:

— Да. Причем многие местные говорят об этом так спокойно, словно речь идет о юридическом договоре об аренде земли или купли дома, и вообще в последнее время отношение к «вере предков» в некоторых ортах стало на редкость лояльным. Это меня и насторожило, поэтому я и пытался интересоваться происходящим здесь; однако Бруно и Совет сочли, что это недостаточное основание для того, чтобы заподозрить присутствие Каспара здесь. После того, что было в Бамберге, я окончательно уверился в том, что они ошиблись.

Нессель понимающе кивнула, не уточнив, что именно он имел в виду. Делать это ей было незачем: все произошедшее в соборе Курт пересказал ей на следующий же день, каждую минуту этого разговора тщетно пытаясь объяснить самому себе, зачем это делает. Разумеется, выслушав его, Нессель уверенно заявила, что явление волхва было истинным, что это лишь еще больше подтверждает ее мнение о покровительстве Господнем своему служителю, и снова прочла краткую проповедь о необходимости признания майстером инквизитором этого факта. Курт, уже проклиная себя за откровенность, разговор постарался свернуть как можно скорее, и с тех пор эту тему более не поднимал.

— Народные волнения, — подытожил он, — возвращение веры в старых богов… Почерк Каспара узнается за милю. Пусть боги здесь и другие, но он и этого не упустит, он тут в своей стихии. Если его и не было изначально — он должен был появиться рано или поздно, так или иначе. И вот, самый активный всплеск случился около пары месяцев назад; если сопоставить это с тем временем, когда Каспар увез Альту из твоей деревни, отнять время на дорогу… Все сходится. Но Совет списал это на влияние Австрийца, на территории которого, надо признать, происходит примерно то же самое — дабы сбежавшиеся к нему подонки сохраняли свои симпатии, он смотрит сквозь пальцы на любые непотребства, и, судя по поступающим сведениям, герцогство уже стало прибежищем всех возможных верований и ересей, какие только можно вообразить.

— Он следующий, да? — тихо уточнила Нессель, кивком указав на солдат вокруг; Курт раздраженно дернул плечом:

— Если ты думаешь, что сам Император или Конгрегация в восторге от подобного будущего, ты ошибаешься. Война никогда не кстати, и победителю зачастую достается израненный мир. И хорошо, если раны эти не смертельны. Но ты же не стала бы спокойно жить в своей сторожке, узнав, что по соседству обитает бешеный медведь?

— И чем закончилась история с присланными сюда людьми Императора и твоих собратьев? — не ответив, спросила ведьма; он пожал плечами:

— А их убили. Просто-напросто при очередной попытке договориться напали сперва на парламентеров, а после — на основной лагерь. Спастись удалось троим: одному инквизитору и двум солдатам, от которых мы все это и узнали… Нам сюда, — объявил Курт, остановив коня за несколько шагов до огромного шатра с опущенным пологом, и, спрыгнув наземь, помог спуститься замешкавшейся ведьме.

Спросить о чем-либо, даже если и собиралась, Нессель не успела — полог тяжелым крылом махнул в сторону, и им навстречу, широко и неуместно радостно улыбаясь, торопливо зашагал молодой рыцарь в наполовину расстегнутом дублете, чуть раскрасневшийся и с прилипшими к взмокшему лбу коротко остриженными волосами — видимо, обсуждение в закрытом душном шатре было, мягко говоря, довольно оживленным. Следом за рыцарем, держась четко в полутора шагах, тенью следовал боец с каким-то серым, неживым лицом, похожий не то на поднятого мертвеца, не то на монаха-отшельника, внезапно извлеченного из его далекой кельи.

— Майстер Гессе! — поприветствовал рыцарь как-то почти торжествующе, стиснув ладонь Курта так, словно надеялся, что эта рука выдернет его отсюда, будто утопающего из мутного тягучего омута. — Когда мне сказали, что здесь вы — я сперва не поверил, но когда понял, что это правда — уверился в том, что вот теперь-то дело и сдвинется.

— Боюсь вас разочаровать, Фридрих, — улыбнулся он, — однако я не политик и не полководец, посему навряд ли мое появление что-то радикально изменит.

— Ваше появление всегда все меняет радикально, — возразил тот, бросив вопросительный взгляд на притихшую Нессель, кажется, сейчас как никогда прежде мечтающую стать невидимой, и Курт, спохватившись, отступил в сторону, подчеркнуто церемонно объявив:

— Готтер Нессель, expertus с особыми полномочиями, доверенное лицо Совета и мое лично.

— Такой рекомендации довольно, — отметил Фридрих, больше обращаясь не к нему, а к молчаливой тени за своим плечом; боец не отреагировал никак, лишь во взгляде что-то изменилось.

— Хельмут, — коротко кивнув, поприветствовал Курт, и тот так же едва заметно кивнул в ответ, тихо отозвавшись:

— Майстер Гессе. Рад видеть вас живым и здравым.

— Прошу за мной, — развернувшись, приглашающе махнул рукой Фридрих и зашагал обратно к шатру. — Вы настолько вовремя, что я, по чести сказать, и впрямь на пороге того, чтобы поверить в вашу избранность Господом, майстер Гессе.

— Кто это? — шепнула Нессель, когда радушный хозяин со своим телохранителем отдалились на несколько шагов, и Курт столь же едва слышным шепотом отозвался:

— Фридрих фон Люксембург. Герцог Баварский, наследник Империи. Славный парень; и даже умный, когда не играет в рыцаря.

Глава 34

— Иногда я чувствую себя ребенком с нянькой, причем, кажется, еще более, чем когда мне было пятнадцать и за мной повсюду таскались приставленные отцом вояки.

На жалобу Фридриха Курт отозвался понимающей усмешкой, невольно бросив взгляд за спину. В шатре, кроме наследника, находились лишь майстер инквизитор с госпожой expertus’ом; толпу из хауптманнов, оберстов, баннерриттеров[122], а также их присных наследник выставил прочь с заметным облегчением, объявив перерыв в явно затянувшемся совете, а Хельмут вышел сам, остановившись снаружи у входа, откуда, в этом Курт был уверен, его могли подвинуть лишь дьявольские орды, да и то исключительно бездыханным.

— Он обязан вам душой и жизнью, — заметил Курт. — И теперь желает расплатиться за это так, как умеет. А умеет он неплохо.

— Все же надеюсь, что Хельмуту никогда не доведется показать это на практике, — вздохнул наследник тоскливо и, встряхнувшись, будто внезапно разбуженный пес, нарочито бодро продолжил: — Вы, как всегда, поспели к самому интересному, майстер Гессе. Ближайшие пара недель, думаю, решат окончательно, что нам предстоит — мир и покой или война, на сей раз настоящая, а не те стычки, что были до сих пор…

— Были еще столкновения?

— Да, — мгновенно утратив свое напускное воодушевление, вздохнул Фридрих. — Вы правильно сказали. Боями это назвать сложно, однако дело уже зашло так далеко, что, боюсь, здешние предводители могут решить, будто пути назад для них нет и терять нечего. В последний месяц переговоры с представителями ортов проходят постоянно, и поначалу я решил, что это добрый знак, что они готовы и хотят решить дело миром, но чем дальше, тем больше мне кажется, что они то ли сами не знают, чего хотят, то ли, напротив, отлично знают, но пока опасаются признаться в этом самим себе и громко объявить мне. Или же попросту тянут время… Сегодня, ближе к вечеру, состоится еще одна встреча, и я почти уверен, что она будет такой же бессмысленной, как и неделю назад, и мы снова разойдемся ни с чем, и это еще в лучшем случае. Я пытаюсь донести до них мысль, что все еще можно отыграть назад… Порой мне кажется, что мои попытки успешны, порой — что я бросаю слова в пропасть, и если б вы знали, каких сил стоит не плюнуть на все и не…

— О, поверьте, уж я-то знаю, — невесело ухмыльнулся Курт, когда тот осекся. — Как я понимаю по состоянию вашего лагеря и настрою бойцов, стычки были не слишком серьезными?

— Сами по себе нет, — кивнул Фридрих нехотя, — но они едва не сделали дальнейшие переговоры невозможными. Однако, боюсь, все равно этим и кончится… Ситуация нагнетается все больше; помимо Ури, к общему бунту присоединились Швиц и Унтервальден — когда-то именно эти три орта отвоевали независимость от австрийской руки, и теперь, когда назрел конфликт у одного из них, остальные два решили, что традиции надо блюсти, и тоже влезли в распрю. Посему теперь мелкий местный конфликт начал распухать до размахов региона, а на закуску — в дело, похоже, активно вмешался Австриец. Агентура сообщает о странных людях, которые появились на территории ортов; выглядят, как наемники, но подозрительно вышколенные, слишком молчаливые, слишком спокойные, слишком тихие. Ведут себя, как проезжие гости, не надоедают местным, за услуги и провизию платят серебром. Тихо появились, тихо исчезли, тихо появились снова, общаются только с выборными ортов, дают советы… Эта информация еще не проверена, но ходят слухи, что обещают помочь и оружием — при условии, что его однажды повернут против Империи.

— Уверены, что это его люди, а не, скажем, заинтересованные лица совсем со стороны? Этих сторон нынче в Империи не перечесть.

— Двоих узнали в лицо, — качнул головой Фридрих. — Это герцогские, причем не из мелких. И как удалось выяснить и из донесений агентов, и из обмолвок глав ортов на переговорах, не в последнюю очередь благодаря их усилиям в головах местных все более укрепляется мысль «однажды осилили герцога — теперь осилим Императора», а кое-кто даже полагает, что возвращение к Австрийцу — не столь уж плохая идея. К сожалению, объяснить им, насколько безумно это звучит, не удается, — вздохнул Фридрих сумрачно. — Кто-то вдолбил эту идею в головы нескольких человек, а те распространяют заразу дальше…

— Война с Австрийцем не за горами?

— О да, — вымолвил Фридрих со вздохом и тяжело усмехнулся, кивнув в сторону, где, сокрытые стенками шатра, возвышались Альпы: — Почти буквально. И то, что он засылает уже не соглядатаев даже, а прямых провокаторов и instructor’ов, лишь говорит о его готовности начать прямую свару в любой момент.

Курт снова кивнул, молча переглянувшись с Нессель, и наследник приглашающе повел рукой:

— Прошу вас, майстер Гессе, я же вижу, что вы хотите о чем-то мне рассказать или спросить и выбираете нужный момент… Говорите или спрашивайте. Поверьте, учитывая обстоятельства — вряд ли то, что вы скажете, ввергнет меня в отчаяние, страх или гнев.

— А стоило бы ввергнуться, — возразил Курт мрачно. — Для начала должен сообщить вам, что в Бамберге, откуда я прибыл, была предотвращена попытка устроить Конец Света силами местного епископа и служителя Конгрегации. Который, как выяснилось, даже не был завербован во время его службы, а ухитрился, будучи малефиком, еще в детские годы обвести вокруг пальца expertus’ов Макария и скрыть свои способности. Так он отучился десять лет и еще четыре прослужил в чине следователя, дослужившись с четвертого до третьего ранга.

Наследник бросил молчаливый хмурый взгляд на Нессель, потом снова обернулся к майстеру инквизитору и, наконец, осторожно выговорил:

— Вы хотите сказать, что expertus’ов и наставников академии можно ввести в заблуждение, майстер Гессе?

— Я хочу сказать, что вы сейчас в сложном положении, Фридрих, — отозвался он ровно. — Я был двумя годами старше вас, когда начинал службу, и немалую поддержку в тяжкие моменты мне давало то, что своих наставников я считал непогрешимыми. То, что везде просто люди, а не святые, я, разумеется, понимал, но масштабы этого усвоил лишь с годами и опытом, и по чести сказать, не знаю, каким бы я стал и как мыслил бы, если б это открытие свалилось на меня слишком внезапно и рано.

— Опасаетесь, что я разочаруюсь? — невесело усмехнулся наследник. — В Конгрегации, в нашей цели, в людях, в будущем? Потому что люди, которым я доверился, умеют ошибаться или предавать? Майстер Гессе, я получил это откровение много лет назад и, кажется, верно усвоил урок. Да, мы живем не в окружении святых и пророков, и это сильно усложняет жизнь, однако не повод для отчаяния; в том числе и потому, что вокруг, помимо предателей и врагов, есть и сильные духом, есть верные, есть друзья — человек по ту сторону порога тому яркое свидетельство… Итак, вы предотвратили Апокалипсис?

— Я не говорил, что я, — начал Курт, и Фридрих отмахнулся с улыбкой:

— Бросьте, майстер Гессе, а кто ж еще это мог сделать?

— Однако, — заметил он, не ответив. — Весело же жить в Империи, если будущий Император столь спокойно воспринимает весть о едва не приключившейся гибели мира…

— Это была затея именно бамбергских еретиков, или за ними кто-то стоял?

— Верный вопрос, — кивнул Курт и на миг запнулся, осознав, что невольно произнес это тоном древнего волхва в разгромленном соборе. — И если ответ, который я получил, правдив — из небытия возвратились двое из нашей неуловимой троицы, а именно — Мельхиор и Каспар. Вместе, что для них необычайная редкость.

— То есть, события ускоряются, — невесело подытожил наследник. — Если уж эти двое объединились с такой целью…

— Откровенно говоря, я сомневаюсь, что Каспар всерьез намеревался уничтожить людской мир, Фридрих. Судя по тому, что сказал на допросе наш insinuator[123], силы, разбуженные в Бамберге, Мельхиор посулил передать ему как некое оружие, да и сам старикан навряд ли решил ввергнуть мир в Хаос вот так просто — он, скорее, задумал провести нечто вроде эксперимента. Alias[124], сделал это просто потому что мог. Вполне в его духе. И — как довесок — заодно показал обывателю, что существуют силы, от которых никакая Конгрегация не убережет его; ну, и самой Конгрегации продемонстрировал во всей красе, что совладать с этими силами она может разве что случайностью или чудом. Как, собственно, и произошло.

— И ваше присутствие в Бамберге во время этих событий было устроено нарочно? — уточнил Фридрих. — Как тогда, в лагере? Чтобы в случае успеха всем стало видно и ясно, что даже всем известный герой и легенда не в силах предотвратить беду?

— Не исключено, — подтвердил Курт сдержанно. — Совпадения или намеренные действия настолько переплелись в этом деле, что, сдается мне, сами заговорщики не до конца разобрались в том, где были случайности, а где — умышление… Вам непременно расскажут известные нам детали чуть позже; или я сам просвещу вас, если останусь жив.

— Как-то мне не по душе то, что вы сейчас сказали, — недовольно заметил Фридрих. — Хотя, разумеется, я и не предполагал, что вы явились сюда исключительно ради того, чтобы меня проведать, однако подобное вступление как-то не вдохновляет… Правильно ли я понял, что финал бамбергской истории — здесь, в Гельвеции?

— До финала истории, боюсь, еще далеко, — возразил Курт, — однако один из ее участников — да. Здесь. Точнее будет сказать — я думаю, что он здесь. И в свете этого хочу спросить: ваши агенты, вычислившие провокаторов и instructor’ов герцога, не сообщали ли о других пришельцах, внезапно ставших среди местных своими?

— Каспар, — тихо произнес наследник. — Вы полагаете, что здесь он?

— Уверен, — так же негромко, но твердо отозвался Курт. — Хотя, должен сказать прямо, веских и неоспоримых доказательств этому у меня нет, лишь догадки, которые зиждутся на косвенных признаках. И если ваша разведка не видела его…

— Боюсь, нет, майстер Гессе. Мне, по крайней мере, ни о чем подобном не доносили… Однако я и не могу сказать вам, что такого человека здесь нет: если Каспар все же в Гельвеции и скрывается где-то с попущения жителей или без их ведома, он мог ни разу не попасться никому из моих людей на глаза — все же их возможности весьма ограничены, а территория, которую удалось обследовать, слишком мала. Кроме того, нашего единственного информатора из местных, заполученного с великим трудом, мы не видели уже неделю, и подозреваю, что больше не увидим.

Курт снова понимающе кивнул, чувствуя на себе напряженный, тяжелый взгляд Нессель, и негромко, но твердо сказал:

— Тогда я прошу вас допустить меня на сегодняшние переговоры.

Фридрих ответил не сразу, на несколько мгновений замерев в молчании, и майстер инквизитор мог поручиться, что в глазах наследника четко и безошибочно прочитал каждую мысль, мельтешащую сейчас в его сознании, каждое сомнение и каждое оправдание…

— Вы, — предположил тот, наконец, — прибыли сюда по собственному произволению, в обход руководства, и даже отец Бруно не в курсе вашего решения.

— Да, — подтвердил Курт, не замедлив с ответом ни на миг.

— У вас нет никаких доказательств, что здесь присутствует или управляет происходящим человек, известный как Каспар.

— Да.

— И вы намерены вытащить эту информацию из людей, которым это может быть известно, вмешавшись в сложные, тяжелые и крайне шаткие переговоры, рискуя тем, что они сорвутся, но надеясь на то, что вы правы.

— В целом — да.

— Превосходно, — подытожил Фридрих с чувством. — А знаете, майстер Гессе, мне нравится эта мысль. В особенности мне нравится тот факт, что распекать мессир Сфорца, случись что, будет нас обоих, и я готов многое отдать, чтобы в очередной раз услышать, как вы дурно на меня влияете.

— «В очередной раз»? — поднял бровь Курт, и наследник кивнул, не сдержав усталой улыбки:

— О да. Всегда, когда я пытаюсь самостоятельно принимать решения, я узнаю от мессира кардинала, что это последствия вашего влияния, и я не того человека избрал себе в кумиры; и всякий раз, как кто-то сравнивает меня с вами, грех тщеславия в очередной раз начинает шевелиться в моей душе.

— Сильно сомневаюсь, что Его Высокопреосвященство придает этому сравнению положительный оттенок…

— Я бы так уверен не был, — хмыкнул Фридрих и продолжил уже серьезно: — В случае срыва переговоров и перехода этого конфликта в бурный phasis мы с вами, боюсь, простым порицанием не отделаемся, майстер Гессе. Но так как они и без того в тупике — да, хорошо. Я допущу вас на переговоры и дам свободу действий. Хуже вы не сможете сделать уж точно.

* * *

Майстер инквизитор и его теперь уже признанный expertus едва успели перевести дух и утолить голод: вечер подкрался как-то внезапно — солнце, еще недавно сияющее прямо над головой, скатилось к вершинам холмов, будто валун, который кто-то столкнул с невидимого склона, и бездонно-голубое небо постепенно начало окрашиваться всеми цветами радуги. Лагерь сейчас казался каким-то былинным сказочным местом, несмотря на вытоптанную траву и напряженные лица людей вокруг, и даже Курт, обычно равнодушный к красотам природы, засмотрелся на игры красок и света.

Да и Нессель, хоть и уже несколько привыкшая к горам и местным пейзажам за время пути, кажется, была заворожена, а может, попросту усталость, телесная и душевная, вкупе с вынужденным бездействием, ввергли ее в задумчивость. Ведьма сидела неподалеку от шатра Фридриха с отсутствующим взглядом, вперив его вдаль, и не произнесла ни слова за последние полчаса, лишь вздрагивая порой от слишком резкого окрика или стука.

Лагерь наследника, в общем, действительно был местом сказочным в каком-то смысле, и уж точно необычным. Типичное деление на «благородное нутро» и «плебейскую провинцию», как это с иронией называли рыцари из новичков, здесь было довольно расплывчатым, и проезжая сквозь расположение войска, Курт не раз видел сидящих кружком простолюдинов, которым со свойским видом соседа в пивнушке травил какие-то байки рыцарь, или наоборот — кучку рыцарей, слушающих с заинтересованными лицами повествование какого-нибудь солдата с лицом вчерашнего пахаря, уважительно кивая на какие-то его особо удачные сентенции. Чем бы ни закончилось начинание Фридриха, а одно точно: сейчас и здесь большинство этих людей будут прикрывать друг друга в бою как свой своего, не глядя ни на какие различия…

— Славный принц, гордый принц,

Что там развевается,

На древке вздымается

Над твоим конём?

Trommel schlägt — don don diri don!

Нессель снова вздрогнула, оторвав взгляд от гор вдали, и обернулась на голоса людей, не видимых из-за шатров по соседству, но хорошо слышных. Голоса звучали нестройно и невпопад, и самым попадающим в ритм, кажется, был кто-то, этот ритм и отбивающий, явно используя для этой цели то ли какую-то доску, то ли чей-то щит и рукоять ножа.

— Разве ты не знал, боец,

Что под красным знаменем[125]

Мы мечом и пламенем

Императора врагов покарать идём?

Rataplan don don diri don!

Кто же вы, кто же вы,

Кто в броне вперед идёт,

На плече копьё несёт,

Кто вам дал приказ?

Rataplan don don diri don!

Голоса уже подладились под ритм и друг друга, окрепли, стали громче и бодрее, и к поющим, похоже, присоединились соседи. Полог шатра наследника медленно приподнялся, Фридрих вышел наружу, остановившись у входа, и, наткнувшись взглядом на Курта с Нессель, направился к ним.

— Mia san mia[126], это так,

Были мы крестьянами,

Были горожанами,

Воины — сейчас!

Rataplan don don diri don!

Фридрих — Кайзера[127] рука,

Его слово — наше дело,

В бой идут баварцы смело

Не за страх — за честь.

Rataplan don don diri don!

Наследник, встретившись взглядом с Нессель, смущенно улыбнулся, неопределенно качнув головой, и как-то совершенно не по-королевски потупился.

Бог — на небе,

На земле ж — Императора нет выше,

Каждый пусть о том услышит,

Пусть несется весть.

Rataplan don don diri don!

Последние слова певцы дружно и оглушительно гаркнули в небеса, сопроводив его одобрительными гиками и смехом, и там, за шатрами, судя по непрерывному гулу, завязалось какое-то жаркое обсуждение.

— Чувствую себя, по чести сказать, довольно неловко, — заметил Фридрих. — Когда тебе и твоему делу посвящают песни придворные миннезингеры или какие-нибудь благородные поэты — это понятно. Всем хочется почета, денег и одобрения вышестоящей особы. Да и просто «так принято». Как поклон при встрече. Но когда вот так…

— …то это и есть настоящее? — предположила Нессель неуверенно; наследник задумчиво кивнул:

— Хотелось бы верить… Я, — с неуклюжим смешком обратившись к Курту, сообщил он доверительно, — даже поинтересовался у мессира Сфорцы, не родилась ли эта песня стараниями конгрегатских агентов. Сказал — нет, не ваших рук дело…

— Однажды идея начинает жить сама, — пожал плечами Курт. — Если помните, о чем мы говорили в лагере Хауэра.

— Этого я никогда не забуду, — серьезно сказал Фридрих. — Просто слишком вовремя кто-то сочинил это… восхваление. Впервые я услышал эти слова во времена баварского похода, и тогда она многим объяснила то, что по малолетству не смог донести я сам. Не знаю, насколько это помогло, но это было вовремя.

— Баварский поход… — повторила Нессель, взглянув на наследника с какой-то материнской жалостью в непостижимой смеси с укором и опасением. — У вас уже есть опыт войны?

Фридрих непонимающе нахмурился, переглянувшись с Куртом, и тот вздохнул:

— Готтер провела последние годы жизни, скажем так, в сильном отрыве от мира.

— Понятно… Нет, это была не война, — ответил наследник коротко и, развернувшись, направился обратно к шатру.

— Я чем-то его обидела? — напряженно спросила Нессель. — Я думала — спросить о войне у рыцаря это в порядке вещей…

— Нет, ты не обидела. Скорее напомнила о неприятном. Как бы объяснить тебе попроще, не сведя с ума путаницей германских родов… Скажем так: Фридрих получил от Императора единое баварское герцогство после того, как почти все семейство тогдашних управителей разделенной Баварии вкупе с детьми погибло во время турнира, проводимого Императором: люди Каспара заложили под трибуны со зрителями никому не известное взрывчатое вещество, и их разнесло в клочья. Фридрих, конечно, был внуком одного из герцогов, но — по материнской линии. И когда он явился в Баварию, многие из тех самых местных мелких владык суверенных выгребных ям отказались ему подчиниться. Primo — стал герцогом при таких странных обстоятельствах, и кто сказал, что это не Император убил баварское семейство. Secundo — родня таких дальних кровей, что «кто он вообще такой», Фридрих Узурпатор… И еще множество-множество причин нашел почти каждый, чтобы восстать против него. Помогло лишь то, что они не объединились между собой, а сопротивлялись каждый сам по себе… Фридрих тогда был по сути никто, так, сын короля Богемии. Да, Император как его сеньор выделил войска, дабы те силой утвердили волю сеньора даровать вассалу лен. Но Фридрих рассудил так — что за репутация у него будет, ежели он позволит себе просто наблюдать, как люди отца завоют для него герцогский трон?

— И?

— И, — кивнул Курт, — Фридрих поначалу вошёл в Баварию с имперским войском, но затем занял у отца деньги. Как герцог Баварский у Императора. Подписал договор с обязательством выплаты долга через десять лет. А потом просто бросил клич по странствующему рыцарству — тому самому, у которого, кроме меча и мечты о подвигах, больше ничего нет, даже собственного дома порой. Обещание было откровенным: никаких денег сейчас, никакого грабежа на месте, лезете в бой исключительно за право службы в дальнейшем, от герцога Баварского — только снабжение всем необходимым на время ведения боевых действий. К удивлению, таких нашлось немало. Точно так же было с горожанами, все равно из каких уголков Империи, и вольным крестьянством. Принимался любой на тех же условиях. На снабжение, оружие и прочее ушла существенная часть занятых денег, а оставшееся было потрачено на наемников — опытных, с репутацией. Наемники около года обучали набранных ополченцев, делая из них сносных бойцов, а потом… Потом Фридрих завоевал Баварию.

— Звучит зловеще…

— Можно сказать и так, — кивнул Курт, глядя на то, как остановился, задумавшись, наследник у входа в шатер. — Обычно война — дело затратное, но доходное; такое вот странное сочетание. Первые победы в таком деле как правило приносят первые доходы: победитель забирает имущество побежденного, а рядовые бойцы и рыцарство отбивают свои затраты самостоятельно, кто как может. Но Фридриху озлобленное местное население было ни к чему: надо было показать, что это не завоеватель идет отнимать последнее, а хозяин пришел восстанавливать порядок. Тем более, что это было правдой. Поэтому — никакого грабежа, никакого насилия по отношению к местным, за любой подобный проступок — смерть. То же условие он выставил и вассалам, поддержавшим его в Баварии; они или принимали его, или становились врагами. Поэтому поначалу победы давались тяжело и медленно.

— А его отец… Император… — непонимающе произнесла Нессель, — он что же… Просто сидел и смотрел на это? Не настоял, чтоб его люди доделали до конца то, зачем были посланы?

— Помог, конечно… Но настаивать на том, что не по душе его возлюбленному сыну и единомышленнику — не стал. Есть у него на службе один рыцарь — в прошлом, скажем так, с опытом не вполне законопослушного общения с соседями. Он со своими людьми и присоединился к походу Фридриха, причем сделал это со словами «мой принц, я знаю, как лучше, а вы просто вовремя закрывайте глаза и молитесь за их души». Ну, или как-то так; фраза со временем и передачей из уст в уста сильно изменилась; подозреваю, что сказано было куда… гм… проще. Нет, он не нарушал главного условия, не поднимал руку на местных и не грабил захваченные деревни и города, он просто действовал… не как рыцарь. Например, два замка были взяты безо всякой осады и боев в чистом поле: тот рыцарь со своими людьми просто пробрались внутрь и убили сеньоров. А без предводителей — за что было биться остальным? Они сдавались. Кого-то отпускали за выкуп, кто-то переходил на сторону Фридриха. С продвижением вглубь дела пошли легче: люди в городах, слыша о том, как новый герцог обращается с жителями покоренных земель, просто не видели необходимости рисковать жизнью за сеньора, на которого им, по сути, глубоко плевать. Зачем и за что сражаться, если так называемый захватчик не несет какой-то новой и невиданной угрозы? И подошедшей армии просто открывали ворота; Фридрих входил, желал доброго дня, наводил свои порядки и двигался дальше.

— Что значит «наводил свои порядки»?

— В идеале — вассал признавал, что погорячился, был неправ, готов принести клятву верности, и на том расходились миром. В чуть менее идеальном варианте — оный вассал брался в плен… или отправлялся на казнь. В зависимости от степени опасности.

— То есть, — нахмурилась Нессель, — он еще ничего не сделал, а его уже казнили?

— Когда сделает — будет поздно, — отрезал Курт. — К тому же, как это «не сделал»? Он не подчинился правителю и был готов убивать. То, что он не успел убить — не его заслуга, а заслуга благоразумия местных жителей, не позволивших ему это сделать. Из таких вот местных к армии тоже присоединялись люди — крестьяне, горожане, рыцари — на тех же условиях, что и набранные ранее. Вот в то славное время кто-то из них и сочинил это, как выразился Фридрих, «восхваление». Сейчас баварская часть армии на него молится, молодежь из рыцарства смотрит в рот; на пороге войны это, прямо скажем, настрой нужный… Тот поход занял чуть больше полугода. В течение следующего года с небольшим Фридрих занимался наведением своих порядков уже по всей Баварии и устроением потрепанных боями земель. В пересказе все звучит не так страшно, но в реальности…

— Нет, — возразила Нессель, передернувшись. — В пересказе это тоже звучит страшно. Понимаю, отчего ему неприятно это вспоминать… Почему он сказал «по малолетству»? Сколько лет ему тогда было?

— Шестнадцать, когда начал собирать свою армию, и семнадцать на время похода, — ответил Курт и, перехватив взгляд наследника, поднялся. — Мне пора.

Нессель лишь вздохнула, кивнув, с тоской глядя на то, как он уходит прочь. Курт шел следом за Фридрихом в сопровождении неотлучного телохранителя, не догоняя их, держась шагах в восьми-десяти — мимо шатров, за пределы лагеря, настигнув обоих, лишь когда шатры остались позади. Наследник шел молча, не оглядываясь и хмуро глядя себе под ноги.

— Как у вас с супругой? — нарушил молчание Курт, и тот, не оборачиваясь, вздохнул:

— Как может быть с девушкой, которая единственное, что понимает в происходящем с ней — так это то, что ее приложили к герцогству, как бесплатную корзинку к яблокам? Да еще и вручили эту корзинку сыну вероятного убийцы ее отца… Плохо, майстер Гессе. Я до сих пор задаю себе вопрос — несмотря на данное ею в здравом уме согласие, не взял ли я её как трофей в завоевательном походе, а теперь держу в плену? Да и у Элизабет, похоже, эти мысли не исчезли… С завидной регулярностью донимает меня просьбами позволить ей удалиться в монастырь. К прочему добавляется то, что она очень болезненная девица, и никто, судя по всему, не понимает, в чем дело; мессир Сфорца даже направил к ней кого-то из expertus’ов по лекарской части, сказал — талантливый парень, не одну неделю держал отца Бенедикта по эту сторону жизни…

— Да, знаю его. Действительно талант. И каков итог?

Наследник понуро качнул головой:

— Как я понимаю, что-то наследственное и неизлечимое… Сейчас на меня давят с требованием срочно зачать сына, но, боюсь, этим я ее просто убью; впрочем, ей и без того осталось, судя по всему, недолго… вероятно, я не должен так говорить — видит Бог, я не желаю ей зла… Словом, я уже смирился с грядущим вдовством и связанным с этим будущим. Заранее готовлюсь отбиваться от всевозможных кандидаток, а хуже всего то, что я уже примерно знаю, кого мне будут пытаться навязать.

— Готовьтесь попутно и к тому, Фридрих, что в определенных кругах распустят слух о том, как вы в сговоре с конгрегатами свели в могилу молодую жену, взятую силой, — мрачно заметил Курт. — В довесок к прочему.

— Мы перехватили еще одно письмо, — угрюмо произнес наследник. — Теперь Изабо намекает на то, что я на этом свете зажился, а пища на моем столе вполне может оказаться несвежей и отразиться на моем здоровье не лучшим образом.

Курт молча понимающе кивнул.

Элизабет исполнилось четырнадцать в год того злополучного пражского турнира; по иронии судьбы остаться в живых ей позволила болезнь, уложившая девочку в постель. Оставив дитя под присмотром челяди, отец её вкупе с прочим семейством направился в Богемию, где и сгинул, а Фридрих, покорив Баварию, взял Элизабет в жены.

Разумеется, слухи о том, что чудовищный actus был устроен Императором, не могли не дойти до нее. Разумеется, пришествие нового герцога во главе войска на отцовские владения никак иначе ею восприниматься и не могли — лишь как завоевание. Разумеется, собственное замужество она оценивала не иначе, как пленение — тем паче, видя, что собственный муж относится к ней лишь со смесью жалости и равнодушия. Разумеется, мысль о том, что брак заключен с возможным убийцей собственной семьи, рвала ей душу, отчего угасало и без того болезненное тело.

И разумеется, этим не могла не воспользоваться женщина с куда более крепкими нервами — другая Элизабет, дочь Стефана Баварского, Изабо — королева Франции, супруга короля Карла, которого в последние годы в открытую именовали Безумным. Счет к Империи и Конгрегации у нее уже был открыт: Джан Галеаццо Висконти, убийца ее прадеда Бернабо возглавлял Миланское фогство, внебрачный сын убийцы и его крестный отец стояли во главе Конгрегации, а Император привечал убийц. Гибель отца, матери и почти всего семейства Виттельсбахов оказалась последней каплей, взорвавшей фонтан смертельной ненависти.

Королева написала Императору письмо, целиком и полностью состоящее из оскорблений и проклятий. Королева собственноручно написала памфлет, который распространила по всем европейским государствам: в нем Конгрегация удостоилась именования «сатанинской псарни», Рудольф именовался не иначе, чем убийцей и мерзавцем, а Фридрих — стервятником, и Сфорца в последнее время всерьез опасался того, что эта неприглядная кличка привяжется к баварскому герцогу намертво. Королева добилась того, что авиньонский Папа предал анафеме всех — и самого Рудольфа с наследником и присными, и Конгрегацию. Впрочем, последнее событие было из тех, о коих можно сказать, что худа без добра не бывает: теперь можно было не опасаться подобных же действий со стороны Папы в Риме — согласиться со своим конкурентом в вопросах морали и веры он не мог принципиально.

Это, однако, было единственным, да и то временным утешением; агентура из кожи вон лезла, пытаясь перебить слухи и прямые обвинения, однако единственное, чего им удалось добиться — это лишь чуть уравновесить ситуацию: большинство европейских правителей все равно косились на Рудольфа с опасением, на Фридриха с презрением, а слово «Конгрегация» произносили со страхом и ненавистью.

А спустя время приставленные к наследнику люди начали перехватывать письма. Изабо писала супруге нового баварского герцога, «сестрице Элизабет», сперва исподволь, а после и все более открыто призывая отомстить за смерть отца или хотя бы покинуть дом убийцы и бежать к ней, во Францию. Первое ее письмо осталось без ответа, на второе ответ был получен — текст составлялся Сфорцей и Висконти лично, тщательно, скрупулезно; взвешивалось и выверялось каждое слово, едва ли не каждая фраза была переписана по два-три раза в попытке добиться предельной правдоподобности. И как показал следующий ответ Изабеллы — труды не пропали даром: королева была уверена, что получила весточку от несчастной родственницы.

Решили ли два итальянца, что делать дальше и к чему всё свести — Курт не знал, но ситуация в целом так или иначе выглядела не слишком обнадеживающе. В том, что следующей в очереди за Австрийцем стоит Франция, он не сомневался и молился лишь о том, чтобы Империи не пришлось разбираться с обоими одновременно — это был бы конец всему. Для войны на два фронта не было сейчас ни сил, ни средств, ни возможностей…

Да и с Гельвецией еще неизвестно как сложится, мысленно вздохнул он.

— Меня в сложившихся обстоятельствах смущает только одно… — начал Курт, и Фридрих невесело засмеялся:

— Только одно? Я вам завидую, майстер Гессе.

Курт мельком улыбнулся в ответ и, посерьезнев, продолжил:

— То, что вы делаете сейчас — это сепаратные переговоры. Как бы вы это ни называли. За спинами глав Цюриха, Тургау, Цуга, епископа Констанца… Это ваше право, вам решать, что для Империи выгоднее и что приемлемо, потому здесь и вы, а не какой-нибудь имперский чин.

