Джон Арден

Тихая пристань

Стихи в переводе С. Болотина и Т. Сикорской

Действующие лица

Доктор Эхинокук.

Миссис Летузель.

Миссис Гнилль.

Мистер Эльфик.

Мистер Горлопэн.

Мистер Киснет.

Браун, Джонс – медсестры.

Робинсон, Смит – санитары.

Сэр Фредерик Ловчили.

Мэр.

Супруга мэра.

Дама из министерства здравоохранения.

Действие первое

Сцена первая

Доктор Эхинокук появляется на верхней площадке сцены и обращается к зрителям.

Доктор (откашлявшись). Добрый вечер, леди и джентльмены. Прежде всего разрешите мне выразить радость по поводу того, что я вижу вас здесь, и приветствовать вас всех в нашей «Тихой пристани». Мы еще пока, как вы знаете, скромное заведение, и министерство здравоохранения, увы, не балует нас субсидиями, но не зря же говорят: лиха беда начало. Мне хотелось бы познакомить вас с нашими престарелыми подопечными. Понимаете, на закате жизни… впрочем, об этом позже, а пока только скажу, что наша клиника, предназначенная для облегчения участи престарелых граждан, расположена в приятной сельской местности. У нас тут целое хозяйство: яйца, масло и тому подобное – все свое, домашнее. До Лондона рукой подать, и что совсем прекрасно – у нас новейшее оборудование как для лечебных нужд, так и – что, с моей точки зрения, гораздо важней – для целей исследовательских. Я – главный врач, моя фамилия Эхинокук. Здесь я уже пять лет и… ага, сестра Браун и сестра Джонс идут к больным. Ведите их сюда, мы готовы.

Входят медсестры и раздвигают занавес на нижней площадке сцены, открывая увлеченных пирушкой стариков.

Мы зовем их больными, но это – так, ничего страшного, они просто стары: жизнь, знаете, течет, силы вянут, закон природы, классическая картина, если посмотреть научно, а в таком заведении, как наше, каждый шаг нужно делать с научным подходом. Это как закон. Сегодня, скажу прямо, особенно удачный случай познакомиться с нашей почтенной пятеркой. Видите ли, у той вон старой дамы, которая в центре, день рождения, ей исполнилось девяносто лет, и у них, как полагается, небольшое торжество. Сестра, а где же пирог?

Медсестра Браун выходит.

Ну вот. Сейчас наша именинница нарежет пирог, и все будут ее поздравлять. Она у нас самая старая, ее зовут миссис Гнилль, она уже двадцать лет вдова.

Входит медсестра Браун с пирогом, ставит его перед миссис Гнилль и вкладывает ей в руку нож.

Так, пирог, нож – все на месте. Сейчас миссис Гнилль сама нарежет пирог. Пожалуйста – режет!

Миссис Гнилль разрезает пирог, медсестры и старики хлопают в ладоши.

Ну, а теперь они ее поздравят – все, как у людей.

Старики (поют).

С днем рожденья,

с днем рожденья,

с днем рожденья,

миссис Гнилль!

Медсестра Браун нарезает пирог кусками и раздает старикам.

Доктор. Пирушка в разгаре. Пока у них там дым коромыслом, я, пожалуй, коротенько сообщу вам имя, возраст и историю болезни каждого. (Берет записи.) С миссис Гнилль и начнем. В двух словах: общее состояние, для ее возраста, весьма обнадеживающее. Отмечается некоторое нарушение в работе конденсаторов, колосники для песка требуют периодической прочистки, но в целом процесс совершается нормально. Дальше. Номер второй. По правую руку от миссис Гнилль сидит мистер Эльфик: семьдесят пять лет, холост, в отличной сохранности. Шесть лет назад произведена замена системы кулисного распределения Стефенсона усовершенствованными золотниковыми приводами Уолсхорта, а недавно поставлены новые форсунки. Скрытые производительные толчки вынуждают иногда спускать пар, хотя уже не так часто, как прежде. Следующий номер – три, слева от миссис Гнилль вы видите нашу вторую пациентку, миссис Летузель. Возраст – семьдесят, все подвижные части в хорошем состоянии, балки перекрытий, пожалуй, чуть подгнили, при затрагивании корыстных интересов иногда горят подшипники. Общая картина болезни весьма удовлетворительна. Возле нее сидит мистер Горлопэн, номер четвертый, наш лучший эксплуатационный экземпляр. Первоклассная конструкция дымового короба и тяги обеспечивает надежную и бесперебойную работу котла. В будущем месяце ему стукнет восемьдесят восемь. И, наконец, крайний слева – мистер Киснет. Поступил как безнадежный случай полного износа, но год назад подвергся капитальному ремонту, включая удлинение топочной камеры, усовершенствование конструкции цилиндров и замену устаревших перфорированных разбрызгивателей. Возраст в настоящее время – семьдесят девять лет. Есть тенденция превышать потенциал мощности, но при условии, что с этим удастся справиться… прогноз, можно сказать, вполне благоприятный. Вот, пожалуй, все, что нужно знать для первого знакомства. Маленькое их торжество сейчас в самом разгаре, однако надо проследить, чтобы они не слишком разгулялись…

Старики (поют).

Попляшите, тетя Браун!

Жару дайте, тетя Браун!

Ножки выше,

ножки выше

задирайте, тетя Браун!

Доктор. Я думаю, настало время тактично вмешаться и прикрыть веселье: в их возрасте, знаете, резвость к добру не приводит.

Старики повторяют куплет.

Вон как! Пора. Сестра, я думаю, надо кончать. Спать, спать по кроваткам, ребята, вы и так полчаса перегуляли, прожигаете жизнь, вот что я вам скажу, а надо легче. Правильно я говорю? Ну, в постель, всех в постель, сестра. Спокойной ночи, ребята. Кто не кончил пирог, может доесть в кровати. Вот так, молодцы.

Старики. Спокойной ночи, доктор.

Доктор. Спокойной ночи.

С кусками недоеденного пирога старики уходят за медсестрами.

Так, с этим покончено. Переходим к следующему, леди и джентльмены: моя лаборатория. Наверно, будет интересно, если я вкратце обрисую характер исследований, которыми я сейчас занят. Смит, Робинсон!

На сцену выходят санитары.

Будьте добры, подготовьте лабораторию.

Санитары скрываются за занавесом в глубине сцены.

Леди и джентльмены, одну минутку – я сейчас.

Доктор уходит; из-за занавеса санитары выкатывают на сцену лабораторный стол с оборудованием. Пока они его устанавливают, появляется доктор.

Доктор. Будем считать, что уже завтра. Обычное рабочее утро: пациенты еще только умываются перед завтраком, ни свет ни заря я уже на ногах. Моя работа… как бы понятнее выразиться?.. Это для меня, мой… не знаю… основной смысл, основная цель работы в клинике. Мое исследование. Изобретение. Пять лет работы главным врачом. Если хотите литературных аналогий, то – пожалуйста: я современный доктор Фауст. Параллель, конечно, не полная: Фауст, если не ошибаюсь, продал душу дьяволу, а я своей не торгую. Но у меня-таки есть, леди и джентльмены, вернее, у меня будет эликсир жизни – ни больше ни меньше… Жизни! И молодости. Пока его нет. Но я близок, очень близок к цели, смею вас уверить. Быть может, сегодня утром я последний раз буду корпеть у лабораторного стола – рассчитывать, прикидывать, канителиться с опытами и формулами. Те пятеро стариков, которых мы с вами вчера отправили баиньки, будут моим материалом. Они еще этого не знают, но их дело маленькое. Если мои опыты увенчаются успехом и эликсир будет найден – «Эликсир Эхинокука», нет, лучше: «Эликсир «Тихой пристани» – дело важнее человека. Если все удастся, тогда эти пятеро окажутся не в конце жизненного пути, а в самом начале! Они как бы… как бы родятся заново! Какой нужно, такой возраст им и дадим. Каково? Каково!.. Но спокойнее, к делу: эксперимент, леди и джентльмены, отнюдь не завершен. (Поворачивается к столу.) Посмотрим, что у нас тут сегодня. Где записи?

Санитар Смит одну за другой передает ему тетради.

Тридцать вторая, тридцать третья, тридцать пятая «а» и тетрадь текущих записей. Так, благодарю. Опыт первый; два – восемьдесят шесть, четвертая стадия. Прошу внимания, я в особенности рекомендую вот эту установку: здесь, в сосуде, содержится раствор вчерашней работы, с показателями девять на три, на четыре с половиной гонта, предварительно напряженный, со свесом, обрешеткой и загрунтовкой. Раствор этот сейчас остыл… да, остыл, он уже двадцать два часа выдерживается. Я обознаю это как вторичную или растяжимую стадию упреждения. Теперь я добавляю ноль целых три тридцать шестых градуса вот этого (поднимает вторую колбу с жидкостью), что представляет собой пять восьмых тирады, три и три шестнадцатых части конгломерата и полторы части сграфитто. Полученный осадок затем будет подвергнут подогреву в течение трехсот двенадцати секунд, за время которого все тычки, ложки и проемы удаляются в процессе окисления, и тогда я… тогда, может быть, и… ну ладно, хватит тянуть время. (Сливает жидкости.) Горелку Бунзена, пожалуйста.

Санитар Робинсон зажигает горелку.

Прошу полной тишины. Процесс чрезвычайно тонкий, чрезвычайно напряженный. Благодарю. Перед подогревом я добавляю необходимые накатины и вяжущие части. Номер четыре.

Санитар Робинсон передает пробирку, доктор сливает ее в колбу.

Номер восемь. Двенадцать «Б». Восемнадцать. Восемнадцать! Где номер восемнадцать? Да скорей же, скорей! Робинсон, нужно всегда заранее… (Суетясь, сливает пробирку в колбу.) Так. Теперь таймер. Спасибо.

Санитар Смит передает ему секундомер с огромным циферблатом.

(Отсчитывает секунды, по секундомеру.) Триста двенадцать. Три десять. Три восемь. Шесть. Четыре, два, один. Триста.

Санитар Робинсон держит колбу над горелкой. Каждые десять секунд доктор вскидывает руку и тот убирает колбу из пламени, энергично взбалтывает ее, затем снова помещает над горелкой.

Греть нужно точно двадцать секунд, иначе произойдет коагуляция седимента. После первых ста секунд интервал сокращается до пяти секунд. Два девяносто четыре. Два девяносто два. Два девяносто. Два восемьдесят восемь!

Робинсон взбалтывает раствор.

Пока все идет правильно. Вроде бы все правильно. Самый ответственный момент… Два восемьдесят четыре. Два восемьдесят два. Двести восемьдесят…

Входит Киснет.

Киснет. Э-э, простите, доктор Эхинокук…

Доктор (порывисто оборачивается в испуге). Что такое? Вы что здесь делаете, а?

Киснет. Простите, если помешал, доктор, но я…

Доктор. Помешал? Вон отсюда, дрянь такая! (Смотрит на колбу.) О господи, свернулось! Все до капли свернулось. Можно вылить. Убирайте всё, всё убирайте, три недели работы собаке под хвост. Ладно. Пусть. Может, даже к лучшему. Как ты думаешь, любопытный… (Спохватившись, овладевает собой.) Э, что теперь говорить. Прошу прощения, леди и джентльмены, – боюсь, вы сильно разочарованы. Опять никакого успеха. Но он будет, и очень скоро. Как говорится, подальше положишь – поближе возьмешь. Кто не ошибался?

Санитары увозят стол и оборудование.

Все убрали, Смит? Прекрасно. На сегодня хватит. Завтра утром начнем с номера двенадцать восемьдесят один, вторая стадия. Запомнили? И скажите сестре, что я распорядился всем пациентам мужчинам поставить до вечера клизмы. Меня немного беспокоит их давление. Есть признаки угнетения… Вы свободны.