— Но?..

— Но я вряд ли имею полномочия здесь присутствовать. При всех моих регалиях, при всем моем неявном положении в Конгрегации, при всем том, что я уже знаю и к чему допущен — я просто следователь. Обычный oper.

Курт услышал, как сдержанно хмыкнул фон Тирфельдер впереди и уточнил, чуть повысив голос:

— Хорошо, пусть oper со связями и сказочной репутацией. И тем не менее.

— Но помимо прочего, — возразил Фридрих серьезно, — вы еще и вассал Императора. Если вы еще не забыли об этом, барон фон Вайденхорст… К слову, мне не нравится, что все еще не граф.

— Даже не думайте, — выговорил Курт почти с неподдельной угрозой. — Откровенно говоря, да подзабыл. Нечасто это воспоминание имеет смысл… Но и вы, Фридрих, уж простите, еще не Император, а потому вряд ли имеете право решать, кого из всей этой неисчислимой рыцарской братии, включая меня, допускать к таким тайнам.

— Вы вон там имперское знамя видели? — безмятежно уточнил наследник, ткнув пальцем через плечо, и Курт, пожав плечами, вскинул руки:

— Сдаюсь, Ваше Высочество, как скажете. Надеюсь, ваш батюшка не решит впоследствии, что вы были неправы, а один инквизитор… простите — барон, слишком много знает.

Фридрих лишь молча усмехнулся, не ответив, и Курт умолк тоже.

Глава 35

Четыре жеребца под купой низких деревьев стояли смирно, лишь изредка перетаптываясь на месте и кося глазами на стерегущего их герцогского адъютора, Линхарта фон Тирфельдера — его Курту представили еще этим утром в лагере. Подошедших он поприветствовал молчаливым кивком, передал наследнику поводья его коня и так же молча запрыгнул в седло, не утруждая себя излишним этикетом и не дожидаясь, пока баварский герцог сделает это первым.

Ехали так же в молчании — фон Тирфельдер впереди, Фридрих и Курт бок о бок, а Хельмут на полкорпуса позади, положив арбалет поперек седла и, кажется, умудряясь осматривать все четыре стороны одновременно. Осматриваться, правду сказать, было все сложнее с каждым шагом: редкие деревца собрались в подлесок, подлесок перешел в лес, становящийся все гуще, и когда Курту уже стало казаться, что дальше кони попросту не протиснутся, впереди показалась поляна, весьма символично перегороженная ровно пополам природным шлагбаумом[128].

Здесь охрана стояла открыто — шестеро уже виденных в лагере людей из личной стражи наследника; кто скрывался в зарослях по пути сюда, Курт не видел, равно как и не был уверен в том, что заметил всех, но точно было можно сказать, что там, за спиной, осталось не меньше, чем полторы дюжины бойцов.

По ту сторону дерева, так же молча и недвижимо, застыли шестеро с самострелами, и Курт ни на минуту не сомневался в том, что за их спинами в лесных зарослях так же затаились десятка два вояк, оберегающих путь тех, кто вот-вот должен был появиться здесь.

— Снова опоздали, — недовольно заметил Фридрих, спешившись. — Даже не знаю, что в связи с этим заподозрить — подчеркнутое неуважение и намек на скорое недоброе развитие событий или их же собственное смятение.

— Скорее страх, — возразил Курт. — Почти уверен, что они прибывают раньше и еще долго осматриваются, убеждаясь в том, что на них не устроили засаду. Мы всегда подозреваем других в том, чем грешим сами… Но на встречи они все же приходят, стало быть, все еще верят в то, что вы стремитесь и впрямь разрешить ситуацию, и я бы сказал — это verba honorifica[129] вашей репутации. Правда, как они ею воспользуются — во зло или благо — вот это вопрос.

Наследник едва заметно поморщился и, распрямившись, всмотрелся в приближающихся людей, возникших по ту сторону поляны.

— Да и опоздали они ненадолго, — договорил Курт.

— Все старые знакомые, — тихо заметил фон Тирфельдер. — Меня от этих лиц и одних и тех же разговоров уже мутит…

— Не вы ли вчера призывали меня к терпению, фон Тирфельдер? — хмыкнул Фридрих, и тот тускло усмехнулся в ответ:

— И сейчас призову, Ваше Высочество. Вот когда терпение лопнет даже у вас — это будет значить, что дело и вправду дрянь.

Фридрих вновь не ответил, лишь вздохнув и исподволь переглянувшись с майстером инквизитором, и судя по его тоскливому взгляду, возразить своему адъютору ему было нечем.

Навстречу явившимся он двинулся неспешно, словно отмеряя каждый шаг, и остановился по эту сторону поваленного дерева одновременно с ними. Никто не сказал ни слова, обойдясь весьма вольными приветственными кивками, и лишь тогда один из переговорщиков довольно необходительно ткнул в сторону Курта.

— Что здесь поделывает инквизитор? — хмуро спросил он, и морщинистые сухие губы собрались неприятной складкой, похожей на засохшую рану. — Я хочу верить, что это не указывает на дурное к нам?

Шильбах. Если верить описанию, данному наследником перед этой встречей — это Карл Шильбах, ландамтманн Ури, орта, где был убит наместник. Пренеприятный тип, по определению все того же наследника…

Их было шестеро — ландамтманн и фельдхауптманн от каждого из трех ортов. Как расценивать то, что они согласились de facto обсуждать возможность уступок за спинами прочих участников переговоров, Курт еще не решил. Это могло и вовсе ничего не значить, и означать готовность к этим уступкам, и говорить о решимости начать войну хоть завтра, попытавшись за время бесед с баварским герцогом вытянуть из него какие-то намеки на его слабые места…

— Нет, к вам у Конгрегации претензий не имеется, — сдержанно отозвался Фридрих. — Прежде, чем продолжить, я хотел бы сказать, что рад вас снова видеть.

— Отчего-то есть в этом сомнения, — скептически заметил стоящий чуть поодаль фельдхауптманн, и наследник сухо улыбнулся:

— Я рад видеть вас здесь, на этой поляне, а не в долине во главе войск трех ортов. Это вселяет надежду на мир.

Фельдхауптманн едва заметно кивнул, явно давая понять, что оценил дипломатичность и мирный настрой, за что удостоился косых взглядов соотечественников. Он вообще смотрелся чуждо на этом собрании мужей; чуть более вольная поза, чуть менее напряженный тон, чуть более открытый взгляд… Словно и не война дышит в затылок, словно не враг стоит по ту сторону черты; на наследника фельдхауптманн поглядывал с интересом, оценивающе, как смотрят на противника в шахматной баталии — без враждебности, но с готовностью в любой момент вступить в бой.

Йост Штайнмар, фельдхауптманн Швица.

Не заметить, что он был куда моложе своих спутников, да и самого майстера инквизитора, было невозможно, и, не опиши наследник заранее каждого из ожидаемых гостей, Курт даже усомнился бы в том, что человеку в таких летах вообще кто-то мог доверить предводительство войска целого орта. Впрочем, его избрание могло быть и вынужденным, как в случае с самим Фридрихом, и временным — обусловленным вероятной войной, и чем больше Курт наблюдал за ним, тем все более убеждался в своем предположении. С первой же фразы нельзя было не заметить, что не слишком популярный за пределами центральной части Империи хохдойч Штайнмар выдавал довольно легко и почти привычно, чего нельзя было сказать о натужном говоре его собратьев. Фельдхауптманн говорил с заметным акцентом, но, тем не менее, как человек, много времени проживший в вынужденном общении именно на этом языке. Бывал в Германии? Учился там, работал, служил?.. Возможно, служил; гельветов многие ценят как бойцов… И вполне вероятно — за то теперь и избрали фельдхауптманном: как знатока противника…

— Итак, — продолжил Фридрих, — хотел бы представить вам человека, ставшего внезапным участником этих переговоров. Это Курт Гессе, следователь Конгрегации первого ранга. Полагаю, одного имени уже достаточно для того, чтобы всем стало понятно: его присутствие — не блажь и не случайность.

Взгляды сместились на Курта, его разглядывали в упор, не скрывая любопытства, враждебности, настороженности — всего того спектра чувств, к коим он уже привык и каковые с удовольствием бы, как и прежде, проигнорировал, не завись от них столь многое в этот раз.

— Но, — продолжал Фридрих, словно не заметив возникшего напряженного молчания, — к его делу мы перейдем позже. А пока я хотел бы вернуться к тому, ради чего мы здесь, и к моим предложениям.

— Они сильно сходят с требованиями, — мрачно заметил доселе молчащий человек, чем-то похожий на одно из тех деревьев, что растут на открытых скалах — приземистый, коренастый и какой-то узловатый.

Бальдерих Куммер, ландамтманн Унтервальдена. Первый, кто заявил, что орт присоединяется к мятежу Ури…

Наследник снова кивнул с подчеркнутым пониманием:

— Разумеется. Потому что требованиями они и являются.

Карл Шильбах шумно втянул воздух, точно разозленный бык, мельком переглянувшись со своим фельдхауптманном, и сделал шаг вперед, вплотную к поваленному дереву.

— Мы стали согласны говорить здесь, — даже не пытаясь скрыть злость, сообщил он, — потому что вы сказывали о старых договорах.

— Говорил, — подтвердил Фридрих. — И я задал вам вопрос, на который никто из вас все еще не ответил: хотите ли вы, почтенные ландамтманны, чтобы ваши орты по-прежнему, в соответствии со старыми договорами, имели представительство в райхстаге. Я надеялся услышать ответ сегодня.

— Вопрос задан с подвохом.

Куно Гроссер, ландамтманн Швица. Единственный, кто не мечет взорами громы и молнии, если не считать швицского же фельдхауптманна; но если парень смотрит на наследника с интересом, то этот — с холодной, расчетливой враждебностью… Опасный человек. Самый опасный из присутствующих. Решить может, что угодно, и поступить непредсказуемо…

— Вопрос задан просто, — возразил Фридрих. — Он прям и бесхитростен. Если да — принимайте мое предложение. Всё будет забыто; единственное дополнительное условие — выдача тех, кто поднял руку на наместника и на служителя Конгрегации и его людей. Ко всем прочим не останется никаких претензий, никому не будет предъявлено никаких обвинений, разойдемся миром.

— А их семьи? — уточнил фельдхауптманн Швица и, когда взгляд наследника сместился к нему, Штайнмар с расстановкой повторил: — Семьи тех, кого вы требуете выдать. Что будет с ними?

— А разве они кого-то убивали? — не ответив, спросил Фридрих невозмутимо, и тот едва заметно одобрительно кивнул. — Старые договоры никуда не делись, и позволю себе напомнить, что первым их нарушил тот, кто убил имперского наместника. Вторым — тот, кто начал бунт. И третьим — тот, кто поддержал первых двух. Так почему же сейчас вы говорите так, будто соблюдать их отказываюсь я?

— Вы говорили такие слова на прошлой встрече, — хмуро сообщил Шильбах, и Фридрих качнул головой, одарив ландамтманна Ури укоризненным взглядом:

— Неправда. Я сказал, что вскоре все изменится. Всё. Не договоры Империи с Сотовариществом или с каждым из ортов в отдельности, не я изменю своим словам — изменится всё, даже сама Империя. Все будет иначе.

— Не слышал, чтобы собирался райхстаг по такому вопросу, — с сомнением возразил ландамтманн Швица, и Фридрих кивнул:

— Да. Никто не слышал. Потому что еще не собирался.

— И откуда нам знать, понравится ли нам ваша изменившаяся Империя? — осведомился Йост Штайнмар. — Вы предлагаете нам купить мешок с неизвестным содержимым, обменяв его на самих себя.

— Я сказал все, что мог, — качнул головой наследник. — Все, что было возможно сказать вслух, я сказал еще в прошлый раз и не вижу смысла повторяться. Предполагалось, что сегодня я услышу ответ. И надеялся, что он будет «да».

— А коли «нет»? — угрюмо уточнил Шильбах.

Фридрих коротко переглянулся с молчаливым сумрачным фон Тирфельдером и сухо ответил:

— Тогда будет война. Если вы так жаждете войны — вы ее получите. Бог свидетель, мне этого не хочется, это ни для кого не лучший вариант, но такой ответ не оставит мне выбора. Буду говорить прямо. На территориях Сотоварищества будут имперский закон и имперская власть, с вашим участием или без него. Я, — продолжил он, получив в ответ лишь молчаливые испепеляющие взгляды, — готов дать вам время, еще несколько дней. В последний раз. Если на эту встречу вы явились для того, чтобы убедиться в неизменности моих слов — да, только это я и могу вам предложить, ничего нового сказано не будет, и условия остались прежними. Если вы надеялись услышать что-то другое, должен вас разочаровать. Только так, как я предлагаю, или никак. Вы дадите ответ сейчас или воспользуетесь отсрочкой, которую я даю?

Молчание тянулось еще несколько мгновений — напряженное и глухое; собравшиеся по ту сторону упавшего дерева люди переглядывались, и по этим красноречивым взглядам Курт понял, каким будет ответ, еще до того, как ландамтманн Швица кивнул:

— Да. Мы будем думать еще раз.

— Последний раз, — уточнил Фридрих. — Больше отлагательств не будет. В следующий раз мне нужен ответ, и его отсутствие будет расценено, как ответ отрицательный. Надеюсь, мы друг друга поняли… Последние же минуты нашей встречи, — ровно продолжил Фридрих, не услышав в ответ ни слова, — я бы хотел посвятить делу, по которому в эти края прибыл майстер Гессе. Как я уже говорил, одного только его имени должно быть достаточно, чтобы понять: дело это нешуточное. Далее — пусть лучше скажет он сам. Майстер инквизитор? Прошу вас.

Курт благодарственно кивнул, старательно игнорируя все более напряженные и неприязненные взгляды переговорщиков, и, выждав секунду, произнес:

— Доброго вечера, почтенные ландамтманны. Оговорюсь сразу: я не политик, а посему не умею и не вижу смысла петлять, подбираясь к главному окольными путями. Я скажу как есть; это сбережет и мне, и вам время и душевные силы: вам явно не слишком уютно здесь находиться, а мне неприятно вынуждать вас затягивать это пребывание. К тому же, вынужден признать, то самое дело, в связи с которым я оказался здесь, и без того затянулось, и мне бы хотелось разрешить его поскорее.

— Так будет хорошо, — снова сказал Куммер, одарив майстера инквизитора очередным хмурым взглядом, и выразительно повел рукой: — Говорите.

— В иное время, — продолжил он, исподволь отслеживая оттенки во взгляде каждого, — я бы просто вошел сюда, лишь поставив вас в известность о своем пребывании, и на том все возможные проволочки были бы исчерпаны. Вам не было бы до меня дела, и я исполнял бы свою службу спокойно, ни на что не оглядываясь, как и в любом ином уголке Империи. Однако в нынешней ситуации мне бы не хотелось соваться на земли ортов по вполне понятной причине: если со мной что-то случится, в дело вмешается Конгрегация, которая очень неприязненно относится к убийству своих служителей, а мне бы не хотелось стать причиной нагнетания обстановки. Посему вместо того, чтобы вслепую бродить по холмам и деревням, я обращусь к вам с вопросом, на который прошу вас ответить искренне. С первого взгляда может показаться, что это не так, но тем не менее — это в ваших интересах.

Во взглядах напротив отразилось недоверие, однако никто не произнес ни слова, и Курт, помедлив, продолжил:

— Дабы стало ясно, насколько серьезно дело, приведшее меня сюда, я вкратце перескажу то, что вскоре вы услышите сами: молва придет быстро, однако, как водится, случившееся обрастет подробностями, коих никогда не бывало, я же изложу лишь то, что произошло на самом деле. В городе Бамберге, далеко отсюда, около трех недель назад тайные малефики совратили к ереси епископа, который, в свою очередь, вовлек в эту ересь почти весь город. Последствия этого, мягко скажу, крайне досадны: половина города разрушена, более трети жителей мертвы, епископ мертв, местное отделение Конгрегации мертво в полном составе, город пребывает в смятении. Но все могло быть хуже, если б мне, исключительно с Господней помощью, не удалось предотвратить худшее.

— Еретики вырезали треть города и разрушили половину? — с явным скепсисом усмехнулся Йост Штайнмар, и Курт подчеркнуто благодушно улыбнулся ему в ответ:

— О нет, что вы. Они всего лишь пробудили к жизни тварь, запертую по ту сторону человеческого мира, а уж она разрушила дома и убила горожан. Вообще говоря, в ее планах была прогулка с теми же целями по всей земле, однако мне посчастливилось вовремя найти способ остановить ее.

— Разрушенный город и убитые жители. Плохо сносится со словом «вовремя», — заметил Шильбах, и Курт нарочито удрученно вздохнул:

— Да, это безрадостная, но, увы, неизменная неприятность, с коей мне приходится сталкиваться все время моей службы: люди, не желающие оказать помощь, ответить на мои вопросы или своевременно сообщить о замеченных ими явлениях. Результат всегда скверный, а порой и трагический. Именно потому я и сказал в начале нашей беседы, что ваш искренний ответ — в ваших интересах. Полагаю, вам бы не хотелось повторения бамбергской истории в ваших ортах.

— Как этот ваш Бамберг увязан с нашими землями? И как что-то может грозиться нам? Если вы купно с Господом всё так успешно порешили?

— Связан — как и всегда: людьми, — отозвался Курт, не став заострять внимания на весьма вольном поминании Создателя. — По той же причине сохраняется и угроза. Итак, я хочу задать вам вопрос: не появлялись ли в одном из ваших ортов чужаки? Я не говорю о путниках, странствующих рыцарях, торговцах или бродягах; разве что кто-то из упомянутых осел на ваших землях и был принят вашими соплеменниками. Человек, которого я ищу, испытывает дурную тягу к событиям, связанным с бунтами, войнами, народными волнениями и прочими нехорошими событиями; порой он провоцирует их сам, порой приходит на готовенькое и лишь раздувает пламя. Он умеет говорить — говорить красиво и проникновенно, умеет затронуть душу каждого, к каждому подобрать ключик. Говорит он о простых людях и их страданиях, о вырождении и бездарности власть имущих, о старых временах и величии народа, вот только ни народ, ни его величие или страдания его не интересуют. Он еретик, язычник, малефик, и его единственная цель — уничтожить Империю, Церковь и учение Христово как таковые. Все прочее для него — оружие и средство: от отдельных людей до целых общин, городов и народов. Тварь, разбуженная в Бамберге, дело рук его помощников, и по его задумке — она должна была стать его оружием, применить которое он смог бы где угодно и когда угодно. Возможно, и здесь.

— Какой ужасный человек, — холодно отметил Карл Шильбах. — Аж бедствие. Такое кошмарное создание было бы тяжко не заметить, если бы оно явилось в наших землях. Я такого не замечал. Други, — наигранно переглянувшись со своими спутниками, вопросил ландамтманн, — как у вас? Было ли слышано хоть что-то о таких жутких гостях в ваших местах?.. Нет, — развел руками он, когда в ответ прозвучала лишь тишина. — Как сами наблюдаете, майстер инквизитор, человека, которого вы ищете, тут нету. А раз сам господин герцог сказал, что больше нам изъясняться не о чем, то встречу можно кончить.

— Я это вполне допускаю, — подчеркнуто доброжелательно согласился Курт. — Я допускаю и то, что его здесь нет и не будет, и то, что он скрывается столь тщательно, что не попадался никому на глаза, и то, что его здесь еще нет, но он появится в будущем. Посему перед тем, как мы распрощаемся, я оставлю вам его описание и буду надеяться, что вы сообщите о его появлении, буде таковое случится. Я ведь могу на это надеяться?

— А конечно, — не отводя взгляда, кивнул Шильбах. — Если в наших краях явится малефик, который зазывает жутких тварей и разрушает наши дома, мы немедля же сообщим об этом, не сомневайтесь. Как видится ваш еретик?

— Как крестьянин, — ответил Курт, демонстративно не замечая иронии в голосе переговорщика. — Как обычный крестьянин — крепкий, рослый, сильный, хотя немолодой, под пятьдесят. Серые глаза, крючковатый нос… С ним должен… может быть ребенок. Девочка. Или мальчик, который на самом деле та же девочка, попросту переодетая; возможно, с ним также женщина примерно одних с ним лет, может называть себя Бертой.

Над поляной снова повисла тишина, и во взгляде фельдхауптманна Штайнмара сквозь смесь насмешки и настороженности проступила явная, неприкрытая неприязнь, граничащая с отвращением.

— Инквизиция теперь гоняется за детьми? — уточнил тот, даже не пытаясь скрыть враждебности. — Исключительно на случай, если эти страшные люди попадутся на глаза: а в чем обвиняется эта переодетая девочка? Тоже разрушила город? Угнала чужую метлу? Съела всех соседских младенцев?

Нервно.

Слишком нервно. Слишком уж много аффекта, слишком легко встал на дыбы… Будь это женщина, враждебно настроенная обывательница, которую расспрашивает надоедливый oper, такое поведение было бы понятно, но здесь, доверенное лицо в переговорах, где цена слова — мир или война?..

Свежеиспеченный отец? И ребенок или дети, видимо, долгожданные…

Это бы многое объяснило…

— Нет, — ответил Курт ровно, глядя в глаза фельдхауптманну прямо и открыто. — Это моя дочь.

Да.

Неприязнь во взгляде напротив сгинула вмиг, точно щепоть песка под внезапным порывом ветра, сменившись растерянностью и чем-то, что можно было бы назвать состраданием, будь обстоятельства иными…

— Человека, которого я ищу, зовут Каспар, — продолжил Курт тихо, обращаясь уже не ко всем, а лишь к фельдхауптманну Йосту Штайнмару. — Двенадцать лет назад я столкнулся с ним в деревне, которую он подбил на бунт и бросил, когда выяснилось, что его планы не удались. Не удались они по причине моего вмешательства, и с того дня этот человек определил меня в личные враги; ему мало моей смерти, ему надо уничтожить меня в прямом смысле, раздавить, растоптать, отнять все, что только может иметь для меня смысл и ценность, и вот, наконец, он отыскал способ это сделать. Можно не верить мне в том, что касается его опасности для этих земель, можно не считать, что случившееся в далеком городе Германии как-то коснется вас; в конце концов, это ваше дело и ваша ответственность перед людьми, доверившими вам предводительство и принятие решений. Не стану давить, убеждать, проповедовать, ваш выбор есть ваш выбор; но от этого человека я не отстану и найду его любой ценой и любыми путями. Хочу, чтобы вы это знали. И пусть он знает. И скажите мне, вы сами — на что были бы готовы в моем положении?

Тишина над поляной осталась — раскаленная, тяжелая, точно наковальня, и каждый взгляд Курт ощущал на себе физически; враждебные, острые, как иглы, настороженные — переговорщиков, смятенный и чуть задумчивый — Штайнмара, слегка удивленный — фон Тирфельдера и обескураженный — Фридриха…

— Мы учтем, — наконец, сухо вымолвил Бальдерих Куммер, расправив плечи, и мельком переглянулся с остальными. — На том расстаемся. Темнеет.

Фридрих не сказал в ответ ни слова — то ли намеренно, давая понять, что подобную манеру вести беседы с гецогом и посланцем Императора одобрять не расположен, то ли не совладав все еще с растерянностью; Курт же лишь молча и едва заметно кивнул, оставшись стоять, как стоял. Переговорщики развернулись, направившись к ожидавшим их приземистым флегматичным лошадкам; Штайнмар замешкался чуть дольше, и, мельком обернувшись на уходящих, сделал шаг ближе к Курту.

— За час до рассвета здесь же, вы один, — шепнул он едва слышно, через силу и, торопливо отведя глаза, зашагал прочь.

На поляне осталась тишина — Фридрих растерянно и требовательно смотрел на Курта, явно ожидая объяснений, а майстер инквизитор пытался подобрать слова, не зная, с чего начать.

— Идемте-ка, — нетерпеливо бросил Фридрих, наконец, и Курт, направляясь следом за ним к лошадям, отметил, что впервые за несколько лет их тесного знакомства наследник заговорил с ним таким тоном, да еще и пропустив при этом «майстер Гессе»…

Больше тот не произнес ни слова до самого лагеря, лишь косясь поминутно на своего спутника и чему-то хмурясь. Подле лагеря, оставив лошадей и фон Тирфельдера там же, где адъютор ждал их перед отъездом, Фридрих, не замедлив шага, повел рукой, поманив за собою Курта и тем же движением велев телохранителю оставаться на месте, и отошел чуть дальше, где никто уже не мог его услышать. Он остановился на безлюдном пятачке неподалеку от шатров, озаренных заходящим солнцем, похожим сейчас на растекшееся в низких облаках пламя, и, развернувшись к майстеру инквизитору, сдержанно спросил:

— Это что сейчас было, майстер Гессе?

— Попытка надавить на человеческую слабость, — отозвался он так же ровно. — И, похоже, она сработала, хотя я, по чести сказать, не сильно на это надеялся и уж тем паче не ожидал столь скорой реакции. Наши и их люди расходятся после ваших встреч? Я имею в виду тех молодцев, что заседали там в кустах.

— Да, да, — снова так же нетерпеливо оборвал Фридрих. — Но об этом позже; что это вы ему сказали? Это правда, майстер Гессе? Каспар похитил вашу дочь? У вас… есть дочь?!

Ответил он не сразу: в глазах наследника промелькнуло мгновенное замешательство, позади послышался растерянный вздох, и еще до того, как обернуться, Курт знал, что за его спиной стоит Нессель, услышавшая этот излишне эмоциональный, слишком громкий возглас…

— Откровенно говоря, я был удивлен не меньше, — ответил Курт, отвернувшись, но слыша, как ведьма медленно приближается к ним. — И так сложилось, что он узнал об этом прежде меня. Посему — да, Фридрих, я сказал правду; солгал я лишь в одном: судя по тому, что Каспар не стремился дать мне знать об этом, не пытался чего-то потребовать от меня или к чему-то принудить и не убил ее сразу, подбросив тело мне на глаза — девочке не грозит ничего физически, но она в опасности духовно: она нужна Каспару как воспитанница.

— Погодите, погодите, майстер Гессе, — встряхнул головой Фридрих, окончательно оставив попытки сохранить хотя бы видимость хладнокровия. — В каком смысле? Зачем ему тратить время, силы, зачем воспитывать обычного ребенка, дитя простого смертного, которое не обладает никаким даром?

— Она, видите ли, обладает, — неохотно пояснил Курт, искоса взглянув на ведьму, что подошла и молча остановилась рядом, и наследник, проследив его взгляд, сдавленно проговорил:

— Кхм… Сказать, что вы меня ошеломили, майстер Гессе, это значит не сказать ничего.

— Как ты понял? — тихо спросила Нессель, и он едва удержался от того, чтобы недовольно покривиться — семейная разборка была последним, что хотелось устраивать сейчас, здесь, сегодня, в этих обстоятельствах и тем паче на глазах у наследника Империи.

Фридрих снова взглянул на ведьму, перевел взгляд на лицо своего кумира юности, и Курт мог поклясться, что престолонаследник с трудом сдерживает неуместный нервный смешок.

— Пойду-ка я переговорю с фон Тирфельдером, — сообщил он с тяжелым вздохом. — Обсудим с ним результат сегодняшних переговоров. Жду вас в своем шатре; я скажу Хельмуту, чтобы он пропустил вас обоих, когда вы будете… способны уделить мне минуту для обсуждения дальнейшего плана.

— Как ты понял? — повторила Нессель, когда наследник удалился, и явно преодолевая желание обернуться вслед уходящему; Курт вздохнул:

— Я же все-таки не полный тупица, Готтер. Дело в Бамберге показало, что случайности порой способны удивить, однако я до сих пор слабо верю во внезапно возникшего тотчас же после меня путника, с которым у тебя вспыхнула внезапная любовь. К этому стоит прибавить описанные тобою способности Альты… Я могу скептически относиться к своей избранности, коей вы с Бруно упрямо гвоздите мне мозг, но не могу пренебрегать очевидными фактами; к примеру — собственной устойчивостью к определенным воздействиям, каковой, как я понял по твоим обмолвкам и недомолвкам, обладает и Альта. А Каспар не из тех, кто что-то делает наобум, и если он решил, что знает, кто отец Альты — это так и есть. Да и не стал бы он уделять столько внимания просто одаренному сверхобычно ребенку: к его услугам масса взрослых одаренных, готовых за идею или плату работать здесь и сейчас, а не через десять лет; стало быть, его мотивация выходит за рамки простой практичности.

— А отец Бруно? — тихо выдавила Нессель. — Он… знает?

— Бруно тоже занимает свою должность не за красивые глаза, — отозвался Курт и, подумав, договорил: — Невзирая на прокол с поисками Каспара.

— А ты действительно уверен, что прокололся он, а не ты?

— На переговорах, где я только что присутствовал, я прямо сказал, что явился сюда в поисках одного определенного человека. Назвал его имя. Сказал, что при нем ребенок. Сказал, чей это ребенок. Переговоры закончились тем, что один из фельдхауптманнов, выбрав момент, когда его не слышали остальные, назначил мне встречу этой ночью на нейтральной полосе. Как думаешь, такая реакция стоит того, чтобы счесть ее доказательством моей правоты?

Нессель перевела дыхание — медленно, сосредоточенно и глубоко, осторожно, точно боясь спугнуть близко сидящую птицу, и то, как заколотилось ее сердце, было видно и, кажется, даже слышно…

— Что будет потом? — тихо спросила она, не глядя на Курта. — За все это время ты и виду не подал, что тебя хоть как-то волнует… то, что ты узнал. Ты заберешь ее?

— Так что из этого тебя интересует? — уточнил он. — Взволновала меня эта новость или стану я принимать участие в ее судьбе?

— Второе больше, — помедлив, отозвалась ведьма; он кивнул:

— Тогда ответь на этот вопрос сама. Почему ты молчала все эти годы? — продолжил он, не услышав ни слова. — Была уверена, что меня эта новость оставит равнодушным? Возможно. Или не хотела, чтобы Конгрегация вообще и я лично лезли в судьбу твоей дочери? Подозреваю, что в основном поэтому. А теперь посмотри, как все сложилось, и подумай: есть ли гарантия того, что нечто подобное не повторится? И где она будет в большей безопасности — в вашей глухой деревне или под присмотром Конгрегации? Разумеется, можно запереться с нею в лесу и никуда оттуда не выходить, как когда-то поступила твоя мать… Ты хочешь вырастить Альту так, как вырастили тебя? И сколько, по-твоему, она протянет в такой жизни? И кем станет?

— Ты ее заберешь… — подытожила Нессель.

— Не ее, — поправил Курт с нажимом. — Вас. Полагаю, если ты вспомнишь пожар в Бамберге — не станешь спрашивать, почему это необходимо. Ты, разумеется, могла бы махнуть рукой и сказать, что не боишься вероятной смерти, что спокойно отнесешься к мысли очередного ублюдка замахнуться на тебя, чтобы ударить по мне… Могла бы, если б это касалось тебя одной. Но рисковать вот так просто жизнью дочери ты вряд ли захочешь. И уж точно не должна.

— А если б мы обе были простыми смертными, ты так же беспокоился бы о нашем будущем? — выговорила она обреченно и зло. — Тогда — тебя так же волновала бы наша судьба? Или она тебя интересует именно сейчас, именно потому, кто мы?

— Проблема в том, что ваша судьба интересует не одного меня, — по-прежнему тщательно следя за каждым произносимым словом, заметил Курт. — Сейчас даже не слишком важно, что у меня на уме и в сердце, неважно, как я смотрю на ситуацию, насколько искренен мой интерес к Альте и тебе и в чем его истоки; важно то, что вами интересуются и, поверь, будут интересоваться и другие люди и нелюди. И рано или поздно этот интерес выйдет боком всем — тебе, Альте, мне.

— Тебе-то с чего? — недобро огрызнулась Нессель, и он вздохнул:

— Ну, не думаешь же ты, в самом деле, что мне все равно? Что принесенную тобой новость я воспринял так, будто ты сообщила о постройке новой сторожки или приобретении новой кошки?

— Именно так это и выглядело.

— Это хорошо, — кивнул Курт и, увидев в устремленном на него взгляде хмурую растерянность, пояснил, все так же осторожно подбирая слова: — Я говорил тебе, что для меня иметь близких людей — это роскошь, которую я себе позволить не могу и позволять не хочу. И вот эта роскошь свалилась на меня сама, не спрашивая моего на то согласия, и случилось то, чего я так стремился избежать: в опасности оказались другие люди — из-за моей службы, из-за того, кто я и что делаю, и осознание этого факта меня вовсе не обрадовало. Я не святой и не могу похвалиться прозрачной и чистой, как слеза, совестью, я не имею ничего против того, чтобы стать причиной чьих-то несчастий и страданий, но только в тех случаях, когда они будут заслуженными. Вы с Альтой этого не заслужили.

— И это всё?

— А ты уверена, что сейчас — самое время для решения этого вопроса? Это как-то поможет? Сделает кому-то лучше? Что-то облегчит? Любой ответ лишь всё усложнит и поставит успех наших поисков под удар. Мне не все равно, это все, что я могу тебе сказать. Это все, что я решил для себя, когда мы отправились в Бамберг, и с этим решением я иду дальше; пока я запрещаю себе это решать, если угодно. Я просто не буду думать об этом сегодня: подумаю об этом завтра. Не знаю, насколько от такого ответа тебе станет легче, но другого дать не могу.

— Легче?.. — переспросила Нессель тоскливо. — Я и сама не знаю… Я не знаю, чего бы мне хотелось больше — чтобы ты хоть что-то почувствовал, кроме этого твоего «надо» и «должен», или чтобы остался равнодушным, чтобы исполнил обещание просто потому, что считаешь это своим долгом или потому что так просто положено по каким-то твоим правилам, или… И оставил бы нас в покое. И забыл бы о нас.

— В иной ситуации я мог бы попытаться, — не сразу ответил Курт. — Но они — не забудут. И поэтому не буду даже пытаться забыть я.

Нессель не ответила, снова медленно и размеренно вздохнув и устало отерев ладонью лицо, будто пытаясь сбросить, стереть эту усталость, как прилипшую к коже паутину…

— Когда мы пойдем на эту встречу? — спросила она, наконец, снова с усилием подняв глаза к Курту; он вздохнул:

— Даже не сомневался, что ты увяжешься за мной.

— Только не… — начала ведьма озлобленно, и он перебил, не дав ей договорить:

— Нет-нет-нет. Отговаривать даже не собирался. Бывать в положении, похожем на твое, мне доводилось, посему на собственном опыте знаю, что никакие увещевания тут не помогут.

— В положении, похожем на мое? — с горьким недоверием переспросила она, и Курт недовольно покривился, вдруг поняв, что снова едва не сорвался на излишнюю, ненужную откровенность:

— Да. Останусь жив — расскажу… если останешься жива. Ты ведь понимаешь, куда идешь и на что?

— Конечно, — подтвердила Нессель сдержанно, и он кивнул, развернувшись к шатру, где ожидал завершения их разговора наследник:

— Хорошо. Попрошу Фридриха, пусть подберут тебе одежду из запасов какого-нибудь дрища из его свиты.

* * *

Провожатого, приставленного Фридрихом, Курт отпустил, когда до места назначенной встречи оставалось недалеко и заплутать было уже невозможно; глядя в темноту, вслед немногословному сдержанному человеку, он с невольным одобрением подумал о том, что одному будущий наследник научился точно — подбирать себе приближенных. Разумеется, рано или поздно среди них найдутся тайные враги и предатели, но пока, насколько майстер инквизитор мог судить, Фридриху удавалось формировать свой внутренний круг вполне удачно…

Поляна, на которой этим вечером собирались люди, была безмолвна, пуста и темна — облаков не было, но лунный свет озарял ее едва-едва. Штайнмара все не было, и Курт даже не сомневался, что тот заседает в зарослях по ту сторону уже давненько, следя за появлением майстера инквизитора со спутницей. В том, что наличие неоговоренного спутника пробудит в фельдхауптманне Швица нехорошие подозрения, сомнений также не было никаких.

— Быть может, он не придет, — неуверенно шепнула Нессель, когда спустя несколько минут вокруг так и остались тишина, неподвижность и пустота. — Передумал… испугался или… не захотел стать предателем. Я бы его поняла.

— Женщины… — устало вздохнул Курт и, оглядевшись вокруг, сделал несколько шагов вперед и повысил голос до громкого шепота, разлетевшегося в ночном воздухе отчетливо и ясно: — Майстер Штайнмар! Если вы выйдете к нам, я объясню, почему нас двое. Поверьте, так будет лучше и, главное, понятней. Будь с моей стороны попытка засады — подумайте сами, в этом случае я как раз и маячил бы здесь в подчеркнутом одиночестве.

В ответ прозвучала лишь все та же тишина — долгая, глухая, тягучая; наконец, спустя бесконечную минуту под подошвой громко и сухо треснула сухая ветка, и Штайнмар медленно, точно бы все еще сомневаясь в том, что делает, вышел на открытое пространство.

— Когда я решился на глупость, которую совершаю, — проговорил он тихо, медленно приближаясь, — я полагал, что вы не потащите с собой отряд сопровождения, майстер инквизитор. Мне казалось, что это дело — ваше личное, только ваше.

— Так и есть, — ответил Курт, тоже сделав несколько шагов навстречу и ненароком выдвинув Нессель вперед. — Даже не представляете, насколько оно личное.

Фельдхауптманн остановился, запнувшись на полуслове, и нахмурился, всматриваясь в молчаливую спутницу майстера инквизитора; узкий серп растущей луны освещал землю скудно, однако даже в этом мутном свете не разглядеть того, что перед ним в мужском платье, наспех подтянутом по фигуре, стоит женщина, было сложно.

— Мать, — коротко пояснил Курт таким обреченным тоном, что Штайнмар лишь понимающе кивнул, отозвавшись с понурым вздохом:

— Понятно.

— Я не останусь, — твердо произнесла Нессель, и фельдхауптманн отмахнулся:

— Как вам будет угодно. Вы будете нас задерживать и наверняка погибнете, но это будет не моя забота и не мой грех: я и без того делаю слишком много.

— Мы это ценим, — кивнула ведьма, не дав Курту ответить. — Я понимаю, чего вам стоило принять такое решение, и уверена, что Господь вознаградит вас и в этой жизни, и в грядущей.

— Искренне надеюсь, что до награды в грядущей — еще далеко, — поморщился Штайнмар. — Хорошо. Я проведу двоих. Сразу расставлю все по своим местам, майстер инквизитор, дабы не быть неверно понятным: то, что я делаю, не имеет отношения к делам наших ортов с баварским герцогом и Императором. Я видел человека, которого вы описали, видел ребенка с ним и…

— Вы их видели! — не сдержавшись, выпалила Нессель, порывисто шагнув вперед. — Как она? Она здорова? Цела?

— Цела и невредима, — кивнул Штайнмар и, помявшись, договорил: — Телесно. Но… там явно не все в порядке. Девочка напугана. Я видел их всего два раза, издалека и мельком, но я знаю, как выглядят испуганные дети, которые пытаются прикидываться спокойными. Я полагал, что причиной такому состоянию может быть, например, смерть матери, и это бы объяснило, почему мужчина в летах один таскается с ребенком, занимаясь… — фельдхауптманн запнулся, искоса взглянув на Курта, и осторожно договорил: — такими делами. Но если то, что сказал майстер инквизитор, правда — все выглядит совсем иначе, а ситуацию проясняет еще больше.

— Он сказал правду, — торопливо закивала ведьма. — Этот человек украл у меня дочь — втерся в доверие и похитил, и я даже не представляю, что она сейчас может думать; возможно, он и правда наговорил ей чего-то ужасного, и теперь Альта думает, что меня вообще больше нет на свете, что она одна…

— Альта, — повторил Штайнмар и, перехватив вопросительный взгляд Курта, пояснил: — Я слышал, как он звал девочку этим именем. Один раз. Она отошла слишком далеко от дома, и он окликнул ее.

— От дома? — переспросил Курт многозначительно, и фельдхауптманн, поколебавшись, кивнул:

— Да. Человек, которого вы зовете Каспаром, поселился в охотничьем домике убитого наместника Ури. Прислуги там нет, большую часть года дом стоит пустым, а теперь туда и вовсе никто не станет соваться.

— Кроме вас. Вы для чего-то сунулись. Причем не единожды, а «два раза и издалека»; и вы явно не случайно проходили мимо дома убитого человека в соседнем орте.

— Я все еще могу развернуться и уйти, — напомнил Штайнмар, нахмурившись, и, повстречавшись со взглядом Нессель, недовольно и нехотя отозвался: — Да. Я бывал в окрестностях дома дважды и следил за тем, что там происходит. Да, я это делал, потому что мне не нравится этот человек и не нравится то, что он говорит. Большего я сейчас обсуждать не намерен; если вы действительно готовы сунуться туда в одиночку, майстер инквизитор — идемте, я укажу вам дорогу, но на большее не рассчитывайте.

— Большего и не нужно, — кивнул Курт. — Как уже было сказано, и сказано верно, вы и без того делаете очень много, и мы это ценим.

Глава 36

Солнце жарило немилосердно, убийственно… Как тем летом в Таннендорфе. Это лето вообще чем-то неуловимо напоминало то самое, что двенадцать лет назад изменило историю этой земли и всю расстановку на доске, хотя тот, кто стал причиной этих перемен, до сих пор не признал всецело своей сути — ни как фигуры, ни как того, кто фигуры передвигает. Или попросту не осознал еще. Хотя, зная этого парня, точнее было бы сказать, что признать это он себе попросту не позволяет, опасаясь за собственный разум; одна из слабостей величайшего инквизитора всея Империи — страх утратить рассудительность, страх потерять веру в собственные силы, страх осознать, что не все зависит от него и что-то может пойти не так, вместо того, чтоб принять это как факт и попытаться использовать в своих интересах… Отчасти ему даже можно позавидовать. Наверное, хорошо и удобно жить в мире, который расписан по главам, разложен по полкам, рассортирован по сундукам… И ведь таким этот мир и станет, если эти новые церковники, именующие себя Конгрегацией, победят. Скучным и предсказуемым. Унылый мир слабых людей с унылым богом, соделанным ими из слабого человека.

Он обернулся назад, где за полосой леса осталось поле с выжженными остатками скошенной травы, что отчаянно пыталась вытянуться снова, вымогая последнюю влагу у земли, давно не видавшей дождя. Второй покос в этом году будет скудным…

Каспар встряхнул головой, отгоняя ненужные мысли, и приостановился, вслушиваясь, ловя отзвуки чуждого присутствия, от которого всегда начинали неприятно ныть зубы и словно какой-то холодный слизень пытался вползти в мозг; к счастью, испытывать это ощущение доводилось не так уж часто, но всякий раз, когда требовалась личная встреча — требовалось и немыслимое напряжение силы воли. Каждый разговор с этим пока еще человеком оставлял после себя чувство гадливости, омерзения, граничащих с беспричинной злостью… Впрочем — нет; не всегда такой уж беспричинной.

— Ты заставил меня ждать.

Да, мысленно согласился он с самим собой. Не всегда для этой злости не было причин…

К сидящему на поваленном дереве старцу Каспар приблизился нарочито неспешно и остановился напротив, не став садиться ни рядом, ни на трухлявый пень в паре шагов в стороне.

— Не мне был нужен этот разговор, — ответил он, наконец, когда в морщинистом, иссушенном лице начало проступать уже нескрываемое, откровенное раздражение. — Ты явился сюда, ты напросился на встречу, ты, в конце концов, выбрал для этой встречи это место — не ближний свет, знаешь ли.

— Ты бы предпочел, чтобы я явился прямиком в твой дом? — насмешливо осведомился Мельхиор. — Встретиться в ином месте было нельзя: ведьма может учуять присутствие незнакомой силы, забеспокоиться и спрятаться. Ты же не хочешь, чтобы она перестала отпускать дочь в деревню, играть с твоими резными лошадками?

— Не тронь девчонку, старый хрыч, — с показной доброжелательностью предупредил Каспар. — Она — моя законная добыча.

— Как сказать, — задумчиво возразил Мельхиор.

Он нахмурился. То, что вопреки привычке старик не вспылил в ответ на прямое оскорбление, было не просто странным — подозрительным… Да и вообще этот древний кусок человечины был поразительно добродушен сегодня; таким его прежде видеть не доводилось ни разу.

— Как сказать, — повторил маг. — Если б много лет назад мои люди не пытались отравить Гессе, он не оказался бы в этом лесу умирающим, ведьма не подобрала бы его, они не провели бы вместе несколько дней, и девчонка не родилась бы вовсе… Не судьба ли?

— Твои люди и не пытались. Парень отравился случайно, отпив не из своего стакана. Судьба, да не твоя, — осклабился Каспар и выговорил с расстановкой: — Девчонку — не трогать. Я положил на нее слишком много сил, чтобы так просто отказаться от своих планов.

— Она мне не нужна, — отмахнулся Мельхиор равнодушно, и что-то в этом голосе было, какая-то нотка, сказавшая лучше всяких слов, что старик не лжет. — Я бы лучше ее убил вместе с матушкой и закинул трупы в окно нашего неуемного инквизитора; но если у тебя планы на нее — я бы советовал с ними поспешить.

— Довольно языкоблудия, — оборвал Каспар. — Как я понял, дело у тебя срочное; давай покончим с ним — и разойдемся.

— Безусловно, — кивнул Мельхиор, и в его голосе проступила явная насмешка, которую он даже не пытался скрыть. — Мы можем и разойтись, если тебе этого захочется. Только захочется ли?

Каспар не ответил, лишь демонстративно сложив на груди руки и изобразив преувеличенно скучающий вид; что-то с этим старым пнем определенно было не то сегодня, с чем-то явно важным и необычным он явился на эту встречу, и это что-то, по его мнению, должно было заинтересовать его давнего, но вынужденного союзника. Поторопить старика снова, поддаться раздражению — значило показать растерянность, которая одолевала чем дальше, тем больше…

— Есть дело, — заговорил маг, наконец, так и не дождавшись реакции. — Важное и могущее принести немалую выгоду.

— Кому?

— Мне, — пожал плечами Мельхиор. — Тебе.

— И Бальтазару?

— Бальтазар не в деле, — коротко и категорично отрезал тот, и Каспар почти физически ощутил волну неприязни и досады, плеснувшую в этом голосе. — Его это не касается. Это и тебя касается лишь потому, что мне надобна помощь в определенной… области, которая мне чужда.

Он кивнул; смысла в подобной откровенности не было — никто никогда и не предполагал, что их немногочисленные совместные предприятия имели под собою нерушимую основу в виде братской общности, однако тот факт, что Мельхиор не пытался на эту мнимую общность давить, как то случалось прежде, не ударился в длиннейшие проповеди о необходимости единения сил, говорило о том, что до старика дошло, наконец, как стоит вести дела. Это уже был шаг вперед, следовало признать…

— Я уже положил начало, дело пошло, — продолжил маг. — Согласишься ты к нему примкнуть или нет, свою долю выгоды я получу, пусть и меньшую, учти это.

— Я учел, — холодно отозвался Каспар. — Продолжай. Что требуется от меня, что я этим приобрету, что за дело и кто участвует еще? Какого смертника ты задействовал на сей раз?

— У меня нет смертников, — резко ответил Мельхиор.

Все-таки сорвался, отметил Каспар с удовлетворением. Надолго выдержки не хватило…

Отчего-то эта мысль принесла облегчение, словно что-то в окружающей реальности, что прежде шло не так, как полагается, вдруг распрямилось, развернулось и потекло в прежнем русле, в соответствии с законами мироздания.

— Каждый имеет возможность уцелеть, — продолжал старый маг, с заметным трудом сдерживая раздражение; объяснять свои странные принципы ему явно доводилось не одному только Каспару, и явно не один десяток раз, однако, что столь же явно, выводил его из себя не сам этот факт, а то, что принципы эти, похоже, отчего-то никто не желал понимать и принимать. — Каждому дается по делам его — так ведь сказал человеческий бог? Каждый получает то, что заслужил и смог вырвать у судьбы; если не смог, если судьба оказалась сильнее или, тем паче, если сильнее оказались другие люди — грош ему цена.

— Вот я и дожил до того дня, когда ты начал жить по заветам бога христиан, — хмыкнул Каспар и повысил голос, не дав ему возмутиться: — Черт с ними, с твоими бредовыми идеями; да и не твои они вовсе, а что — твои, того я знать не желаю, не то у самого бред начнется. Говори, что ты задумал, не то мы простоим тут до вечера.

— В деле Игрок, — коротко и озлобленно бросил Мельхиор и, повстречавшись со взглядом собеседника, повторил с нажимом: — Игрок.

— Если это снова какая-то хлипкая авантюра, — не сразу отозвался Каспар, не попытавшись даже скрыть пренебрежение, — если ты решил подставить Петера ради очередного дикого плана с невнятными замыслами и целями, имей в виду: я в это не ввязываюсь. Самому-то не жаль затраченных лет и сил?

— Ты говоришь так, словно я уже собственными руками возвел его на помост и привязал к столбу, — фыркнул Мельхиор, на сей раз то ли совладав с гневом, то ли не найдя для него повода. — А между тем ты даже не знаешь, о чем идет речь и какова его роль. И я растил его не для того, чтобы убрать в сундук и упиваться мыслью о том, что он у меня есть; я растил его для дела, и время пришло.

— Говори уже.

— Когда два года назад Игрок сказал, что нужно добиться его перевода именно в Бамберг, мы не знали зачем, — начал Мельхиор с расстановкой. — Он сам не знал. Мы просто доверились его умению находить нужные линии и идти по ним. Мы знали, что однажды все они сойдутся в нужной точке, и, хотя не знали, в какой и как, терпеливо ждали… И дождались. Бамбергский епископ вернулся на путь ереси, и вот уже более года почти каждый житель города — вольный или невольный участник еретических богослужений.

— Я понял, что работа проделана немалая, — устало и язвительно заметил Каспар, — однако я далек от того, чтобы наслаждаться фактом тайной гадости, подобно разносчику, плюнувшему в пиво. Каков практический выход всего этого? Планируется бунт? Подставить епископа конгрегатам? Подставить им весь город? Выдвинуть Петера героем, раскрывшим еретическую сеть, и продвинуть по службе?

— Мелко мыслишь, — снисходительно заметил Мельхиор. — Впрочем, чего от тебя ждать… У тебя всегда одно на уме.

— Зато в твоем уме слишком много всего и сразу… Так зачем парню было нужно именно в Бамберг? Что он там делает?

— Он направляет линии судьбы в нужную сторону, — снова пропустив грубость мимо ушей, пояснил Мельхиор. — Следит за происходящим, контролирует, развивает план на месте по ходу дела… Производит correctio rerum[130], так сказать.

— В чем план? — оборвал он нетерпеливо. — Кончай наворачивать круги. Итог будет каков?

— А для итога мне нужен ты. Несомненно, задуманное в Бамберге так или иначе завершится, так или иначе даст мне то, что я хочу получить, но для воплощения всей задумки требуются твои умения и знания.

— Даже не могу представить, что такого я знаю и умею, без чего ты не можешь обойтись, — скептически заметил Каспар. — Из-за чего у меня появляются нехорошие подозрения, что слить в канаву ты решил на сей раз уже меня.

— Я бы не отказался, — спокойно согласился Мельхиор. — Однако до того дня, когда, так сказать, Рим будет разрушен, ты мне нужен, посему, как ты выразился, «сливать» тебя я считаю преждевременным… Ты нужен мне как служитель твоих богов.

— Я не служитель, — с деланой мягкостью поправил Каспар, и маг отмахнулся, не дав продолжить:

— Все кому-то служат, даже если о том не знают. Без разницы. Не намереваюсь копаться в дефинициях и забивать голову тонкостями вашей иерархии; мне нужен человек, знающий о падших ангелах всё. Ну, или почти всё, — снисходительно хмыкнул Мельхиор, — ибо ты даже не желаешь знать об истинной сущности своих так называемых богов, которые есть не более чем служители столь ненавидимого тобою Демиурга.

— Не буду вновь начинать богословские диспуты, — отрезал Каспар сухо. — Повторю то, что уже было сказано: даже если «предания», слышанные тобой, правдивы, даже если это так — тем больше я вижу причин, чтобы признать достоинство богов. Если это так — они восстали против собственного создателя, разрушили созданное им мироустроение и основали своё, сумели вырваться из-под его власти и распространить власть свою, отошли от его силы и приумножили свою…

— Да, — едко согласился Мельхиор, — за счет других сил, к коим ты относишься с еще большим презрением, чем к Демиургу и его распятому воплощению. Это не ирония ли? И не пора ли признать, кому ты на самом деле служишь, не пора ли перестать лгать себе?

— Со мной твои штучки не пройдут, — оборвал он жестко. — Давай к делу. Зачем я тебе нужен?

— Затем, что ты изучил своих… богов, как никто другой, ты знаешь их, как никто другой, понимаешь их, как никто другой… И встреть ты одного из них здесь, в этом, срединном мире, выпади тебе случай побеседовать с ним, как с простым смертным — ты с легкостью нашел бы к нему подход, сумел бы сблизиться, войти в доверие. Ведь так?

— Не сказал бы, что с легкостью, — возразил Каспар и запнулся, глядя в лицо напротив, все более сияющее неприкрытым самодовольством; Мельхиор молчал, наблюдая за тем, как проступает в глазах его вынужденного союзника постепенное понимание, и явно наслаждался произведенным эффектом.

Каспар помедлил, заставив себя спокойно прошагать к торчащему из земли корявому старому пню и основательно уселся, упершись ладонями в колени; затем кивнул:

— Говори.

— Ты слышал, что сейчас происходит в Гельвеции?

— Взбунтовавшиеся орты? — уточнил он. — Не моих рук дело. Имперский фогт получил по заслугам — иначе и не могло быть, а дальше пошло само. Возможно, приложил руку Австриец.

— О, поверь, я знаю, что ты не имеешь к этому отношения… Тебе известно о том, как был убит наместник?

— Пристрелил кто-то, — нетерпеливо передернул плечами Каспар. — У меня были другие дела, заниматься Гельвецией не намеревался и потому не интересовался деталями.

— Наместник был убит местным охотником; нелюдимый вдовец, живет в небольшом домике где-то в глуши Ури, с местными общается редко, но у них на хорошем счету. Имел репутацию вздорного, но богобоязненного человека… И вдруг чуть более года назад все изменилось. И без того удачливый охотник вдруг стал удачливым невероятно; молчаливый отшельник, который никогда ни во что не вмешивался, вдруг начал задирать любого, кто ему был не по нраву, включая самого наместника. Глядя на него, подтянулись и остальные, и ощутимо запахло мятежом. А однажды утром наместника нашли убитым.

— Как это связано со мной? — поторопил Каспар, и старый чародей кивнул:

— Я к этому подхожу. Среди людей ходил слух, что такие перемены произошли в нем потому, что он заключил договор с Дьяволом. Охотник получил небывалую меткость, силу, способность исцелять раны, а Дьявол, как водится, душу. Вскоре, однако, слух сменился, и начали говорить, что договор ему предложил вовсе не «враг рода человеческого», а не иначе как бог; правда, не тот, которому нынче принято везде ставить храмы, а один из твоих любимцев, и мало того — говорили, что этот бог теперь обитает в теле охотника.

— Кто? — коротко спросил Каспар, не удержав нетерпение в голосе, и Мельхиор, выдержав паузу, отстраненно отозвался:

— Йиг.

— Игг[131], — сухо поправил он, пытаясь не выдать хотя бы теперь своего замешательства, и старик с нажимом повторил:

— Йиг. Разумеется, слухи есть слухи, — продолжил чародей, демонстративно не замечая раздражения собеседника. — И слухам я бы верить не стал. Собственно говоря, я узнал обо всем и не из слухов, а еще до того, как они распространились, своими путями. Это правда, сейчас, здесь, на земле, в теле охотника, обитает один из падших.

— Стало быть, все сходится, — удовлетворенно кивнул Каспар, и старик нахмурился:

— Что?

— Руны, — в свою очередь не отказав себе в удовольствии насладиться растерянностью Мельхиора, ответил он. — В последнее время они упрямо говорили, что Вотан здесь. Твои слова подтвердили, что это не моя ошибка и не иносказание… Как все произошло?

— Однажды далеко в горах, в небольшой пещерке, охотник нашел три наконечника для стрел. Они были как новые, словно лишь вчера вышедшие из кузни, острые, искусно сделанные, и он забрал наконечники себе. На первой же охоте он заметил неладное: стрела с этим наконечником угодила в зверя, хотя, по его словам, уже выстрелив, он понял, что промажет, что должен промазать, но стрела извернулась сама собой и настигла добычу.

— По его словам? — переспросил Каспар отрывисто. — Ты говорил с ним?

— Пытался, — нехотя ответил Мельхиор. — С ним можно говорить, когда он в себе, но стоит в его сознании проступить разуму Йига — и никакой разговор невозможен. Падшие — все как один надменные, спесивые твари, отчего-то решившие, что они чем-то управляют, на что-то влияют и над кем-то властвуют… За несколько наших редких встреч мне удалось вытащить из этого безумца только основное: присвоив наконечники, не знающие промаха, охотник постепенно впустил в себя падшего; сознательно впустил, по доброй воле, или же Йиг попросту сломал его — не выяснял, это не то, что меня интересует. Они оба бытуют в одном теле, порой главенствует человек, порой падший. Ни того, ни другого политические игры не интересуют, бунт ортов падшему не интересен вовсе, человеку же — ровно до той степени, чтобы «Император оставил их в покое».

— И как он себе это представляет? — скептически покривил губы Каспар, и старый маг пренебрежительно хмыкнул:

— Ты ждешь от вонючего шкуродера мудрости мыслителя?.. Никак не представляет. Он вообще плохо представляет себе, что происходит за пределами даже той части гор, где стоит его хижина, не говоря уж о происходящем за пределами орта и уж тем более Гельвеции. Если тебе это так уж нужно — можешь заняться его просвещением или возглавить бунт гельветов, или что там ты обыкновенно делаешь в подобных случаях… Мне все равно. Однако, должен остудить сразу, идею привлечь такого стрелка для убийства наследника или Императора, если ты сейчас об этом подумал, можешь оставить сразу. Уж на то, чтоб сообразить, что тогда их точно не «оставят в покое», его мозгов хватает, а Йиг сейчас вообще не видит разницы между людьми — ему что наследник, что свинопас, один черт. Но это уже не моя забота; если тебе удастся уломать падшего или человека вмешаться — твое дело. Главное — не в ущерб делу общему.

— Как связаны охотник в Ури и Петер в Бамберге? — не ответив, спросил Каспар. — В чем твое дело и что тебе нужно от меня?

— Мне нужно, чтобы ты кончал возиться с девчонкой Гессе и отправился к Йигу. Немедленно, пока падший не передумал, не бросил занятую оболочку и не ушел; или не выкинул еще что-то, после чего он станет недоступен вовсе.

— Он получил прямой выход в этот мир, осталось освоиться и копить силы, с чего бы ему уходить? Не Инквизиции же он опасается?

— Как оказалось, — отозвался Мельхиор недовольно, — человеческое тело не способно долго выдерживать присутствие падшего, и человек постепенно сгорает. Изнашивается разум, изнашивается физическая оболочка; боюсь, что вскоре охотник попросту умрет.

— Можно найти себе другое тело. В чем дело, чего ты недоговариваешь? Говори все, иначе я и пальцем не пошевелю.

— Йиг что-то ищет здесь, — недовольно отозвался Мельхиор. — Если я верно истолковал его бред, пока я прикидывался не тем, кто я есть, и он всё еще не распознал кое-какие мои, скажем так, особенные уловки — в тех землях могло остаться что-то от давно исчезнувших альбов[132]… Не знаю, что. Этого, уверен, он не скажет и тебе, посему даже не прошу узнавать; тем паче, что, похоже, искомого там нет, и когда он в этом убедится — он уйдет. Словом, времени у тебя мало, и я хочу, чтобы за это оставшееся малое время ты сошелся с ним, втерся в доверие и кое-что у него узнал.

— Втерся в доверие, — повторил Каспар безвыразительно. — К богу. К моему богу.

— У него не так уж много служителей по эту сторону, — не скрывая презрения, заметил Мельхиор. — И я думаю, что именно твое появление его… порадует. Ты ведь преподнес ему неплохой подарок тогда в Праге, верно? Сколько душ ты скормил Дикой Охоте? Двести? Триста? Думаю, он сам вряд ли вспомнит, когда в последний раз ему доставался такой улов… Напомни ему об этом. Сыграй на этом. Расположи к себе. Вот и проверим, столь ли ты хорош, как о себе думаешь, или все, на что тебя хватает, это туманить мозги крестьянам да студентам.

— Что мне надо узнать? — снова не ответив на выпад, уточнил Каспар. — Что такого может знать Вотан, чтобы это могло понадобиться тебе, и что с этого получу я? И ты все еще не сказал, что делает Петер в Бамберге.

— Есть на свете книга, — ответил старый чародей не сразу, на мгновение словно задумавшись над тем, что стоит говорить, а о чем умолчать. — «Магия крови».

— Не «на свете», а у тебя.

— Это не ее название, но так ее обычно называют, — не ответив, продолжил Мельхиор. — Ее создал один из падших… или не один, а несколько, это никому не ведомо, но одно известно точно: воспользоваться ее знаниями могут лишь дети падших.

— Это теория.

— То, что стриги — дети падших? — переспросил Мельхиор насмешливо. — Ох, ты снова за своё… Нет, это не теория, это факт. Первыми стригами стали падшие, жаждущие поддержать в себе силы, но не желающие брать ее у истинных властителей миров…

— Твои тошнотворные твари — властители, да еще и миров? Не смеши меня.

— Но уж точно и не твои божки, кои по сути всего лишь служители, созданные служить, сбежавшие, поджав хвост, когда хозяину не пришлось по нраву то, что они делают. И если тебя интересует дело, с которым я пришел, придется принять эту истину, не закрывая на нее глаза и не дуясь, как ребенок. Первыми стригами стали падшие, — повторил Мельхиор с нажимом. — Из крови они брали силу, но их создания, стриги следующего поколения, уже не могли обходиться без нее вовсе, и им кровь требовалась уже лишь для того, чтобы жить, а не для умножения сил, как их создателям и учителям. Что-то умели и они, но с каждым поколением мастера становились все слабее, и вот уже их почти ничто не отличает от простых смертных, разве что долгая жизнь да отторжение некоторых веществ и солнечного света…

— Я все это уже слышал, — неприязненно поморщился Каспар. — В чем связь?

— «Магия крови» была написана падшими, желавшими, чтобы их детища приблизились к ним и обрели хотя бы часть их силы. Зачем они это сделали — не знаю; то ли кого-то одолели сантименты, то ли падшие желали взрастить себе армию, меня это не интересует. Меня интересует книга…

— Которую ты лет двадцать назад присвоил.

— Это не относится к делу, — с мягкой угрозой в голосе возразил Мельхиор. — К делу относится то, что книга, о которой мы говорим — лишь часть. Есть и вторая. И она написана для людей. Это по сути adaptatio той же «Магии крови» — так, чтобы заключенными в ней тайнами мог воспользоваться человек.

— И?.. — поторопил Каспар нетерпеливо, когда старый маг умолк; тот вздохнул:

— Что непонятного? Я хочу ее получить. Хочу настолько, что даже готов поделиться с тобою тем, что в ней заключено, а к тому приложить еще и довесок, каковой вот-вот будет у меня в руках и ради которого Игрок работает в Бамберге: оружие. Мощное, небывалое. То, что даст невероятное преимущество тебе и заставит конгрегатов пожалеть о том, что их бог не сошел на землю в обещанном им втором пришествии.

— Заманчиво, — кивнул он сдержанно. — А что достанется тебе?

— Книга. И удовольствие наблюдать за тем, как это оружие будет использовано. До неких пределов цели у нас, что ни говори, общие. Оружие это вот-вот будет получено, остались считанные недели…

— То есть, ты хочешь сказать, что вот уже год Петер работает над чем-то значимым, и ты ни словом об этом не обмолвился? — нахмурился Каспар, и Мельхиор равнодушно и холодно улыбнулся:

— Да, я намеревался оставить найденное себе, что тебя так изумляет? Но обстоятельства сложились так, что я не могу справиться в одиночку, а стало быть, придется делиться. Мне нужно, чтобы ты отправился в Гельвецию, сошелся с этим одержимым охотником, вызвал на разговор Йига и узнал у него, где вторая часть «Магии крови». Всё просто.

— Просто? — усмехнулся Каспар хмуро. — Что ж тогда ты не сделал этого сам?

— Он слишком быстро понял кто я и какими силами предпочитаю оперировать, — неохотно признал Мельхиор. — А когда понял — начал изрыгать угрозы, наименьшей из коих было «отправить выползка из Бездны обратно». Не то чтобы он мог причинить мне какой-то вред, но поединок с Йигом мне сейчас ни к чему. Ты же — ты умеешь обращаться с такими как он, знаешь их сильные и слабые места, ты сумеешь разговорить его; скажи ему, что он велик, мудр… что там еще любят слышать эти самозваные божки… Все любят лесть. Впрочем, тебе виднее, как подобраться к нему. Я не уверен, что он сам знает точно, где книга; но уверен, что он сможет это предположить, зная образ мыслей своей братии. Имей в виду: временами разум охотника просыпается, притом невовремя, и перебивает своего хозяина, и подозреваю, что оба они уже начали лишаться рассудка… если он вообще изначально был у обоих. Уверен, у тебя получится. Ну, а не получится у тебя — не получится ни у кого; бамбергское оружие само по себе тоже будет неплохим возмещением затрат, а книгу я продолжу искать, как искал. Времени у меня много.

— Прежде, чем я отвечу, — отозвался Каспар помедлив, — я хочу знать, о каком оружии речь. Если я брошу все и ринусь искать то, что еще, может, и не существует, я хочу знать, что я получу.

— Личного бога, — проговорил Мельхиор с деланой торжественностью. — Ты ведь всех падших почитаешь за богов? Или только тех, кто себя таковыми назвал, а остальные до богов недотягивают?

— Если ты продолжишь в том же духе, я встану, развернусь и возвращусь к своим делам, а книжку, якобы написанную падшими ангелами, можешь и дальше искать сам — хоть до скончания веков.

— И так просто откажешься от возможности получить в свое распоряжение нечто большее, чем ублюдок инквизитора и ведьмы? — с сомнением хмыкнул чародей и, не слушая ответа, продолжил: — Осталось всего несколько недель до того дня, когда в нашем распоряжении окажется некий падший. Он не из тех, что поднялись против Демиурга вместе с Люцифером, и не из тех, кто спустился на землю из интереса к жизни смертных, он не выставлял себя богом и не требовал жертв; жертвы он собирает сам, дела смертных его не интересуют, да и бессмертных тоже, творца своего он давно позабыл, равно как и то, что прочие ангелы, верные и восставшие, есть его собратья. Он не помнит, кем он был и какова была изначально назначенная ему служба: уже неведомое количество веков он тот, кого зовут Ангелом смерти. Я не зря припомнил обещанное богом-человеком его второе пришествие, и ты помнишь, на какой ереси некогда попался бамбергский епископ.

— Ангел смерти? — повторил Каспар недоверчиво. — Вы с Петером хотите призвать Ангела смерти? Да вы оба рехнулись.

— Я сказал, что речь идет об оружии, — напомнил Мельхиор. — Но я не сказал, что Ангел смерти и есть то оружие. Твое оружие — Йиг, которому ты преподнесешь Ангела смерти как желанную добычу, и которого ты явишь людям в его силе и славе, как их истинного и несомненного Спасителя. Неужели ты думаешь, что я стану пробуждать нечто, не ведая того, как это сдержать? Ну, положим, — кивнул чародей, увидев выразительный взгляд, — положим, обо мне ты такое подумать мог. А Игрок?

— Ты мог ему солгать. А кроме того, Игрок — он и есть игрок, Петер легко может однажды поставить судьбу мироздания на кон просто для того, чтобы посмотреть, что получится. Твое воспитание сказалось на нем не лучшим образом.

— Мое воспитание позволило ему выжить, — возразил Мельхиор с нажимом; Каспар фыркнул:

— Я тебя умоляю. Если б ты не ездил по мозгам его родне — ему и не пришлось бы выживать; рос бы он с матушкой-батюшкой среди мажков-нейтралов неведомо где, вдали и от наших глаз, и от инквизиторских, и сейчас, может, жил бы себе припеваючи, зарабатывая на пропитание игрой в кости или продавая корзины… Как вы намерены призвать это существо?

— О нет, — коротко и сухо рассмеялся Мельхиор. — Способ — есть, и он мне известен, это главное, что тебе надо знать. И да: способ не известен Игроку. Посему, если у тебя возникла мысль наведаться в Бамберг и заключить сделку с ним, оставив меня без доли — не выйдет. Итак, ты в деле или нет?

— Я в деле, — коротко кивнул Каспар. — И как скоро мне надо быть в Гельвеции?

— Вчера, — пожал плечами чародей. — Иными словами, бросай свою девчонку и несись туда со всех ног сегодня же, пока тело охотника не выгорело окончательно, а твой Вотан всё еще здесь, а не ускакал на деревянной лошадке[133] неведомо куда.

— Девчонка останется со мной.

— А ты-то в своем ли уме? Тащить с собой чужого ребенка, возиться с ним, ввязываться в дело с такой обузой…

— Девчонка будет при мне, — повторил Каспар твердо, поднявшись, и, перехватив взгляд Мельхиора, добавил. — И да: если у тебя возникнет мысль убить ее, дабы она не мешалась — не выйдет. Если с ней что-то случится, я выхожу из дела.

Глава 37

Первый привал был сделан ближе к полудню. Ведьма все эти несколько часов шагала вперед, не отставая, не прося передышки, не глядя на проводника и не озираясь по сторонам, смотря лишь себе под ноги и следя за дыханием: темп фельдхауптманн изначально задал стремительный, все время пути косясь на Нессель, и, вероятно, втайне рассчитывал, что она не выдержит и решит вернуться.

— Идти еще долго, — подтвердил он догадку Курта, когда все трое уселись для отдыха и краткого перекуса. — Места, которые мы прошли, малолюдны были и прежде, а с появлением герцога фон Люксембурга вовсе опустели; люди стараются держаться от границы подальше… Вы все еще можете вернуться.

— Нет, — отрезала Нессель; Штайнмар вздохнул:

— Эту часть пути вы проделали на воодушевлении. Вас поддерживает и подталкивает мысль о том, что ваш ребенок близко, и я вас понимаю, но против натуры не попрешь, и скоро тело начнет возражать. К завтрашнему утру станет плохо, вы не сможете двинуться, а если и сможете — будете задерживать нас и…

— В поисках человека, укравшего мою дочь, — оборвала его ведьма, — я прошла несколько городов и десятки деревень. Пешком. Чтобы не попасться на глаза недобрым людям, я шла в обход дорог — лесами, полями, однажды болотом. Я в пути уже несколько недель, и эти два-три дня — не то, что заставит меня сложить руки и усесться, жалея себя. Я. Иду. Дальше.

Несколько мгновений фельдхауптманн сидел молча, пристально глядя на Нессель и будто позабыв про открытую флягу с водой в руке, и, наконец, кивнул:

— Тогда понятно.

— Что именно? — уточнил Курт с интересом, и тот кивнул назад, на проделанный ими путь:

— Что я не ошибся в своих подозрениях. Ходока сразу видно. Понятно, когда в пеший путь трогается новичок, домосед, а когда тот, кому такое не впервой; видно, что гористые тропы вашей жене непривычны, но ходить долго и далеко — не в диковинку. А вот про вас такого не скажу, майстер инквизитор.

— Гессе, — поправил Курт, и фельдхауптманн, помедлив, кивнул. — То есть, я ходок хреновый?

— Вы скорее бегун, — хмыкнул Штайнмар. — Дыхание держите ровно, но ступаете широко, нетерпеливо, шаг не держите, пьете хоть и помалу, но слишком часто… Бежать вам привычней, чем ходить. А сидеть в седле еще привычней, чем бежать.