Санитары уходят.

Вы отлично знаете, мистер Киснет, что в лаборатории я не принимаю больных. Что вам понадобилось?

Киснет. От всей души прошу прощения, доктор, если я чем-то помешал… Разумеется, мы все отлично представляем себе важность вашей работы…

Доктор. Вот как? В клинике существуют определенные правила, и им надо подчиняться…

Киснет. Ну, конечно, доктор, конечно! Очень прошу меня извинить… но, понимаете, тут особый случай, деликатнейший, если позволите, вопрос…

Доктор. Почему же его нельзя было отложить на более удобное время? Есть определенные часы, когда больные приходят с жалобами на других. Уж вам ли этого не знать, мистер Киснет, – вы достаточно часто пользуетесь этой возможностью.

Киснет. Но в подобных делах, доктор, иной раз приходится, знаете ли, ну… жертвовать порядком ввиду конспирации… то есть, я хочу оказать, не нужно, чтобы меня здесь видели, а? Иначе, доктор, какая цена нашим беседам? В конце концов, ведь я же исключительно для блага клиники…

Доктор. Ну хорошо, хорошо. В чем же теперь проштрафилась миссис Летузель? Надеюсь, больше она ничего не присваивает? Я распорядился повесить замок на коробку для сбора в пользу жертв детского паралича. Там что, еще нет замка?

Киснет. Да нет, доктор, кажется, есть… но я сегодня не насчет миссис Летузель. Насчет мистера Горлопэна.

Доктор. А этот что?

Киснет. Понимаете, она все еще у него. Он с ней гуляет.

Доктор. В клинике?

Киснет. Не совсем… но…

Доктор. На территории?

Киснет. Если уж совсем откровенно, доктор, я не уверен…

Доктор. Мистер Киснет, я не вижу причин, почему мистеру Горлопэну не держать бультерьера или собаку любой другой породы – при условии, что соблюдается запрет проводить ее в клинику. Если вы не можете доказать, что этот запрет нарушается, то, пожалуйста, не отнимайте у меня время, оно мне дорого, понимаете? Больше ничего? Питанием они довольны? По-моему, в клинике слишком ворчат и брюзжат, а мне никто ничего не рассказывает… Такие вещи надо знать. Так что же?

Киснет. По-моему, миссис Гнилль норовит забраться иногда в кладовку, когда никто не видит. Миссис Летузель говорит, что у нее под матрацем спрятана банка клубничного варенья, но я думаю – это едва ли.

Доктор. Ну, банка варенья ей не повредит, хотя это может послужить дурным примером… Хорошо, мистер Киснет, на сегодня достаточно. Отправляйтесь завтракать.

Киснет. Доктор, но я еще хотел…

Доктор. Завтракать, завтракать, мистер Киснет. У меня еще куча дел…

Киснет. Вы спрашивали про миссис Летузель. Так вот, тут дело нечисто, доктор. Вы знаете, кто она? Кто такая эта старуха? Она… она – шпионка!

Доктор. Шпионка?

Киснет. Вот именно!

Доктор, эта старушонка –

просто жадная шпионка,

все высматривает ловко,

все выведывает тонко!

Она хочет пронюхать, доктор, насчет этого самого… (Неопределенным жестом указывает вокруг и на занавес, где убрано лабораторное оборудование.)

Доктор. Нельзя ли человеческим языком?

Киснет. Тсс! Я скажу вам на ухо. (Шепчет.) Она… хочет… узнать… над чем… вы… работаете!

Доктор. Возможно. Ну и что?

Киснет. Как «ну и что»? Мы, конечно, представляем себе важность вашей работы…

Доктор. Откуда?

Киснет. То есть как?

Доктор. Откуда вы знаете, что моя работа такая важная?

Киснет. Как же… Это, доктор, само собой. Я вот на днях говорю мистеру Эльфику: «Доктор Эхинокук, говорю я ему, это, что называется, светлая голова, мистер Эльфик. Подлинный ученый. А чем он занят у себя в лаборатории, говорю я ему, этого мы ни в жизнь не поймем, хоть двадцать лет будем думать. Где нам!» Вот и выходит, что это очень важная работа.

Доктор. Гм…

Киснет. Между нами, доктор…

Доктор. Вот что, мистер Киснет. Вы говорите уже целых десять минут и не сказали абсолютно ничего. А между тем вы сорвали мне опыт! Я хотел бы на длительный срок быть избавленным от вашего общества! (Уходит.)

Киснет. Эх, досада. Что называется, неприятный поворот. Но это еще ничего не значит, вот что я вам скажу. Ого! Конечно, нет. Случается и мне открыть этому доктору кое-какие примечательные истины. Можете не сомневаться, он мне цену знает. (Поет.)

Дни Джеймса Киснета к вечности близки,

и лишь один пылает в нем огонь:

хочу, чтоб извивались дураки,

когда я зажимаю их в ладонь!

Ой-ой! А это что? (Замечает лежащий на полу лист бумаги, выпавший из тетради доктора во время замешательства с опытом. Подбирает его.)

Доктор обронил свои… Э-эй, доктор! Доктор! Доктор, вы обронили свои… Не слышит. Далеко. Ну и отлично. (С каждым словом голос его звучит тише, переходит на шепот.) Только какая от этого польза – ума не приложу. Значки какие-то, расчеты, арифметика, алгебра всякая, расчерчено, зачеркнуто, чего эти врачи пишут – никогда не разобрать… «Оптимальный возраст и предварительно определенный минимум возрастного снижения… тридцать, сорок лет, пятьдесят…». Список какой-то… ого! «Летузель, Гнилль, Горлопэн, Эльфик»… гм, «Киснет». Не знаю, что это, только, наверно, гадость какая-нибудь. Но здесь их фамилии тоже, не только моя. Ну что ж. Береженого бог бережет. Бумажку спрячем.

Входит санитар Робинсон.

(Поспешно прячет бумагу в карман пиджака.) А, мистер Робинсон! Что-нибудь потеряли? Или забыли здесь? Нет-нет, я ничего не видел… но я посмотрю, посмотрю, ха-ха-ха!.. Всего наилучшего!

Санитар уходит.

Здесь опасно. Надо убираться. Пойду-ка поищу Летузель, посмотрю, что сегодня затевает старая перечница. Может, удастся чем-нибудь поживиться. Ха-ха-ха!.. Кто знает…

(Уходит, напевая.)

Хочу, чтоб извивались дураки,

когда я зажимаю их в ладонь!

Сцена вторая

Голос из репродуктора: «Мистер Эльфик, мистер Эльфик, вас просят в кабинет старшей сестры. Мистер Эльфик, пожалуйста, войдите в кабинет старшей сестры». Появляется миссис Летузель, она катит инвалидное кресло, в котором сидит миссис Гнилль.

Гнилль. Нет, нет… Вовсе нет.

Летузель. Уверяю вас, дорогая.

Гнилль. Вы ошибаетесь.

Летузель. Выходит дороже.

Гнилль. Нет.

Летузель. Право, гораздо дороже. К тому же индийский полезнее. В нем меньше танина.

Гнилль. Как вы сказали?

Летузель. Я говорю, дорогая, в индийском чае мало танина. Китайский чай разъедает.

Гнилль. Разъедает?

Летузель. Внутренности, дорогая. Он очень едкий.

Гнилль. Да?.. Я говорила с доктором Эхинокуком. Он сказал, что раз хочется – можно пить китайский. Он сам так сказал. Я люблю китайский чай.

Летузель. Но это гораздо дороже.

Гнилль. Пусть.

Летузель. Хорошо, я позабочусь. На будущей неделе… кстати, дорогая, вас не затруднит поставить вот тут подпись? (Вынимает бумагу и авторучку.)

Гнилль. Ах ты, господи… Ну, что там?

Летузель. Просто подпись, вот здесь. И все. Надо, чтобы ваши англо-абиссинские акции были как следует консолидированы.

Гнилль. Были – что?

Летузель. Консолидированы, дорогая. Если мы намерены тратиться на китайский чай, то надо обеспечить нашим капиталовложениям надежный уровень консолидации, верно? Подпишите вот здесь, дорогая.

Гнилль (вздыхая). Да… да…

Летузель (поет, обращаясь к публике).

Она за век тысчонку накопила

не из нужды –

из жадности унылой.

А после смерти за казенный счет

ей узенькую выроют могилу!

(Прячет документ.) Вот так, дорогая… чудесно. С вечерней почтой отправим это вашему поверенному. Я и письмо для него заготовила. (Показывает конверт.) Будете читать? Речь идет о ваших квартальных отчислениях доктору Эхинокуку, он этим летом повысил плату, вы слышали?

Гнилль. Неужели?.. Вот горе, ведь это, конечно, из-за дорогого чая… Нет, нет, миссис Летузель, не хочу читать. Еще расстроюсь… Подписаться?

Летузель. Да, дорогая, если не трудно. Вот здесь.

Гнилль (со вздохом). Да… да…

Летузель (поет, как раньше).

Она за век тысчонку накопила

не из нужды –

пить чай она любила.

Пусть после смерти за казенный счет

ей чайник мраморный поставят на могилу!

(Складывает письмо, кладет в конверт, но конверт не запечатывает.)

Гнилль. Не знаете, мистер Эльфик навестит меня сегодня?

Летузель. Откуда же мне знать, дорогая? Обычно приходит, должно быть, и сегодня прибежит… Да, между прочим, вы забыли сделать взнос в фонд помощи жертвам детского паралича. Доктор Эхинокук настаивает, чтобы мы регулярно вносили деньги. (Из складок одежды извлекает продолговатую коробочку с прорезью и протягивает ее миссис Гнилль.) Полкроны, дорогая.

Миссис Гнилль долго роется в огромном ридикюле, находит монету.

(Пока длятся эти поиски, поет.)

Она за век тысчонку накопила

не из нужды

и не для деток милых,

но пусть хоть грошик бросит в эту щель:

копилка все же лучше, чем могила!

Благодарю вас, дорогая. Устали? Вижу. Надо немного отдохнуть. Закроем глазки… Вот так… (Увозит ее.)

Сцена третья

Входит мистер Эльфик.

Эльфик. Слава тебе господи, отделался на сегодня. Немного унизительно, это да, но увы, Эльфик, необходимо. Доктор Эхинокук утверждает, что нормальная работа кишечника – основа нормальной жизни. Даже в позднюю пору нашей жизни сердце может сладко встрепенуться – разве нет? – если оно не отягощено низкими материями. Скоро идти к миссис Гнилль, на чашечку чая. Понимаете, она чуть не каждый день снисходит до моего общества… чашка чая, булочка или пирожное, неутомительная беседа, нежная и почтительная, а если дама пожелает, то какая-нибудь игра, баловство, забава минут на двадцать. Домино, бирюльки, блошки. А сегодня… ха-ха… (вынимает из-за пазухи маленькую мишень и стрелы) сегодня мне разрешили это – и должен сказать, не сразу. Стрелы в больнице – пожалуй, это несколько рискованно. Но я сумел убедить. Я уверил доктора, что неплохо владею этим искусством и ничего не перебью. Миссис Гнилль не умеет метать стрелы. Но если я ее научу, она в известном смысле будет передо мной в долгу, а любящему сердцу это очень приятно. М-м? Повесим мишень. (Вешает доску с мишенью на задник.) Три попытки – посмотрим, сколько мы выбьем. (Бросает три стрелы – все мимо мишени.) Гм. Ну ничего, ничего. Главное – набить руку. Попробуем еще раз. (Снова бросает, все три попадают в мишень, но с краю. Он быстро переставляет две ближе к центру.) Вот та-ак. Значит, одна в яблочко, это двадцать очков… Ну, и эта, будем считать, пятерка. Можно лучше, но хоть не промазал. (Обращаясь к воображаемой партнерше.) Теперь ваша очередь, миссис Гнилль… Нет, нет, дорогая леди, держать надо вот так… Рука помощи… Осторожное прикосновение… Ах, боже мой, боже мой! Ровнее, держите ровнее! Отлично! Превосходно! В следующий раз все три будут на мишени. Отличный результат для новичка. Мы немного устали? Чаю? О, миссис Гнилль, вы так добры, дорогая леди… или мне можно называть вас по имени? В этот трепетный миг, Маргарет, я таю, я плачу, простите мою смелость, о прекрасная, нежная, такая беззащитная… любовь моя, цыпочка, деточка, богиня красоты… (Под наплывом чувств падает на колени к ногам воображаемой возлюбленной.)