— Охотник? — уточнил Курт с усмешкой, и тот отозвался с таким же коротким смешком:

— Бочар. Но тут многие — охотники так или иначе… Дорога займет дня три, — продолжил фельдхауптманн уже серьезно, не дав майстеру инквизитору погрузиться в обсуждение его биографии дальше. — Один я б уже одолел половину, но с вами… Проведу вас так, чтобы как можно большую часть пути проделать по нашей земле — здесь я знаю каждую кочку и сумею провести вас тропами, где мы никого не повстречаем. Даже с таким крюком мы добрались бы и за два дня, но как я понимаю, вы не намерены просто постучаться к этому человеку в дверь и попросить отдать ваше дитя; стало быть, вечером второго дня придется сделать привал неподалеку от цели, дабы вы оба были в силах. И еще одно. Вы, майстер инквизитор, во всеуслышание объявили, что пришли сюда за этим человеком, и…

— Ландамтманн Ури сообщит ему об этом? — договорил Курт, когда тот замялся; Штайнмар кивнул:

— Да.

— Выбора у меня не было, — вздохнул Курт. — Лезть на чужую территорию без каких-либо сведений и искать иглу в стогу я не мог, как не мог и сидеть в лагере Его Высочества неделями, карауля возможность прижать Каспара. Мы с Готтер и без того потеряли две с лишним недели, добираясь сюда… Да и кто знает, что он за это время может сделать с… Словом, это была единственная возможность, которую я видел на тот момент.

— Я вас понимаю, майстер инквизитор. Но из-за этого… Разумеется, Шильбах не ринется к нему сразу — он уже послал к нему своего гонца, но я… позаботился об этом, преимущество у нас есть.

— Понял, — кивнул Курт, отметив мысленно это «у нас» и собрался было поинтересоваться, что значит «позаботился», но Нессель опередила его, тихо спросив:

— А что вы скажете своим? Ведь вас ждут.

— Мои земляки знают, куда я направился, — не сразу отозвался Штайнмар. — Сражаться за наши вольности — это одно, но раз в Ури привечают колдуна… Люди оттуда последнее время стали слишком часто поговаривать про «обычаи старины», да если б только речь шла о каком-то йодлерфесте… Но я слышал от тех, кому верю, про останки овец, зарезанных под большими деревьями, и про призрачного всадника в облаках при луне. Мы чтим Пресвятую Деву, — Штайнмар достал из-за пазухи небольшой медальон на шнурке и бережно прикоснулся к нему губами, — и такой старины нам не надобно. Мы решили, что чужака следует выдать, а людям Ури знать о том пока не следует. Гонцу же вреда не причинили, но пределы Швица он не покинет еще несколько дней.

— Но если потом всё вскроется и…

— О том, что будет потом, я подумаю потом, — оборвал ее фельдхауптманн и коротким движением указал в сторону: — Идти нам, как я уже сказал, долго, посему на вашем месте я бы вздремнул; что б там ни было, а ходить без сна и отдыха по горам сутки напролет — не женское дело.

Да и не слишком мужское, мысленно договорил Курт, наблюдая за тем, как Штайнмар, аккуратно сложив остатки своей снеди в дорожный мешок, равнодушно вытянулся на земле в паре шагов от своих спутников. Разумеется, ему опасаться за свою жизнь не приходилось — без него майстеру инквизитору со спутницей оставалось бы лишь плутать наугад; а вот насколько в безопасности сам Курт и откровенно клюющая носом ведьма, было под большим вопросом…

— Желай я вашей гибели, — проговорил Штайнмар ровно, не открывая глаз, — я натравил бы на вас своих еще на месте встречи, а то и попросту пристрелил бы, не выходя из того кустарника. Хоти я завести вас в ловушку, чтобы передать кому-нибудь живьем — я мог не раз сделать это прежде, в одном из тех укромных мест, что мы прошли за это время. Передохните, майстер инквизитор, я подрядился быть проводником, а не тащить на своем горбу двух умирающих от изнеможения строптивцев.

— Гессе, — снова поправил Курт; тот едва заметно кивнул, поудобней устроив голову на сложенных под нею руках, и спокойно повторил:

— Передохните, майстер Гессе.

Он переглянулся с Нессель и снова бросил тоскливо-завистливый взгляд на проводника; фельдхауптманн, похоже, уже засыпал, предоставив своим спутникам принимать то решение, какое им заблагорассудится.

Курт вздохнул. Возразить выкладкам Штайнмара было нечем, а попытка подсчитать, сколько часов бодрствования уже за плечами, потерпела полный крах, что само по себе являлось признаком критического утомления — в первую очередь умственного, что уже никуда не годилось; без хотя бы пары часов сна спасителя похищенных детей самого вскоре можно будет брать голыми руками, как младенца…

На отдых Курт расположился чуть в стороне — полусидя, привалившись спиной к огромному валуну и подложив дорожный мешок под затылок, а Нессель пристроилась рядом, провалившись в сон вмиг — кажется, даже раньше, чем успела смежить веки. Сам же он так и не сумел уснуть по-настоящему; наблюдая мысленные нереальные картины, созданные сонным разумом, он при том видел сквозь полуоткрытые глаза неподвижно лежащего Штайнмара, далекие вершины, слышал шум ветра вдали…

Из этого состояния полудремы Курт вынырнул одновременно с тем, как фельдхауптманн открыл глаза, потянулся и нехотя сел, глядя на яркое, какое-то совершенно не сентябрьское солнце; было ли то совпадением или полуспящее сознание отметило, что in potentia опасный субъект перестал быть in potentia безопасным, а потому следует проснуться — он не понял и сам, а задумываться о том не стал. Штайнмар, судя по брошенному на майстера инквизитора взгляду, понял все, однако промолчал, лишь укоризненно и чуть снисходительно хмыкнув.

— Будите супругу, майстер Гессе, — велел он, поднявшись на ноги, и снова потянулся, болезненно поморщившись, когда в пояснице что-то хрустнуло. — Пора двигаться. Пройти нам надо много: хорошо бы до вечера успеть преодолеть Муотаталь[134]; во избежание ненужных встреч я проведу вас по старому мосту, который сейчас почти никем не используется, а он сильно в стороне от основного пути. И совет вам: не прикладывайтесь к фляжке так часто — идти будет тяжелей, да и пополнить запасы воды сможем не раньше, чем через пару часов.

— Благодарю, учту, — кивнул Курт и тоже встал, пытаясь не подать виду, что все тело болезненно ломит от пальцев ног до, казалось, самой макушки.

Боль утихла спустя несколько минут марша — не исчезла совершенно, но отдалилась, а ноющие мышцы втянулись в работу с каким-то нездоровым удовольствием, и по опыту своих мучений в тренировочном лагере Курт уже знал, что, невзирая на это обманчивое ощущение бодрости в теле, назавтра боль будет в прямом смысле адская. Относительно легкий дорожный мешок уже через два-три часа станет оттягивать плечи, точно камень, оружие начнет весить, как хороший бычок, а сапоги будут казаться дубовыми колодками… Как себя будет чувствовать Нессель, он предпочитал не думать. Хотя не исключено, что как раз ведьма-то и останется в куда более приличном состоянии, нежели майстер инквизитор, и впрямь в последние годы более привыкший к седлу, чем к долгому шевелению ногами. Все-таки в чем-то Хауэр прав: тренировками майстер инквизитор в самом деле начал пренебрегать слишком часто…

Озираться по сторонам, любуясь видами, о которых прежде доводилось столько слышать от все того же Хауэра, было затруднительно: Штайнмар вел своих спутников по большей части лесами, и лишь изредка в небольшом просвете можно было разглядеть какую-нибудь далекую вершину, скрытую туманом или облаками. Все остальное время вокруг стеной поднимался лес, под ногами сменяли друг друга звериные тропки, редкие каменистые поляны, какие-то низкие кустарники цеплялись за колени и норовили столпиться и преградить путь непрошибаемой линией обороны; как фельдхауптманну удавалось отыскивать нужное направление, Курт себе не представлял, спустя еще час пути будучи готовым допустить и в нем тоже наличие какого-то ведьмовского чутья.

Нессель приободрилась и даже, кажется, посвежела — то ли впрямь чаемая скорая встреча с дочерью придала ей воодушевления, то ли лес, сменивший, наконец, города и пыльные дороги, каким-то неведомым образом напитал ее силами. Ведьма шагала так же бодро, как и в начале их путешествия, и порой казалось, что дай ей волю — и она оставит далеко позади своего провожатого вместе с майстером инквизитором.

Еще один короткий привал был сделан, когда солнце стало медленно спускаться к поросшим лесами горам: Штайнмар уверенно свернул в сторону, буквально проломившись через плотные кустарниковые заросли, и вывел своих спутников к ручью, из которого все трое пополнили запасы воды и, наконец, напились вволю. Курт и Нессель пили, с трудом удерживаясь от того, чтобы плюхнуться разгоряченными ходьбой телами в ледяную воду; фельдхауптманн пил медленно, мало, сострадающе косясь на обоих и обеспокоенно взглядывая наверх, на неотвратимо нисходящее солнце.

Заставить себя отползти от прохладного ручья на сухую землю Курт смог с трудом, в очередной раз с подозрением скосившись на, казалось, все еще полную сил ведьму, и с непривычным чувством легкой зависти подумал о том, что, быть может, и впрямь дело не в таинственных природных эманациях, питающих ее ведьминскую натуру, а в том, что гроза малефиков Молот Ведьм вправду засиделся на городских делах…

— Не расслабляйтесь, — предупредил Штайнмар, когда Курт откинулся спиной к древесному стволу, переводя дыхание. — Несколько минут — и снова трогаемся. До моста недалеко, перейдем его — и остановимся на ночлег. В темноте здесь ходить небезопасно, легко можно остаться без ноги при неверном шаге, а то и свернуть себе шею.

— Будем готовы в путь, как только скажете, — кивнул Курт и поморщился, когда в мышцах шеи вспыхнул резкий прострел; фельдхауптманн невесело усмехнулся, и Курт, выждав с полминуты, подбодрил: — Говорите, майстер Штайнмар. Вы что-то хотели сказать или спросить, но почему-то передумали.

— Я не хотел бы лезть не в свое дело, — неуверенно отозвался тот, — и не хотел бы сказать, что не верю в рассказанную вами историю о похищенной дочери, но кое-что не вяжется. Пока мы не зашли слишком далеко, пока я все еще могу передумать и отправить вас обратно без риска для ваших жизней, я хотел бы это кое-что уточнить. Ваша супруга сказала, что прошла несколько городов, что она в пути несколько недель… Глядя на нее — верю. Но по вам не скажешь, что эти несколько недель вы шагали вместе с нею.

— Понимаю, — не сразу ответил Курт, переглянувшись с ведьмой. — Не могу сказать, что сам не задал бы подобного вопроса… Primo, Готтер не моя супруга, — вздохнул он. — Secundo, мы с нею не виделись много лет… Откровенно говоря, в последний раз мы встречались до рождения Альты. А если еще откровенней — о существовании дочери мне стало известно, когда Готтер нашла меня и сообщила о похищении. После нашей последней встречи мы расстались… не в самом сильном благорасположении: Готтер была не по нраву моя служба, встречаться со мной снова, как я понял, в ее планы не входило, и, если б не это происшествие, я, боюсь, так и прожил бы жизнь, ничего не узнав.

Фельдхауптманн смерил взглядом майстера инквизитора, скосился на Нессель, с преувеличенным интересом разглядывающую траву у ручья, и понимающе усмехнулся:

— Не любите инквизиторов, Готтер?

Ведьма поджала губы, бросила короткий взгляд на Курта, и, с усилием подняв глаза к проводнику, осторожно и нехотя ответила:

— Тогда не любила.

— А сейчас?

— Сейчас передумала.

— Из-за дочери?

Нессель снова молча посмотрела на Курта, покусывая губу и пытаясь подобрать слова, не зная, что можно сказать вслух, а о чем стоит умолчать, и он пояснил:

— Готтер была со мною в Бамберге, майстер Штайнмар. Не в последнюю очередь именно с ее помощью мне удалось предотвратить то, о чем я говорил вам и вашим товарищам на встрече с Его Высочеством; Готтер просто увидела, чем я занимаюсь на самом деле.

Фельдхауптманн помрачнел, пристально глядя на побелевшее лицо Нессель, и осторожно произнес:

— Я вижу, одно лишь воспоминание об упомянутых вами событиях вогнало бедную женщину в бледность…

— Это и понятно: она не привыкла видеть несколько сотен растерзанных трупов за раз, а также идущую по городским улицам потустороннюю тварь, от шагов которой лопается земля и рушатся дома.

— А вы привыкли?

— Я боюсь, наступают времена, майстер Штайнмар, когда всем без исключения лучше начинать привыкать к подобному. Если и впредь Конгрегации придется держать оборону в одиночку, преодолевая сопротивление самих же тех, кого оберегает — такая привычка пригодится каждому.

— Но вы не ответили, майстер Гессе. Вы — привыкли к такому?

— Хотите знать, часто ли мне приходится иметь дело не с домашними еретиками или деревенскими колдуньями, а с чем-то посерьезней? — уточнил Курт и кивнул: — Да. И все чаще в последнее время. Слишком часто.

— Я прожил в Германии четыре года, в Бремене, — помолчав, отозвался фельдхауптманн, снова посмотрел на солнце, и, упершись ладонью в землю, со вздохом поднялся. — Слышать о работе Конгрегации доводилось много, и надо сказать, слухи были самые невероятные. В том числе и о вас, майстер Гессе. Но самому увидеть что-то особенное ни разу не довелось… Идемте. Надо пройти мост до темноты.

* * *

Старый мост и впрямь оказался старым; сколько лет им никто не пользовался и, соответственно, не чинил, Курт сказать затруднялся: несущие тросы давно и упрямо, но явно безуспешно боролись с гниением, веревочные перила местами лопнули, а дощатый настил зиял пугающими дырами. Высота берегового обрыва здесь была существенно ниже, чем мысленно нарисовал себе майстер инквизитор, однако, случись что, падение даже с такой высоты на камни под стремительно бегущей водой было бы происшествием малоприятным.

Старым мостом, по словам Штайнмара, изредка пользовались охотники, желая срезать путь, и тот факт, что сие хлипкое сооружение не только в теории, но и практически выдерживало вес взрослых вооруженных мужчин, несколько обнадеживал. Однако всё, как известно, однажды случается в первый раз…

Фельдхауптманн прошел по скрипящей, болтающейся из стороны в сторону конструкции первым; сойдя на берег по ту сторону, он обернулся и поднял над головой руку с раскрытой ладонью, каковой жест, видимо, означал, что все идет отлично. Курт, откровенно говоря, в этом сомневался, однако выбирать было особенно не из чего. Следом за Штайнмаром мостик преодолела Нессель, а последним, медленно, всякую минуту ожидая, что доски вот-вот развалятся под ногами, стремительную шумную реку перешел и майстер инквизитор. Фельдхауптманн, убедившись, что все в порядке, лишь молча кивнул и свернул в сторону с едва заметной тропки, уходящей от моста, снова поведя своих спутников через какие-то немыслимые заросли, в которых, кажется, заблудился бы и зверь.

Ночлег случился нескоро. Уже когда вокруг сбились густые сумерки, Штайнмар все шел и шел вперед; шагал фельдхауптманн уверенно и все более ускоряясь, точно курьерский конь в конце пути, из чего Курт сделал вывод, что тот не просто пытается проделать как можно больший путь до привала, а направляется для отдыха во вполне определенное место.

Штайнмар обошел заросшую низкими деревцами скалу, свернув в едва заметный просвет в кустарнике у подножья, и вывел спутников к небольшой площадке под далеко выступающим каменным навесом.

— Здесь можно будет развести огонь, — сообщил он, сняв с плеч дорожный мешок, — отсюда его никто не увидит. Без огня будет несладко: сейчас по ночам уже холодно.

Курт понимающе кивнул и, пристроив свой мешок у каменной стены, молча двинулся на сбор сушняка.

У костра, подставляя теплу ноющие мышцы, все расселись спустя почти час, в молчании поглощая снедь; ведьма неотрывно смотрела на пламя, пребывая в своих мыслях — невеселых, судя по залегшей у губ складке, а фельдхауптманн старательно грел у огня какую-то жижу, перелитую из небольшой фляги в извлеченный из мешка крохотный, похожий на игрушечный, котелок. Запах от густого варева шел травяной, одуряющий, горький, и когда Штайнмар, чуть остудив котелок в сторонке от костра, сделал несколько глубоких глотков, Курт невольно поморщился.

— Выпейте, — велел тот, придвинув свое жуткое зелье к майстеру инквизитору. — На вкус так себе, но завтра ваше тело скажет вам спасибо.

Курт скосился на исходящее паром вместилище, не решаясь взять и, откровенно говоря, не испытывая особенного желания этой решимости набраться; Нессель потянулась вперед, взялась за кривую проволочную дужку и, подтянув к себе, отпила половину. Судя по ее едва заметному одобрительному кивку, что-то во вкусе напитка показалось ей знакомым, и майстер инквизитор, обреченно вздохнув, последовал примеру своего expertus’а.

— Завтра мы пойдем уже по земле Ури, — сообщил Штайнмар, убирая котелок. — Напрямик дорога заняла бы несколько часов, но если идти так, как идем мы, путь съест весь день. Имейте в виду вот что: если мы наткнемся на кого-то, я попытаюсь сделать все, что от меня зависит, чтобы вас не остановили и не причинили вреда. Но и вам я не позволю причинить вред никому здесь.

— Понимаю, — кивнул Курт. — В моих планах подобного тоже не значится… Не возражаете, если я тоже задам вам вопрос, майстер Штайнмар?

— Не возражаете, если я сочту его вопросом, на который не смогу ответить, майстер Гессе?

— Разумеется, — согласился он спокойно. — Если вы просто скажете, что не желаете отвечать, я от вас отстану и не буду более довязываться. Меня просто мучает любопытство в связи с одним фактом… Ваши товарищи заметно старше вас, а вы, как я погляжу, заметно младше меня; в такие годы занимают подобные должности либо наследственно, либо в чрезвычайных случаях… либо за особые заслуги. Должность фельдхауптманна — выборная, стало быть, наследственная передача власти не может иметь места… Вы, как я погляжу, человек, привыкший к не совсем уж обывательскому образу жизни и, готов спорить, неплохой боец. Означает ли то, что ваши соотечественники избрали вас своим представителем и предводителем, что никакие переговоры не помогут, и ставка заранее сделана на войну?

Штайнмар ответил не сразу; молча взглянул на притихшую ведьму, на пляшущие в темноте огненные языки, бросил взгляд в сторону, словно пытаясь отсюда, из-за низкой скалы, увидеть оставшийся за спиною орт, и тяжело вздохнул.

— Я отвечу, — произнес он, наконец. — Но вряд ли так, как вы ожидали… Как я уже говорил, четыре года я провел вдали от дома. Во избежание подозрений и новых вопросов сразу скажу, что никаких особенных планов в этом не было: просто пытался преумножить семейные накопления, но не торговлей, к ней у меня склонностей нет. Однако вольный человек с руками и головой вполне способен составить себе небольшое состояние в Империи, и я это подтвердил собственным опытом. В Швиц я возвратился небедным, сейчас у меня крупнейшая бондарня в орте… А также молодая жена и двое детей. Я был счастливым человеком до того, как все это началось, и то, что началось, мне не нравится. О вашей проницательности я, еще будучи в Германии, слышал невероятные легенды, посему не удивляюсь тому, что вы это заметили, майстер Гессе. И, как я вижу, пытаетесь этим воспользоваться.

— Было бы странным упрекать меня за то, что я хотел бы восстановления мира в Империи, — заметил Курт ровно, и фельдхауптманн понимающе кивнул:

— Разумеется. Но, повторю, моя готовность помочь вам — это желание оградить моих земляков от колдовства и Бог знает еще какой пакости, и — сострадание к девочке, разлученной с матерью человеком, что запродал душу нечистому. Не путайте мои действия с предательством, майстер Гессе.

— А что в сложившейся ситуации будет предательством? — спросил Курт прямо, игнорируя остерегающий взгляд ведьмы, всем видом призывающей его умолкнуть. — Вам не нравится Каспар, не нравится то, что он говорит и делает, вы сами это сказали. Вам не нравится конфликт ваших ортов с Императором. Мысль о настоящей войне, как я подозреваю, вам не по душе тоже. И, полагаю, вы понимаете, что instructor’ы Австрийца, которые разгуливают по вашей земле, высматривают тут явно не место под создание Рая на земле, а вам — всем вам, всей Гельвеции — не светит ничего хорошего, если герцогские люди окончательно начнут чувствовать себя тут, как дома, на вашу землю станут смотреть не более чем как на поле битвы с Императором, а на вас — как на расходный материал вроде досок для ваших бочек. Даже не так; вроде щепок, что от них остаются. И что же, восстановить мир, заручиться поддержкой Империи и поставить преграду посягательствам Австрийца — неужто это предательство интересов ваших соплеменников и вашей земли?

— Тут вы правы, майстер Гессе, — столь же спокойно согласился Штайнмар. — И ваш пришлый малефик мне не нравится, и все, что происходит, и австрийский герцог… Но и от Императора я не в восторге. Вы спросили, почему меня избрали фельдхауптманном? Потому что я единственный, кто жил так долго в Германии. Я жил среди вас, видел вас, слышал вас, узнал вас; я наблюдал, что происходит там, где власть Императора действует повсеместно. И поскольку нам приходится иметь дело с его сыном и провозвестником его воли, люди орта поручили переговоры в том числе и мне. Вероятно, когда все закончится, чести возглавлять их в бою меня лишат, да и я, откровенно говоря, за эту должность хвататься не буду.

— Для политики вы слишком честны, вот в чем проблема, — заметил Курт, и фельдхауптманн уныло усмехнулся:

— Любопытно то, майстер Гессе, что именно с такой мыслью я смотрю на герцога Баварского. Понимаете, в чем дело? Император стар и устал, его враги же все мощнее с каждым годом. Ваша Конгрегация стоит за него горой, но Конгрегация не вечна, а врагов все больше — все эти фюрсты, графы, да и многие бюргермайстеры, кто из них будет подчиняться тому, кто откровенно вырывает у них из рук власть, которую они любят больше, чем своих жён? Наследник — славный парень, мы с ним отлично побеседовали бы на охоте у огня, не будь он герцогом, но правитель из него… Я не вижу в нем правителя. Однажды он сделает ошибку, которая погубит его самого, Империю и заодно с нею — всех, кто хоть чем-то с ней связан. Он не протянет долго. И не протянет долго Империя, она сгорит в большой войне, которая, я знаю, вскоре случится. И я не хочу, чтобы наша земля, наши люди, наши дети были разменной монетой в этой большой игре.

— Уверены, что бондарское дело — ваше призвание? — серьезно спросил Курт, и Штайнмар невесело улыбнулся:

— Я просто умею смотреть по сторонам, майстер Гессе. И слушать. И делать выводы.

— Тогда вы должны понимать, что ваша цель недостижима: жить спокойно вам не дадут. Вообразите себе невероятное: Император махнет рукой и позволит вашим ортам существовать самим по себе, как вам вздумается. Принц Фридрих уйдет отсюда, уведет свои войска… Допустим даже невероятное: все прочие орты, до сих пор держащиеся в стороне от этого конфликта, также захотят совершенной независимости и даже ее получат. Что будет дальше? Вы сами сказали о большой войне, и одну из главных сторон этой войны будет представлять герцог Австрии. В свете этого Гельвеция станет поляной, где будут драться два зверя, и вы не можете не понимать, что ничто живое на этой поляне не останется нетронутым. Засланных герцогом провокаторов и подстрекателей уже принимают здесь за своих — всего лишь потому, что «он тоже против Империи», уже кое-кто говорит, что союз с Австрийцем — не такая плохая идея, что вполне допустимо не просто примкнуть к нему, не просто позволить ему давать советы и указания, но и почти управлять; вспомните, еще полгода-год назад это показалось бы вам немыслимым, а сейчас эти слова звучат все громче, я прав?.. Да, само собою, ваши товарищи полагают, что смогут им воспользоваться, спрятаться за его спину, случись что, но вы сами видите, что происходит: это он пользуется вами и он прячется за ваши спины. Вы для него — не более чем инструмент, оружие в войне с Империей. А война будет, и будет скоро, и если все будет так, как я описал — вам в этой войне не уцелеть. Да, будучи частью Империи, вы все равно ее не избежите, но в этом случае Гельвеция будет крепким суставом одного мощного кулака, тем самым прутом в связке, а не отдельной хрупкой хворостиной.

Штайнмар слушал молча, глядя в сторону, в темноту за тихо потрескивающим костром, и ответил не сразу, подбирая слова осторожно и неспешно.

— Я не скажу, что в ваших словах нет правды, майстер Гессе, — произнес он негромко, с усилием обратив взгляд к собеседнику. — И не скажу, что не думал об этом сам. Я даже сознаюсь, что, когда началась вся эта заварушка, я не знал, во что ввязываюсь. Я полагал, что нашей целью будет лишь возвращение старых договоров, о которых начали забывать. И я не знаю, я не заметил, когда эти цели стали иными, когда всё заместили призывы к борьбе, войне, к союзу с Австрийцем… Это самое страшное, понимаете? Я не заметил, как это случилось и когда. И другие не заметили. Они просто приняли эту мысль и пошли с нею дальше, и теперь вытравить ее будет сложно. Вы спросили, станет ли это предательством — уберечь своих соплеменников от ошибки, а свою землю от разрушения… Это будет правильно, так я вам скажу. Но это будет предательством.

— Вам не нравится то, что происходит, но вы будете по-прежнему это поддерживать? — спросил Курт; фельдхауптманн поджал губы, отведя взгляд к огню, но в ответ ничего не сказал. — А быть может, майстер Штайнмар, именно этого и не хватает миру? Вот таких людей в управлении?

— Каких? — кисло усмехнулся тот. — Не могущих принять верное решение, а потому упрямо идущих по пути гибели и ведущих туда других, потому что так неверно, но правильно?

— Нет. Людей вроде вас. Помнящих еще о том, что есть благо и зло, что значит верность. Вроде принца Фридриха. Знающих, что, если благо достигается злом, это пагуба.

— И вроде вас, майстер Гессе?

— Людей вроде меня лучше встречать как можно реже, — возразил Курт. — А лучше не встречать вовсе. Мир никогда не будет совершенным, и в нем всегда будут нужны те, кто будет нести на плечах пагубу, зло и предательство — чтобы кто-то другой мог блюсти спасение, благо и верность. Я не в восторге от этой роли, но ее кто-то должен исполнять. И то, что сейчас происходит, майстер Штайнмар, все шире открывает двери именно таким людям, вскоре именно без нас будет не обойтись, и это страшно. Но страшней всего то, что таким, как вы и принц Фридрих, придется стать нами. Мне бы этого не хотелось. Я, откровенно говоря, слишком ценю этого парня, чтобы желать ему такой судьбы.

— Не слушайте его, — вдруг заговорила Нессель, и фельдхауптманн вздрогнул, будто лишь сейчас заметив ее присутствие. — Он на себя наговаривает. Мои слова вам могли бы подтвердить много людей, которым он сохранил жизнь и душу.

— Моя душа, боюсь, сейчас висит на краю обрыва в ту самую погибель, — вздохнул Штайнмар и, не дав никому добавить ни слова, подытожил: — Ночь, костер и уединение побуждают к откровениям, о которых завтра можно пожалеть, и я наверняка пожалею. На этом всё, майстер Гессе; да и вам советую занять себя не мыслями о судьбе Империи, а отдыхом. Силы вам завтра понадобятся.

Курт лишь молча кивнул, не став навязывать дальнейшую беседу, а наутро в полной мере оценил всю правдивость слов бочара и фельдхауптманна: лишь для того, чтобы подняться на ноги, потребовалось усилие, граничащее с нечеловеческим — каждая мышца ныла и трещала, как тот старый мост. Нессель была в много лучшем виде, однако усталость и боль, уютно устроившиеся в теле за минувшую ночь, тоже скрывала с заметным трудом. После завтрака и короткой разминки стало чуть легче, однако первый же час пути по все более каменистым и плохо различимым тропам вымотал обоих, казалось, еще больше, чем весь прошлый день.

Привалы приходилось делать чаще — короткие передышки по несколько минут; Штайнмар не возражал, а порой и сам призывал своих временных подопечных остановиться и перевести дух, однако заметно нервничал и при каждой такой остановке отходил чуть в сторону, слушая воздух, как охотничий пес, и пристально вглядываясь в мир вокруг себя. В Ури, как предупредил фельдхауптманн еще утром, вероятность столкнуться со случайным встречным была ниже, но зато грозила куда более серьезными последствиями…

Тропки становились все круче, а пути все извилистей — Штайнмар пытался выбирать дорогу как можно безлюдней; на одной из таких тропинок, прижавшихся к скалистой стене, он остановился и указал вдаль, где за вершинами деревьев едва виднелась проплешина.

— Бюрглен, — сообщил фельдхауптманн. — Деревня, откуда родом убийца имперского наместника. Он ведь тоже вас интересует, так?

Курт медленно перевел взгляд с еле заметной отсюда долины на своего проводника и осторожно уточнил:

— Вы сделали какой-то выбор, майстер Штайнмар?

— Я прежде знал старого Вилли не слишком хорошо, — задумчиво глядя вдаль, отозвался тот. — Но знаю, что за последний год с небольшим он сильно изменился. Пугающе изменился… Однако в деревне он давно не живет, — встряхнувшись, оговорился фельдхауптманн и снова двинулся вперед. — Обитает в своем охотничьем доме.

До самого ночного привала фельдхауптманн более не рассказывал ничего сам и не поддерживал попыток начать разговор, обходясь краткими указаниями по делу; впрочем, чем дальше, тем сложнее было говорить вообще — сил едва хватало на то, чтобы не задыхаться при ходьбе.

На сей раз ночлег был устроен попросту на опушке леса вдали от всех возможных троп, и, как полагал Курт, провести ночь их маленькой группе предстояло без огня, дабы не выдать себя светом костра. Штайнмар, однако, разогнал обоих за хворостом, и когда майстер инквизитор с ведьмой возвратились уже в полной темноте к месту стоянки, фельдхауптманн как раз закончил подготовку будущего очага и оттирал от земли широкий, внушительный нож. В земле были выкопаны две ямки, соединенные между собою перешейком, каковой Штайнмар накрыл ветками и дерном; в углублении побольше он развел огонь, а меньшее, как понял Курт, служило для доступа воздуха. Хворост был сухим, влажная земля внутри ямы быстро высохла и спеклась, едва заметный дымок развеялся, пламя плескалось ниже краев большего углубления ямки, и, будучи всего в дюжине шагов от места стоянки, заметить этот костер было уже невозможно.

— Отличный способ, не знал, — одобрительно заметил Курт, с удовольствием подставляя теплу ноющие мышцы; фельдхауптманн сдержанно кивнул:

— Да, порой бывает полезным.

— Охотничий домик наместника, — произнес майстер инквизитор задумчиво, — это я понимаю; но вы упомянули охотничий домик охотника… Это при том, что у него есть дом в деревне?

— И у меня есть, — неотрывно глядя в огонь, кивнул Штайнмар. — У многих есть. У кого-то халупа со стенами и очагом — просто чтобы укрыться от непогоды на затянувшейся охоте, у кого-то почти настоящий дом, где он живет, пока семья следит за хозяйством в деревне, и из которого лишь зимой уходит… И охотничий дом наместника — это и есть настоящий дом, майстер Гессе. Крепкие стены, частокол, две двери, обе заперты изнутри. Окна высоко от земли, тихо забраться невозможно. Если вы в самом деле не планируете постучать к нему в дверь и потребовать дочь — боюсь, вам придется непросто.

— Значит, вы следили за Каспаром, майстер Штайнмар? — не ответив, сказал Курт. — Дважды проделывали, как я теперь вижу, долгий путь, чтобы увидеть, где и как он обитает…

— Я уже говорил вам: мне не нравится то, что говорит и делает этот человек. Поначалу я полагал, что он служит Австрийцу, но как заподозрил не так давно и теперь уже понимаю со всей ясностью — то, чем является он на самом деле, гораздо хуже и опасней.

Курт молча кивнул и отвернулся к огню.

Глава 38

Этим утром майстер инквизитор поднялся легче — то ли тело приспособилось к непривычной нагрузке, то ли близящаяся цель пути попросту заставила боль в мышцах отступить на задворки мыслей и ощущений. А возможно, дело было всего лишь в том, что на сей раз удалось как следует выспаться: их проводник не поднял своих временных подопечных ранним утром, выгнав в путь, и солнце наблюдало за их пробуждением с высоты, ощутимо припекая сквозь едва пожелтевшую и все еще густую листву. Идти предстояло недалеко, как сообщил еще вчерашним вечером Штайнмар: даже с учетом того, что придется двигаться медленно и петлять, дабы не попасться на глаза случайному охотнику или иному обитателю этих мест, к охотничьему дому убитого наместника они должны были выйти самое большее часа через три.

Нессель, и прежде молчаливая, за все время пути не произнесшая ни единого лишнего слова, сегодня притихла совершенно, словно уйдя в себя, однако Курт не мог отделаться от ощущения, что ведьма, напротив, пребывает повсюду вне себя самой — впереди, на не видной с первого взгляда звериной тропе, слева и справа, далеко в зарослях кустарника и меж древесных стволов, в вышине, средь зеленых вершин… Она шагала уверенно, не спотыкаясь и явно четко разбирая дорогу, однако чем дальше, тем больше казалось, что все же отчасти она не здесь. Фельдхауптманн порой косился на спутницу майстера инквизитора — видимо, каким-то неосознанным, мало понятным себе самому чувством улавливая, подозревая то, в чем сам Курт уже окончательно уверился…

Сам Штайнмар тоже временами погружался в задумчивость, явно решая для себя какой-то важный вопрос, и Курт, ловя на себе брошенные искоса оценивающие взгляды, прекрасно понимал, какой именно. Этим утром фельдхауптманн осторожно поинтересовался его планами касательно проникновения в обиталище Каспара: от этого зависело, когда выступать в дорогу, какими путями и с какой скоростью идти — в зависимости от того, намеревался ли майстер инквизитор штурмовать дом наместника внаглую днем или караулить снаружи в надежде, что девочку выпустят на прогулку хотя бы во двор за частоколом, либо же пробираться внутрь ночью, надеясь застать обитателей спящими.

Последний вариант Курт отмел сразу: лезть в незнакомый дом в темноте, не зная планировки и расстановки сил, не представляя, с чем можно столкнуться внутри, было идеей не из лучших. При дневном свете нападающие (или подстерегающие в зарослях вокруг), конечно, были на виду, однако и сам Каспар тоже, а посему, при всех возникающих в связи с этим сложностях, иного выхода не оставалось…

Штайнмар остановился внезапно, остерегающе вскинув руки и преградив дорогу. Несколько мгновений протекли в неподвижности; Нессель напряженно смотрела на проводника, ожидая слова или немого сигнала, Курт всматривался вперед, в заросли, уже и сам отмечая, что лес стал реже, кустарник жиже, а чуть дальше просматривается что-то вроде тропинки или просто хоженого места. Фельдхауптманн переглянулся со спутниками, многозначительно кивнув, и двинулся вперед медленно, осторожно, делая каждый шаг так опасливо, точно под ногами был тонкий весенний лед. Он остановился снова спустя несколько минут и молча указал вперед, где Курт уже и сам увидел проплешину в лесу и нечто, похожее на едва заметную в зелени бревенчатую стену. Штайнмар снова переглянулся с каждым и, уверившись в том, что был понят верно, махнул рукой, призывая идти за собою, развернулся и так же неспешно и тихо зашагал обратно в лес.

— Осмотреть дом снаружи будет не слишком сложно, — тихо сказал он, когда их маленькая группа отдалилась на достаточное расстояние. — Частокол низкий и не сплошной — он не рассчитан на штурм, поставлен от животных; двор неплохо виден. В частоколе — калитка чуть правее того места, к которому приблизились мы. Дверей в доме — две, одна прямо напротив калитки, другая позади, во второй комнате. Их в доме три или две: возможно — основная, кухня и что-то вроде кладовой или оружейной, а возможно — кладовая это просто часть кухни; начертить вам план или хотя бы просто рассказать точнее я не смогу: внутри никогда не был и представление об устройстве имею только с чужих слов.

— Вы и без того сделали достаточно, спасибо вам, — поспешно возразила Нессель, и фельдхауптманн качнул головой:

— Нет. Недостаточно. Но сделаю.

— Я могу узнать, что вы задумали, майстер Штайнмар? — нахмурился Курт, и тот пожал плечами:

— Пойти с вами, разумеется. Что проку от двух дней моих стараний, если вас там попросту убьют на глазах у ребенка? Со мною у вас будет ровно на один шанс больше.

Курт молча переглянулся с ведьмой, походя отметив, что судя по выражению ее лица, Нессель совершенно не удивилась услышанному.

— Вы сами говорили, что он опасен, — предвидя возражения, настойчиво сказал Штайнмар. — Утомленный долгой дорогой инквизитор и женщина — что это за противники малефику? Быть может, и я не стану ему сильным противником сам по себе, но все вместе…

— Это дурная идея, — оборвал его Курт и чуть повысил голос, не дав фельдхауптманну ответить: — Вы опасаетесь, что он убьет нас, но что, если убьет вас? Что я потом скажу вашей семье? Какими глазами посмотрю на ваших детей? Что я скажу им?

— Что их отец старался быть достойным человеком, которым они смогут гордиться.

— А гордиться живым отцом им было бы не лучше ли?

— Не хороните меня прежде времени, — криво усмехнулся Штайнмар и, наткнувшись на серьезный, тяжелый взгляд, вздохнул: — На встрече с принцем Фридрихом вы призвали меня поставить себя на ваше место, майстер Гессе, так вот сейчас я призываю вас к тому же: поставьте на мое место себя. Вы бы ушли?

— Я могу упасть замертво прямо здесь, — возразил Курт, — и это ни на что не повлияет. Каспара рано или поздно отыщут наши, Альту рано или поздно отобьют, его рано или поздно казнят. От меня не зависит ни будущее государств, ни судьба моих соотечественников. Я просто служитель, каких сотни; не будет меня — на мое место встанет другой, и все будет, как прежде. Вы готовы пожертвовать счастливым будущим собственной семьи? Хорошо, но готовы ли вы столь же легко принести в жертву будущее трех ортов?

— Меня точно так же легко заменят.

— Кем? — коротко спросил Курт, и фельдхауптманн недовольно поджал губы, не ответив. — Давайте скажем вслух то, о чем мы оба думаем, майстер Штайнмар, какой теперь смысл играть в иносказания и умолчания… Вы, верно, один, кто отдает себе отчет в происходящем и сохранил полную здравость суждений. Вы один, кто не боится влиять по этому здравому разумению на ситуацию, а значит, можете и большее — попытаться повернуть ее к миру; сделаете ли вы это — вопрос второй, это решать вам, но вы это можете. Другие, даже те, кто вашему суждению доверяет — не смогут. Кого бы ни поставили на ваше место, это будет во много раз худший выбор. Скверный выбор. Губительный.

— Я могу и не сделать того, о чем вы говорите, — заметил Штайнмар тихо. — То, что сегодня я хочу вам помочь спасти ребенка, не означает, что завтра я столь же легко поверну против своих.

— Это не будет поворотом «против», и вы не хуже меня это понимаете, — возразил Курт. — А кроме того, пока вы живы — есть и надежда, что вы передумаете и примете нужное решение.

— И вы хотите, чтобы я, если вы поляжете здесь, остаток жизни думал о том, что сбежал, бросив в бой женщину?

— Хорошо, — снова кивнул Курт, — посмотрите на это с еще одной стороны. Если с вами что-то случится — этой самой женщине все равно придется несладко. И ей, и мне, и, снова скажу, миру между Императором и Сотовариществом. Ваши люди знают, куда, зачем, а главное — с кем вы направились? Отлично. Стало быть, всем вмиг станет известно, в чьей компании вы были, когда погибли; и кого же тогда обвинят в вашей смерти? И каковы тогда будут шансы на мир, если повсюду будут рассказывать о том, как инквизитор и прихвостень герцога Баварского завел в лес одного из переговорщиков и там убил? А так рассказывать будут, даже не сомневайтесь. Последствия — их вы себе вообразите с легкостью.

Штайнмар обернулся назад, туда, где за стеной деревьев остался дом с частоколом, снова перевел взгляд на майстера инквизитора и, наконец, с надеждой взглянул на Нессель. Та качнула головой:

— Он все говорит верно. Уходите, — мягко попросила ведьма, с усилием растянув губы в улыбке. — Если Господу будет угодно — мы спасем ее и без вас, если же не угодно — вы не поможете, но вместе с собою погубите и других. Уходите, и спасибо вам.

— Идите, — повторил Курт настойчиво. — Не о чем размышлять, у вас нет выбора. Вы не принадлежите себе: вы представитель и защитник ваших земляков, и от вас зависит мир в огромной стране. Разумеется, не от вас одного, но и от вас тоже. Рисковать — нет у вас такого права.

Штайнмар переступил с ноги на ногу, точно конь, не могущий решить, двигаться ли ему вперед или развернуться и сорваться вскачь, снова бросил взгляд в сторону оставшегося в глубине леса дома.

— Это будет… — начал он нерешительно, и Курт оборвал его, уверенно договорив:

— …правильно.

Фельдхауптманн вздохнул, огляделся вокруг, будто пытаясь запомнить это место среди деревьев, глубокое небо над вершинами, траву под ногами, двух людей напротив себя; помедлив, шагнул вперед и решительно, резко, точно боясь передумать, выбросил руку вперед.

— Прощайте, — коротко сказал он, крепко и сухо сжав поданную навстречу ладонь, и, не добавив более ни слова, развернулся и зашагал прочь.

— Это действительно было правильно, — тихо сказала Нессель, когда Курт обернулся к ней, пытаясь подобрать слова. — Я не стану упрекать тебя в том, что ты отказался от помощи. Не оправдывайся. Мы справимся вдвоем или не справимся вообще.

Он молча кивнул, не сказав вслух того, о чем подумал: после событий в Бамберге и без того странная набожность ведьмы приобрела пугающую майстера инквизитора глубину и убежденность.

— Мы справимся, — коротко и уверенно отозвался он, наконец, сбросив наземь свой дорожный мешок, и расправил ноющие плечи. — Оставь сумку здесь: она будет мешать. Либо позже мы вернемся за вещами, либо они нам не понадобятся уже никогда.

* * *

К дому за частоколом они приближались кругами, точно волки к ослабевшей добыче, останавливаясь через каждые два-три шага и вслушиваясь в лес вокруг, до рези в глазах всматриваясь в чащу на все четыре стороны. Лес вокруг был пуст и тих — кроме пения птиц, ничто не нарушало безмолвия, и кроме желтеющей листвы, шевелимой едва проникающим сквозь заросли ветром, ничто не двигалось.

Стоящий на рукотворной поляне дом Курт и Нессель обошли вокруг, осмотрев частокол и калитку настолько вблизи, насколько это было возможно. Калитка была приоткрыта, и сквозь широкую щель хорошо просматривалась часть двора — заросшая притоптанной травой земля, валяющееся одинокое полешко, угол бревенчатой стены дома…

— Открыто, — едва слышно шепнула Нессель, когда Курт осторожно сделал шаг назад и в сторону, пытаясь увидеть как можно больше, уловить хоть какое-то движение там, за частоколом. — Почему открыто?

— Не боится? — так же одними губами предположил он неуверенно. — Охранные заклятья?

— Здесь что-то было, — согласилась ведьма. — Чувствую. Было, но сейчас нет. Не понимаю. И…

Она запнулась, словно опасаясь произнести вслух то, что было в мыслях, и Курт осторожно подбодрил:

— Да?

— И я не чувствую Альты, — еле слышным шепотом договорила Нессель.

Он нахмурился, смерив взглядом незапертую калитку, частокол, молчаливый дом и пустоту у входа…

— Быть может, слишком далеко? Или он не позволяет ничему просачиваться наружу?

Ведьма лишь бросила на него тоскливый взгляд исподлобья, не ответив, и Курт, осторожно переведя дыхание, снова попытался всмотреться и вслушаться, силясь уловить хотя бы отзвук, хотя бы тень движения…

Минуты влачились мучительно долго, унося с собою и ту слабую уверенность, что была; тишина вокруг все больше начинала казаться зловещей и мертвой, а от неподвижности сводило скулы. Нессель стояла рядом, не шевелясь и не пытаясь заговорить, сжав кулак на рукояти своего кинжала; взгляд ведьмы вперился в приоткрытую калитку, дыхание было еле слышным, и вокруг снова запахло морозным воздухом…

Когда Нессель, глубоко вздохнув, зажмурилась, расслабив руку и опустив голову, Курт понял и без объяснений, что ничего ей увидеть не удалось — то ли и впрямь по причине того, что Каспар умудрился укрыть этот дом невидимым покрывалом, не позволяющим нащупать ничего внутри, то ли ведьма попросту побоялась лезть слишком глубоко, чтобы не выдать себя; все это сейчас значения не имело. Важным было то, что стоять здесь вечно нельзя, и, каким бы опасным и глупым это ни казалось, оставалось только одно — преодолеть кусок открытого пространства перед частоколом, войти в эту калитку, а после — и в дом.

Курт сделал шаг вперед, окинул взглядом проплешину в несколько локтей шириной, неровную, с выпирающими тут и там корнями, и, переглянувшись с Нессель, вынул из чехла арбалет. Та распрямилась, заметно побледнев, и молча кивнула.

У границы зарослей, некогда четкой, а теперь полузаросшей, он остановился на миг, собираясь с духом больше для того, чтобы вести за собой ведьму, нежели боясь за себя самого. Отчего-то опасения или хотя бы напряжения не было; в душе ощущалась какая-то туманная пустота, и никак не удавалось осмыслить, что там, впереди, всего в нескольких шагах — завершение долгого, многолетнего пути, погони через годы и города, по дорогам, тайнам и смертям, никак не получалось проникнуться важностью момента или хотя бы ощутить азарт охотничьего пса перед последним броском на выслеженную добычу… Лишь легкая усталость и желание завершить все поскорее, словно сейчас, здесь, не решалась судьба многих людей и не сходились сотни и тысячи нитей прошлого и будущего, а всего лишь выпала возможность закончить, наконец, долгую, изматывающую и уже отвратительно скучную работу…

— Держись за мной, — шепнул Курт тихо.

Несколько шагов до частокола он преодолел за какие-то мгновения; то ли утомление сыграло злую шутку, то ли не так уж был спокоен майстер инквизитор, как мнилось ему самому, однако вырубленное пространство оказалось будто бы меньше, чем казалось оттуда, из зарослей. А быть может, попросту слишком давно это было — работа вне городов или деревень, и какие-то с виду неважные мелочи подзабылись и стерлись, а потому просто не вышло верно оценить расстояние.

В калитку Курт вломился сходу, не пытаясь задержаться снаружи: если какие-то тайные, не видные простым глазом ловушки здесь все-таки есть — Каспар уже в курсе, что к нему наведались гости, а задержка ничем и не поможет, лишь умножив опасность быть обнаруженными. Пустой безмолвный двор шириною в четыре шага он пронесся на одном дыхании, не опуская взведенного арбалета, и остановился лишь у двери в дом, пытаясь услышать, не донесется ли изнутри хоть звук, хоть шарканье подошвы, хоть что-нибудь…

Нессель, застывшая рядом, взглянула вопросительно и, увидев ответный кивок, осторожно нажала на дверь ладонью. Что-то неприятное, холодное шевельнулось внутри, когда Курт понял, что совершенно этому не удивился — тому, что дверь тоже оказалась незапертой; створка подалась легко и тихо, без скрипа, наполовину открывшись и выставив на обозрение часть комнаты, озаренной солнцем, ярко светившим сквозь окно с распахнутыми ставнями. Подтолкнув дверь плечом и открыв ее пошире, Курт медленно прошел внутрь, уже понимая, что дом пуст и безжизненен, что никто не хоронится в дальних углах и не нападет внезапно из потайного закутка.

Нессель шла рядом, прямая, как тростина, бледная, с плотно сжатыми губами; вопросов она не задавала, хотя явно уже понимала, что таиться нет смысла и ни единого ее слова никто здесь не услышит, потому что слышать некому…

Курт остановился на пороге второй, последней комнаты, замерев в проеме и опустив бесполезный арбалет. Это была кухня; некое подобие кладовой представляло собою отделенный деревянной ширмой дальний угол с полками и крюками, массивный стол занимал практически все прочее свободное пространство, а посреди небольшой комнатки, перед очагом, валялся табурет со сломанной ножкой. Ножка лежала в стороне, в избура-красной блестящей луже, залившей доски пола и откинутую в сторону руку лежащего лицом вверх человека с остановившимся взглядом. Широкий кривой разрез поперек горла уже не кровоточил, застыв сухой мерзкой улыбкой, но неуютней всего было то, что перекошенная, безумная улыбка примерзла и к губам убитого…

— Это не он, — чуть слышно пробормотала Нессель потерянно, и Курт кивнул:

— Да, я знаю.

— Мы опоздали…

— Я знаю, — отозвался он глухо.

Вот и объяснение…

Вот почему его не было — того чувства, что долгий путь окончен, что погоня длиной в дюжину лет завершилась, что конец близок: потому что не конец, потому что путь не окончен, потому что снова ничего не случилось, ничего не вышло. Потому что именно об этом еще там, за частоколом, и твердила настойчиво хваленая интуиция…

«То, что вам кажется мгновенным постижением, есть долгая цепочка заключений, которая столь быстро выстраивается в вашем разуме, что лишь малая часть вас самого успевает это осознать»…

Все верно, все логично. Эта неестественная тишина вокруг лесного дома четко дала понять, что внутри никого, и лишь сознание отказывалось принимать эту мысль…

«Существенная часть ваших проблем, в том числе и служебных, в том, что вы нередко знаете множество ответов, но задать к ним нужные вопросы умеете не всегда»…

Помедлив, Курт осторожно прошел дальше, стараясь не наступать в вязкую темную лужу, и остановился, осматривая тело и пол вокруг. Чуть поодаль валялись рассыпанные стрелы и лук с четко видным отпечатком ладони на древке. Следов и вокруг тела было множество, словно с уже мертвым противником его убийца продолжал бороться; на досках кое-где остались потемневшие отпечатки ладоней, местами уже залитые кровью, и несколько густых, жирных пятен, в которых явно угадывались следы башмаков…

— Курт…

Он обернулся, глядя туда, куда указывала ведьма — на пол, где среди размазанных крупных пятен, у самой двери, ведущей из кухни во двор, еле различался след: небольшой отпечаток явно не от взрослой обуви.

— Они ушли, — напряженно произнесла ведьма. — Совсем недавно…

Ответить он не успел, услышав, как в глубине дома едва слышно хрустнули под чьей-то подошвой мелкие песчинки; Курт вскинул руку, призвав Нессель к молчанию, и, приняв арбалет наизготовку, сделал шаг к двери. Шаги различались нечетко; незваный гость ступал мягко и неслышно, и не выдай его та единственная оплошность, не знай Курт сейчас, что в доме кто-то есть — уловить это было бы невозможно…

Палец на спуске он едва сдержал, когда в проеме возникла фигура человека с обнаженным оружием; Йост Штайнмар отшатнулся, вскинув лангемессер для удара, и замер, с заметным облегчением переводя дыхание. Его волосы прилипли ко лбу — сюда он явно бежал.

— Вашу ж мать, фельдхауптманн! — рявкнул Курт раздраженно, опустив арбалет, и отступил назад, пропуская его в комнату. — Вы решили покончить с собой? Зачем вы вернулись?

— Я видел человека, которого вы ищете, — убрав оружие в ножны, отозвался тот и на миг запнулся, бросив мимолетный взгляд на тело на полу. — Как вижу, с Вильхельмом у них вышла размолвка…

— Да, если это и есть ваш каратель наместников, — подтвердил Курт нетерпеливо. — Вы видели Каспара? Где?

— Я покажу, — ответил фельдхауптманн и, развернувшись, махнул рукой, в приказном тоне повелев: — Бегом, пока они не ушли далеко.

— Альта с ним? — уже на ходу спросила Нессель, и Штайнмар, не оборачиваясь, кивнул:

— Да. Они бегут… точнее — он тащит девочку за собой в сторону Ройса[135]. Похоже, что-то пошло не так, и он решил покинуть наши места… Я видел их близко — так близко, что едва успел затаиться, и он меня не заметил. Хотя мне кажется, он в таком состоянии, что не заметил бы меня, даже попадись я ему поперек дороги.

— В каком состоянии?

— Мне кажется, он пьян, майстер Гессе, — на миг обернувшись, с сомнением ответил Штайнмар и, свернув налево, махнул рукой, указывая путь. — Не шатается, но движения слишком рваные, дерганые, лицо шальное, прёт насквозь, не разбирая дороги, не выбирая троп… И весь в крови. Он без рубахи, тело порезано — я не успел толком рассмотреть, но это, кажется, какие-то знаки. Но крови на нем больше, чем может быть от порезов, и теперь понимаю почему. Девочка цела, хотя явно напугана.

Курт на ходу переглянулся с Нессель и прибавил шагу, пытаясь не отставать от довольно резво припустившего фельдхауптманна; тот несся прямо сквозь кустарник, не озираясь и не высматривая направлений, и сбавил ход лишь спустя несколько минут. Штайнмар бросил взгляд вокруг, а после и вовсе остановился, указав прямо себе под ноги:

— Вот тут я видел их… И они свернули сюда, — прибавил он, тронув ладонью свежий слом ветки, которого Курт наверняка бы не заметил, не ткни его сейчас фельдхауптманн в этот след носом. — В ту сторону, видите?

— Да, — подтвердила Нессель, уверенно отстранив майстера инквизитора с дороги и двинувшись вперед.

Курт направился следом, пытаясь увидеть то, что вело Штайнмара и ведьму подобно хлебным крошкам, что видели они, но что лишь post factum становилось заметно ему — надломленные ветки, надорванные плечами и ногами травинки и листья, взрытый башмаками дерн…

— Здесь Альта упала, — глухо проговорила Нессель, указав на пятачок на земле, ничем, на взгляд Курта, не отличавшийся от любого другого места в этом лесу, и в голосе ведьмы проступила неприкрытая, откровенная злость, каковой он ни разу от нее не слышал. — И он протащил ее несколько шагов за руку или волосы…

Штайнмар бросил в сторону спутницы майстера инквизитора удивленный взгляд, однако воздержался и от вопросов, и от неуместных похвал, лишь ободряюще отозвавшись:

— Но она была жива, с ней все в порядке. Вот: дальше они снова бегут вместе, он впереди, девочка чуть сзади… Мы настигнем их, Готтер, верьте.

Нессель молча поджала губы и торопливо пошла дальше, заприметив впереди очередной не видимый Курту след.

Он шел рядом, преодолевая желание выйти вперед — понимая, что в этом нет никакого толку, но внутренне поджимаясь всякий раз, когда впереди, как ему казалось, мелькала чья-то тень. Штайнмар и Нессель шагали все быстрее, и по их обрывочным фразам было ясно, что следы все заметнее, а стало быть, прошедший здесь человек с каждой минутой бежал все быстрее и внимания на препятствия обращал все меньшее.

Пьян, сказал фельдхауптманн? Каспар?.. Вот это вряд ли. Напуган? Чем? Убийством неуязвимого охотника? Бред. Бесцеремонно тащил за собой упавшего ребенка, с которым носился столько времени и которого явно планировал перетянуть на свою сторону? Непонятно. Изменил решение? С чего бы? И почему тогда просто не убил и бросил, зачем тащить за собой девочку, которая его явно задерживает?..

— Он идет к мосту, — уверенно сказал Штайнмар, приостановившись на миг и оглядевшись. — Мост через Ройс. Нам туда.

— Уверены? — уточнил Курт, и тот кивнул:

— Да. Больше ему некуда направляться, здесь кругом леса, никаких жилищ, никаких деревень или замков, только Альтдорф, но это в другую сторону, да к тому же — что ему там делать? Его единственная возможная цель — мост. Ему наверняка когда-то показали карту или начертили ее, или он ее когда-то видел, или иными путями определяет дорогу, но совершенно определенно движется к мосту. Он петляет и снова выходит к этому направлению, потом снова сбивается с пути… Но я-то знаю эти места. Мы можем продолжить идти по следу, если хотите, или срезать путь. Выбор за вами.

Курт переглянулся с Нессель; ведьма с сомнением бросила взгляд вперед, не то приметивши очередной след, не то бездумно, мимовольно, и снова обернулась, глядя потерянно и молча…

— Ведите, — кивнул Курт, отвернувшись от нее и стараясь не думать над тем, чем грозит возможная ошибка. — Если мы будем волочиться так и дальше — мы его потеряем.

— Хорошо, — с готовностью отозвался Штайнмар и, развернувшись, махнул рукой: — Сюда, за мной.

Фельдхауптманн снова припустил почти бегом, насколько это позволяли заросли, снова не особенно выбирая путь, ломясь напрямик; довольно скоро стало заметно, что кустарник поредел, уже не вставая навстречу стеной, а преграждая дорогу отдельными плотными группками. Сам путь пошел под наклон, все круче и круче, и местами приходилось сбавлять скорость, а вскоре и вовсе спускаться шагом, осторожно, придерживаясь за все более редкие и жидкие кусты, и смотреть под ноги надо было уже неотрывно…

— Вот! — торжествующе провозгласил Штайнмар, вдруг остановившись, отчего Курт едва не налетел на него и чуть не кувыркнулся с крутого холма.

Он перевел взгляд вперед и вниз — туда, куда указывал их проводник.

Две фигурки спешили по ровному, как ковер, берегу вдоль широкой ленты реки, обрамленной солнечно-желтой песчаной полосой: одна плотная, массивная, другая — много ниже и тоньше, бегущая за ним изо всех сил, спотыкаясь и не падая лишь потому, что ее крепко держали за руку.

Во рту вдруг пересохло, противно и тонко стукнуло в висках, а рука невольно потянулась к плечу, за арбалетом…

— Теперь не уйдет, — удовлетворенно заметил Штайнмар, и Курт согласно кивнул:

— Да. Мы снова у вас в долгу. Если выживу и встретимся снова — надеюсь, я смогу расплатиться за это.

— Что там говорила ваша спутница? — раздраженно откликнулся фельдхауптманн. — Что вы справитесь, если Господу будет угодно? Так вот, Господу явно было угодно, чтобы я не смог уйти и вернулся. Не тратьте время на пререкания, майстер Гессе, на сей раз вы от меня не избавитесь, и в гробу я видал ваши политические резоны, ясно?.. Вперед, — безапелляционно скомандовал Штайнмар и, не оборачиваясь, побежал вниз с холма.

Нессель сорвалась с места тоже, не задержавшись ни на миг и даже не взглянув на Курта; тихо ругнувшись, он устремился следом, вынимая арбалет на ходу и уже мысленно видя труп неуемного молодого отца, проваленные переговоры, развалины крепостей, дымящиеся деревни, и луга, заваленные телами, с имперским гербом и без…

Ближе к подножию холма Штайнмар свернул в сторону, не выходя на открытое пространство, а побежав под прикрытием подлеска. Фигуры людей на берегу отсюда были различимы четко, лишь временами их заграждали слишком густой куст или группка деревьев, но уже через пару шагов их было видно снова — все ближе и ближе с каждой минутой.

Ближе и ближе…

Уже почти рядом, уже можно было бы различить лица, не будь преследователи позади…

Ближе…

Уже стало видно, что на руках Каспара и впрямь вырезаны знаки, какие именно — различить еще было нельзя, но это явно не было царапинами, оставшимися от ветвей: четкие ровные линии от острия ножа…

Ближе…

Уже можно увидеть, как взметаются фонтанчики песчаной смеси под ногами двух людей там, где трава поредела и пожухла под солнцем…

Ближе…

Уже можно различить детали одежды, увидеть, что у ребенка порван рукав рубашки, можно увидеть массивный кистень за поясом у человека, что его вел…

Уже можно узнать его самого. Узнать легко и тотчас. Спустя столько лет и тысячи лиц — так просто, сразу, с первого взгляда признать того самого человека сперва в едва видимой, смазанной фигурке вдали, а теперь — вот так, со спины… Узнать эти движения, широкий шаг, каждый жест, поворот головы, вспомнить голос — как вдруг оказалось, въевшийся в память намертво, вплоть до малейшей интонации…

— Альта!..

Это прозвучало, как крик — едва слышно обороненное слово, почти шепот, неведомо как пробившийся сквозь звук собственного и чужого дыхания, сквозь шум шагов, сквозь гул мыслей. Слово ударило, как пощечина, отрезвив, встряхнув, как встряхивают за шкирку щенка, с самозабвенным лаем рванувшего к добыче — к чужаку, забредшему на хозяйский двор, и на мгновение словно сместилось что-то внутри и в окружающем мире, дав увидеть со стороны себя самого. Увидеть, услышать, разложить на части и строго окрикнуть себя, одернуть, приказав отбросить все — внезапную ожесточенную радость, и темный, холодный, как зимняя ночь, гнев, зашевелившиеся в душе змеиным клубком, когда память с готовностью подбросила запах гари, хрустящий теплый уголь под ногами, пепельных бабочек в воздухе и почерневшее обезображенное тело на полу у лестницы…

Отбросить всё.

Этого не изменить.

Ничего не изменить. Ничего не вернуть.

Praeterita deсisa[136].

Мертвых не оживить.

То, что там, впереди — в настоящем. Не в памяти, не в мыслях, в реальности.

Альта почти бежала за размашисто шагающим Каспаром, крепко держащим ее за руку; лица девочки видно не было, но Курт не сомневался в том, что на нем застыла болезненная гримаса — Каспар и впрямь двигался как-то странно, неестественно, рывками, как старое колесо, дергая девочку при каждом шаге. Казалось, он порывается взлететь и пытается как следует разбежаться перед тем, как оттолкнуться от земли…

— Сможете снять его отсюда? — на ходу спросил Штайнмар.

— Нет! — не дав Курту ответить, испуганной кошкой прошипела Нессель, на миг даже задержав шаг. — Можно попасть в Альту!

— Не поручусь за себя, — подтвердил Курт, оставив на потом шевелящуюся где-то в глубине, на грани души и рассудка, холодную, как пиявка, и такую же скользкую мысль.

Выстрелить было можно. Если остановиться, перевести дыхание… Хватило бы пары секунд; в лагере Хауэра доводилось делать и не такое. Девять попаданий в мишень из десяти после десятка кругов вокруг корпуса, и не торопливым шагом, как сейчас, а бегом, в кольчуге и с грузом, а не налегке, как сегодня — это был стабильный результат; лучше бывало, хуже — нет. Попытаться было бы можно, но… Да, остается один шанс неудачи на девять шансов успеха, и этой вероятности никак нельзя позволить сделаться явью, но — только ли в этом дело?

Информация. Много, невероятно много информации, уйма фактов, которых никогда больше не представится шанса получить, немыслимая масса сведений, что заключается в нем, в этом человеке, которого отделяет чуть более дюжины шагов. Информация, которая так и останется неузнанной, если сейчас пустить болт ему в спину — открытую и так хорошо различимую…

Ускориться, минута бега, несколько шагов в сторону, на открытое пространство — и бить по ногам, не опасаясь, что болт повстречает на пути помеху, а глаз неверно оценит расстояние. Тогда и промах не будет стоить так дорого.

Курт пригнулся под низко свисающей веткой и прибавил шагу, перейдя на бег, повернул налево, обогнав Штайнмара, и в несколько рывков преодолел редкий кустарник, проскользнув меж ветвей и молясь о том, чтобы под ногами не захрустел не видный в густой траве валежник. Каспар и Альта на три мгновения скрылись из виду, загражденные листвой; на песчано-травяную полосу берега Курт вылетел, вскинув арбалет наизготовку, и замер, остановившись так резко, что, кажется, воздух ударил по лицу, точно каменная стена, перед которой не успел сбавить ход вовремя.

Где-то за спиной зашуршали ветви, что-то хрустнуло, топнули башмаки, послышался растерянный возглас, больше похожий на осиплый, свистящий вздох смертельно раненого, и воцарилась тишина.

Глава 39

Каспар был здесь — стоял лицом к преследователям в нескольких шагах впереди, совершенно не запыхавшийся и в то же время распаленный, будто боевой конь после яростной стычки, горячей, но короткой, такой короткой, что кипящая кровь все еще бурлит и требует драки, требует действия, движения, боя и крови. Кровь была — засохшая на ветру, потемневшая, кровь на штанах, на коже рук, на лице, покрывая его неровной полустершейся коркой; кровь была чужая и своя — из уже подзатянувшихся порезов, складывающих собою руны. Порезы явно были нанесены недавно, скорее всего — сразу после убийства охотника, но уже начали затягиваться, словно миновало не меньше пары дней.

Альту он прижимал к себе одной рукой; светловолосая стриженая девочка в мальчишеской одежде, худая, как цапля, казалась рядом с массивным чародеем щепкой, которую легко можно было сломать двумя пальцами, не приложив даже малейшего усилия. К шее под острым подбородком прижался, как нож, наконечник стрелы, что держал Каспар во второй руке — прижался плотно, но осторожно, не царапая кожу.

— Это стрела Вотана, — произнес Каспар, и голос его был таким же, как и весь он — нарочито сдержанным и даже, казалось, невозмутимым, но вместе с тем каким-то исступленным, как рвущийся с привязи волк. — Ей достаточно царапины, чтобы после тянуть из пореза жизнь, пока не выпьет до дна. Выстрели в меня — и я упаду. Возможно, моя рука просто разожмется, и я уроню стрелу. Возможно — судорога согнет руку так, что я чиркну по коже. Вопрос в том, готов ли ты проверить свою удачу, поставив на кон жизнь своей дочери.

Курт не ответил и арбалета не опустил, продолжая держать человека напротив на прицеле, ощущая нетерпеливый зуд в пальцах; если спустить тетиву сейчас, погоня многих лет будет окончена, решится сразу масса проблем… Но и еще больше — приобретется.

— Стареешь, — заметил Курт ровно, пытаясь следить сразу и за лицом противника, и за его рукой со стрелой. — Прежде ты себе таких дешевых кунштюков не позволял. Нервишки шалят? Похоже, ты перестарался, всё откладывая нашу встречу.

— Тянешь время, пытаясь принять решение? — серьезно отозвался Каспар и еле заметно шевельнул пальцами, удерживающими стрелу: — Я могу помочь. Отсечь все нити. Освободить. Признайся, ты почувствовал облегчение, увидев горящий дом в Бамберге. Выбор, которого ты не должен был делать, мысли, которые тебя не должны были преследовать, привязь, которой у тебя не должно было быть — вот что сгорело тогда. Помнишь, что я сказал в Ульме? Это я тебя сделал. Начиная с того дня в Таннендорфе и продолжая каждым годом твоей службы.

— Благодарствую, — подчеркнуто дружелюбно согласился Курт. — Но дальше я уж как-нибудь сам, если не возражаешь. В чем дело, в конце концов? Ты хотел встречи? Вот она. Или гложет обида, что не ты мне ее назначил, а я сам тебя нашел, да еще и в неудачный момент? Ну, извини. Накладочка вышла.

— Брось арбалет наземь, — велел Каспар, чуть повысив голос. — И подальше.

— …после чего ты ее убьешь в расчете на то, что я взбешусь, потеряю голову и бездумно ринусь в драку. Не. Не пойдет. Давай наоборот: ты уберешь эту ядовитую дрянь от ее горла, отдашь девочку матери, а я, так и быть, с тобой подерусь. Мне, в общем, тоже интересно посмотреть, что из этого получится на сей раз.

— Тебе не интересно, — возразил Каспар, и его губ впервые коснулась улыбка — стылая, нелюдская и вместе с тем какая-то настолько отечески-одобрительная, что Курта чуть не передернуло. — Тебе это никогда не было интересно. Поэтому знаю: отпущу ее — и тут же получу болт в колено; даже не в голову, потому что тебе нужно то, что в этой голове. Меня это не устраивает. Снова повторю то, что было сказано в Ульме: я готов проиграть. Но не так.

— Похоже, мы в безвыходной ситуации, — заметил Курт с показным сожалением, и улыбка противника стала шире и ледянее.

— Не думаю, — проговорил он с расстановкой и вдруг коротко хохотнул: — Инквизитор… Знаешь, в чем разница между нами? Ты человек, веришь в человека и служишь человеку. И этого человека никогда нет, когда он нужен…

— Прежде, чем ты затянешь очередную патетическую песнь о Боге и богах, — оборвал Курт, — отвечу, что у тебя дела тоже не очень. Ты человек, веришь в удравших ангелов и служишь неудачникам.

— Инквизитор, — повторил Каспар, лишь улыбнувшись еще шире, отчего где-то в спине зашевелился мерзкий холодок неясного предчувствия. — Что еще есть в твоем арсенале, кроме заученных слов? Ты лишь пытаешься надавить на мои слабости, считая, что знаешь их, а я — говорю правду. Его здесь нет. И не будет. Ты будешь истекать кровью, твои близкие будут умирать рядом с тобой, но он не придет. Никто не придет. Так закончится мир, не начавшись толком. Так начнется другой мир!

Последнюю фразу Каспар выкрикнул в полный голос — торжествующе, победно, и на миг почудилось — что-то изменилось в этом лице, что-то неведомое и чуждое проступило в человеческих чертах… Чуждое и знакомое, как будто уже давным-давно виденное и отчего-то никак не забытое…

И на миг почудилось — что-то изменилось в этом мире, что-то неведомое и чуждое заклубилось в воздухе вокруг…

На миг почудилось, что за плечом человека со стрелой древнего бога в руке проступила фигура — невнятная, призрачная, но, кажется, с каждым мгновением все более плотная и различимая…

Дева.

Она возникла вдруг, сразу, не соткалась из этой дымки, а будто вынырнула из нее, возникши позади Каспара. Рослая, вровень с ним, крепкая и плотная, будто гладкий камень; и разглядеть было можно каждый мускул, похожий на прочный канат — ни клочка одежды на ней не было, лишь голову скрывал тусклого золота островерхий шлем с личиной, повторяющей каждую черту лица, но сплошной, без прорезей для глаз или рта. Волосы, янтарные, точно пшеничное поле под ярким солнцем, заплетенные в несколько кос, ниспадали змеями…

— Господь Иисус… — сдавленно пробормотал Штайнмар позади, и Курт едва не вздрогнул — он уже успел забыть о фельдхауптманне…

— В этом и разница, инквизитор Курт Гессе, служитель бога-человека! — уже с откровенным смехом выпалил Каспар; лицо его перекосилось, точно от боли, но глаза сияли экстазом, а голос становился все громче, плотнее. — Твоего бога нет здесь, а потом и не будет вовсе — его позабудут, как забывают всех людей! Тебя — забудут. Мир, за который ты бьешься, ничего не стоит, и в первую очередь — не стоит памяти. Мой мир — это память, память через века, до скончания веков! Я сражаюсь за память! За душу мира! За моей спиной — поколения! За моим плечом — дитя битвы!

— Ты будешь биться.

Какой-то ненастоящий, металлический голос девы, исходящий из-под личины был невыразителен и холоден; медленно поднялась рука, направив указующий перст на Курта, и голос повторил:

— Ты будешь биться.

— Он будет! — провозгласил Каспар упоенно. — О, как он будет биться за свой мир, за свое будущее! Как никогда и ни с кем!

Рука у детской шеи мелко задрожала, и острие наконечника едва не задело кожу; палец Курта на спуске напрягся, готовясь сжаться, потому что стрелять, похоже, все-таки придется — наудачу…

— Ты говорила — это нельзя… — вдруг пробормотала Альта.

Девочка смотрела за его плечо, туда, где стояла Нессель; смотрела растерянно и испуганно, почти умоляюще, будто мать потребовала что-то сделать, что-то невероятное, что-то непостижимое, чего делать было нельзя…

— Можно! — рявкнула ведьма повелительно. — Ну!

Пальцы Каспара, держащие стрелу, напряглись и, кажется, отсюда было видно, как белеет от нажима кожа там, где она соприкасалась с древком.

Альта зажмурилась, и ее лицо искривилось, словно ей в руки бросили набитый железной рудой мешок, повелев удержать во что бы то ни стало. Сжав кулаки и втянув плечи, Альта завизжала…

Палец Курта на спуске сжался, тетива арбалета распрямилась, послав болт вперед, и в голове даже, кажется, успело промелькнуть что-то вроде молитвы.