Миссис Летузель вкатывает спящую миссис Гнилль в кресле.

Ах, боже мой! Как поживаете, дорогая леди… миссис Летузель… У меня шнурок порвался. Давно пора перейти на ботинки с резиновой союзкой, правда?

Летузель. Тсс! Она спит.

Эльфик. А-а…

Летузель. Можно поговорить с вами, мистер Эльфик? Пока она не проснулась? А то скоро запросит чаю.

Эльфик. Да, чаю…

Летузель. Как идет дело?

Эльфик. О чем вы?

Летузель. Да о ней. Как у вас с ней обстоит дело? Давайте сыграем в правду – мы уже не маленькие.

Правда или ложь, пока не умрешь.

Я тебя убью, если ты мне соврешь!

Ну, мистер Эльфик, признавайся, выкладывай начистоту, шалопай эдакий. Все вижу, как мучаешься. У меня бы поучился скрытничать. Кто следит, чтобы ей к чаю подавали две чашки? И пирожных или булочек на двоих? Кто тебе вместо матери, мистер Эльфик? Доктор Эхинокук или я? Все выкладывай, разбойник!

Эльфик. Вы меня совсем смутили, миссис Летузель. Я никак не предполагал, что по мне видно…

Летузель. Ну, нежное сердце нежному сердцу товарищ. Только… то есть, нет… впрочем, не знаю…

Эльфик. Чего не знаете?

Летузель. Ох, не знаю, может, я сглупила малость и чуть переборщила, вас жалеючи. Но ведь она вас съест.

Эльфик. Съест?

Летузель. Что было с мистером Гниллем?

Эльфик. С мистером Гниллем? Кажется, какие-то осложнения после аппендицита…

Летузель. Вот, вот. Но осложнения не всегда возникают сами по себе, верно?

Эльфик. Как вы говорите?

Летузель. Я ничего не говорю. Просто прикидываю. Вот вижу – вы. И она. Не всегда оно кстати, горячее и доверчивое-то сердце. Доверчивое сердце, птенчик необстрелянный.

Эльфик. Миссис Летузель, право, вы не должны так говорить. Все это инсинуации, дорогая, клевета, иначе, простите, не могу это назвать. Из уважения к миссис Гнилль я должен вас просить держать свои подозрения при себе, или хотя бы не высказывать их у миссис Гнилль за спиной, или – если на то пошло – заручиться доказательствами. Но так бросаться словами… так – здорово живешь – подрывать и жестоко чернить… нет, мадам, я решительно возражаю!

Миссис Гнилль просыпается.

Летузель. Тсс! Она проснулась.

Гнилль. Половина пятого.

Летузель. Нет, дорогая, еще только двадцать минут.

Гнилль. А?

Летузель. Двадцать минут! Только двадцать минут пятого.

Гнилль. Нет, половина. Я никогда не ошибаюсь. Когда ни проснусь, я совершенно точно знаю, который час. У вас, очевидно, часы отстали, милая. Да, да. На десять минут.

Эльфик. Вы совершенно правы, миссис Гнилль. Сейчас ровно половина пятого.

Гнилль. Как вы сказали? Простите, я не совсем хорошо слышу… Ах, это вы, мистер Эльфик! Приятный сюрприз. Рада видеть вас. Да, да, вы правы. Ровно половина. Дорогая миссис Летузель, когда вы будете уходить, не откажите в любезности попросить сестру принести чай. Надеюсь, вы составите мне компанию, мистер Эльфик? Две чашки, милая. Передайте сестре, чтобы подали две чашки. Да.

Миссис Летузель выходит.

Присаживайтесь рядом, мистер Эльфик.

Эльфик. Не поиграть ли нам, дорогая леди, перед чаем?

Гнилль. Как вы сказали?

Эльфик. Я сказал, не поиграть ли нам?

Гнилль. Ах, нет. Я сегодня не в настроении. Мне надоело домино. Доктор Эхинокук говорит, что постоянное сочетание черного и белого цвета может повредить глазам. Да.

Эльфик. Не в домино…

Гнилль. Нет, нет, не надо домино. Миссис Летузель, добрая душа, пришлет сестру, и та подаст чай.

Эльфик. Я думал, может, вы заинтересуетесь…

Гнилль. На этот раз я заказала не пирожные и не булочки, а томатные сандвичи. Нельзя игнорировать количество поступающего в организм белка. Доктор Эхинокук, очевидно, не представляет, как мне вреден избыток крахмала в диете. Я говорила с ним об этом. Да, да. Дважды.

Эльфик. Может быть, заинтересуетесь метанием стрел?

Гнилль. Как вы сказали?

Эльфик. Метанием стрел! Вот доска с мишенью, висит и ждет нас с вами. Вот три стрелы, очень легкие, и бросать их легко. Я только покажу и…

Гнилль. Нет, нет, домино сегодня не надо. Будем играть в классики.

Эльфик. В классики?

Гнилль. Да, да. Понимаете, надо расчертить пол, а потом… мы ведь еще не в том возрасте, когда человек не может прыгать? Ну, и вот. Правильно? Доктор Эхинокук велит мне вставать с кресла, каждый день на полчаса. Дайте-ка мел.

Эльфик. Ме… мел? У меня где-то был кусочек…

Гнилль. У меня самой есть. (Вынимает из огромного ридикюля гигантский кусок мела.) Чертите квадраты.

Эльфик. Я не совсем помню, как…

Гнилль. Я помню. (Спрыгивает с инвалидного кресла и показывает ему, где чертить квадраты, передвигаясь с удивительным проворством и все время опережая его.) Один здесь.

Эльфик (торопливо чертит). Здесь?

Гнилль. Потом два. Вот так.

Эльфик. Так?

Гнилль. Да, так!

Эльфик. А-а. Вот так.

Гнилль. Дальше три. Тут, тут и тут.

Эльфик. Вот тут…

Гнилль. Еще три. Понимаете? Еще!

Эльфик. Да, да.

Гнилль. Теперь два.

Эльфик (задыхаясь). Уфф! Два.

Гнилль. И один. И еще один. И еще один вот здесь. Тут и тут. И вон там один.

Эльфик. Тут один. И тут. И тут… Вы первая?

Гнилль. Нет, прыгайте вы первый.

Эльфик. А вы правда не хотите первой?..

Гнилль. Давайте, давайте. Прыгайте!

Эльфик. А разве не нужен камешек… или жестянка, чтобы гонять по клеточкам ногой?

Гнилль. А у вас что есть?

Эльфик (вынимает спичечный коробок). Вот.

Гнилль. Не годится.

Эльфик (вынимает футляр для очков). А это?

Гнилль. Нет.

Эльфик (вынимает золотой портсигар). Вот. Больше у меня ничего нет.

Гнилль. Это подойдет.

Эльфик. Но, дорогая леди, это чистое золото и…

Гнилль. Да, да. Очень красиво. Годится. Теперь прыгайте.

Эльфик (с трудом скачет на одной ноге). И раз. И два. И… (Становится на обе ноги.)

Гнилль. Нет, нет, нет! Оступаться нельзя. Все время на одной ножке. Отдыхать только вон в том классике.

Эльфик. Ах, боже мой. Да, да… Ух!.. Ух!.. Господи! (Падает.) Боюсь, что я не совсем…

Гнилль. Моя очередь! Правила строгие, имейте в виду. Отдых только вон в том крайнем классике. Ну, теперь я. (Скачет.) Раз!.. Два!.. Ах… Три! Домик. Здесь можно оступиться.

Эльфик. Нет, нельзя.

Гнилль. Нет, можно. На второй раз можно. На второй кон у нас есть домики. Ведь вы первый раз скакали?

Эльфик. Да, но и вы первый раз.

Гнилль. Да нет же! За игру-то ведь это второй кон. Ну, вот. (Скачет дальше.) Раз, два, три! Ах… Ух!.. Передышка. Да, да. И снова: раз, два, три! Здесь опять отдых. Ведь это уже второй кон. Ну-ка! Раз, два, три… (Случайно задевает ногой портсигар и выбивает его за пределы классиков, быстро подбирает и кладет в последний квадрат.) Все! Попала в масло! Я выиграла, выиграла, выиграла! Да, да! Я, я выиграла!

Эльфик. Вот и нет!

Гнилль. Нет, выиграла!

Эльфик. Но вы же рукой положили. Подняли и положили. А надо было ногой подбить.

Гнилль. Нет, нет! Ведь это второй кон, понимаете? Правила очень строгие.

Эльфик. Да-а? Ну, может быть. Правда, мне помнится как-то не совсем так, но…

Гнилль. Будем теперь чай пить? Да, чай.

Входит медсестра Джонс и вносит поднос с чаем.

Вот и чай. Я так и думала, что сейчас принесут. Большое спасибо, сестра. Вы очень любезны.

Медсестра Джонс усаживает ее обратно в инвалидное кресло и уходит.

Я выиграла, значит – я мама. Вот. Поэтому, любезный мистер Эльфик, спойте мне, пожалуйста, что-нибудь, пока я буду разливать чай. Да, да. Будьте так любезны. Ту, грустную песню лучше всего.

Эльфик. Ах, пожалуйста, только не ее! Мне, право, не хотелось бы…

Гнилль. Да, да. Ту, грустную. Ну, знаете, там начинается про отважного шкипера, который напрасно держит курс, а потом про китов. Вы ведь помните ее? Вот и спойте. Да. (Расставляет чашки и начинает разливать чай.)

Эльфик. Как вам будет угодно, дорогая леди. (Поет.)

Зря, капитан, средь бури грозной

по звездам ты держал штурвал:

кружится мир, кружатся звезды,

и ветер парус твой сорвал.

Хотел ты тщетно в даль всмотреться,

от соли слепнул, капитан,

волна тебе пробила сердце,

как гарпуны сердца китам!

Погибнет кит в кровавой пене,

а моряку лежать на дне,

где волны в бешеном кипенье

шумят в неведомой стране.

Свой путь моряк определяет,

на звезды должен он взглянуть,

а кит с дельфином твердо знают,

куда держать им надо путь.

(Сбивается.)

А человек пути не знает…

А кит с дельфином знают путь…

А кит с дельфином…

Неправда это! Не верю я. Я всегда говорил, миссис Гнилль, что любовь… я всегда верил, я и сейчас не могу не верить, вы должны признать, что я неизменно придерживался такого взгляда, пусть даже не зная настоящего опыта, ведь у меня – понимаете? – не было случая проверить… О, дорогая, дорогая миссис Гнилль, я никогда не убивал китов, я даже никогда не видел кита и не плавал на корабле, разве только на остров Уайт, к сестре… Но любовь… ведь, конечно же, любовь и есть та звезда, которая никогда не закатится, я твердо верю в это уже давно-давно… о, согласитесь, ведь это правда, ведь любовь и есть смысл и значение… о, скажите же, что она и есть цель и смысл… скажите это, скажите, молю вас!.. Что это? Миссис Гнилль, вы выпили весь чай?