Визг Альты был истошным, оглушительным, так, что на миг заложило уши, и оттого не было слышно, как вскрикнул Каспар, лишь по судорожно распахнутому рту угадалось — он закричал, прежде чем, конвульсивно раскинув руки в стороны, немыслимо выгнуться назад, удерживаясь на ногах только страшным усилием. Болт, выпущенный Куртом, прошел на какой-то волос над его плечом, не задев, и пронесся через грудь стоящей за плечом чародея девы, словно сквозь ничто…

Внезапно личина лопнула со стеклянным звоном и разлетелась, обнажив ее лицо — вытянутый череп с провалами глаз. Косы вскинулись за спиною, точно подхваченные порывом ветра, расплетаясь, распадаясь на локоны; локоны взвились, янтарь на глазах темнел, обращаясь густой черной дымкой, и тело девы тоже будто рассыпалось, распалось, закрутившись темным вихрем…

Альта сорвалась с места, болезненно скорчившись; разделявшие ее и Нессель пять-шесть шагов она преодолела какими-то немыслимыми прыжками, точно больная кошка с переломанными лапами, и ведьма ухватила ее за руку, оттащив себе за спину. Каспар ослепленно зажмурился, встряхнул головой и распрямился, расправив плечи. Штайнмар шагнул вперед на подгибающихся ногах, с обнаженным лангемессером, явно понимая, что проку от него не будет, и Курт успел мимоходом удивиться тому, что очнувшийся, наконец, от ступора фельдхауптманн не дал дёру…

Темный вихрь налетел прежде, чем он успел перезарядить арбалет, выбив его из рук и повалив Курта на землю; он откатился в сторону, избегая возможного удара, и поднялся рывком, выдернув меч из ножен. Нессель, Альту и Штайнмара он не видел, как и не видел больше девы ни в одном из ее обличий, лишь темное туманное пятно маячило где-то в стороне, почему-то всегда в стороне, и никак не удавалось развернуться и увидеть его целиком…

Я могу помочь. Отсечь все нити. Дать свободу решать…

Они должны были остаться здесь, по левую руку, в двух шагах, но речной берег словно невозможно раздался вширь, и это темное облако виделось где-то там, вдалеке, словно его больше и не было, словно просто в этом осеннем воздухе растворялись его остатки…

Выбор, которого ты не должен был делать, мысли, которые тебя не должны были преследовать, привязь, которой у тебя не должно было быть — вот что сгорело тогда…

— Ты слышал, что она сказала? — выпалил Каспар; он стоял напротив, всего в нескольких шагах, выразительно покачивая кистенем, и от того, что в его голосе по-прежнему не было ни тени злости, стало не по себе. — Ты будешь биться! Так или иначе!

Курт медленно перевел дыхание, все еще пытаясь разглядеть хоть краем глаза темное пятно или скрытых им людей…

…привязь, которой у тебя не должно было быть…

— Время пришло! — объявил Каспар торжественно, приглашающе раскинув руки. — Молись, если хочешь, служитель бога-человека. Молись, потому что тебе это понадобится! Я — рука Судьбы! Я наполнен силой Вотана! Я пил кровь падших ангелов!

— Угу, — согласился Курт сумрачно, вынимая левой рукой кинжал. — И, как я посмотрю, эта штука неплохо штырит.

Каспар сорвался с места неожиданно молча и с поразительной легкостью, и этого текучего, скользящего движения Курт тоже никак не ожидал от человека такого сложения и в таком состоянии; гирька кистеня вдруг как-то сразу оказалась рядом, он отшатнулся, отпрыгнув назад и едва не упав…

Песок. Точно. Под ногами же песок…

Бегать и драться на ровной чистой площадке может любой засранец…

Гирька зигзагом бьет в грудь; уйти влево, изогнувшись змеёй, шаг шире, ступни ставить с носка, врываясь в песок, чтобы сохранить равновесие, и снова в сторону — прыжком…

…во время боя не думать, куда ступить и как двигаться…

Как это было просто когда-то, как легко наступало то самое озарение, само собой, как дыхание…

Восьмеркой бьет цепь, не давая отклониться ни в одну сторону; прыжок назад… Держать равновесие, держать дыхание, пытаться предугадывать удары…

Однажды ты осознаешь, что видишь противника насквозь. Видишь его удары до того, как они нанесены, успеваешь сделать два движения и обдумать четыре, пока он совершит одно…

Как это было просто когда-то, это всегда было просто — мгновения, растянутые, как смола, секунды, вмещавшие в себя целый мир и множество событий и мыслей, и почему так тяжело пробудить это сейчас?..

Страх?..

Злость?..

Пригнуться — и назад, в сторону и снова назад…

Человек может всё. Запомни.

Debes, ergo potes…

Он будет! О, как он будет биться за свой мир!..

…мир человеков…

Долгих лет тебе, Хауэр. И уж прости, если ученик не оправдает вложенных трудов.

Стоишь на ногах, Гессе?.. Славно. Тогда — бегом!

Да. Бегать придется много.

Вдох. Прыжок назад.

Выдох…

Спокойно.

Все просто.

Хорошо, что сегодня без кольчуги, оставил в лагере, чтобы не добавляла лишнего веса в пути. Теперь легче двигаться. Жаль, что меч не закрепил по-походному, ножны у пояса слегка мешают, но это терпимо. Чем бы Каспар ни накачался, каким бы ни казался быстрым, что бы там ни было — он выше, тяжелее, а значит — медлительней. Не сейчас — так будет потом. Лишь бы не оказалось у него в запасе еще одной твари, а с человеком — человек совладает. Не проблема. Бывало и хуже. Надо лишь двигаться, двигаться быстро и спонтанно. Вымотать. Сбить с ритма. Навязать свой. Увлечь с песка на траву, на ровную чистую площадку, на которой сможет бегать и драться любой засранец…

Вправо!

Назад!..

* * *

— Назад!

Она сама не знала, почему это крикнула и как успела — принять решение и тут же пожалеть о нем, и снова в нем утвердиться, а потом сделать шаг, толчком отшвырнув оцепеневшего фельдхауптманна назад и встав между ним и бестией.

Альта тоже крикнула что-то, но слов Нессель уже разобрать не смогла: в голове вспыхнула, как внезапно проснувшееся солнце, пустая гулкая тишина — и мир исчез…

Нет души.

Нет тела.

Нет этого мира и того мира.

Нет разделения на то и иное.

Есть лишь всё вокруг — и единое, единственное и неделимое я вместо себя самой…

Бестия налетела будто сразу отовсюду, охватив удушливым черным туманом — туманом исступленных мыслей и чудовищных образов, и стиснутый со всех сторон рассудок громко запротестовал, закричал в панике, требуя прекратить, не видеть, не слышать, не противиться, лишь бы все кончилось, кончилось прямо сейчас, все равно как, лишь бы…

Выставленные перед собой ладони заныли, мышцы свело болью, словно в вытянутые руки с разгону врезалась телега, наполненная доверху тяжелыми бочками, и на миг показалось — затрещали кости и смялись, как воск, суставы, а легкие сжались, будто пустые мехи. Жуткий череп бестии приблизился вплотную — лицо к лицу, глаза в глаза, дыхание в дыхание…

Есть лишь всё вокруг…

Сейчас всё иначе, чем в том городе, накрытом гнетущей силой, чужой сетью. Сейчас сам мир — словно большая прозрачная паутина, мир — натянутые до звона нити взаимосвязей, сейчас есть возможность, есть силы ее увидеть и в нее вплестись. В самый центр, где сходятся все паутинки, где мир — там, за черным туманом, и здесь, под ногами — соединен воедино.

Под ногами песок. Лишь бы не упасть… Держаться за эту нить, она материальна, она дает опору. За спиной люди. Эта нить важна. Держать, что бы ни случилось, держать до последнего. Лес неподалеку… Хорошо. Лес — это нить, придающая сил. Она тоже важна, за нее надо потянуть, зацепиться — и тоже держаться…

Бестия. Зловещая бестия, обступившая со всех сторон и смотрящая в лицо, в душу, в мысли…

«Дитя битвы за моим плечом»… Дитя битвы. Дева, собирающая души погибших. Идущая за плечом Вотана и его служителей.

Откуда это вдруг всплыло?..

Неважно…

«Его нашли далеко от замка, одного… он убегал от кого-то… чем надо было напугать рыцаря с боевым прошлым, чтобы он выскочил из собственного жилища в чем был и бросился наутек?»…

Не забываться. Только не забываться, только не забывать, зачем она здесь. Не забывать, где это — «здесь». Не пытаться уйти, чтобы не быть здесь…

Соберись!

Работать.

Бестия. Зловещая бестия, обступившая со всех сторон и смотрящая в лицо. Эта нить крепче прочих, бестия чужда этому миру, людскому миру, но нить не лишняя, не оборвать так просто — она уже связана с людьми, людскими мыслями и деяниями, с их последствиями и отголосками, и даже если была когда-то чем-то нездешним — стала частью всего…

— Пошла прочь, тварь, здесь тебе поживиться нечем!

Это свой голос? Или мысль?..

Неважно…

Прочь. Ты опоздала, этой не твой мир, это давно не твой мир и не мир твоего владыки.

Эта нить крепче прочих, не оборвать так просто…

Значит, это будет непросто.

Мир — натянутые до звона нити взаимосвязей, но сейчас есть возможность, есть силы…

Силы… Силы на исходе. На исходе и тают, как снежинка на ладони…

Прочь, тварь…

Чьи-то руки обхватили за талию, крепко вцепившись в одежду, к ноге прижалось тонкое маленькое тело, и светлая макушка оказалась совсем рядом…

«Держись, мам. Я помогу»…

* * *

Человек может всё.

Стоишь на ногах, Гессе?..

Да. На траве легче.

Назад, вправо, снова прыжок в сторону и удар — первый удар за все это время, опасный, вблизи…

Меч рвануло из руки, едва не вывернув пальцы, и в локте вспыхнула боль, ринувшаяся к плечу и отдавшаяся короткой вспышкой где-то в затылке. Ладонь разжалась, выпустив обвитый цепью клинок, и тот, сверкнув на солнце мутной молнией, отлетел прочь…

Доля мгновения…

Однажды ты осознаешь, что видишь…

Вот она!

Та самая часть короткой секунды, когда цепь унесла груз далеко в сторону и еще не вернула для нового удара, а вторая, безоружная рука противника отставлена чуть в сторону для равновесия и потому сразу ударить не сможет тоже…

Вперед.

Не думая, не просчитывая больше.

Пригнувшись, слыша гул воздуха под пролетевшей над головой цепью с тяжелой гирей. Наземь — кубарем, в ноги, толкнув в колено плечом и почувствовав, что противник пошатнулся, сбился с ритма и равновесия. Котом извернувшись на траве, извернувшись так, как никогда бы и не ожидал сам от себя — отпрянув в сторону от нового удара. Захватив ногами ноги противника и извернувшись снова, вкладывая в толчок всю массу тела и всю силу — всю, какая осталась…

Wagen gewinnt…

Хауэр бы не одобрил — und wagen verheust[137].

Рядом с плечом в дерн врезалась тяжелая гиря, брызнув в лицо клочьями корней, травинок и песка, колени чуть не вывернуло в обратную сторону, едва не переломив суставы…

Каспар рухнул лицом вверх как-то разом, будто подсеченное дерево, издав сдавленный рык, и показалось, что в этом зверином звуке впервые за все это время прозвучало что-то совершенно человеческое, обыденное, привычное. То же разочарование, та же обида на себя, мир вокруг и несправедливую судьбу звучала в похожем раздраженном рёве старших собратьев по шайке, когда им случалось быть побежденными в драке, особенно — побежденными младшим…

Вывернувшись на траве, Курт выпустил рукоять кинжала, уперся ладонями в землю и, рывком распрямив ноги, обеими пятками ударил упавшего под челюсть. Ощущение было таким, будто врезался ногами в землю, спрыгнув с высоты собственного роста; и через этот удар, кажется, истекли последние силы — уже даже не те, что отводились для боя, а те, какие оставались всего лишь на то, чтобы дышать и двигаться…

Встать, Гессе!

Встать…

Хотя бы уже не «бегом»…

Курт поднял себя на ноги рывком, уже не зная, какие силы и откуда для этого берутся, и не думая о том, а не рухнет ли он сам здесь же через мгновение и, в отличие от поверженного противника — замертво…

Каспар не шевелился; он лежал на редкой траве, истоптанной и вмятой в песчаную почву ногами поединщиков — раскинув руки, запрокинув голову и закрыв глаза, а из уголка приоткрытого рта вязко, будто нехотя, просачивалась крупная красная капля. Это отметилось как-то между делом; то ли осознание свершённого еще не дошло окончательно, то ли просто усталость достигла предела, и было уже все равно…

Курт подобрал кистень и отбросил его подальше, убрал в ножны кинжал и, приблизившись к бессознательному телу, присел на траву рядом. Посекундно косясь на неподвижное лицо, он расстегнул пряжку ремня Каспара, потом, ухватившись за массивное плечо и упершись коленями в землю, с натугой перевернул его лицом вниз и завел руки за спину. Собственные руки работали сами по себе, движения были привычными и механическими, как учили: «забрать ремень, стянуть руки арестованного за спиной — запястье к локтю, следить за лицом — не очнется ли, за ногами — не вздумает ли ударить, прикидываясь беспамятным»… На ноги пришлось употребить ремень собственный, но с этой потерей ввиду важности добычи можно было и смириться.

Вот и всё.

Всё…

Теперь можно подняться на ноги снова. Перевести дыхание. Сделать шаг в сторону — ближе к кромке воды, к песчаной полосе. И оглядеться, удостовериться, предчувствуя снова увидеть пустоту… И увидев то, что увидеть не ожидал, но надеялся, вздрогнуть.

Они почти уже приблизились — трое, медленно бредущие по берегу сюда. Точнее, шли двое — Альта, спотыкающаяся и понурая, и так же через силу шагающий парень, который совершенно точно должен был быть фельдхауптманном Штайнмаром, но что-то в нем было не так, что-то не то… Разбираться, думать, что именно — сейчас не хотелось, сейчас взгляд сам собою прикипел к тому, что он нес. Женское тело в наскоро подогнанной по фигуре мужской одежде. Голова ведьмы лежала на плече фельдхауптманна, одна рука покоилась у нее на коленях, а вторая висела безвольно, мерно раскачиваясь в такт шагам.

Курт медленно опустился на траву, осев на колени, бездумно и механически бросил еще один взгляд на лицо связанного противника, отметив: по-прежнему в беспамятстве; и снова поднял глаза на трех людей, что были уже в десяти шагах от него… в пяти…

Альта остановилась рядом, глядя на поверженного Каспара настороженно, но, как показалось, без страха, лишь сделала короткий шаг в сторону и осталась стоять. Штайнмар осторожно опустился на колени и бережно переложил ведьму со своих рук наземь, не глядя по сторонам, не смотря никому в глаза, лишь искоса взглянув на тело за спиной майстера инквизитора.

— Простите, — глухо, с усилием выговорил Штайнмар. — Я… ничем не сумел помочь.

— С этим вы ничего и не могли поделать, — едва слышно пробормотала Нессель, не открывая глаз.

В груди словно что-то лопнуло, что-то похожее на бочковый обод, сдавивший легкие, и застывший в них воздух вырвался вовне с хрипом, как у больного…

— Зараза… — выдохнул Курт, сам не понимая, чего в этом тихом возгласе больше — облегчения, злости на себя или, может, было что-то иное, о чем даже сейчас не думал, не хотел, запретил. — Я уже начал прикидывать, во сколько обойдется твое пышное отпевание.

— Я хотела помочь, — с явной обидой в голосе сказала Альта. — Но мама не дала вложиться больше.

Ведьма, наконец, разомкнула веки, на мгновение задержав взгляд на Курте, с усилием обернулась на дочь и, все так же тяжело складывая слова, строго выговорила:

— Потому что.

— Господи, — тоскливо простонал Штайнмар, с усилием отерев ладонью лицо. — Какой позор… До конца своих дней мне придется рассказывать, как две девчонки бились с нежитью, защищая меня…

— Сами вы… — отозвалась Нессель беззлобно и, подняв взгляд к нему, осеклась, не договорив.

Вот. Вот что не так с фельдхауптманном Швица, лишь сейчас осознал Курт, вот что изменилось, вот почему ставший уже хорошо знакомым человек на миг показался незнакомым. Молодой парень много младше майстера инквизитора был сед, как старик…

— Вы хотя бы остались в своем уме, майстер Штайнмар, — возразил он наставительно. — Многие на вашем месте этим бы не смогли похвастать.

— Что это было? — не ответив, тихо спросил тот, и Нессель коротко отозвалась:

— Дева битвы.

— Что?..

— Так я почувствовала, когда она… приблизилась, — пояснила ведьма; переведя дыхание, уперлась ладонями в землю и села, тяжело поводя плечами. — Дева битвы, забирающая души павших.

— Судя по тому, с какими дружками якшался наш любитель задвигать речи, — кивнул Курт, — полагаю, мы… вы имели дело с валькирией. Да, — хмыкнул он, встретив ошарашенный взгляд, — я тоже поначалу поражался тому, как красивые легенды расходятся с реальностью.

— О Господи! — повторил Штайнмар, разглядев, наконец, тело Каспара, и, кажется, даже чуть отодвинулся назад. — Вы его не убили?! Почему?!

— Он сейчас безопасен, — заметила Нессель, взглянув на пленника, тем не менее, с явным опасением. — Я имею в виду — благоволение его бога отошло от него.

— Он был одержим? Одержим богом?!

— Нет, — слабо улыбнулась ведьма. — Не так. Просто… Получил от него какую-то часть силы. Силу, там, и боевую ярость, и… И вот валькирию еще. Поэтому я даже не могу сказать, что это мы с Альтой спасли вас. Может, так, а может, и нет. Да, мы удержали ее на какое-то время, но может быть и так, что ее просто отозвали, когда этот бог понял, что его служитель проиграл и не оправдал надежд. Забрал назад и силу, и деву. Проиграл — плохой воин. Он же бог воинов, да?

— Да, примерно, — кивнул Курт, решив сейчас не погружаться в чтение лекций; время уходило.

— Но ведь он опасен и сам по себе, майстер Гессе, разве нет? Почему бы не взять его же кистень и, пока он обездвижен, не размозжить ему голову? В кашу, для надежности.

— Он мне нужен живым, — вздохнул Курт сокрушенно. — И это последняя моя нерешенная проблема. Вести его к нашим — далеко и опасно, убить здесь — значит пустить по ветру труды десятка лет и сотен человек, а под угрозу поставить жизни тысяч. Я понимаю, что прошу уже слишком многого, майстер Штайнмар, но не поможете ли вы, пока он без сознания, дотащить его до домика, где он обитал? Попытаюсь там привести его в чувство и выбить из него на месте, что смогу и что успею.

— Будет нужен помощник и в этом деле, — ни на миг не задержавшись с ответом, кивнул тот, — только скажите.

— А почему он сказал тогда, что я твоя дочь? — заинтересованно вклинилась Альта, и на берегу воцарилась тишина.

Штайнмар с неподдельным интересом уставился в сторону, разглядывая ленту реки и небо над нею, и по его виду казалось, что он бы скорее согласился повстречаться с десятком валькирий прямо сейчас, чем присутствовать при чужом семейном конфликте. Нессель поджала губы, оглянувшись на Курта, и такой беспомощности и почти паники в ее глазах он не видел, кажется, еще никогда.

Зараза…

Опять всё сам…

— Ну… потому что это правда, — осторожно отозвался он.

— А мама сказала, что ты умер, — с назревающей обидой в голосе сообщила Альта. — Могилу показывала. Я на ней молилась даже, чтоб тебя в Рай пустили.

— Эм-м… Понимаешь… — с трудом подбирая слова, проговорил Курт, — так получилось, что мы с ней давно не виделись. А работа у меня… Сама видишь, какая. Опасная. Вот. Меня долго не было, много лет, и твоя мама решила, что я убит.

— А могила? — требовательно повторила Альта.

— Это… Так нужно иногда людям, знаешь. Когда от близких ничего не остается, даже хотя бы одной вещи, чтобы на нее смотреть и вспоминать… Иногда такие вещи для себя придумывают. Потому что так пережить легче. Вот смотри, тебе же не обязательно было молиться на той могиле, да? Никто не заставлял, я думаю, уж точно не мама.

— Ну да… — неловко пожала плечами Альта. — Я сама.

— Вот. Просто мы же люди, мы любим, помним, страдаем… А так становится легче. Потом те, кто такие памятные вещи придумал — они и сами забывают, что придумали, и начинают в это верить. На маму не злись, она хотела как лучше, а ей и так досталось; знаешь, через что она прошла, чтобы тебя найти?

— А почему вы долго не виделись? Ну, если ты живой, то где ты был?

Курт покосился на ведьму, снова бросил взгляд на неподвижное лицо Каспара и вздохнул, тяжело поднимаясь:

— Работал…

Глава 40

К этому небольшому коническому шатру, отстоящему от прочих в стороне, Курт шел почти через весь лагерь, помахивая в такт шагам внушительной деревянной баклагой, постоянно ощущая на себе взгляды бойцов и рыцарей, взгляды любопытствующие, полные затаенного страха, настороженные… Полный набор, привычный. С одним исключением: сегодня и здесь не было взглядов ненавидящих, разве что парочка завистливых. Кое-кто был бы не прочь сейчас оказаться на его месте.

Стража у входа была для этого лагеря непривычно внушительной, и Курт подозревал, что любопытствующие не предпринимают попыток заглянуть внутрь или лезть с расспросами не только повинуясь приказу Фридриха, но и вполне резонно опасаясь этих парней. При определенных условиях он бы и сам опасался…

Со стоящими у входа он поздоровался кивком, те ответили таким же коротким наклоном головы.

— Опамятовался совершенно, — сообщил один из стражей. — Взгляд прояснел, пару раз дернулся, но глупостей делать не стал. Быстро, — добавил он, и в голосе сквозь отстраненную неприязнь прозвучало почти уважение. — Думал, до завтрашнего утра будет не в себе… Войдете к нему? Мы нужны?

Курт осторожно отодвинул полог в сторону, бросив взгляд на то, что было внутри, и качнул головой, входя:

— Нет. Справлюсь сам.

Когда полог опустился за его спиной, он молча поставил баклагу у порога и неспешно подошел к тяжелому столбу в центре. Столб вчера врывали в землю до установки шатра — врывали основательно, крепко, проверяя на шаткость силами нескольких бойцов; крестовину, закрепленную на столбе, они же пробовали на отрыв и слом… Цепь, по идее, в испытаниях не нуждалась, но тщательно проверили и ее. Сможет ли пленник перекусить деревянный кляп, оставалось проверять лишь по ходу дела.

Капеллан Фридриха благословил и окропил святой водой землю до установки столба, и сам столб, и крестовину, и оковы, и шатер; стража у входа получила причастие, как и сам майстер инквизитор, в последний раз принимавший Тело и Кровь Господни еще в Бамберге, перед отъездом…

Каспар за эти дни осунулся, вокруг запавших глаз проступили хорошо различимые даже в полумраке шатра синяки, еще одна внушительная гематома осталась на подбородке — там, куда пришелся удар Курта; вырезанные им руны покрылись сукровичной коркой и не зажили до конца, как, наверное, случилось бы, не покинь его благословение Вотана. Поверх рун красовались тоже уже подсохшие крестообразные ожоги — вдали от совета вышестоящих и expertus’ов Курт ничего иного не придумал для нейтрализации возможного воздействия нанесенных Каспаром знаков…

Он остановился напротив пленника, молча посмотрев в глаза. Взгляд был напряженным, темным и тяжелым, но спокойным.

— Все вот это, — заговорил Курт, наконец, — было сделано по моему приказу. Но вот что: почему-то я убежден, что этого не нужно. Почему-то убежден, что попыток нападения и побега от тебя ждать не стоит, и не потому, что ты находишься в набитом солдатами и рыцарством лагере. Мы оба знаем, почему. Проверим, ошибся ли я?

Взгляд напротив не изменился, оставшись таким же сумрачным и неподвижным, не пытаясь давить или ускользнуть в сторону. Курт кивнул, вынув принесенный с собою ключ, и неспешно отпер замки, сняв кандалы сначала с ног, а затем с рук и шеи. От Каспара он отошел, повернувшись к нему спиной; так же медленно прошагал к оставленной у порога баклаге, наклонился, поднял и только тогда развернулся лицом к пленнику. Тот стоял у столба, все так же спокойно разглядывая своего пленителя и растирая запястья; кляп валялся на полу, но Каспар молчал.

— Присядем? — предложил Курт, выразительно указав баклагой на землю у крестовины, и, откупорив, сделал большой демонстративный глоток. — Пиво. Добрый бокбир. Не отравлен. Сдается мне, после всего, чем тебя упоили, у тебя сейчас должен быть неслабый отходняк, да и голова наверняка побаливает.

Еще два мгновения Каспар стоял неподвижно, потом как-то совершенно обыденно пожал плечами, тяжело опустился на землю, прислонившись спиной к одной из нижних перекладин, и вытянул руку вперед. Курт подошел вплотную, вложил ему в руку баклагу и неторопливо уселся рядом, так же привалившись спиною к другой перекладине. Пил пленник со вкусом, даже не пытаясь скрыть мучившей его жажды, ополовинив баклагу в несколько глотков; отняв горлышко от губ, закрыл глаза, глубоко переведя дыхание, и коротко констатировал:

— А неплохое.

— Фридрих дряни не держит.

Каспар понимающе кивнул, ощупал широкий синяк на подбородке и осторожно потрогал пальцем нижние десны с одним отсутствующим зубом и обломками пары других, болезненно поморщившись.

— А ты верткий сукин сын, не ожидал, — сообщил он благодушно и, помедлив, так же ровно и безмятежно добавил: — Надо было все-таки тебя прирезать в том замке.

— Надо было, — согласился Курт в том же тоне. — С другой стороны, — произнес он задумчиво, — незаменимых нет. Был бы другой Курт Гессе. Его звали бы иначе, у него был бы иной жизненный путь… Но итог был бы тем же.

— В твоем мире — возможно, было б и так.

— В твоем-то тем более, — мягко возразил он; Каспар лишь снова пожал плечами и, подумав, приложился к баклаге.

— Поговорим? — предложил Курт благожелательно, и пленник сухо усмехнулся:

— Ну, а сейчас мы что делаем?

— Логично, — согласился он, забрав у Каспара баклагу, сделал два глотка, вернул и уселся поудобнее.

* * *

Четыре дня назад, Ури

До охотничьего дома убитого наместника Каспар так и не пришел в себя. Тащили его тяжело и долго, соорудив там же, на берегу, волокушу из свежесрубленных деревцев, объединив познания Курта, каковых он успел вскользь нахвататься у зондеров, и Штайнмара, которому доводилось однажды в одиночку вытаскивать из леса раненного кабаном соседа.

Пока рубили деревца, фельдхауптманн морщился на каждый стук, далеко разносящийся окрест, выглядывал на берег, озираясь и опасливо всматриваясь в берег противоположный.

— Здесь в любой момент может появиться кто-то из местных? — уточнил Курт.

— Не в любой момент, но может, — кивнул Штайнмар и, помедлив, добавил: — Но тронуть я здесь никого не позволю.

Он лишь кивнул в ответ, не став уточнять, что и кого именно имел в виду фельдхауптманн, и вернулся к прежнему занятию — плотной упаковке громоздкого обмякшего тела поверх волокуши. Покончив с этим занятием, Курт совершил короткий набег на песчаную полосу там, где бой только начался, и не без труда отыскал отброшенную Каспаром стрелу Вотана. Чуть легче было найти свой арбалет; обнаружить меч, выбитый кистенем, удалось еще во время подбора подходящих деревцев для волокуши, и майстер инквизитор ощутил странное, логически не объяснимое воодушевление. С другой стороны, потерять привычное и давно притершееся к руке оружие было бы и впрямь обидно…

После нескольких безуспешных попыток разбить наконечник, стрелу Курт осторожно переломил, а наконечник тщательно, стараясь ненароком не прикоснуться даже в перчатках, обернул в несколько слоев свежесрезанной коры. По пути к домику наместника, забрав оставленные в лесу их с Нессель сумки, этот пухлый сверток он убрал на самое дно.

В доме Каспара сгрузили на пол у стены в одной из комнат, а фельдхауптманна назначили караульным, каковой должен был следить за малейшими переменами в лице пленника и, если что, не стесняясь, звать на помощь. Штайнмар заметно нервничал, однако возложенные на него обязанности исполнял прилежно, не отводя взгляда от пленника ни на миг.

Курт огляделся, прикидывая, где в этом доме можно обнаружить хорошую веревку, и остановил взгляд на небольших козлах, крытых двумя досками. В прошлый раз, глянув на них лишь мельком, он решил, что стоящие там мешочки разных размеров и висящие на стене над козлами небольшие пучки трав — какие-то приправы, которыми повар наместника когда-то сдабривал мясо, добытое на охоте и приготовляемое здесь. Однако ведь для этого куда логичнее было бы использовать кладовку в кухне…

— Альта, это его? — указав на козлы, спросил Курт, и девочка, тихо сидящая на низком табурете в углу, кивнула:

— Угу. Он что-то с собой принес, что-то собирал тут, потом смешивал всякое… Что-то мне рассказывал про травы, но это я уже знаю от мамы, мне было неинтересно.

— Id est, — уточнил Курт, обернувшись к Нессель, — ты сможешь разобраться, что тут к чему?

— Понятия не имею, — фыркнула та и, повстречавшись с ним взглядом, нарочито устало вздохнула, направившись к козлам: — Ну, хорошо, я посмотрю. Но ничего не обещаю.

За время пути до дома наместника она явно пришла в себя и, хотя некоторая слабость была заметна, ведьма заметно ожила и приободрилась, и лишь когда ее взгляд натыкался на некогда темную шевелюру Штайнмара, глаза мрачнели, а плечи опускались. На Каспара она старалась не смотреть вовсе…

Веревку Курт нашел в кладовой в кухне, на одном из крюков. Тело убитого охотника все так же лежало там в уже совершенно потемневшей луже крови, и на мгновение он остановился, глядя на мертвое лицо. О чем этот человек думал, заключая такой договор? О чем все они думали — все те, кто попадали в руки майстера инквизитора за двенадцать лет службы? Да, на допросах каждому находилось, как и чем объяснить свои деяния, но это были лишь слова, придуманные много позже; разумеется, каждый верил в эти слова, но это сути не меняло — от того они не становились правдой, и мысли каждого все равно остались тайной…

— Так, вот эту гадость я тоже знаю, — услышал он голос Нессель и, торопливо переступив вязкую лужу, возвратился в комнату.

Ведьма стояла у козел, раскрыв один из мешочков, и брезгливо принюхивалась к содержимому.

— Что это? — спросил Курт, подойдя, и та недовольно вздохнула:

— Здесь целая смесь, что именно я тебе должна назвать?

— Я имею в виду — что оно делает.

— Снимает боль. Точнее, — подумав, уточнила Нессель, — делает человека к ней нечувствительным. Правда, ко всему остальному миру тоже.

— Погружает в прострацию?

— Вроде того. Чем-то схожим я обычно поила тех, с кем были тяжелые случаи — собрать сложный перелом, например… Человек лежит, смотрит в потолок, не спит, но и всего происходящего не замечает. Точнее, как бы замечает, но ему все равно. Снотворное не всегда для этого подходит: от сильной боли могут проснуться, а если дать больше — некоторые могут и не проснуться вовсе.

— И… Скажем, если человека, напоенным таким отваром, подвести к пропасти и велеть «прыгни», он прыгнет? Потому что все равно?

— Может и прыгнуть. Или будет стоять там, смотреть, но от края не отойдет. Ему будет все равно, что перед ним пропасть. Возьмешь его за руку и поведешь вдоль нее — тоже пойдет, не глядя, куда и за кем.

— Так… — Курт заглянул внутрь мешочка, оценив количество содержимого. — И много этой дряни нужно на одну порцию? И надолго ли такой порции хватает?

Нессель медленно подняла к нему взгляд, потом обернулась, оглядев неподвижного пленника, и снова отвернулась к козлам.

— На такую тушу потребуется тройная; а то и побольше, если помнить, что он не просто какой-то здоровяк, — негромко и ровно произнесла она, затянув мешочек, и отставила его в сторону. — Я посмотрю, что здесь есть еще, и подумаю, что можно сделать.

— Вы… хотите все-таки доставить его живым? — выдавил Штайнмар. — Влить в него вот это — и вести?! Через два орта до самого лагеря герцога?!

— Раз возможность представилась — я не могу ею не воспользоваться, — твердо ответил Курт. — Я не прошу быть нашим проводником снова, вы и без того сделали больше, чем могли, и едва не лишились жизни. Думаю, я смогу найти наш старый путь, да и Готтер, как вы понимаете, кое-чего стоит как следопыт.

— Ну уж нет, майстер Гессе, я хочу знать, что этот человек добрался если не до костра, то хотя бы до хороших крепких кандалов, — так же категорично возразил Штайнмар. — А уверенным в этом я смогу быть, только если своими глазами увижу, как вы передаете его своим. Вот только двигаться с таким грузом мы будем еще медленней, и у нас будет больше шансов попасться кому-то на глаза.

— А глаза же можно отвести.

Альта произнесла это так просто, как само собой разумеющееся, что Курт удивленно обернулся к ней, при взгляде на это лицо вдруг ощутив то самое неуютное чувство, что порой одолевало его наедине с Нессель — чувство, что кто-то нашарил дверку в его душу, в мысли, и в любой момент может распахнуть ее по своему желанию…

— Можно? — переспросил Штайнмар, и Альта кивнула:

— Да проще простого. Мама сейчас устала, но я могу, у меня хорошо получается. Да, мам?

Спина Нессель, копающейся в запасах Каспара, на миг напряглась, и, наконец, ведьма коротко кивнула, не оборачиваясь:

— Да, солнышко. У тебя отлично получается.

Появление в лагере наследника их пестрой компании было встречено с настороженностью — как решил поначалу Курт, причиной были связанный живописный во всех смыслах малефик, женщина с ребенком в мужском платье и столь разительно изменившийся фельдхауптманн Швица. На них косились простые бойцы и рыцари, за их спинами перешептывались, однако, когда навстречу явившимся почти выбежал Фридрих, шепотки поутихли, хотя заинтересованные косые взгляды и остались.

Того, что, несмотря на откровенную радость при их появлении, наследник мрачен и напряжен, Курт не заметить не мог, однако в присутствии фельдхауптманна и Альты с расспросами лезть не стал. Каспара, залитого до самой макушки снадобьями Нессель, Фридрих повелел временно разместить под усиленной охраной и передал указания майстера инквизитора безотлагательно начать возведение особого шатра для содержания особого пленника. Глядя на то, как с полуслова исполняются указания наследника, Альта дернула Курта за рукав и громким шепотом спросила:

— А это кто?

— Это… принц, — пожал плечами он, и девочка недоверчиво округлила глаза:

— Да ладно?! Настоящий?

— Самый что ни на есть, — подтвердил Курт серьезно.

— Как в сказке?

Он перевел взгляд на Фридриха, который что-то мимоходом бросил фон Тирфельдеру и теперь возвращался к ним, и качнул головой:

— Нет. Этот лучше.

— Итак, майстер Гессе, вы все живы, — подойдя, констатировал Фридрих с таким облегчением, что он улыбнулся:

— Сам удивлен.

— И с такой добычей… Не знаю, будет ли уместным поздравить с окончанием долгой охоты, — посерьезнев, сказал наследник и, широко улыбнувшись, наклонился к Альте: — А ты, как я понимаю, и есть та дама, из-за которой весь переполох?

— А ты правда всамделишный принц?

— К несчастью, да, — кивнул Фридрих, и она нахмурилась:

— Это почему так?

— Скажу тебе по секрету, — заговорщицки понизив голос, пояснил он, — быть принцем совсем не так здорово, как об этом рассказывают в сказках. Честно.

— А зачем у тебя тут столько солдат? Ты приехал воевать? А сам будешь скакать впереди войска и размахивать мечом?

— Не будет, — хмуро сказал Курт, не дав Фридриху ответить. — Иначе я ему уши оборву.

— Я же говорил — не так уж это весело, — засмеялся наследник, когда Альта удивленно округлила глаза, несколько сбитая с толку подобным обращением с настоящим принцем. — Тебе ничего не разрешают и ты всем должен… А теперь давай-ка я попрошу своего друга отвести вас с мамой туда, где вы сможете отдохнуть и поесть, а нам с… — Фридрих вопросительно переглянулся с Куртом, и тот кивнул. — Нам с твоим папой надо обсудить несколько очень важных вещей.

— А мне почему с ним нельзя?

— Это будут очень страшные тайны, о которых маленьким девочкам знать не положено, — улыбнулся он, легонько щелкнув Альту по носу, и распрямился. — Фон Тирфельдер! Примите гостей, прошу вас.

— А вы неплохо ладите с детьми, — заметил Курт, глядя вслед уходящей Альте и Нессель.

— О чем вы, майстер Гессе, я на ребенке женился… — уныло вздохнул Фридрих и кивнул на свой шатер: — Идемте, нам в самом деле надо поговорить. Майстер Штайнмар, для вас обсуждаемая тема также будет представлять интерес.

Войдя, Фридрих изгнал из шатра всех, включая неотступного телохранителя, и под пологом надолго воцарилась напряженная, плотная тишина.

— Новости? — осторожно поторопил Курт, и наследник кивнул:

— Да, майстер Гессе. Переговоров больше не будет. Унтервальден и Ури объявили войну. Кто еще присоединится к ним, я не знаю, но двумя ортами точно не обойдется. Из хороших новостей — Цюрих уже направил к нам подкрепление.

— Унтервальден и Ури? — переспросил Штайнмар нахмурясь. — А Швиц, что же Швиц? Ведь все должны были собраться на еще одну встречу, что они сказали?..

— Встреча не состоялась, — ровно ответил Фридрих. — Никто не явился. Полагаю, таким образом они ответили мне «нет», ведь вестей от ландамтманна Швица не было.

Тот шевельнул губами, попытавшись что-то сказать, но слов явно не нашел; шумно выдохнув, Штайнмар медленно сел снова, глядя в пол и упершись в колени сжатыми кулаками. Курт отвел от него взгляд, не сразу заставив себя поднять глаза к наследнику, и медленно, с расстановкой, выговорил:

— Фридрих. Я задам вам один вопрос и прошу ответить на него откровенно. Переговоры провалились, потому что ландамтманн Ури узнал, что на его территорию тайно проник некий инквизитор, и это было расценено как ваш удар им в спину?

— Что?.. — растерянно переспросил тот и, осмыслив сказанное, качнул головой: — Господи, нет, майстер Гессе. Об этом они не сказали ни слова. Нет. Просто я не нашел нужных слов.

— Вы перебрали все возможные слова и их сочетания, — возразил Курт. — И в том, что они их не восприняли — уж точно не ваша вина.

— А чья? — тускло спросил Фридрих. — Господа Бога? Жестокой фортуны? Позиции Солнца и Луны? Я должен был предотвратить войну, и я не смог.

— Ваше Высочество.

На Штайнмара, произнесшего эти два слова, наследник обернулся с настороженным удивлением; фельдхауптманн помедлил, подняв взгляд к его лицу, и тихо, сдержанно спросил:

— Кем я должен себя считать в этом лагере в свете последних новостей? Я в плену, в заложниках?

— Да, возможно, политическая выгода того требовала бы, — не сразу отозвался Фридрих. — Вы — фельдхауптманн одного из основателей Сотоварищества, а то, что Швиц до сих пор не примкнул к остальным бунтовщикам — наверняка временно. Но… Поступить так с человеком, который сделал то, что сделали вы, было бы бесчестным, а поступить бесчестно я не могу. Вы вольны покинуть этот лагерь в любую минуту. И примите мою благодарность за вашу самоотверженность; к сожалению, ввиду текущих событий ничем более вещественным сейчас я ее подкрепить не могу: вознаградить вас серебром — полагаю, будет для вас оскорблением, да и ввергнет вас в немалую опасность.

Штайнмар коротко кивнул, оставшись сидеть, как сидел, и все так же негромко произнес:

— Несколько дней назад, на пути в Ури, я кое-что сказал майстеру Гессе. Я сказал, что не вижу в вас правителя. Что вы, несомненно, хороший человек, но отчасти и потому — плохой наследник Империи. Что однажды вы сделаете ошибку, которая погубит вас, Империю и всех, кто с нею связан.

— Похоже, вы оказались правы, — невозмутимо согласился Фридрих, и тот качнул головой:

— Нет, Ваше Высочество, я ошибся… — фельдхауптманн запнулся, невольно проведя ладонью по своим седым волосам, и, кашлянув, договорил: — Ошибаются все. Непогрешимых не существует. И вопрос лишь один — ради чего все это. Что-то стоит и опасности ошибиться, что-то стоит и вероятия погибнуть… Если я свободен, — сам себя оборвал он, — то, с вашего позволения, я бы хотел как можно скорее вернуться в Швиц. Если еще не поздно и я буду достаточно красноречив, на вашей стороне останется еще один орт. Вы сказали, что не можете отблагодарить меня…

— Просите, — властно перебил Фридрих. — Все, что в моих силах.

— Коня. Порезвей. Мне бы не хотелось терять время.

* * *

— Мне поначалу думалось, — проговорил Каспар неспешно, — что ты, если я проиграю, сотворишь нечто символическое, что повторило бы нашу встречу в замке, но повернуло бы ее другим концом. Скажем, выстрелишь мне в ногу и ключицу. Или попытаешься вынудить просить о жизни или смерти, без разницы. Это уже потом мне стало ясно, что месть тебе не нужна… А вышло, смотри-ка, еще забавней. Курт Гессе подчинил меня своей воле и заставил идти за ним послушной куклой… сколько? Три дня? Смутно помню.

— Около того, — сдержанно отозвался он. — Проводник пытался выбирать путь попроще, дабы ты ненароком не сверзился со скалы, а потому получилось довольно долго. Да и шагал ты, прямо скажем, не как курьерский конь.

— Отместка вышла на славу, такого б и я не придумал, — усмехнулся Каспар и задумчиво поболтал баклагой, пытаясь по звуку понять, сколько в ней еще осталось. — Знаешь, девчонка на тебя похожа. Да, мордахой вся в мать, способностями и посильней будет, когда подрастет, но натура… Она ведь довольно быстро догадалась, что я не добрый дядюшка. И играла со мной, делая вид, что верит всему. А я делал вид, что этого не замечаю; я все ж не оставлял надежды однажды это переломить — в конце концов, тебя же переломили, а ты был старше нее, когда оказался в своей академии… Опасная будет женщина, — оборвав самого себя, вдруг сказал Каспар уже серьезно. — Нарочно это сделала твоя ведьма или нет, но в девчонке превосходно соединилось лучшее от вас обоих.

— Чем это она тебя так шарахнула?

— Так спроси об этом у нее.

— Мне было бы интересно мнение expertus’а со стороны.

— Понимаю, — кисло усмехнулся Каспар и, посерьезнев, ответил: — Я тебе так скажу, майстер инквизитор. У тебя два выхода: или вылепи из девчонки свое подобие, или убей и сожги ее прямо сейчас. Сотворила она это с испугу, ясное дело, так просто еще раз что-то подобное выкинуть не сможет… Но это пока.

— Так что это было?

— Удар.

— В каком смысле? — нахмурился Курт, и Каспар снова усмехнулся:

— Тебя когда-нибудь били изнутри?.. Знаю, били. Вспомни дело в Кельне и свою единственную встречу с Мельхиором… Это было нечто подобное. Не знаю, как тогда удалось выжить тебе, твоя ли уникальность тому причиной или старый пень не рассчитал и ударил слишком слабо, но если б там, на берегу Ройса, на моем месте был любой другой простой смертный, он бы так там и остался. Повторю, что сказал: опасная будет женщина… Сам-то ее не побаиваешься? Или не осмыслил пока?

— А что за женщина была с тобой, когда ты сманил Альту? — не ответив, спросил Курт, и тот равнодушно отозвался:

— Тебе не все ли равно, кем был труп, который вот уж месяц где-то гниет?

— А ложный ты с ложной Альтой? Тот, которого видели под Магдебургом? Они — кто?

— Крестьяне, — так же безучастно пожал плечами Каспар. — Много денег, немного слов — и он согласился побродить по Империи вместе с внучкой. Деньги и слова творят чудеса, порой еще более невероятные, чем чародейство, знаешь ли.

— Не сомневаюсь. Две остальные стрелы Вотана — где они?

— Потерял в лесу, когда бежал, — ответил Каспар и, встретив красноречивый взгляд, усмехнулся: — Можешь не верить. Но две из трех стрел лежат где-то в зарослях леса в Ури. Впрочем, я бы не твоем месте не беспокоился. Третья ведь у тебя? Можешь просто выбросить. Они утратили свои свойства, и вряд ли в ближайшее время он захочет снова вернуться и хоть кого-то одаривать силой. Ему здесь… не понравилось. А как тебе?

— Что? — непонимающе нахмурился Курт, и арестант вкрадчиво повторил:

— Как тебе понравилось? Древо. Он сказал, что ты видел его, что это ты сломал ветвь и его это даже удивило… И как оно тебе?

— Занимательно, — сдержанно кивнул он, и Каспар невесело усмехнулся:

— А знаешь, ты счастливчик. Сейчас, чтобы это увидеть, надо пройти через многое, а тебе все просто преподнесли на блюде и вручили… А ведь еще лет шестьсот назад, и даже двести, Древо было узреть куда проще. У Эресбурга стояло одно. И в Уппсале. И на Рюгене. И еще много где. А потом являлись твои предшественники, срубали и сжигали их.

— Это Вотан тебе рассказал перед тем, как ты упился его кровью?

— Ты же понимаешь, что говорить я не буду, — вдруг серьезно и тихо сказал Каспар и, подумав, отставил баклагу в сторону. — В Ульме я сказал, что однажды хотел бы встретиться и поговорить по-людски… Что ж, сойдет и так. Но говорить о том, что хочешь услышать ты — не буду. И ты знаешь, что даже хваленый Молот Ведьм не заставит меня это сделать. Ты сказал — мы оба знаем, почему я не стану бежать… Да, знаем. И мы оба знаем, что я пойду до конца.

— Зачем? — прямо спросил Курт. — Зачем тебе это сейчас? Все пошло прахом; все то, во что ты верил, оказалось обманом, вся твоя жизнь, все то, что ты делал — все впустую. Твои боги, та твоя память, за которую ты вышел на смертельный бой, твой мир, за который ты хотел убить или умереть — все это не существует. Так зачем?

— Применяешь свои инквизиторские навыки или впрямь хочешь понять?

— Хочу понять.

— Зачем? — повторил за ним пленник, обернувшись и посмотрев в глаза.

Несколько мгновений Курт молчал, не отводя взгляда, и, наконец, ответил:

— Чтобы в будущем применять инквизиторские навыки лучше.

— Надо же, не соврал, — усмехнулся Каспар, отвернувшись, и опустил веки, переведя дыхание; похоже, та адская смесь, на которой его держала Нессель все эти дни, и впрямь подкосила даже этот организм. — Я тебе еще кое-что напомню из сказанного в Ульме. Я сказал, что, если победишь ты — мне в твоем мире места не будет.

— Но твоего-то мира — нет и не было. Его не существует. Не существует специального рая для воинов, павших в бою или, если уж в бою не вышло, погибших в огне. Ты же теперь это знаешь. Пусть тебе никто из них этого не сказал, но ты — знаешь. И все равно упрямо прёшь на костер — из принципа? Чтобы доказать — что и кому? Богу? Империи? Конгрегации? Мне лично? Без обид, но и куда более отчаянные люди попадались на моем пути, умиравшие куда более мучительно и за куда более внятные идеи, и я все еще там, где я есть, и тот, кто есть. Это не лучший способ меня смутить и заставить усомниться в чем-то.

— Зато ты решил, что можешь смутить и заставить усомниться меня, — коротко усмехнулся Каспар. — Перетянуть на свою сторону или хотя бы заставить отречься от ереси одного из самых известных еретиков — да, это был бы сильный ход. Для тебя лично и для всей вашей братии — это была бы знатная победа. Но ее не будет. Смирись с этим.

— Неужто правда не понимаешь, что вы творите? Выходки, подобные бамбергской — они ведь привлекают людей на нашу сторону; всех людей, от простых смертных до одаренных, а если так дальше пойдет — начнут привлекать и нелюдей. Потому что даже стриги, даже ликантропы, даже самые отъявленные малефики — они хотят жить, Каспар. Как ни странно. И им совсем не по душе те, кто выпускают в этот мир существо, убивающее все живое, им не нравятся те, кто желают принести этот мир в дар тварям из бездн веков. Ты понимаешь, чего вы рано или поздно добьетесь? Того, что против вас встанут все — все те, кого вы с Мельхиором мните своими союзниками. Как тебе такой мир, такое будущее — совместные зондергруппы из людей и стригов? Стражи из ликантропов во дворце Императора? Ночные дозоры в городах, состоящие из простых смертных и одаренных?

— Пугаешь тем, что на сторону Конгрегации и Империи перетекут малефики и твари? — тускло улыбнулся Каспар. — Догадайся, майстер инквизитор, кто же тогда встанет против вас. Подсказать? Люди. Те самые люди, которых ты так рвешься защитить, ради которых горел, лез под мечи и стрелы, ради которых отказался от собственной жизни и которым в жертву готов приносить собственную душу. Они встанут против тебя — и уничтожат тебя и все то, что ты строил. Это — твой мир человеков? Это — мир, ради которого ты живешь и готов умереть?

— Так это ваш конечный план?

— Ты забыл, что я сказал, — напомнил Каспар, отвернувшись. — Я не отвечу. Не тяни время; если это все, что ты можешь сказать и спросить — подписывай заключение о моем отказе говорить и собирай суд.

— Так ты ответишь хотя бы, зачем? — с нажимом повторил Курт. — Объясни, чтобы не выглядеть в моих глазах дураком, который просто не может принять реальность.

— По-твоему, мне не все равно, кем я выгляжу в твоих глазах?

— По-моему — нет, — твердо отозвался он. — Ты умрешь. На костре или виселице, но умрешь; а я пойду дальше. Если для тебя и впрямь важны твои идеи — тебе важно, чтобы я, столкнувшись с ними в будущем, воспринимал их всерьез. Возможно, испугался бы в нужный момент. Возможно, ненароком сделал бы что-то на руку твоим оставшимся в живых союзникам. Чтобы рассказал своим собратьям о том, что у нас в руках — опасный человек, у которого за плечами армия, которой стоит опасаться, потому что им есть за что умирать, а если сейчас армии и нет — то она будет, или появится еще один такой же опасный человек, потому что в его идеях есть смысл, есть здравое зерно, и этот смысл обязательно ухватит кто-то еще и с тем же упорством пойдет вперед. А сейчас… Я выйду отсюда и скажу, что мой удар был слишком сильным, и ты повредил голову, а потому просто несешь чушь — что-то вроде того, что болтают наши проповедники на улицах городов. Посему это в твоих интересах — чтобы я воспринял тебя всерьез. Итак, — повторил Курт с расстановкой, когда в ответ прозвучала тишина. — Зачем тебе добровольно лезть в огонь за мир, которого не существует?

— И твоего не существует, — отозвался Каспар так же твердо. — Мои представления о судьбе оказались ошибочными? Ну и что. Сомневаюсь, что и твои безупречны. Боги оказались не такими, как я думал? Ну и что. Докажи тебе, что твой Христос был простым человеком, обычным пророком — и ты откажешься разом от всей своей жизни? Ведь нет же, ты останешься прежним. И делать продолжишь, что делал. Потому что не в этом суть. Наши миры мы творим сами, майстер инквизитор Курт Гессе, тебе ли не знать. Тот мир, который творишь ты, который побеждает вместе с тобой, я принимать отказываюсь. Ты все годы службы приносишь себя в жертву своему миру. Моему миру они тоже нужны. Да, за мной армия. И обязательно появится такой же, как я, да. И когда меня не будет — они будут продолжать творить мир, который однажды уничтожит твой. И еще кое-что. Специальный рай для воинов? Нет, его нет — в твоем понимании. Но пока во мне была его сила — я видел, знал, что кое-что есть для меня и тех, кто за мной. И нет, инквизитор, не читай мне проповедей о потустороннем обольщении: это были не слова и не образы, не внушение, уж в этом я знаю толк; это было то единение, в котором солгать невозможно. У них, боги они или нет, для меня есть посмертие. Оно меня вполне устраивает, а вашего мне не надо. Поэтому я пойду до конца. Такой ответ тебя устроит? Другого у меня не найдется.

— Да, — тихо отозвался Курт. — Такой устроит…

Каспар удовлетворенно кивнул; помедлив, дотянулся до баклаги и в несколько глотков допил остатки. Несколько секунд под пологом шатра висела тишина, и, наконец, Курт тяжело вздохнул:

— В то, что я не заставлю тебя говорить, я верю, тут ты прав. Прав и в том, что переубедить тебя словами мне тоже не удастся, это я тоже понимаю… Выходит, ты Конгрегации неинтересен.

Каспар нахмурился.

— Поясни, — потребовал он сухо.

— Все просто, — пожал плечами Курт. — Информации от тебя — нет и не будет. Торжественно тебя сжечь — да, мы в очередной раз похвастаем поимкой опасного малефика, но и твоим тайным последователям это пойдет на пользу. Даст им сакральную жертву во имя строительства вашего мира, знамя, мученика, символ; уверен, ты бы стал одним из тех, о ком в Конгрегации рассказывают легенды «сгорел молча». Ну, и к чему нам это… И без того забот хватает. Лично мне? Я лично навалял адепту Вотана в полной силе, отметелил собственными руками… pardon, ногами. Для того, чтобы потешить самолюбие, этого вполне достаточно, а месть, как ты сам сказал, мне не нужна. Id est, нам ты, выходит, ни к чему. А стало быть, Конгрегация снимает с тебя все обвинения в малефиции и передает светским властям, пусть сами решают, что с тобой делать. Насколько мне известно, за одно только разжигание бунта и убийство местного барона с сыном в Таннендорфе тебе светит виселица. Да, это, увы, главный неприятный момент. Именно виселица, Каспар Леманн. Не буду спрашивать, видел ли ты, как умирают в петле, уж точно видел… На сакральную жертву не тянет, бр-р. Разумеется, светские могут проявить сострадание хотя бы в этом и не выставлять столь позорную смерть на всеобщее обозрение, вздернуть тебя тайно где-нибудь… да вот хоть прямо тут, за лагерем; там стоит два отличных, удобных столба для мародеров и прочих нарушителей. Тогда героя народных толп и любимца богов Каспара никто не узрит в непотребном виде… Кроме палачей и охраны, конечно. А эти ребята — такие трепачи, Бог ты ж мой… С этим, увы, никакая власть ничего поделать не сможет, слухи есть слухи, и если уж поползет по Империи молва о том, как ты вырывался из рук палачей со слезами, пару раз обмочился по пути к виселице и сулил за свою жизнь тайно прикопанные клады, и даже — о ужас! — начал громко молиться, стоя под перекладиной… Ты ведь знаешь, кто у нас нынче Бруно? Ректор академии, член Совета… Но по-прежнему слушается меня; уж не знаю, почему — привычка, что ли, осталась… И если я скажу ему «так надо» — он просто кивнет и подмахнет распоряжение о передаче тебя светским. Он сейчас здесь, в лагере, между прочим; явился недавно, когда узнал, что здесь я. А знаешь, кто еще здесь? Зондер, который много лет назад поддался слабости и под угрозой жизни жены и новорожденного сына попытался выполнить поручение, данное ему неким странным «крестьянином», а именно — убить принца Фридриха фон Люксембурга. Но так вышло, что Фридрих — человек незлобивый, а зондер во всем покаялся, и теперь надежней телохранителя у наследника нет. К чему это я… Ах да. Наследник. Ты ведь в курсе, что мы с ним друзья. Он давно дожидается шанса расплатиться со мной за спасенную жизнь, всё ждет, когда же я у него хоть чего-нибудь попрошу… И вот он, удобный случай. А попрошу я привести его телохранителя в этот шатер на опознание и спрошу у парня: «вот этот, у столба, не тот ли самый крестьянин?». Да, я знаю, что это был не ты. Но и я, и, что главное, сам Хельмут — знаем, кто все организовал. Кто подослал того человека. Чья это была идея. Поэтому он ответит правильно. Главное — держать его при этом покрепче, чтоб он не перегрыз тебе глотку прямо здесь; дисциплина дисциплиной, но убитые сын и жена — дело такое… Такое не забывают. А дальше — Фридрих на скорую руку проводит суд и приговаривает тебя к повешению. На все уйдет час, не больше. На то, чтоб вздернуть — еще меньше. А первые слухи поползут по Германии уже завтра к вечеру.

Каспар слушал его молча, глядя в стенку шатра напротив себя, и ответил не сразу — медленно обернувшись к своему пленителю, растянул губы в улыбке и одобрительно кивнул:

— Отличный ход, майстер инквизитор. Серьезно. На кого другого это могло бы и подействовать. Да, не отрицаю, подобное развитие событий скажется на моем деле не лучшим образом, и кто-то, поверив вашим агентам, может даже отвратиться от него. Кто-то может поколебаться, кто-то сдаться. Но тех, кто за мной — больше, и их ничто не столкнет с пути, даже если они вам поверят… Но они не поверят. А смерть в петле… — Каспар помедлил, словно задумавшись, и беспечно дернул плечом: — Тоже смерть. Неприятно, согласен, но не так уж безвыходно: я все равно смогу получить то, что мне приготовил Старик.

— Это после того, как ты так разочаровал его? — поднял бровь Курт. — Так, что он даже отнял у тебя силу и свое благоволение? Сдается мне, он захлопнет дверь у тебя перед носом.

— Вот и искуплю, — безмятежно улыбнулся Каспар. — Меня убьет мой враг, враг Вотана, враг моего мира; это не будет гибель в бою, но все равно это будет гибель в сражении. Духовная брань, майстер инквизитор. Ты по сути сам вызовешь меня на бой — еще один, последний, где я буду биться за собственную душу и посмертие. Уверен, что на сей раз победа не останется за мной?

— Дай подумать… — с сомнением произнес Курт, заведя глаза к своду шатра в показной задумчивости. — Да, полагаю, что и в этом бою тебе придется несладко. Знаешь, Альта обмолвилась, что ты пытался что-то рассказывать ей о травах, но она почти не слушала: ей было скучно. Потому что все это она уже знает от матери… Я говорил, что Готтер разобралась в твоих запасах?

Каспар не ответил и головы к нему не повернул, оставшись сидеть неподвижно и молча, и Курт, кивнув, продолжил:

— Той дряни, что мы вливали в тебя, дабы привести сюда — у нас ее полным-полно. Припомни те три с небольшим дня пути… Не получается? Так вот путь до виселицы ты не запомнишь тоже. Если на свои вопросы я не услышу ответов, я просто кликну тех парней снаружи. Тебя снова прикрутят к этой крестовине, уложат на пол, зажмут нос; если придется — разожмут зубы ножом. Вставят воронку. И я волью в тебя этой гадости от души. Десятикратная доза — и ты забудешь не только о Вотане, ты забудешь о себе самом; ты не осознаешь не только того, что идешь умирать — ты даже перестанешь понимать, что живешь. Ты даже грезить не будешь — тебя просто не будет как такового. Я верно описал действие этой отравы, ничего не перепутал?.. Посмотрим, сможешь ли ты вести свою невидимую брань, когда твой разум, твоя душа не смогут осознать даже того, что она началась… Хрен тебе посмертие в компании твоих беглых ангелов, Каспар. Старая добрая Геенна; там тебе огня хватит до конца вечности. Ну как, ты все еще уверен, что победа останется за тобой?

Тот глубоко перевел дыхание, на миг прикрыв веки, и медленно обернулся к допросчику.

— Вот же сучонок, — тихо произнес Каспар, и Курт отозвался, невозмутимо встретив ожесточенный взгляд в упор, глядя в глубоко запавшие глаза бесстрастно и безмятежно:

— Так ведь было у кого учиться. И я же предупредил: мне надо понять, чтобы в будущем использовать инквизиторские навыки лучше.

— Вышло лучше, — признал пленник с усилием, вновь отвернувшись и уставясь в стенку шатра напротив. — И снова: это сработало бы с кем-то другим, даже с опытным знающим, не говоря уж о каком-нибудь видящем, не умеющем распоряжаться собственным духом и разумом в любых условиях. Но в моем случае — для последнего боя ты просто выберешь оружие получше, оставив меня с голыми руками. Да, нельзя не признать, ты сильно уменьшишь мои шансы…

— Сведу их к пустоте, я бы сказал, — уточнил Курт, и Каспар через силу улыбнулся:

— Посмотрим. Один шанс из тысячи тысяч все же не ничто. И главное, майстер инквизитор, ты даже не узнаешь, кто одержал верх, и до конца своих дней будешь изводиться безвестностью. А мне… Мне предстоит тяжелый бой. Но у меня есть надежда выйти из него с честью, а потому сдаваться сейчас на милость победителя я не стану. Есть еще чем крыть, знаменитый Молот Ведьм, у которого никто не молчит на допросе?

— Я лишь изложил тебе самый простой вариант, — отозвался Курт, не обратив внимания на откровенную издевку в голосе арестанта. — Тот, который подразумевает меньше всего возни с твоей персоной… И, увы, потерю информации, заключенной в твоей дурной голове.

— Есть и другой вариант? — с неподдельным насмешливым интересом осведомился Каспар, и он, не ответив, спросил:

— Ульмер много рассказывал вам с Мельхиором об академии, верно? Наверняка вам известно немало ее тайн… Но есть среди них одна, мало известная даже самим макаритам. Когда я был курсантом, об одной из них были ведомы лишь легенды, большинство из которых мы придумывали сами, передавая друг другу и снабжая деталями и подробностями, и лишь много лет спустя, будучи допущенным к тому, о чем Ульмер даже не слышал, я узнал, как все на самом деле… Абиссус[138]. Таинственный, неведомо где расположенный, неведомо что и кого хранящий в своих стенах, далекий монастырь. Ульмер мог слышать о нем лишь все те же курсантские легенды… Тебе выпала невероятная возможность — узнать то, что знает не всякий инквизитор. Надеюсь, ты это оценишь. Ты, — продолжил Курт, уловив, как настороженный взгляд пленника на миг сместился к нему, — как и многие, не раз удивлялся тому, что я сумел выжить под ударом Мельхиора тогда, в кельнских подземельях. На что только это не списывали — на мою врожденную натуральную и супернатуральную устойчивость, на экстраординарное личное покровительство Господа избранному им инквизитору… Но на самом деле все просто. Монахи Абиссуса молились за меня в ту ночь. И это всё.

Он помолчал, давая арестанту осмыслить и прочувствовать сказанное, и, не услышав ни звука в ответ, продолжил:

— Всё будет почти так, как я тебе расписал: я залью в тебя твоей дряни до одури и буду держать в этом состоянии все то время, какое потребуется для того, чтобы доставить твое безвольное тело со спящим разумом в Абиссус. Там я сдам тебя с рук на руки — и поверь, в тех руках никакие зелья уже не понадобятся, никакие ухищрения не потребуются; там ты ничего не сможешь сделать. Там — твои тело и дух будут беспомощней младенца. Да ты и будешь младенцем перед ними — теми, кто добровольно заточил себя в тех стенах, и теми, кто им покровительствует.

— Этот ваш далекий монастырь стерегут Ангелы? — пренебрежительно хмыкнул Каспар, и впервые за все время разговора в этом голосе прошла заметная трещина, впервые услышалось смятение, которое скрыть не удалось.

— Эти люди, — продолжил он тихо, вновь не ответив, — разберут твою душу на кирпичики. На отдельные детали, вплоть до самых мелких и незначительных. Разберут, очистят, продуют, отмоют и высушат — и соберут снова. Если им покажется, что собранное вышло недостаточно правильным — разберут снова и снова соберут. И так до тех пор, пока сделанное не удовлетворит их. И ты — ты уже не будешь собой, когда они закончат, Каспар Леманн. Что тогда будет — неизвестно. Возможно и такое: когда с тобой закончат, ты выйдешь из этих стен мне навстречу добрым католиком, который будет со слезами преследовать меня, умоляя выслушать и позволить облегчить душу… если все еще останешься в своем уме, конечно; я не знаю, сочтет ли братия, что это так уж необходимо. Впрочем, к тому времени твоя откровенность мне уже будет не нужна — все твои знания и тайны будут известны братии Абиссуса. Единственное, что мне останется сделать — препроводить тебя на казнь. По твоей собственной просьбе, с которой ты привяжешься ко мне намертво. И догадайся, служитель Вотана, жаждущий вознестись в Вальхалль, куда отправится твоя душа после таких приключений?

— Сказки, — так же негромко выговорил Каспар, с усилием подняв к нему взгляд, и Курт холодно переспросил:

— В самом деле?.. Посмотри на меня. И скажи: похоже, что я лгу? Похоже, что я не знаю, о чем говорю, и пересказываю тебе очередную легенду, на сей раз инквизиторскую, а не курсантскую? Посмотри на меня, подумай — хорошо подумай — и ответь честно. Не мне, сейчас не это для тебя важно; ответь себе. От этого ответа зависит твое будущее.

В шатре повисла тишина — бездонная, беспросветная, мертвая; Каспар смотрел ему в глаза неотрывно, испытующе…

— Этот бой тебе не выиграть, — сказал Курт, все так же не повышая голоса. — С таким противником не совладать. Они размажут тебя, сомнут, вывернут наизнанку, после чего вручат твою истрепанную в клочья душу Творцу. Ты спросил, стерегут ли Ангелы тот монастырь… Я не знаю. Никто не знает. Возможно, да. А возможно, когда за тебя примется братия — ты повстречаешься с Самим Создателем. Хватит ли у тебя духу выкрикнуть Ему в лицо имя своего бога? Достанет ли воли хотя бы взглянуть в лицо Неугасимому Пламени?

— Надо было прирезать тебя в том замке, — повторил Каспар едва слышно, по-прежнему глядя глаза в глаза, и Курт все так же ровно и тихо проговорил:

— Ты говорил, что это ты меня сделал. Я не спорил, помнишь? Так отвечай перед судьбой и собой за дело своих рук.

Пальцы арестанта, держащие баклагу, сжались, рука напряглась; Курт качнул головой:

— Не думаю, что это хорошая идея. Ну, размозжишь ты мне голову, и что дальше? Пасть в битве тоже не выйдет. Ты, конечно, посреди лагеря, полного бойцов, но каждому здесь отдан приказ в случае попытки побега не убивать тебя ни в коем случае, а лишь калечить — до любого состояния, только бы мог дышать, думать и говорить. А того, что от тебя останется, насельникам Абиссуса хватит для дела.

Еще мгновение пальцы, сжимавшие сосуд, оставались напряженными, и, наконец, медленно расслабились, бросив баклагу на пол, а потухший взгляд опустился…

— Напрасно я сказал, что месть тебе не нужна, — глухо произнес Каспар, на миг прикрыв глаза. — Мстишь ты изощренно и бьешь по нужным местам…

— Сейчас я скажу тебе то, что говорю всем. Каждому упрямцу из тех, кто побывал в моих руках. За двенадцать лет службы я произносил эти слова бессчетное количество раз и, поверь, каждый раз с искренней надеждой на то, что меня послушают… Скажу и теперь, надеясь на то же. Подумай над тем, что ты всё равно всё расскажешь. Рано или поздно. Так или иначе. Мне или нет.

— Тв-варь… — с усилием выговорил Каспар едва слышно. — Вот же тварь…

— Выбор у тебя невелик, — не ответив, сказал Курт. — Primo. Принимай мои условия; да, ты погубишь этим часть отстроенного тобой мира, но другой части дашь то, что им так нужно — мученика, знамя, жертву, пример для подражания и воодушевления, а сам получишь свое посмертие, какое там тебе обещали. На мой вкус — так себе посмертие, но выбор, опять же, твой. Secundo. Откажись, пойди на принцип — и ты уже понял, что будет.

Арестант сидел молча, сжав губы и не глядя на него, и было видно, как судорожно колотится вена на виске…

— Выбирать придется сейчас, — договорил Курт. — Это значит «прямо сейчас». Мне не нужны символические жесты, посему я не стану давать второго шанса: не услышав сию же минуту того, что хочу услышать, я просто встану, выйду — и позову парней снаружи и Готтер с фляжкой твоего зелья. Итак?

— Если… — начал Каспар, запнулся, будто подавившись словами, и с усилием продолжил: — Если я соглашусь, ты можешь обещать, что я, когда все закончится, поднимусь на костер?

— И после всего сказанного ты поверишь моему обещанию?

— Поверю, — отозвался тот, не задумавшись, и Курт кивнул:

— Да. Я могу обещать.

— Слово?

— Слово инквизитора… Не самая надежная штука, сам знаешь. Но — да. Даю слово. Когда все закончится, будет тебе костер. Самый большой и самый жаркий, на самом высоком холме, при полном собрании здешнего солдатства и рыцарства и лично наследника. Итак?

— Поклянись своим богом.

— Слову, значит, все-таки не веришь, — заметил Курт и кивнул: — И правильно… Хорошо, пусть будет так. Именем Христовым клянусь, что исполню обещанное. А что я услышу в ответ?

— Да.

На это короткое слово Каспар собрал, кажется, все силы, как сам он — на тот удар на берегу лесной реки; оно прозвучало еле слышно, почти беззвучно, тускло…

— Хорошо, — подытожил Курт, — договорились. Ты был прав, месть мне не нужна. Мне нужна лишь информация, и то, что я получу ее именно таким путем — так ты сам не дал мне иного выбора… Я не стану на тебя давить, не буду пытаться сейчас выжать все, что можно, пока ты сломлен; задам лишь пару вопросов и уйду, дам тебе перевести дух. А чуть позже — вернусь, и мы снова сможем сделать вид, что я не помню, как стоял перед горящим домом в Бамберге и над телами убитых в замке Курценхальма, не видел глаз парня, чью семью ты убил, не читал в протоколах о разметанных в клочья людях — мужчинах, женщинах, детях — на турнире в Праге… что не помню и многого-многого другого. А ты снова сделаешь вид, что этому веришь, и мы опять побеседуем — так, как начали, мирно, спокойно, без угроз.

— Пивка прихвати.

На каменную, бескровную улыбку Каспара Курт ответил столь же натянутой усмешкой и кивнул:

— Разумеется.

Бруно стоял в отдалении, прислонившись спиной к борту телеги; на телеге сидел Фридрих, методично обрывая листки с какой-то ветки, и судя по обрывкам, скопившимся на земле под его ногами, сидел давно. Нессель была здесь же — снова в полагающемся ей женском одеянии, однако на телеге рядом с принцем восседала слишком вольно, по-мальчишески болтая ногами, не достающими до земли. Хельмут замер в нескольких шагах — достаточно далеко для того, чтобы не слышать, о чем говорят эти трое, и достаточно близко для того, чтобы не позволить совершиться чему-то недолжному.

К майстеру инквизитору, когда он приблизился, поднялись три взгляда — ожидающих и напряженных.

— Улов неплохой, но я пока особенно не давил, боюсь передавить, — без предисловий сообщил Курт. — Бруно, сообщи Сфорце, что с Винландом проблемы. Карту Каспар тогда профукал, но впоследствии поступил умнее, не потратив при этом ни гроша.

— Не может быть… — уныло пробормотал Фридрих, и Курт скептически покривил губы:

— Прямо уж так «не может»… Да, среди поселенцев и даже, скорее всего, наших друзей-тевтонцев — люди Каспара. Несколько имен назову, но остальных еще не знает он сам, они вербуются в том числе и на месте. Помимо вполне очевидной опасности, есть и еще одна: слухи. Когда поползут сплетни, что Император скрывает от всего мира новую землю, на которой вполне спокойно обживается и наживается… Не «если поползут», а «когда». Думаю, это все понимают. Как с этим быть — думайте.