Гнилль. Нет, нет. Разумеется, не весь. Еще осталось.

Эльфик. А почему бы, впрочем, и не весь? Разве это – не ваше право? Дорогая леди, разве вы не вправе… Может, в чайнике еще немного осталось? Ах, боже мой. Ну, ладно… Что-то и сандвичей она принесла мало и те были какие-то маленькие… Я, может, не заметив даже, съел один. Правда, я чувствую, что вполне сыт, словно напился чаю. Я же очень рассеянный.

Гнилль. Да, да.

Эльфик. Да?

Гнилль. Я обожаю томатные сандвичи. Рада, что и вы тоже.

Входят медсестры и миссис Летузель.

Летузель. Пора принимать ванну, дорогая. Верно, сестра? Половина шестого.

Гнилль. Нет, нет. Только двадцать пять минут шестого. Я всегда точно знаю время. Сегодня я что-то не хочу принимать ванну. Сегодня не хочу, не буду сегодня принимать ванну, не буду…

Летузель. Но, дорогая, это нужно, вы должны…

Гнилль. Нет, не нужно, нет, нет, я не буду принимать ванну…

Ее увозят, охваченную волнением.

Эльфик. Да, в ванну ее, в ванну! В кипящую серу и смолу. Воздать по заслугам. Жестокая! О, больно, здесь (ощупывает горло) засел крючок. Она дергает, подсекает! О, о! Жестокая!

Летузель. Ну, так что, я была права?

Эльфик. Я попросил бы вас, мадам, не обременять себя заботами о том, что не является… э-э-э… вашей заботой. Пожалуйста, предоставьте мне носить мое сугубо личное горе в своей собственной груди. (Выходит.)

Летузель (после ухода Эльфика садится, вынимает коробочку для сбора пожертвований и документы. Перебирает их, просматривает, ставит галочки карандашом). Прекрасно. На ближайший срок помехи устранены и можно заняться подведением текущего баланса. А?..

Она за век тысчонку накопила…

Появляется Киснет, на цыпочках заходит ей за спину и начинает петь. Она вскакивает и торопливо прячет бумаги и прочее.

Киснет (поет).

Однажды старушонка

здесь денежки копила.

Была у ней тысчонка,

но все ей мало было!

Летузель. Превосходно, мистер Киснет, но было бы куда лучше с вашей стороны, если бы…

Киснет (хохочет, держась за бока).

Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

Ну что за чепуха?

Была у ней тысчонка,

но все ей…

Летузель. Я ведь сказала: «браво, мистер Киснет». Вы меня уже ничем не удивите. Особенно умением подкрадываться в мягких туфлях к даме. Это в вашем стиле. Убирайтесь вон.

Киснет. Зачем так резко, миссис Летузель! Я ничего не слышал… Хе-хе-хе! Я видел, как вы спровадили милягу Эльфика изящным пинком в зад. Загребущие руки-то, а? (Берет ее руку и разглядывает.) Вон и пальцы какие крючковатые, прямо клешни… Давайте сыграем? Заключим уговор – говорить правду? Значит, прибрать к рукам тысчонку старой Гнилль оказалось не так просто? Здесь урвать, там цапнуть – это все проходит, а главный успех не дается?

Правда или ложь,

пока не умру.

Убей меня,

если ты мне соврешь!

Так как же, прав я? Ну, ладно. Теперь твоя очередь. Спрашивай ты.

Летузель. Не собираюсь. Детские глупости.

Киснет. Как угодно. Я только хотел по-честному.

Летузель. Постойте. Тогда я, пожалуй, тоже спрошу.

Правда или ложь,

пока не умрешь.

Я тебя убью,

если ты мне соврешь!

Киснет. Уговор дороже денег.

Летузель. У вас с доктором бывают небольшие беседы раза два-три на неделе, верно?

Киснет. Что? Послушайте, мамаша…

Летузель.

Я тебя убью,

если ты мне соврешь!

Киснет. Гм. Ну, хорошо. Только не воображайте, что я…

Летузель. Да. Я отлично знаю, о чем ему там нашептываешь, можешь не сомневаться. Меня больше интересует, что он тебе говорит.

Киснет. Ничего он мне не говорит… А если б даже и говорил, то доверительно и совершенно секретно. Не буду же я злоупотреблять его доверием.

Летузель. Что слышно насчет дотации?

Киснет. Какой еще дотации?

Летузель. Он сам проговорился. В пятницу я пришла к нему с жалобой – вполне законной – и говорю: «Доктор Эхинокук, в настоящее время расходы на жизнь непомерно велики и ложатся слишком тяжелым бременем на нас, старых людей, переживших две мировые войны». А он говорит…

Киснет. «Цыц! Брысь! Робинсон, Смит, все убрать, вымести, вытереть. На сегодня хватит».

Летузель. А я ему…

Киснет. «Для людей, переживших две мировые войны, пенсия по старости вопиюще мала. Национальный фонд помощи не дает нам ни гроша…».

Летузель. В сорок седьмом году социалистическая партия без зазрения совести прикарманила все мои сбережения.

Киснет. «Взять тех из нас, доктор Эхинокук, кто пережил две мировые войны…».

Летузель. А он мне…

Киснет. «Цыц! Брысь! Нишкни! Сестра Браун, сестра Джонс, тазы, щетки, тряпки, притирания, полоскания…».

Оба, не выдержав, хохочут.

(Первым обрывает смех.) «Миссис Летузель, старая чертовка, что это вы плачетесь на расходы? Стол, кров и лечение в этой каталажке идут бесплатно. Все оплачивают доброхотные взносы наших глубокоуважаемых шефов и частично правительственные субсидии. С вас, черт бы вас побрал, спрашивают денег только на некоторые, так сказать, излишества, что со временем тоже…».

Летузель. Да?

Киснет. «…тоже будет не нужно благодаря…»

Летузель. «…благодаря дотации министерства здравоохранения».

Киснет. Я совсем не это имел в виду.

Летузель. Дело ваше, но он сказал именно эти слова. Он совершенно вышел из себя. Кричал, бранился. Но сказал именно так.

Киснет. Впервые слышу о министерской дотации.

Летузель. Я тоже, мистер Киснет. И доктор Эхинокук дал ясно понять, что мне и не полагалось этого слышать. Он покраснел и пошел прочь, топая и чертыхаясь. Сорвалось с языка, бывает. Но что это может значить?

Киснет. Тссс! Спокойно. Идет тяжелая кавалерия. «Умрем, ребята, полковник сказал. И ребята не подвели».

Входит Горлопэн, оглядывается на свою собаку, видит, что ее с ним нет, возвращается к двери, открывает ее, зовет: «Гектор! Гектор!» Собака (разумеется, воображаемая) вбегает и, видимо, прыгает на Киснета. Киснет и миссис Летузелъ в страхе отшатываются. Собака лает.

Горлопэн. Ну, ну, мальчик, тубо! К ноге, Гектор, слышишь? К ноге!

Летузель. Зачем нужно приводить сюда собаку, мистер Горлопэн?

Киснет. Эй ты, дьявол, тубо, тебе говорят!

Горлопэн. Тубо, мальчик, тубо, не приставай. А вы не бойтесь, Киснет, он тихий, как золотая рыбка. Конечно, если вы покажете, что испугались, он начнет хамить. Сидеть, Гектор, сидеть! Веди себя прилично. Не заставляй два раза повторять. Вот так. Видите? Он у меня воспитанный, команды знает. Это он просто дурачился. Чудесную мы с Гектором сейчас совершили прогулку: восемь миль туда, восемь с половиной обратно, – в гору, мимо новых кварталов, по шоссе, потом по железнодорожному полотну, мимо газового завода, на волю, на воздух. Хорошо! Я сочинил двустишие, славящее природу. Затем – налево кругом! – у путепровода повернули назад, восемь миль, да в полмили сделали крюк на кладбище, проведали миссис Горлопэн, букет цветов на могилу, несколько прочувственных слов, сочинил стихотворение в память усопшей, Гектор тоже подает поминальный голос – о, он ее помнит, верно, мальчик? И назад, к чаю, бодрые, усталые. Прекрасно.

Летузель. Вы обязаны следить, чтобы он сидел в конуре. Надо ведь и о людях подумать… Э-э, Гектор, хороший, хороший пес, ну, ну, Гектор… Вот вам! Да заберите его от меня, бога ради, заберите!

Горлопэн. Гектор! Я что сказал? Сидеть!

Летузель. Разве это мыслимо, мистер Горлопэн, такую большую собаку приводить в больницу? Удивляюсь, как доктор Эхинокук…

Горлопэн. Глупости, миссис Летузель. Лучший друг человека. Да он жил у меня в палате, когда я сюда приехал, пока какой-то выскочка не наябедничал. Поверите ли, миссис Летузель, я человек довольно общительный, но за всю жизнь у меня было только два настоящих друга: миссис Горлопэн и Гектор. И лучшим другом был Гектор. Ага, мальчик, ага, скоро ужинать, да? Сейчас… А вам, Киснет, не хватает некоторой физической нагрузки. Единственное, что вам нужно. Ходить иной раз в дальние прогулки, кататься на трехколесном велосипеде, упражняться с гантелями! Вот что: когда прибудет заказанное доктором оборудование для физкультурного зала, я запишу вас дважды в неделю на параллельные брусья и канат. Быстро нагуляете здоровый каркас, приятель. Какой-нибудь месяц – и полное омоложение!

Киснет. Параллельные брусья?! О чем вы говорите? Не намерен же он швырять деньги на параллельные брусья для людей нашего возраста! Да разве я смог бы…

Горлопэн. Сейчас, вероятно, нет, но потом сможете, вот увидите. Тренировка делает чудеса. А снаряды заказаны, это совершенно точно. Мне завхоз сказал. Он тоже был удивлен… Гм, да… О, это нам очень пойдет на пользу! Вы думаете, Киснет, что я протяну еще лет десять, не больше? Не спешите меня хоронить: здесь у меня свежий воздух! (Ударяет себя кулаком в грудь.) А у вас? У вас там что? Дым и сырость.

Голос из репродуктора: «Мистер Эльфик, мистер Эльфик, вас просят в кабинет старшей сестры. Мистер Эльфик, пожалуйста, зайдите в кабинет старшей сестры».

Ага! Видно, нашей барышне вкатят еще одну клизму. Ему не привыкать, ха-ха!

Голос из репродуктора: «Поправка. В кабинет к старшей сестре просят мистера Горлопэна, а не Эльфика. Мистер Горлопэн, пожалуйста, зайдите в кабинет старшей сестры».

Горлопэн. И не подумаю! Чего ради? Вредная процедура. Пусть тем, которые сами не могут. (Поет, сопровождая песню жестами, которые пугают Киснета и миссис Летузель.)

Я не сдаюсь! Я не согнусь!

Прямым до смерти продержусь.

Когда ж за мной придут они –

ударом с ног свалю, и пусть!

Раз! Левой! Правой! Нос в крови!

Два! В зубы! Бей! Ломай! Дави!

Убрать его!

В нокауте он!

Я победил –

он побежден!

А ты что скажешь, Гектор, а?

Кусай! Хватай! За горло рви!

Убрать его! Он весь в крови!

Он побежден!

Ему конец!

Ай, Гектор, Гектор!

Молодец!

Входит медсестра Браун.

(Пробует улизнуть через противоположную дверь.) Да, да, сестра, я сейчас, одну минуточку. (Пытается незаметно выставить собаку.) Уходи, уходи, мальчик, ты здесь не нужен. Гоните его, Киснет! Ну, давай, давай, убирайся!

Киснет и Летузель совместными усилиями выпроваживают собаку за дверь.