— Винланд? — непонимающе нахмурилась Нессель, и Бруно вскинул руку, прося тишины:

— После расскажу.

— И еще, — продолжил Курт. — Дания, Норвегия, Швеция.

— И… что там?

— Союзники Каспара, чуть ли не еще более фанатичные, чем он. Не его последователи, а союзники. Независимые, ему не подчиняющиеся, со своими целями. Кстати, Голландия с Зеландией в том же списке.

— И сунуться сейчас ни туда, ни туда Конгрегация не может… — хмуро подытожил Фридрих. — Зато они могут просачиваться сюда, и никто этому не помешает — их невозможно вычислить сразу, их нельзя отличить, нельзя распознать… Вот дерьмо.

— Очень верная характеристика ситуации, — согласился Бруно со вздохом. — Ясно, учтем. Что со стрелами?

— Утверждает, что «потерял, но это неважно», потому что они утратили силу. Произошедшее между Каспаром и охотником в том доме — этакая схватка за право обладать благосклонностью Вотана. «Кто победил — того и сапоги»… Хотя, учитывая, что тело охотника, по словам Каспара, уже начало «выгорать», схватка была почти ритуалом, с предрешенным финалом. Видимо, потому у Каспара все и отняли, когда он, наделенный присутствием падшего de facto на дармовщинку, продул простому смертному. Не оправдал, так сказать. Отняли силу, отняли девок, а уходя — Вотан, видимо, прихватил и вообще «всё своё».

— Ушел с концами?

— «С концами» — это вряд ли; уверен, либо мы, либо наши потомки о нем еще услышим и безо всяких стрел.

— Отличный exemplar в дополнение к Крысолову, — недовольно пробурчал Бруно. — И куда Каспар несся вот так, сломя голову? Фельдхауптманн тебе тогда сказал «к мосту». Пытался прорваться в соседний орт? Его там ждали? Не Мельхиор ли?

— Нет, — хмыкнул Курт, — все куда прозаичней. Попробуй мыслить, как Каспар, и тогда, возможно, найдешь в происходящем логику…

— Ну?

— План был такой. После ритуальной схватки с убийством Каспар получает благословение и силу Вотана, потом спокойно собирается и уходит вместе с Альтой. Если это судьба и время пришло — я должен был с ним пересечься или догнать, или еще как встретиться, и состоялся бы тот самый бой, которым он грезил столько лет. Если не судьба и время не пришло — он бы ушел, отсиделся… Дальше по обстоятельствам.

— Перейдя Ройс, Каспар наверняка направился бы, чтобы «отсидеться», в Унтервальден, — хмуро произнес Фридрих, — а стало быть, и ландамтманн Унтервальдена был готов его принять… Это мне стоит учесть.

— Над ним тоже будут «установлены ваши порядки», когда вы победите в войне? — тихо спросила Нессель; наследник непонимающе нахмурился еще больше, и Курт махнул рукой:

— Не обращайте внимания… Но когда Каспар нахлебался крови — кое-что пошло не так: как я и сказал ему при встрече — «эта штука неплохо штырит». Судя по всему, дело в том, что к охотнику Вотан подселялся постепенно, мало-помалу (да и то в итоге не выдержали ни тело, ни разум), а в Каспара все это хлынуло скопом, а это — как… Как взять бутыль вина и залить ее в себя залпом. Кто-то устоит, кто-то свалится, кого-то вытошнит, а кто-то пойдет буянить.

— Как Каспар.

— Да. Отсюда и эти руны, которые он начал резать на себе в преддверии возможной схватки, и спонтанные действия, и… Какая ирония, — хмыкнул Курт. — Ненавидящий и презирающий слабых людей язычник в самый ответственный момент проявил самые что ни на есть человеческие слабости тела и разума…

— И это была судьба, и время пришло, — тихо сказала Нессель, пояснив, когда к ней вопросительно обратились три пары глаз: — Все сложилось так, что Курт его нашел.

— Вот давай о Господнем благоволении мы как-нибудь в другой раз, — попросил он. — Помогли мне человек и человеческое сострадание и великодушие.

— Мне как-то неуютно, когда я слышу от тебя эти слова не в пренебрежительном тоне, — заметил Бруно, показательно поежившись. — Вернемся к допросу. Что-то еще?

— Да, — кивнул Курт, отвернувшись от Нессель, но чувствуя на себе ее взгляд. — Мельхиор. Я выяснил, как и чем они были связаны в этом деле. Отступим для начала назад; помнишь историю семейства Ван Аленов? Напомню, если что. Их отец еще не был охотником, когда ему в руки попала книга, которую жаждали получить некие стриги — два птенца, судя по всему, без мастера. Книга та была о некой «магии крови» и полезна была исключительно для стригов. Папаша Ван Ален, осознав, что за штука ему попалась, уперся, и тогда стрижата убили его жену, взяли в заложники детей — и книгу пришлось отдать… Так вот, те птенцы работали на Мельхиора. Книга у него. Все эти годы.

— Гос-споди, — зло выговорил Бруно, и Курт невольно улыбнулся, припомнив, кого обычно поминал сгоряча нынешний ректор академии еще лет десять назад.

— Это, Бруно, была новость плохая, — продолжил он, — но есть и хорошая. Книг две. Вторая предназначена для людей. Ах да, и написали их обе — падшие ангелы. Кто-то один или несколько, этого не знает даже Мельхиор.

— Это — хорошая новость?!

— Ну, вторая-то книга все еще не у него; стало быть, да, хорошая.

— Но, — нерешительно уточнила Нессель, — что Вотану было здесь нужно? Я имею в виду, если этот Мельхиор и Каспар, и его бог связаны с тем, что мы видели в Бамберге, почему он явился здесь, а не там?

— Очередной мудрый план Мельхиора, — поморщился Курт. — Вотан появился в Гельвеции, что называется, по своим делам; ему было нужно… что-то. Что-то свое. Что-то он искал здесь; что именно — не сказал, а Каспар, что понятно, слишком назойливым быть опасался и с вопросами не лез. О его появлении первым узнал Мельхиор. Как — неизвестно. Каспар ему был нужен как посредник, ибо при его оккультных предпочтениях общение с бывшими ангелами как-то не складывается; старик рассчитывал, что Каспар сумеет вытянуть из Вотана местоположение книги.

— А почему Мельхиор был так уверен, что ему это местоположение известно?

— Потому что то, на поиски чего явился Вотан, осталось в этих землях от народа альбов, — ответил Курт и кивнул, слыша вокруг недоверчивую тишину: — Звучит безумно, понимаю. По версии Мельхиора (не поручусь за ее достоверность, но именно в свете бамбергского инцидента, если поразмыслить, в этом есть смысл), альбы — это нефилим или рефаим. Когда-то они жили здесь, а потом… Потом то ли вымерли, то ли ушли; Вотан был среди первых падших, он на земле с незапамятных времен — с тех самых, когда потомки людей и ангелов еще жили здесь, он видел их, знал их… и будто даже периодически сражался с ними.

— Боже, — тускло проговорил Фридрих. — это похоже на чудовищные, бредовые басни еретиков…

— Боюсь, что басни вполне правдоподобные, — вздохнул Курт, — однако, разумеется, решать это не мне. А ересь ли это — пусть Совет разбирается. В любом случае, того, что искал, Вотан найти не сумел — и ушел. О книге он также ничего не сказал, и Каспар сам не может утверждать с уверенностью, потому ли это, что не знал, потому ли, что не смог узнать или просто потому что узнавать или рассказывать не захотел. В любом случае, книга неизвестно где, и мы с Мельхиором сейчас примерно на одной дистанции. Мы не знаем, где она, и у нас на примете нет ни одного падшего ангела, чтобы его как-то допросить, но и старикан в том же положении. Я считаю — новость неплохая.

— Просто отличная, — кисло согласился Бруно, устало отирая лоб. — Это все?

— Пока да. Но как я уже сказал — я еще не подошел к основному этапу, только прояснил ситуацию. Задал пару вопросов для порядка и дал ему время с этим свыкнуться; переведу дух, продумаю остальные вопросы — и снова к нему наведаюсь. Постараюсь вытащить как можно больше информации за раз, и если удастся — будем закрывать лавочку.

— Чем ты его взял? — прямо спросил Бруно, и Курт пожал плечами:

— Пообещал ему костер. Дал слово. Он все еще мечтает вознестись в пламени к Вотану… ну, или еще к кому; может, какую богиньку себе там присмотрел.

— Ты… пообещал ему что?

— Только когда все закончится, — уточнил Курт. — Не раньше.

* * *

Каспар шагал ровно, безмятежно, не глядя по сторонам, смотря лишь прямо перед собой. Курт сопровождал приговоренного от самого шатра — с той самой минуты, как снятые кандалы на крестовине заменили на веревку, связавшую его руки за спиной; идти под прицелом дюжины арбалетов было несколько неуютно, но выпустить пленника из виду и из-под личного контроля он опасался — несмотря на все «но», «не сумеет» и «не может быть». Вероятно, логики в этом не было, но в этой ситуации Курт был готов пойти против собственных принципов.

Позади арбалетчиков он видел людей — рыцарей, солдат, обозный люд — и судя по выражению этих лиц, большинство из них знали, чей последний путь наблюдают сейчас. Где-то в этой пестрой толпе совершенно точно должны быть и участники того самого пражского турнира, своими глазами видевшие дела его рук…

Здесь трибун не возводилось. Фридрих просто стоял напротив помоста, с ожиданием глядя на приближающуюся процессию, за его плечом застыл безмолвная тень Хельмут, справа — Бруно и Нессель, слева хмуро взглядывал на помост неотлучный адъютор фон Тирфельдер. Место казни не ограждали оцеплением, но вперед никто не лез, оставив свободным пространство вокруг помоста и широкий коридор, по которому Курт все так же под прицелом арбалетчиков провел все так же размеренно и бесстрастно шагающего человека со связанными руками. У помоста он взял Каспара за локоть, молча развернув и направив к короткой лестнице, передал exsecutor’у в буквальном смысле из рук в руки и лишь тогда отошел, встав рядом с Фридрихом.

— Все еще думаете, что Альте не стоит тут быть, майстер Гессе? — тихо спросил наследник, и он качнул головой:

— Готтер не захотела. Кто я, чтобы спорить.

— А ты бы привел, — укоризненным шепотом сказала Нессель, и Курт пожал плечами:

— Я бы привел. Вряд ли это показалось бы ей таким уж кошмарным зрелищем после того, что уже довелось видеть.

— И зачем добавлять?

— По-моему, ей стоило знать, что стало с человеком, который едва ее не убил.

Бруно выразительно кашлянул, и оба умолкли, переведя взгляды на помост в центре свободного от людей пятачка.

Каспар стоял неподвижно, прямо, как ствол, глядя поверх голов; бесстрастный взгляд не скользил по лицам, не задерживался ни на ком, никого не пытался выловить из толпы — взгляд застыл, точно ледяная корка в проруби, окаменелый, ровный…

Когда из-под его ног вылетела тяжелая подпора, Нессель поморщилась, а спустя полминуты вовсе отвернулась, явно с трудом сдерживая дурноту. По толпе зрителей волной прокатился одобрительный гомон, чуть замолкнувший в момент апогея и ставший громче ближе к финалу. Было ли это личным распоряжением Фридриха, или вариант петли исполнитель выбрал сам, Курт не знал и сомневался, что будет этим интересоваться…

— Вот для него всё и закончилось, — констатировал он спустя несколько минут всеобщего напряженного ожидания, когда конвульсии, наконец, стихли. — Как я и поклялся — теперь можно и на костер. Ad vocem, Бруно, ты все еще помнишь, что Совет должен рассмотреть мое предложение? Охотники собирали сведения веками, посему к ним стоит прислушаться; а их практика говорит, что прижизненное сожжение — опасная штука. Только представь, скольких невероятных сущностей мы наплодили за все это время, казня простых малефиков. Быть может, все и обошлось, а может, кто-то из них…

— Совет ему «должен», — буркнул Бруно, не отводя взгляда от неподвижного тела под перекладиной. — Эта тема будет одной из важнейших на следующем заседании, а оно, как ты понимаешь, случится скоро. Но ты также должен понимать, что самой важной она не будет.

Курт бросил взгляд на помрачневшего наследника и снова отвернулся к помосту со столбом и веревкой.

— И да, Фридрих, о самой важной теме, — сказал он негромко. — Завтра я уеду; не знаю, как сложится наше прощание, поэтому скажу сейчас. Не играйте в рыцаря, прошу вас. Не лезьте вперед. Без вашего воодушевляющего помахивания мечом в первых рядах — армия как-нибудь обойдется. Без живого наследника — Империя обойтись не сможет.

Тот тяжело вздохнул, глядя, как постепенно разбредаются зрители, коротко взглянул на тело в петле и, наконец, нехотя отозвался:

— Могу лишь ответить, что понимаю это, майстер Гессе.

Курт больше ничего не сказал, напряженно следя за тем, как исполнитель обрезал веревку; когда массивное тело рухнуло на помост, он непроизвольно шагнул вперед, вдруг осознав, что мысленно прикидывает, сколько времени потребуется на то, чтобы выхватить и зарядить арбалет, как лучше выстрелить над головами расходящихся людей…

— Да, непривычно, — тихо согласился Бруно.

Фридрих бросил еще один взгляд на виселичный столб и, помедлив, обернулся к телохранителю. Неизменно равнодушный, безучастный взор бывшего зондера сейчас был полон смеси таких чувств, что Курт предпочел даже не пытаться разложить их на части.

— Хельмут, — позвал наследник, и взгляд сместился к нему. — Я знаю, слишком быстро, слишком легко. Незаслуженно легко. Почти ничего не почувствовал и даже не понял, что происходит. Должно было быть не так. Но там, где он оказался, всё будет иначе, и с него спросят сполна — за всех.

— Да, — тихо отозвался тот и, помедлив, коротко кивнул Курту: — Спасибо. И от них — тоже.

Он молча кивнул в ответ, вновь обратив взгляд к суете у помоста.

— Хочешь увидеть, как он сгорит? — помедлив, уточнил Фридрих, и телохранитель качнул головой:

— Нет. Ни к чему.

— Ты прав, — согласился наследник сдержанно. — Майстер Гессе?

— Я останусь, — ответил он, не обернувшись, наблюдая за тем, как двое с надсадой волокут по земле тело с петлей на шее. — Я должен убедиться.

— Отец Бруно?

— Если я потребуюсь вам как член Совета, Ваше Высочество, — так же не отводя глаз от тела на земле, ответил тот, — вы знаете, где меня найти.

— А я пойду к Альте, — вздохнула Нессель. — Которой ты сказал, что скоро придешь.

— Я скоро приду. Скажи ей, что я… — Курт замялся, и ведьма монотонно договорила:

— … работаешь.

— Да.

Нессель смотрела на него молча еще мгновение — этот взгляд он чувствовал буквально затылком, почти физически — и, молча развернувшись, направилась вслед за Фридрихом.

— Паршивая смерть.

Курт обернулся на голос, встретившись глазами с солдатом, стоящим в нескольких шагах в стороне, и сухо согласился:

— Да, мерзкая.

— Позорная, — продолжил солдат, подойдя ближе, тоже наблюдая за тем, как двое исполнительских помощников споро управляются с телом, оборачивая его полотном и просмаливая сухую толстую ткань. — Такой бы себе никто не пожелал, да… Мне вот даже почудилось, что он дернулся, когда его под петлю ставили. Вроде как вырваться.

— Не исключено, — отозвался Курт, не отрывая взгляда от происходящего впереди.

— Я вот теперь припоминаю — точно видел, — уверенно сказал солдат. — И вроде как даже что-то такое палачу сказал… Как думаете, майстер инквизитор, просить чего пытался, нет?

— Не исключено, — повторил Курт буднично. — Я в этот момент говорил с Его Высочеством, отвлекся… Не удивлюсь, если однажды услышу об этой казни подробности, которых своими глазами не видел. Слухи… быстро бродят, верно?

— Слухи-то — оно да… Дело такое, — согласился солдат. — Хорохорился-то как, а потом вон перед петлей и сломался, перетрухнул… Неприятно будет его дружкам, если такая молва до них дойдет, майстер инквизитор.

— Да, — согласился он, не отводя взгляда от исполнителя с факелом, ожидающего, пока тело должным образом уложат на дровяной просмоленной кладке. — Им это явно не придется по душе.

— Пойду-ка поспрашиваю, не видел ли кто чего, не слышал ли, — подытожил солдат. — А то ж я далеко стоял, вдруг чего пропустил…

— Хорошая идея, — откликнулся Курт отрешенно и, не обернувшись на Бруно, направился к будущему костру.

К исполнителю он подошел, когда тот уже приблизился к дровяному возвышению; мгновение поколебавшись, Курт забрал факел из его руки и, подступив к кладке, поднес огонь к просмоленному дереву.

Рыжеватые бабочки, словно раздумывая, медленно спорхнули с факела, будто бы нехотя поглотив сначала мелкую щепу, потом хворост, неспешно переползли на дрова — и вдруг разом разметались, разбегаясь в стороны, широкими клочьями вытягиваясь вверх в облачках смоляного дыма; Курт обошел возвышение, воспламеняя кладку со всех сторон, и, замкнув круг, отступил на шаг назад.

Огонь все креп, становясь гуще и выше, теряя желтизну и все больше алея. Курт помедлил, глядя на факел в своей руке, потом бросил его на обернутое полотном тело и, сделав еще три шага назад, остановился, не отрывая взгляда от пламени, ощущая жар на лице и чувствуя, как все ярче проступает в воздухе этот знакомый, ставший за годы службы таким привычным, запах.

— Теперь — всё? — тихо спросил Бруно за спиной, и он кивнул, так же негромко отозвавшись:

— Да. Теперь всё.

Эпилог

— Ну, тут так ничего, — снисходительно отметила Альта.

Курт и Бруно с усмешкой переглянулись, а Нессель тяжело вздохнула, оглядывая сад при академии святого Макария — ей здесь явно было неуютно.

— Ты же сама понимаешь… — начал Курт тихо, и ведьма отмахнулась, поморщившись:

— Да, да, мы говорили об этом тысячу раз. Не надо. Я знаю. Надеюсь, я привыкну… Ко всему.

— Не понял.

— В лагере я впервые пожалела о том, что сумела избавить человека от страданий, а так не должно быть, я целительница, я не должна о таком жалеть, — чуть слышно выговорила Нессель, и он нахмурился:

— Это ты про зелье для Каспара? Да Бог с тобой, он хотел убить твою дочь. Он малефик, убийца, преступник, вспомни Бамберг. Жалеть о том, что он так легко отделался — нормально.

— Да, — так же негромко согласилась Нессель. — И все же к такому… мне придется привыкать. Но я привыкну. И Альта привыкнет.

— Меня тут долго будут прятать? — спросила та, приподнявшись на цыпочки, чтобы увидеть стену корпуса за деревьями. — Здесь же одни мальчишки, да?

— Здесь — да, — подтвердил Бруно. — Но тебя будут не только прятать, тебя здесь будут учить.

— Чему?

— Всякому. Например, читать. Знаешь, какие здесь книжки есть? — святой отец наигранно закатил глаза с видом ребенка, увидевшего гору сладостей: — У-у, тут такое… По твоей части тоже, ага. Всякие хитрые ведьминские штучки, например, о которых не каждый знает…

— А драться меня научат?

— В этом даже не сомневайся, — хмыкнул Курт и запнулся, увидев, как болезненно поджала губы Нессель; смириться с мыслью о том, что «хитрые ведьминские штучки» и умение вовремя ударить теперь будут основными хранителями безопасности ее дочери, она до сих пор могла с трудом. — Научат, обязательно. Будешь хорошо заниматься — и кого угодно сможешь побить. Например, вот жаль, ты не видела, как я завалил Каспара…

— Да, — удрученно вздохнула Альта. — Это было, наверно, здорово!

— Еще как. А драться меня начинали учить здесь, между прочим.

— Почему «начинали»?

— А вот потому, — с таинственным видом ответил он. — Есть и еще одно место. Но туда попадают только самые прилежные ученики с самыми лучшими рекомендациями от наставников и лучшими знаниями… Ну, об этом тебе отец Бруно расскажет после и подробно; идите пока за ним.

— А ты? — Альта нахмурилась, переведя взгляд с понурой Нессель на Курта, и с подчеркнуто серьезным видом спросила: — Опять «работать»?

— Нет, несколько дней я еще побуду здесь. Просто… — он замялся, снова переглянувшись с Бруно, и осторожно договорил: — Сегодня я, может быть, познакомлю тебя кое с кем.

— С кем?

— Не могу сказать. Сначала сам с ним должен познакомиться.

— Так нечестно, — надулась Альта. — Нельзя так, говорить наполовину.

— Тайна! — через силу улыбнулся Курт. — В нашей службе всегда так. Кругом одни тайны да загадки.

— Ему лишь бы тайн побольше, — засмеялся Бруно, взяв девочку за руку. — Идем. Тут еще много интересного. Заодно покажу, где вы будете жить.

Курт посмотрел вслед удаляющейся троице, чувствуя, как улыбка сползает с губ, а внутри снова просыпается тот неприятный, холодный червячок, который заполз в душу много дней назад на берегу Ройса и с которым он так и не смог понять, что делать…

— Бруно, — окликнул он негромко; тот остановился, обернувшись и посмотрев вопросительно. — На минуту.

Духовник тяжело вздохнул, ухитрившись при этом одновременно улыбнуться Альте и что-то сказать Нессель, и неспешно, неохотно приблизился.

— Давно ты знал? — прямо спросил Курт, и Бруно смятенно отвел глаза.

— Узнал после смерти отца Бенедикта, — тихо ответил он. — Сначала он был духовником Адельхайды, а потом… потом стал я. На первой же исповеди она мне об этом сказала.

— То есть, все эти годы ты мне врал в лицо.

— Нет, — уже тверже возразил бывший напарник, подняв взгляд. — Просто не говорил всего. Так хотела она, и с этим согласился я. Вспомни, как стоял напротив Каспара и Альты со стрелой у ее горла — и скажи, что я не имел права, не имел причин так поступить. Так было лучше и безопасней для всех… Так нам всем казалось. Но эта история показала, что вечно прятаться нельзя. Не от тебя, по крайней мере.

Слушать ответ Курта он не стал; развернувшись, возвратился к Нессель, взял девочку за руку и повел обеих дальше, вскоре скрывшись за деревьями. Курт смотрел им вслед еще с минуту, чувствуя, как холодный червь вгрызается все глубже, собираясь, кажется, угнездиться там надолго…

Он отошел в сторону от тропинки, к низкой скамейке, и уселся там, упершись локтями в колени и опустив голову на руки.

«Вспомни, как стоял напротив Каспара и Альты со стрелой у ее горла»…

И смирись с тем, что этот ледяной червь останется с тобой навсегда.

«Вечно прятаться нельзя»…

Мелкие и частые торопливые шаги Курт услышал издалека и распрямился, встряхнув головой и надеясь, что сейчас у него не то выражение лица, что было на берегу Ройса. Именно сейчас это было бы некстати…

Мальчик, ровесник Альты, выскочил на тропинку почти бегом, и лишь увидев майстера инквизитора, резко сбавил шаг, приблизившись уже размеренно и с нарочитым степенством. Напротив сидящего он остановился, вытянувшись, с подчеркнуто серьезным выражением лица, однако в карих глазах плясали нетерпеливые искорки, скрыть которые не получалось никак.

— Воспитанник Мартин Бекер! — отрекомендовался он преувеличенно громко и, сам смутившись своего пронзительного голоса, смущенно кашлянул. — Отец Бруно сказал, что меня тут ждут, и я… Вот.

— Да, все верно, ждут, — следя за тоном каждого произносимого звука, подтвердил Курт. — Я жду.

— А… — переминаясь с ноги на ногу напротив скамейки, неуверенно пробормотал Мартин, косясь на его руки, затянутые в перчатки. — А вот… можно спросить, майстер инквизитор?

— Конечно.

— Вы правда Курт Гессе, да? Молот Ведьм? — выпалил воспитанник, и Курт кивнул с прилежно натянутой улыбкой:

— Да. Я правда он.

— Вот это да… — восхищенно проговорил Мартин и, спохватившись, старательно сделал серьезное лицо, пытаясь держаться с достоинством, но все равно весь светясь от осознания того, что говорит вот так, лицом к лицу, с кумиром воспитанников и курсантов, большинство из которых могли только мечтать увидеть живую легенду вблизи.

Зараза… И что теперь с этим делать?..

— Кхм… Вот что, Мартин, нам надо поговорить, — все еще не зная, какой выбрать тон, сказал Курт, похлопав ладонью по скамейке рядом с собой. — Присядь-ка.

Ноябрь 2015

Примечания

1

У Меня отмщение и воздаяние, когда поколеблется нога их; ибо близок день погибели их, скоро наступит уготованное для них (лат.) (Втор.32:35).

2

То есть (лат.).

3

попечитель внутреннего положения (состояния, обстановки) (лат.).

4

Иначе /говоря/ (лат.).

5

В некоторых регионах Западной Европы существовала так называемая «почта мясников». Представители цеха мясников в процессе закупок совершали довольно продолжительные путешествия, в связи с чем заключали соглашения с городами, другими гильдиями или гражданами на перевозку писем и посылок. В некоторых городах Германии это со временем стало их обязанностью, исполняемой в обмен на освобождение от части налогов или повинностей.

6

Во-первых, первое (лат).

7

Во-вторых, второе (лат.).

8

Вывод (лат.).

9

Reichssturmfahne (нем.) — военный флаг Священной Римской Империи, под которым полагалось сражаться командующему, ведущему войну по воле и от имени Императора.

10

в целом (лат.).

11

Nessel — крапива (нем.).

12

Натуральная магия (лат.).

13

Schwanenbein — «лебединая ножка» (нем.).

14

Officium — отделение (лат.).

15

буквально (лат).

16

Один из трех основных районов Бамберга, его «бюргерская» часть.

17

согласно предписаниям (лат.).

18

Иначе /говоря/ (лат.).

19

Иначе /говоря/ (лат.).

20

Rauchbier (нем.) — пиво с особым вкусом, который придает подкопченный солод.

21

Канцлер городского рата также исполнял обязанности нотариуса.

22

Государство; оно же — «общее дело», «общественное дело» (лат.).

23

Донесение, сообщение, доклад (лат.).

24

Государственный; оно же — «общественный» (лат.).

25

Публичное (общественное) сообщение (лат.).

26

Городок епископства Бамбергского.

27

Отлично (лат).

28

Так сказать (лат).

29

«Правила содеятелей», протокол совместных действий (лат.).

30

называть вещи своими именами (лат.).

31

Ого (вот как; ух ты и пр.) (лат.).

32

Одно из самых известных скульптурных произведений немецкого Средневековья, до сих пор являющееся объектом пристального внимания историков и искусствоведов и вызывающее массу дискуссий. С точностью неизвестно, что за личность была прототипом Всадника. Первая, самая ранняя версия говорит, что это основатель Бамбергского собора, император Священной Римского империи Генрих II Святой, заложивший первый камень в основание собора, канонизированный Католической Церковью в знак его заслуг. Его крипта до сих пор находится в соборе, и в Средние века являлась объектом поклонения паломников.

По другой версии — это король-епископ Филипп Швабский, начавший свою сознательную жизнь с духовной карьеры, но отказавшийся от сана, чтобы объединить страну (был убит вассалом-предателем).

Согласно третьей версии — это император Конрад III, умерший в Бамберге. С его личностью связана одна из вариаций истории о женщинах, спасших своих мужей: по преданию, Конрад, раздраженный долгой осадой крепости герцога Вельфа Баварского, перед решающим штурмом объявил, что дозволяет женщинам покинуть крепость, взяв только то, что они могут унести сами, и те вышли из ворот, неся на плечах своих мужей. Конрад объявил, что он держит свое слово, и пощадил мужчин.

Четвертая версия объявляет Всадника венгерским правителем Иштваном I Святым, первым королем Венгрии, который и привел королевство к христианству (впоследствии канонизирован Католической Церковью).

И, наконец, согласно пятой версии в статуе Всадника воплощен образ одного из трех Библейских царей-волхвов. По одной из городских легенд, однажды он оживет и проскачет по всей Германии, «провозглашая начало новой эпохи».

Уникальность же статуи с исторической и художественной точки зрения заключается в том, что техническое исполнение на несколько столетий опередило свое время (статуя была создана в 1235 году). Реалистичность, пропорции и выразительность памятника свойственны эпохе Возрождения, но никак не Средневековью.

33

В целом, вообще (лат).

34

Кроме шуток (лат.).

35

Иначе /говоря/ (лат.).

36

«Нагорный город» — престижная часть Бамберга, в которой располагались основные достопримечательности, в том числе дома духовенства и Бамбергский Собор.

37

в частности (лат.).

38

вообще, в целом (лат.).

39

Буквально (лат.).

40

Императорскими соборами по традиции именовались те соборы, что были построены под непосредственным покровительством Императора.

41

Мир тесен (фр.).

42

Wurzel — корень (нем.).

43

«Пойти, подать, принести» (нем.).

44

Нем. (букв. — «сочувствие»). Слово ввел в обиход в 1885 году философ и психолог Теодор Липпс, от его буквальной кальки впоследствии и произошел термин «эмпатия» (введён в конце девятнадцатого века психологом Эдвардом Титченером).

45

Комплимент (лат.).

46

Tanne (нем). — пихта.

47

в целом (лат.).

48

Иначе /говоря/ (лат.).

49

В буквальном смысле, дословно (лат.).

50

на деле, в действительности (лат.).

51

Вечный покой даруй ему, Господи, и да сияет ему свет вечный. Да почиет в мире. Аминь (лат.).

52

подозрительная личность (лат).

53

Кстати, к слову (лат).

54

как минимум (лат.).

55

Вообще-то, вообще говоря (лат.).

56

Островок в Бамберге, на котором располагался замок семьи Гайер; так же называется ведущий к нему мостик.

57

В реальной истории в XVI веке старая крепость была заменена зданием новой постройки.

58

Живем надеждой (лат.).

59

Минуя нас, Судьба вершит дела (лат.).

60

Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим. Укрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла… (лат.).

61

«на долгие дни» (лат.).

62

Цитата из «Молота ведьм».

63

Иначе /говоря/ (лат.).

64

Рожа.

65

Буквально, дословно (лат).

66

Кстати, к слову (лат.).

67

В частности (лат.).

68

Fuchs (нем.). — лиса.

69

Согласно еврейской народной устной легенде, царь Шломо (Соломон) некогда потребовал от своих советников, чтобы они ответили на вопрос: какие слова могут веселых ввергнуть в печаль, а печальных заставят возвеселиться? Советники не знали ответа, но его нашел некий кузнец, принесший царю медное кольцо с надписью, которая гласила: «И это тоже пройдет».

70

Согласно предписаниям (лат.).

71

Иначе /говоря/ (лат.).

72

Ого, ух ты, вот это да и т.п. (лат.).

73

Годы жизни в реальной истории — 1591–1635.

74

Книга, содержащая перечень прав и свобод города, основных положений, а также важных событий, происходящих в городе. Книга хранилась «вечно и неприкосновенно».

75

Здания городского управления (лат.).

76

Вечный покой даруй ему, Господи (лат.).

77

В частности (лат.).

78

Под юрисдикцию города (лат.).

79

С развитием иконографии волхвов стали изображать как представителей трёх возрастов человека — Бальтазара юношей, Мельхиора зрелым мужчиной, а Каспара стариком.

80

Волхвов было принято изображать представителями трех частей света: Бальтазар в образе мавра представлял Африку, Мельхиор, европеец, Европу, Каспар в восточном одеянии или с восточными чертами лица, представлял Азию.

81

Определенная часть наследства, которую супруга должна будет получить после смерти мужа.

82

Добровольная смерть (лат).

83

Краситель чистого синего цвета являлся одним из самых редких, дорогих и малодоступных.

84

Согласно предписаниям (лат.).

85

Далее (лат.).

86

Неисповедимы пути Его (лат.).

87

Согласно предписаниям (лат.).

88

Натуральная магия (лат).

89

Иначе /говоря/ (лат.).

90

Протокол действий, нормы права, юридические принципы (лат.).

91

Wurm (нем.) — червяк, глист.

92

«Но Иисус, зная помышления их, сказал им: «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит. И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собой. Как же устоит царство его? И если Я силой веельзевула изгоняю бесов, то сыновья ваши чьею силою изгоняют? Поэтому они будут вам судьями». Мф., 12;25–27.

93

«Кому выгодно» (лат.).

94

Как мило (лат.).

95

Молчащий выглядит/рассматривается как согласившийся (лат.).

96

Каюсь, виноват (лат.).

97

«Попечитель внутреннего положения (состояния, обстановки)» (лат.)

98

Вообще-то, вообще говоря (лат.).

99

Иначе /говоря/ (лат.).

100

Разойтись! (лат).

101

Довольно (лат.).

102

Кстати, к слову (лат.).

103

Говоря аллегорически (лат.).

104

Сюрприз (лат.).

105

В частности (лат.).

106

Никогда не ошибается тот, кто ничего не делает (лат.).

107

Истинно, истинно говорю вам: увидите небо отверстым и ангелов Божьих, восходящих и нисходящих (фрагмент стиха, Иоан.1:51).

108

Ты творишь ангелами Твоими духов, служителями Твоими — огонь пылающий (Пс.103:4).

109

И вот, предстал им Ангел Господень, и слава Господня осияла их (фрагмент стиха, Лук.2:9).

110

И седьмой Ангел вострубил, и послышались на небе громкие голоса, говорящие: царство мира Господа нашего и Христа Его, и будет царствовать во веки веков (Откр.11:15).

111

и творит великие знамения, так что и огонь низводит с неба на землю перед людьми (Откр.13:13).

112

Близко, при дверях (Евангелие от Матфея и Марка, проповедь Христа о Втором Пришествии).

113

Единственное число от множественного «серафим».

114

Кто боится листьев, не показывается в лесу (фр.).

115

Иначе /говоря/ (лат.)

116

Вкладчик (фр.).

117

Arbor mundi — «мировое древо» (лат.).

118

И увидел во сне лестницу, стоящую на земле, и верх ее касается неба, и Ангелы Божии восходят и нисходят по ней (Быт.28:12).

119

Иначе /говоря/ (лат.)

120

Французский термин «кантон» вошел в употребление около XVI в., но окончательно вытеснил старый термин «Ort» («местность» (нем.)) только в конце XVIII в.

121

Лат. «neuter» означает «держащийся в стороне», «не примыкающий ни к одной из сторон».

122

Der Bannerritter (нем.) — в Средние века в Германии полностью соответствует баннерету, рыцарю, командующему группой рыцарей (или несколькими копьями рыцарей) и ведущему их в бой под собственным баннером (вымпелом), пожалованным ему сеньором.

123

От лат. insinuatio, буквально — проникновение куда-нибудь узким или кривым путем, insinuare — проникать внутрь.

124

Иначе /говоря/ (лат.)

125

В реальной истории Reichssturmfahne, боевое знамя Св. Римск. Империи, до определенного периода имело вид красного полотнища с белым прямым крестом.

126

Баварское произношение Wir sind Wir — мы есть мы (нем.)

127

Кайзер — в нем. означает то же, что и «император», так же заимствовано из лат., но гораздо раньше. Такое титулование императора имеет более национальный оттенок.

128

Schlagbaum (нем.). — буквально «упавшее дерево».

129

Комплимент (лат.).

130

Дословно — «исправление вещей», коррекция (лат.).

131

Игг, т.е. «ужасный», одно из принятых именований Одина/Вотана.

132

Старонем. Alb — соответствует известному по скандинавской мифологии «альву», по кельтской — «сиду» и т. п.

133

Мировое Древо — в сканд. мифологии «Иггдрасиль», что означает буквально «скакун Игга».

134

Ныне — река Муота.

135

Четвертая по величине река в Швейцарии. Протекает по территории кантонов Ури, Швиц, Унтервальден и Люцерн.

136

Прошлое прошло (лат.).

137

«Wagen gewinnt und wagen verheust» — старинная немецкая поговорка (как она представлена у майстерзингера Ганса Закса): «кто решается — тот выигрывает, но кто решается — тот и проигрывает».

138

Abyssus — бездна (лат.).

Content

И аз воздам

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Эпилог

Примечания