Да, да, сестра, я сейчас… в кабинет старшей сестры. Ну как же. Я как раз шел. (Уходит в сопровождении медсестры.)

Летузель. Непременно поговорю с доктором Эхинокуком. Эта паршивая собака… Просто смешно.

Киснет. Омоложение, он сказал? Эта старая развалина говорит об омоложении?

Летузель. Хулиганство и безобразие. Собака, вонь, сапожищи грязные…

Киснет. Какой прок в омоложении? Только в старости начинаешь понимать толком, что и как. Узнаешь жизнь, набираешься ума. Нет, дураков нету, я вовсе не жалею, что стар!

Летузель. Да ну? Вы это в самом деле, мистер Киснет?

Киснет. То есть?

Летузель. Ну, наживете вы ума – а распорядиться им не успеете. Какой тогда смысл? Взять хотя бы нас: пылимся в этой клинике, а что умеем? Только делать гадости – ничему другому не научились. Хитрим, строим козни, скряжничаем, хватаем. А что делать? Жизнь такая… А надо бы бросить дрязги, жить в дружбе.

Киснет. Да-да, конечно… Этот дурак Эхинокук впустую теряет время. Другое дело, если бы он работал над настоящим омоложением. Тогда бы – конечно… Нашел бы он такое средство, которое возвращает молодость, оставив при нас наш опыт, а? Вот было б открытие так открытие!

Летузель. Кто знает? Может, он над этим и работает.

Киснет. Постойте, постойте…

Летузель. Чего – постойте?

Киснет. Погодите… Чепуха, не может этого быть. Слишком невероятно… Но он говорил: физкультурный зал. Для чего-то понадобился физкультурный зал – правильно?

Летузель. Как будто.

Киснет. Погодите, погодите… Вы сказали: министерская дотация. С какой стати – дотация? Я что-то не вспомню, чтобы на этот счет был принят какой-то закон. Правильно?

Летузель. Правильно, ничего принято не было…

Киснет. Но допустим…

Летузель. Допустим что?

Киснет. Допустим, что вы – русалка, с роскошным серебряным хвостом, так? Тогда вам нужна вода, чтобы плавать!

Летузель. Ну?

Киснет. А допустим – допустим! – что вы не русалка, а молодая девушка! Тогда вам нужно какое-то приданое, чтобы начинать жизнь! А мне, если я – юноша, мне… параллельные брусья! Ах, господи боже мой! Я бы прыгал, как мартышка!

Летузель. Все-таки сомнительно.

Киснет. Да? Сомнительно? (Вынимает из кармана бумажку, которую подобрал в кабинете доктора.) Вот, взгляните. Цифры пропускайте. Читайте имена. Видите? «Оптимальный возраст», «Предварительно определенный уровень снижения», годы, месяцы! Он-таки этим занимается!

Летузель. Выходит, что так.

Киснет. Именно так!

Оба. Он собирается нас омолодить!

Шум за сценой. Они замирают, приложив палец к губам.

Киснет. Ничего, кто-то хлопнул дверью…

Летузель. Когда же это будет?

Киснет. Я сегодня утром к нему заходил. Там вышла неувязка. У нас есть время все обдумать.

Летузель. Д-да… Но кто дал право? Нет, вы скажите, кто ему дал право? И нам ни слова!

Киснет. Совершенно верно: по какому праву?.. Но если подумать, он, пожалуй, прав: пока не готовы все формулы, лучше держать дело в тайне. О чем надо поразмыслить, так это о министерской дотации, вот что.

Летузель. Мм, пожалуй. Можно думать, что эта дотация… Ах, но ведь ее явно будет недостаточно! Бюрократия, экономия государственных средств – и как раз когда я уже почти наложила лапу на ее жирные сбережения… Придумала! Я войду партнером с ней в дело.

Киснет. В какое дело?

Летузель. Так, одно маленькое агентство, мистер Киснет. У нее еще что-то останется от тысячи, и этот остаток мы умненько пустим в оборот по моей системе. Я всю жизнь ждала такого случая! Сколько абсолютно верных планов сгорело у меня на корню из-за нехватки капитала! В сорок пятом году все так выгодно складывалось для спекуляции транспортными акциями… и вот, надо же было так гнусно обернуться этим всеобщим выборам. О, неблагодарная Англия! Довольно терпеть. Открываю агентство.

Киснет. Что же это за агентство?

Летузель. Так. Агентство вообще. Никаких сотрудников, я одна. Да еще, конечно, партнер – соня, милейшая миссис Г. – вот уж когда я дам ей выспаться! Клиенты будут писать письма, я буду тоже вести дела исключительно через переписку. Письма поступают, дела подвигаются, ответы отсылаются, проценты растут. Доходы пускаются в оборот, приносят новые доходы! Жизнь, мистер Киснет, жизнь! Заживем, как никогда не живали. Я просто сгораю от нетерпения!

Киснет. Я лично открою торговое дело. Экспорт-импорт. Знаете, склад: ящики, канистры, овсянка. У меня будут работать… пятнадцать человек! Зеленые передники, фуражки с кожаным верхом. «Еще три грузовика на разгрузку! Пошевеливайтесь! А, Паркинсон, как детишки? Супруга? Прекрасно… Горлопэн! Чугунные балки перетаскайте к другой стене и сложите там до обеденного перерыва, а когда управитесь, таскайте наверх эти здоровые тюки».

Летузель. Вы возьмете его на работу?!

Киснет. Ого! Еще как. Увидите, молодой и предоставленный самому себе, он окажется беспомощен, как малое дитя. Его ведь сюда родные поместили. Дома с ним не было сладу. Они жили тут неподалеку, занимали половину дома, так он однажды ночью наломал им дров: шагнул прямо в окно второго этажа, высадил раму и рухнул с нею в сад! Но когда ему будет тридцать пять, а мне двадцать шесть, я заставлю это чудо природы поработать на меня, под ним пол ходуном пойдет! Гав-гав-гав! Цыц, дьявол, пошла вон! А как же Эльфик?

Летузель. А что Эльфик?

Киснет. Да ведь он женится на матушке Гнилль, это вполне возможно, и не видать вам партнерши как своих ушей. Капельку омолодить, и дело примет скверный оборот.

Летузель. Тогда, пожалуй, мне надо самой за ним поухаживать. А вы обхаживайте Горлопэна, пока он не забрал чего-нибудь в голову. Только, ради бога, не проболтайтесь!

Киснет. Помереть мне на этом месте! Мы с вами знаем – и молчок! Мы им всем дали фору! Мы с вами… рука об руку… Знаете что? Нам надо обручиться! Кто знает, как все обернется? Вдруг мы будем… как боги?

Летузель. Да ну вас, мистер Киснет. Это ни к чему, дело есть дело.

Киснет. Уверяю вас, я был совсем недурен… знаете, как меня звали? Красавчик Джимми! Вот погодите – сами увидите! (Поет.)

Хочу родиться я опять,

ребенком быть и подрастать…

Ведь молодым нужны отцы,

чтоб указали им пути…

Летузель (подхватывает).

А старикам нужны юнцы,

чтоб помогали им идти.

Танцуют и поют куплет с начала до конца.

Голос из репродуктора: «Мистер Киснет, мистер Киснет. Вас просят в кабинет старшей сестры. Мистер Киснет, пожалуйста, зайдите в кабинет старшей сестры».

Занавес

Действие второе

Сцена первая

Голос доктора: «Робинсон! Эй, мистер Робинсон! Мистер Смит!»

Входит доктор, за ним – санитар Робинсон, в руках у которого наполненная жидкостью колба. Навстречу из другой двери выходит санитар Смит с записями под мышкой. Сталкиваются.

Доктор. Записи с вами? А колба? Дайте-ка взглянуть… Так-так-так. Видите? Вы видите? Темно-синяя! Посмотрите: у самого дна отливает черным. Все правильно: синий цвет и черный осадок. Меня как озарило! О чем я думал раньше? Поверьте, это то, что нужно. Как удачно, что этот старый идиот тогда подвернулся и все испортил! Он и не подозревает, что благодаря ему его собственные шансы сразу возросли на добрую треть, да что на треть – вполовину, если не на все три четверти! Видите, как помог? Самый факт свертываемости и есть, наверное, недостающий ключ к разгадке. Что ж я тыкался, как слепой. Вот одно из открытий в истории науки, которые… (Листает тетрадь с записями.) Да, да… Ха-ха! Вот оно: шесть целых восемьсот шестьдесят девять тысячных, да семьдесят два, да четыре на три и на два, делим, проводим оси координат, изгибающий момент, изгибающий момент… живо…

Санитар Смит отыскивает величину в таблице и быстро подсчитывает на полях шариковым карандашом.

Молодчина, очень хорошо. Верно, верно… возводим в куб… Ну, вот и все! Так. Через двадцать четыре часа должна произойти еще одна смена цвета. Не сомневаюсь в этом. Тогда мы снова испытаем на нагрев, добавим аккотила и гераклитова раствора – половинные дозы, отметьте, – и если позеленеет, то все! Найден наконец верный путь. И как далеко он уводит!.. Не мне, конечно, говорить, но открываются совершенно новые перспективы развития. А значит… это значит, что я смогу немедленно запустить эликсир в массовое производство – и на мировой рынок! Робинсон, мне нужно, чтобы вы по возможности быстрее подготовили вчерне текст отчета. Надо информировать министерство. Меняется весь наш график. Коренной …о, наконец-то!.. коренной пересмотр отношения ко всему «Проекту Эхинокука»! Ей-богу, эти пятеро будут у меня молодыми к исходу этой недели! Они у меня запрыгают, как резвые козочки! Ну ладно, Робинсон, уносите. Поставьте опять в штатив. Не забудьте проследить за температурой. Еще двадцать четыре часа. Господи, не знаю, как я их переживу! Ступайте, ступайте, мой друг…

Санитар Робинсон выходит с колбой.

Дайте мне телефон… Я должен поговорить с Чарли Сандерсоном. Вы знаете его номер?

Санитар Смит выносит из ниши телефонный, аппарат на длинном шнуре, торопливо набирает номер и передает трубку доктору.

Хэлло!.. Чарли? Это Джек. Как жизнь, старик? Ну да, ха-ха-ха, нечего заливать, так я тебе и поверил, хи-хи-хи, смотри, Чарли, поосторожнее, раз-два, и очутишься у алтаря, не успеешь штаны застегнуть… Теперь о деле, Чарли: понимаешь, мне придется в субботу пропустить игру… Нет, нет, уверяю тебя, вовсе не из-за прошлого раза… что ты, я и не думал обижаться, старик. Я был не в форме, сам знаю, и ты совершенно правильно мне сказал, я бы тебе то же самое наговорил… Брось, старик, чего там, кто старое помянет… Понимаешь, тут у нас в клинике наклевывается важное дело… Да нет, ничего особенного – какая наша жизнь? Горшки, градусники. Но может получиться кое-что серьезное, и я просто не могу рисковать… Ты уж прости… А что, возьми, например, Джимми Рикетса. Разве ты не можешь поставить его во вторую линию, по новой системе, с этим твоим… как его… Гокинсом? А в полузащиту переставь… Не кричи, старик, я сам знаю, что капитан – ты и что времени осталось совсем мало. Я, может, и очень хороший игрок, но, честное слово, вполне заменимый. И потом, ведь это матч с педагогическим институтом, а разве они умеют играть? Вы и не заметите, что меня нет, старина… Ну, и отлично. Вот это по-дружески, чертов сын. Спасибо, старик… Что?.. Хо-хо, нет – правда! Смотри, поосторожней с нею, приятель. Спрячь ключи от спальни в надежное место… Хорошо, Чарли, будет сделано. Отправлю их тебе по почте: простой конверт, пометка – «медикаменты». Службу знаем. Ты у нас еще погуляешь в холостяках… Конечно, из фондов здравоохранения. За что мы платим налоги? Ну, пока, старик, счастливо! Желаю удачи в субботу. Вечером заскочу на кружку пива. Пока! (Кладет трубку.) Благодарю вас, мистер Смит. Можно убрать.

Санитар Смит выносит телефон.

Да, пока не забыл… Я продиктую вам письмо. Сегодня я слышал в коридорах клиники собачий лай. Так, пожалуй, оглянуться не успеешь, как старый сквалыжник Киснет снова примется изводить нас своими жалобами. Хватит, я хочу это пресечь заранее.

Санитар Смит, раскрыв тетрадь, приготовился писать под диктовку.

«Мистеру Горлопэну. Многоуважаемый мистер Горлопэн, до моего сведения дошло, что вы, в нарушение правил внутреннего распорядка, продолжаете держать в больничном помещении ваше домашнее животное. Буду рад, если вы в течение тридцати шести часов удалите собаку из клиники; в противном случае вынужден буду распорядиться, чтобы ее уничтожили. Ваш… и так далее, Дж. Эхинокук, Главврач». Подпись – и немедленно вручить ему… Будет больше порядка в клинике. Ну их, терпеть не могу собак… Собаки… А ведь собака может пригодиться. Стоп. Отставить. Перепишите так: «В течение тридцати шести часов передать собаку мне; в противном случае…» и так далее… И разыщите кого-нибудь, кто понимает в собаках, пусть скажет ей цену. По-моему, это простая дворняга, но я не хочу забирать ее у старика задаром… Все на сегодня. Прошу заняться этим не откладывая. Благодарю.

Выходят в разные стороны.

Сцена вторая

Осторожно озираясь, входит миссис Летузель, украдкой пробирается к противоположной двери, заглядывает в щелку, потом быстро отшатывается и прижимается спиной к косяку. Из двери медленно выходит Эльфик. Он ее не видит и не замечает перчатки, которую она снимает с руки и бросает ему под ноги.

Летузель. Кхм!

Эльфик оборачивается, видит ее, вежливо, но холодно кивает и идет дальше.

Ах, мистер Эльфик. Я уронила перчатку.

Эльфик. Прошу извинения, миссис Летузель, я задумался. Простите, ради бога. (Подает ей перчатку и проходит дальше.) Всего наилучшего…

Она издает досадливый возглас и ныряет в ту дверь, из которой он вышел. Он понуро садится. Летузель снова появляется в той двери, через которую входила раньше, выглядывает на сцену и смотрит, что делает Эльфик. Он встает и, не видя, идет прямо на нее. Она прячется за дверь, и когда он подходит, выскакивает и сталкивается с ним нос к носу.

Летузель (взвизгивает). Ой! Мистер Эльфик, смотрите-ка!.. Мир тесен. А я как раз иду… ммм… и никак не ожидала встретить здесь джентльмена, мистер Эльфик.

Эльфик. Ах, боже мой, мадам, от души прошу меня простить! Ради бога! Я сейчас же вернусь к себе.

Летузель (останавливает его). Мистер Эльфик.

Эльфик. Да, мадам?

Летузель. Поверьте, я вам очень сочувствую, мистер Эльфик. Говорю со всей искренностью. Я ведь знаю, зачем вы здесь.

Эльфик. Вот как?

Летузель. Да, да. Чтобы краешком глаза увидеть, чтобы в который раз взмолиться неумолимой и божественной, когда ее влекут по коридору. Только что проку? Она никогда не переменится! Заклинаю вас, мой добрый друг, выбросьте ее из головы.

Эльфик. Нет, о нет… это невозможно… Вы тоже хороши! Как не стыдно! Подсматриваете и злорадничаете. Я знаю, что они думают: бедняга Эльфик повредился в уме, бродит по ночам, вздыхает, пялит глаза, строит из себя сердцееда, а сам годится только… Но, смею вас уверить, когда я был молод, мною самым недвусмысленным образом восхищались. В те дни приличный вид или порядочное поведение не считалось зазорным. О, если бы вернуть молодость, хоть на один день, миссис Летузель, я бы всем показал, чего стоит теперешний век с его грубостью и хамством. Многие молодые женщины были бы потрясены. Я не сочиняю.

Летузель. Ну, а предположим – почему не предположить? – что вы молоды. И она молода. Все равно бы у вас ничего не получилось.

Эльфик. Ну нет. Я бы этого не допустил.

Летузель. Да? Вы бы вырвали ее из сердца, отшвырнули прочь, как гремучую змею, и сокрушали бы тела и сердца других женщин? Ну, распутник! Удержу на вас нет, опасный вы мужчина!

Эльфик. Нет, зачем же так. Я только хотел сказать, что смог бы тогда смело отдавать дань восхищения кому укажет сердце, и ни возраст, ни смешные в старости порывы меня бы уже не сдерживали.

Летузель. Помяните мое слово: она съест вас с потрохами.

Эльфик. Только потому, что я стар.

Летузель. Да нет! Если б вам завтра стало не больше восемнадцати, а ей… Неужели вы не понимаете, глупый человек, что вам больше восемнадцати не отпустят? А ей тогда будет уже за тридцать! Мистер Эльфик, вам нужен настоящий друг – любящий, бдительный, преданный! (К публике.) Я слишком разговорилась. (Эльфику.) Я не должна была вам говорить. (К публике.) Не надо было ему говорить. Бизнес есть бизнес. Бизнес это не страсти. Чувства и страсти для меня должны оставаться бизнесом. Я совсем потеряла голову. Как глупо! Однако поищем выгодные стороны. (Эльфику.) Ладно, ничего не поделаешь: я проговорилась. Придется досказать остальное. Идемте.

Уходят.

Сцена третья

Входит Горлопэн, он догоняет медсестер Браун и Джонс, держа в руке листок бумаги. За ним крадется Киснет.

Горлопэн (загнав медсестер в угол). Прошу меня простить, сестрицы, я задержу вас только одну минуту. Напрасно вы так торопитесь убежать. Пусть я старик, но я еще не привидение, и нечего от меня бегать. Уверяю вас: то, что вы сейчас услышите, будет вам только на пользу. Вот, присядьте, сестра Браун.

Сестры неохотно садятся.

Сестрица Браун

садится справа,

а Джонс-сестрица

левей садится.

Обеих сразу

любить я вправе,

как два алмаза

в одной оправе.

И в сердце старом

веселый звон

динь-дон, динь-дон,

динь-дон, динь-дон.

Ха-ха-ха! Ну, это всего лишь экспромт, конечно. Не обтесано, не приглажено, сам знаю. А как вам покажется это? Это – вещь выношенная. Сейчас прочту. (Читает.) «Гектору» – это моя собака.

Мой старый пес, товарищ мой!

Мы рядом жизнь прошли с тобой,

не зная ссор, обид и зла.

Когда и где вот так жила

всю жизнь супружеская пара,

как мы с тобою, пес мой старый?

Когда и где?

Вот. Ну как? Мысль есть, но правдива ли она? Нет, девушки, не отмалчивайтесь. В стихотворении должна быть правда, иначе оно никуда не годится. Поэтому скажите мне честно…

Голос из репродуктора: «Сестра Джонс, сестра Браун, пожалуйста, немедленно явитесь в стерилизаторскую. Сестра Джонс, сестра Браун».

Сестры уходят.

Горлопэн. Обидно. Очень обидно. Всегда так: только я вздумаю преподать им какой-нибудь урок, как обязательно что-нибудь помешает. Непременно. У них тут ни минуты свободного времени.

Киснет. Они на работе. Ничего удивительного, что их разыскивают.

Горлопэн. Да, но если бы не работа, неужели они стали бы меня слушать хоть пару минут? У них одно на уме: отплясывать до утра с заморышами-врачами это… как его… буги-вуги. Их по-настоящему ни один вид спорта не интересует. Вот – доктор Эхинокук – он по субботам играет в добрый старый регби, а кто за него болеет? Из всей клиники я один. А больше никто.

Входит санитар Смит с письмом.

А, мистер Смит! Письмо? Мне? Мне письмо! А что случилось? Э-э-э, постойте, мистер Смит… погодите, прошу вас!..

Смит уходит.

Как вы думаете, что там?

Киснет. От главврача, я полагаю.

Горлопэн. Вдруг неприятности?

Киснет. Э, обычная бюрократическая канитель… могли бы уже к этому привыкнуть.

Горлопэн. Доктор Эхинокук шлет записки, только когда что-нибудь не так. Может, обнаружено что-то серьезное, как вы думаете? На последнем рентгене. Рак. Туберкулез…

Киснет. В вашем-то возрасте

Горлопэн. А что?

Киснет. В вашем возрасте не стоит об этом волноваться. Мы все ждем своего часа, верно?

Горлопэн. Я всю жизнь гордился своим железным здоровьем. Всегда с удовлетворением думал, что, когда настанет мой черед, я уйду, не сломившись, рухну сразу, не склонив головы. У меня никогда не было ни насморка, ни кашля – не то что у вас, например.

Киснет (сопя носом). Насморк – это ничего…

Горлопэн. Неверно. Это – симптом. Вот чего я всегда боялся: вдруг со мной случится что-нибудь ужасное, скажем, рак, – свалится неожиданно, без симптомов? Всякий раз перед осмотром я молю: «Господи, пронеси сегодня! Пощади!»

Киснет. Что же вы не распечатываете?

Горлопэн. Не распечатываю?.. Думаете, боюсь? Да я плевать хотел на этих коновалов! Ха-ха! (Распечатывает и читает письмо.) Боже мой… О боже… О-о! Киснет, вы человек?

Киснет. Какой еще человек?

Горлопэн. Живой. Который дышит. Чувствует. Вот какой. Человек вы?

Киснет. А в чем дело?

Горлопэн. Читайте. Это написал не человек. Даже если это шутка, если это скверный мальчишеский розыгрыш, все равно писавший это письмо – не человек. Потому что оно бесчеловечно. Скажу вам, Киснет: после этого хочется умереть.

Киснет (прочитав письмо). Ах, ах. Ай-яй-яй. Мистер Горлопэн, мужайтесь, старина, мужайтесь, не падайте духом, сплотимся у старого знамени, ребята. А что, собака еще с вами?

Горлопэн. Как будто. Я держу его в сарайчике, позади кортов. Будто интересуюсь состоянием грунта на теннисных площадках, а сам хожу его кормить. Все знают, что я слежу за спортивными сооружениями при клинике и за всяким инвентарем, и, я полагал, мое появление там оправданно. Некоторые сестры, конечно, посвящены в тайну. Но я просил их: пожалуйста, смотрите сквозь пальцы. Они добрые девушки, отзывчивые… Смотрели сквозь пальцы. Но теперь… Киснет, Киснет, что теперь делать?

Киснет. Отдайте собаку мне.

Горлопэн. Отдать вам?..

Киснет. Надо убрать ее из этого сарая. Отдайте ее мне. И не спрашивайте, куда я ее дену. Когда к вам придут требовать, скажите, что ничего не знаете. Скажите: сбежала. Очень просто.

Горлопэн. А что потом? Гектор жить без меня не может, ведь он…

Киснет. Спокойно, старина! Вы получите своего Гектора. Когда его перестанут искать. Только не прячьте его больше в этот сарай. Надо найти другое место. Придумал: знаете старый парничок за павильоном для крикета? Вы ведь ходите туда смотреть, в каком состоянии дужки и воротца, да? Ну вот. А?

Горлопэн. Раньше я бы никогда в жизни не доверил Гектора постороннему человеку, никогда. И вот еще что: чем вас отблагодарить? Я не умею оставаться в долгу. А тут, понимаете, я не могу поручиться, что вообще переживу сегодняшний день. Не очень, знаете ли, хочется в этом признаваться, но ведь я и в самом деле старик, Киснет, я старше вас. И потрясение от разлуки…

Киснет. На время ведь…

Горлопэн. И все же это разлука, горькая разлука.

Киснет. Конечно, вам не так долго уже осталось…

Горлопэн. Вот именно. Мне уже недолго осталось жить. Это так. Сегодня я это осознал: я слишком стар для всего, ради чего я жил. Для мужества, деятельности, выносливости. Для товарищества. Для Гектора. Какая важность, если Гектора не станет? Я сам уже почти мертв. Я был большой и сильный человек. Да, Киснет, был. Но теперь все кончено. Это письмо…

Киснет. Рано горевать, старина.

Горлопэн. Почему?

Киснет. Я не хотел вам говорить… (К публике.) Я не хотел ему говорить. (Горлопэну.) Но вы так убиваетесь, что я думаю – надо вам сказать. (К публике.) Да пошла она ко всем чертям! Правильно? Ведь из нас двоих я умнее, сами видите. И что бы она ни затевала, все равно хозяином положения в конечном счете окажусь я. (Горлопэну.) Мы спасем Гектора, старина. И вы сейчас узнаете, что это не напрасный труд, что постараться очень даже стоит. Вы говорили – как отблагодарить? О, вы сможете расплатиться сполна. Идемте, я все объясню. А потом разыщем вашу собаку. Ну идемте, старина.

Уходят.

Сцена четвертая

В нише звонит телефон. Санитар Смит спешит на звонок, выносит аппарат, снимая на ходу трубку, но не успевает произнести ни звука; входит доктор и берет у него трубку из рук.

Доктор. Да, да, Смит, я слышу, я сам отвечу. Алло, главный врач слушает… Что, что? Не разобрал… Алло!.. Вот черт, совсем разъединили. Тебе звонят, ты отвечаешь, какая-то пташка щебечет, чтобы ты положил на минуточку трубку, она тебя сейчас соединит, а с кем – провались я, если понял. Может, с Букингемским дворцом? Алло, я слушаю, ваше величество, чертовски мило, что вы позвонили! Да, конечно, ваше величество, в пять часов вполне удобно. В придворных костюмах или это будет официальный прием и надо быть во фраках? Что? Алло! Да, да… Да, Эхинокук, кто же еще… Что-о? О господи, это же в самом деле королева, вернее, почти королева. Доброе утро, сэр Фредерик, извините, не сразу узнал… Ах, ну что вы, что вы, сэр Фредерик, в любое время дня и ночи, если только я не… М-м. Воскресенье. Так-так… Разумеется, я не могу сказать «нет». Но если бы вы, со своей стороны, сочли возможным, сэр, отложить на неделю. Дело в том, что мне еще… ну, конечно, сэр Фредерик, если вопрос стоит так, то не о чем и говорить. Да… В воскресенье. Очень хорошо, сэр… Ничего не имеют возразить, нет, нет, сэр Фредерик. Будем счастливы. Большая честь видеть вас у себя. Да, сэр… И вам всего наилучшего, сэр. (Кладет трубку.) И вам всего наилучшего, от сэра слышу, мое почтение, сэр! Да, прости-прощай душевный покой, прощай привольное житье!.. Все, Смит, кончилась беззаботная жизнь. Вон, ласточкой взмыла – и нет ее. А знаете почему? Сэр Фредерик, собственной персоной. Лорд-мэр. Епископ. Мэрша и епископша. Секретарь муниципалитета – с супругой, как водится. Добрая половина министерства с Уайтхолла. Прибудут в воскресенье. С официальным визитом. Флаг, что ли, вывесить. Расстелите алые дорожки в коридорах. Чай, сдобные булочки с кремом… Но выпивки они у меня не получат. Здесь клиника, а не загородный клуб. Ничего спиртного, никаких фильмов, танцев и бильярда… А ведь это мне отчет Робинсона подгадил… толковый малый, что и говорить, даже слишком. Говорил же ему: поменьше мелодрамы! Теперь им желательно увидеть мой эликсир. Вынь да положь. Но я не готов к демонстрации! Кто я такой, по-ихнему? Они бы еще спутник потребовали с меня или батискаф… Ладно. Надо действовать. За дело, мой друг, засучив рукава! Они приедут в воскресенье. Вот что: наберите-ка мне три шестьдесят семь восемьдесят шесть и оставьте одного, у меня частный разговор.

Санитар Смит набирает номер, передает телефон доктору и выходит.

Алло, ты, мама? Это Джек… Да, да, спасибо, у меня все в порядке, мама. Послушай… Минуточку, мама, я как раз хотел сказать… Я позвонил сказать, что не могу быть в воскресенье. Да, я не предупредил тебя раньше, зато сейчас предупреждаю. Пойми, мама, я не могу быть в воскресенье, потому что сюда приедет важная персона из министерства здравоохранения и с ним разные шишки, будут осматривать клинику, я должен быть на месте… Нет, мама, тебе с ними встретиться совершенно невозможно. Это не гости, а официальный визит и… Дорогая, мне самому очень жаль. Я не меньше тебя люблю, когда я дома… О, вот как? Разве я ее приглашал?.. Бога ради, позволь мне самому приглашать девушек к чаю, по собственному выбору… Да, да, знаю, Джойс – очень милая девушка, очень славная и, конечно, будет прекрасной женой какому-нибудь болвану… Ну хорошо, хорошо, мама. Извини, вырвалось. Язык острее меча, нож быстрее слова – как там говорится, не помню. Я не хотел грубить. Извинись за меня, скажи Джойс, что я очень сожалею. Если ты непременно хочешь позвать ее к чаю, то, может быть, на той неделе…

Слышен собачий лай.

(Замечает собаку.) Это что такое? Пошла вон! На место! На место! Смит, эй, Смит!

Входит санитар Смит.

Уберите отсюда собаку! Кто ее впустил? Здесь в комнате собака, я кладу трубку… Да нет же, мама, тут огромный кровожадный пес… Прости, мама… Нет!! Звони на будущей неделе. (Бросает трубку и передает телефон Смиту.)

Где она? Вон, вон! Куда? Держите ее! Не пускайте!

Бегают за собакой по сцене.

Господи ты боже мой, головой нужно думать: гоните ее к двери! Ну, давайте, заходите оттуда, да не бойтесь, ближе, ближе, не укусит…

Укушенный Смит вскрикивает.

За дверь ее!

Собаку выгоняют из комнаты и захлопывают дверь, с облегчением переводя дыхание. Но лай раздается снова, на другом конце сцены. Входит Киснет с собакой.

Киснет. Спокойно, мой мальчик, спокойно. К ноге. Ну, будь умницей. Гектор, Гектор!.. Доктор, простите, честное слово, я тут совершенно ни при чем. Он, видно, удрал, а я хотел его поймать…

Доктор. Робинсон… Где Робинсон?

Появляется санитар Робинсон.

Кто впустил сюда собаку?

Робинсон пожимает плечами.

Одним словом, надо ее отсюда убрать. Приманите ее чем-нибудь. Принесите еды. Быстро! А я откуда знаю, какой еды? Мясо, яйца, рыбу… Живее!

Санитар Робинсон выходит направо.

Киснет. Осторожнее, доктор, смотрите, он начал рычать? По-моему, вы его разозлили.

Доктор. Стойте и не двигайтесь. Смит! Я сказал: не двигайтесь. Робинсон, где вы там?

На сцену выходит санитар Робинсон с тарелкой в руках.

Доктор. Что у вас? Жаркое? Отлично, надо полагать, она ест жаркое. Теперь привлеките ее внимание и уведите ее… Спокойнее, не спугните… Эй, собака, смотри, вон тарелка жаркого, гляди, какое отличное жаркое… Ну же, собака, будь умницей. Лязгните зубами, Робинсон, постарайтесь, черт возьми, приманить животное. Мясо, мясо, мясо!.. Как, вы говорили, ее зовут?

Киснет. Гектор.

Доктор. Гектор, Гектор, на, на, на! Гектор, ну, умница, иди к доктору. Вот, правильно, иди сюда. Дайте мне тарелку… (Берет у Робинсона жаркое.) Вот, гляди: у доктора мясо для Гектора, мясо для Гектора у доктора… У доктора для Гектора, у Гектора для доктора… тьфу! Мясо, мясо, мясо! (Пятится в нишу, ставит тарелку перед собакой на пол и быстро выбегает, плотно задернув за собой занавес.)

Лай раздается глуше.

Уфф! Чтоб ты лопнул от этого мяса! Откуда взялась собака? Это Горлопэна? М-м?

Киснет. Понимаете, доктор, я только…

Доктор. Вы только суете нос в чужие дела, так? Свой красный, толстый, блестящий нос, мистер Киснет. Он у вас слишком налит кровью, мистер Киснет, такому нужен хороший холодный компресс. Я буду иметь это в виду. Уйдите с глаз моих.

Киснет выходит.

Так, насчет собаки. Пойдите туда к ней и осторожно – осторожно! – посадите ее в корзинку. Корзинку крепко перевяжите и возвращайтесь… Только осторожно… и заприте за собой дверь. Не зевайте.

Санитар Робинсон уходит.

Итак, подготовка к воскресенью идет полным ходом, можно ни о чем больше не беспокоиться. Эликсир доходит, как и предусмотрено планом. Сэр Фредерик и его приближенные тоже доходят в соответствии с планом, собака в корзинке – опять по плану… Бог мой! Больные… Совсем забыл о них. Вдруг подкачают?.. Мигом проверить! Всех пятерых. Подготовить к осмотру. Рентген и все прочее. Робинсон!

Из ниши входит санитар Робинсон с пустой тарелкой в руке. Сбоку входит миссис Летузель.

Все в порядке? Тогда ступайте и подготовьте все для срочного осмотра. Все пять рентгеновских снимков и остальную музыку. Смит, вы меня слышите?

Летузель. Доктор Эхинокук, простите, но, по-моему, это совершенно недопустимо. Это просто грубо – вырывают тарелку прямо из рук, я пожалуюсь начальству…

Доктор. Сестра, сестра! Сестра Браун, сестра Джонс, подготовить к срочному осмотру всех пятерых…

Доктор и санитары, расходятся в разные стороны, торопливо пробегают медсестры.

Летузель. Может быть, конечно, мне дали по ошибке блюдо другой диеты, откуда мне знать, мне не говорят, но разве так можно, сначала принесли обед и вдруг, ни слова не говоря, выхватили из рук…

Доктор (на ходу). Истории болезни, температурные листы, давление, живо, живо. Сестра Браун, сестра Джонс, куда вы все пропали?

Летузель. Я не успела даже разглядеть хорошенько, что было в тарелке. Кажется, говядина и почки. Но какая приправа и какой гарнир? Запеканка… на сале или с соусом… или картошка?.. Не знаю… Я, кстати, не люблю запеканку на сале… Но хотелось бы все-таки знать…

Входит медсестра Джонс.

Понимаете, я хотела бы все-таки знать…

(Выходит вместе с сестрой.)

Сцена пятая

Голос из репродуктора: «Внимание, просим внимания. Важное сообщение. Срочное объявление. Настоятельно и безотлагательно. Мистер Киснет, мистер Горлопэн, мистер Эльфик, миссис Гнилль, миссис Летузель, просьба всем немедленно явиться в рентгеновский кабинет для срочного осмотра в соответствии с распоряжением главврача. Санитары и сестры должны обеспечить немедленную явку миссис Летузель, миссис Гнилль, мистера Эльфика, мистера Горлопэна, мистера Киснета для срочного медицинского осмотра. Важное объявление. Срочно. Внимание. Внимание. Сестры и санитары, просим внимания, внимания…»

Старики (кроме миссис Гнилль) мечутся на верхней площадке, подгоняемые медсестрами. Затем они спускаются вниз и, пересекая сцену, выходят с другой стороны. Навстречу им торопятся санитары. Четверо стариков с сестрой Браун снова появляются наверху и усаживаются в ряд. Внизу опять входят санитары, с ними доктор.

Доктор. Все в сборе? Один, два, три, четыре…

Сестра Джонс вкатывает на нижнюю сцену кресло-каталку с миссис Гнилль.

…и миссис Гнилль. Прекрасно. Сестра Браун, мне нужно провести всесторонний осмотр каждого больного, и по возможности без задержки. Время, как и терпение, на пределе, помните это. Всех разденьте и держите наготове как вызову – сразу запускайте. Ясно? Мистер Робинсон, мистер Смит, займитесь рентгеном, и чтобы негативы были у меня на столе, как только я подам знак. Сестра Джонс, вы останетесь внизу, будете помогать при осмотре. Все. Ну, поехали. Я начну с миссис Гнилль ровно через минуту.

Санитары уходят. Сестра Джонс подымает с кресла миссис Гнилль и выводит ее через задние двери. Через другие двери выходит доктор.

Киснет (поет).

Стояли пять зеленых

бутылок у стены,

пять маленьких зеленых

бутылок у стены.

Одну из них взял доктор.

А мы что – не нужны?

Зачем еще четыре

мы существуем в мире?

Никто не скажет толком,

зачем по темным полкам

пылиться мы должны?

Этого явления не в силах объяснить маститый наш ученый. И вот он сидит и ломает голову, обдумывая основания и толкования, мнения и суждения и всевозможные разночтения, а также все мыслимые непредвиденные затруднения, разладки и неполадки, естественные и противоестественные, подброшенные таинственной волей или рукой слепого случая… (Чихает, кашляет, сморкается.) Доктор Эхинокук проверяет состояние нашего здоровья. Как ваше здоровье, миссис Летузель?

Летузель. Хорошо.

Киснет. Мистер Эльфик?

Эльфик. Хорошо, только вот боли в области сердца…

Киснет. А мистер Горлопэн? Мистер Горлопэн! Ответьте мне – меня вам нечего бояться. (Шепотом.) Я его спрятал, гав-гав-гав! Спрятал, спрятал, все в порядке.

Горлопэн оживляется.

Ну, так как же здоровье?

Горлопэн. Да господи, я… да я…

Летузель. А как у вас со здоровьем, мистер Киснет?

Киснет. Да вот, знаете ли, слегка простудился. Надеюсь, ничего серьезного, но в такую погоду…

Летузель. Не тревожьтесь. Я вот ничуть не тревожусь. Сижу спокойно и помалкиваю.

Горлопэн. Киснет, неужели…

Эльфик. Мадам, неужели…

Горлопэн и Эльфик (вместе.) …сегодня настал тот самый день?

Летузель. Я говорю, что сижу спокойно и помалкиваю.

Эльфик. Да, да, конечно. Молчание. Тссс! (Прикладывает палец к губам и многозначительно смотрит на Летузель.)

Киснет прикладывает палец к губам и смотрит на Горлопэна, тот прикладывает палец к губам, и смотрит на Киснета. Внизу сестра Джонс вводит миссис Гнилль в чем-то вроде белой ночной сорочки. Из противоположной двери появляется доктор.

Доктор. А-а, миссис Гнилль. Как сегодня ваше самочувствие? Все нормально? Мистер Робинсон, снимок сделан?

Санитар Робинсон выглядывает из ниши и кивает.

Ну-с, миссис Гнилль, только не волнуйтесь, обычный медосмотр, отчеты, знаете ли, морока, ничего особенного, ничегошеньки, дорогая, проверка, так оказать… Скажите – а-а-а!

Гнилль. А-а.

Доктор. Теперь – няня!

Гнилль. Скажите, пожалуйста, доктор, что означает эта тревога?..

Доктор. Няня!

Гнилль. Но мы вовсе не больны чем-нибудь опасным, доктор. Я так чувствую себя просто превосходно. Доктор, зачем вам… няня?

Доктор (склонившись над ее коленями, примеривается молоточком). Раз-два-три: оп-ля! (Кричит за сцену.) Подготовить миссис Летузель!

Гнилль. Прошу вас, доктор, скажите, зачем все это нужно?

Доктор. Раз-два-три: оп-ля! Отлично, отлично. Водослив работает нормально?

Гнилль. Как, простите? Ах, ну да, да, мне кажется…

Доктор. Мне тоже кажется, что да. Благодарю вас. Это все… Ну, а сами-то вы, миссис Гнилль, как вы сами чувствуете: вы сейчас в хорошем состоянии? Я бы сказал, в хорошем. Даже – в наилучшем. Скорее всего, я вами очень доволен. Пожалуй, еще много-много лет… мы можем вам гарантировать еще много долгих лет. Ну, ладно, милая, кончим с вами. Сестра!

Медсестра Джонс уводит миссис Гнилль.

Робинсон, снимок готов?

Санитар Робинсон выходит из ниши и передает доктору снимок.

Отлично, отлично. Тут тоже мелочи, помажем йодом – и все пройдет… Она нам подходит. Пишите: миссис Гнилль, итог положительный.

Санитар Робинсон записывает.

Давайте Следующего. Миссис Летузель! Смит, снимок сделан?

Санитар Смит выглядывает из ниши и отрицательно качает головой.

Так поторопитесь, и сразу ее ко мне, когда сделаете.

Санитар Робинсон скрывается в нише. На верхней площадке снова появляется медсестра Браун.

Киснет (поет).

Зеленые бутылки

стояли вчетвером.

Еще одну взял доктор,

чтоб дать больному бром.

Остались три бутылки,

построенные в ряд,

как перед боем трое

встревоженных солдат,

готовых к смерти, к бою

и грохоту гранат.

Стоят они втроем,

и ждет их смерть иль слава

и пушек грозный гром!

Я-то был в Пассендейле, страшно вспомнить. Четыре года служил во вспомогательном корпусе, снабжал шерстяными носками солдат, которые губили себе ноги в сырых окопах. Поверьте, это было ужасно, кровавая каша. У меня кровь стыла в жилах. (Кашляет, сопит, чихает.)

Внизу медсестра Джонс вводит к доктору миссис Летузель в белой рубахе.

Летузель. Доктор Эхинокук, это выходит за рамки внутреннего распорядка клиники. Я хочу знать, доктор, и это будет только справедливо в отношении тех, кто уже немолод и пережил две мировые войны…

Доктор. Ну, ну, ну, только не волноваться, миссис Летузель, – обычный медосмотр, для порядка, знаете ли… Скажите – а!

Летузель. А!

Доктор. Няня.

Летузель. Доктор!

Доктор. Няня.

Летузель. Няня.

Доктор. Прекрасно.

Летузель. Вы находите?..

Доктор. О, да… Раз-два-три: оп-ля!

Летузель. Оп-ля!

Доктор. Раз-два-три… Что такое?

Летузель. Что случилось, доктор?

Доктор. Еще разок. Раз-два-три: оп-ля! О-ля-ля! Будем считать, что это местное. К воскресенью пройдет. Только не надо волноваться, дорогуша, нет ни малейших причин волноваться. (Кричит наверх.) Мистер Горлопэн! Подготовить мистера Горлопэна.

Сестра Браун уводит Горлопэна с верхней площадки.

Ну, а вообще-то мы как? Ходим, судачим, читаем газеты? Как водослив?

Летузель. О, безусловно, я ни минуты не сомневаюсь…

Доктор. Не сомневаетесь? Отлично, отлично. А водослив?

Летузель. Уверяю вас, доктор, я совершенно, совершенно уверена…

Санитар Робинсон приносит рентгеновский снимок.

Та-ак… Отлично… Кажется, да. Обычный медосмотр, любезнейшая… А? Ах, да, да. Еще много-много лет. Состояние прекрасное. Прекрасное. Ну, бегите к себе.

Медсестра Джонс уводит ее.

Годится. Положительный итог. Пометьте: не очень большую дозу. По-моему, не ниже тридцати пяти, тридцати лет. Она, я думаю, и не была никогда моложе. А сейчас и вообще не стоит рисковать. Мистера Горлопэна, пожалуйста, как только он будет готов. Он у меня не вызывает беспокойства, и Эльфик тоже. Но вот Киснет. Ладно… посмотрим.

Санитар Робинсон возвращается в нишу.

Киснет. Два зеленых пузырька остались у стены. Два зеленых… Остались у стены.

Эльфик. Не нервничайте.

Киснет. Я не нервничаю.

Эльфик. Вот я никогда не нервничаю. Зачем?

Киснет. Кажется, я простудился. Но разве это важно?

Эльфик. По-моему, нет.

Киснет. По-моему, тоже. У всякого может быть насморк.

Эльфик. Погода такая. Дождь, снег. Слякоть. Сквозняки.

Киснет. Любой может подхватить насморк! (Кашляет.) Или кашель…

Наверху снова появляется медсестра Браун. Внизу медсестра Джонс вводит к доктору Горлопэна в халате.

Доктор. Ага! Мистер Горлопэн. (Кричит наверх.) Приготовить мистера Эльфика!

Медсестра Браун уводит сверху Эльфика.

Снимок вам сделали? Отлично. Не ломайте голову, это наш обычный медосмотр. Отчеты, бумаги, знаете ли, а больше ничего… Скажите – а! Нос не заложен? Раз-два-три: оп-ля! Вторую. Раз-два-три: оп-ля! Водослив? Как водослив? Та-ак… Ходим-бродим, разговоры разговариваем, газеты почитываем? Отлично, отлично!

Горлопэн. Доктор, я насчет Гектора. Вы написали мне письмо…

Доктор. О, нет причин для беспокойства, старина, в этом лучшем из возможных миров.

Горлопэн. Дело в том, что я его обыскался, он куда-то пропал. Понимаете, доктор, потерялся, уж я где только не смотрел…

Доктор. Мы не вправе тормозить прогресс науки, я уверен, вы и сами понимаете: эти маленькие сантименты не имеют значения, если взглянуть разумно, как говорится, максимальное благо для максимального числа людей… водослив действует?

Горлопэн. А? Ах, ну да, да, в порядке…

Доктор. Мистер Эльфик готов?

Медсестра Джонс вводит Эльфика, одетого в халат.

Наверху опять появляется медсестра Браун.

Не обращайте внимания, мистер Эльфик, старина, все это так, знаете ли, обычная дребедень, бумаги, отчеты и больше ничего… Снимок сделали? Поторопитесь там, Робинсон, давайте сразу оба. Скажите – а-а-а. Нос заложен? Раз-два-три: оп-ля! Вторую. Раз-два-три: оп-ля! Отлично, отлично. Водослив? Газеты почитываем? Отлично…

Горлопэн. Доктор, я, наверное…

Доктор. Больше дела, меньше слов, любезный. Терпение и выдержка… Где же снимки?

Санитар Робинсон выносит два снимка.

Давайте поглядим. (Кричит наверх.) Мистера Киснета, пожалуйста!

Медсестра Браун уводит сверху Киснета.

Оба снимка, да? Отлично. Ничего страшного, два-три стежка положим – и порядок. Ну, что ж, итог положительный, у обоих… много лет счастья вам, братцы. Ни о чем не беспокойтесь. Достаточно, сестра, уведите их.

Медсестра Джонс уводит Эльфика и Горлопэна, между тем как медсестра Браун через ту же дверь вводит Киснета в халате.

Медсестра Джонс возвращается.

Снимок вам сделали, мистер Киснет? Обычный медосмотр, не тревожьтесь. Водослив в порядке?

Санитар Робинсон возвращается в нишу.

Киснет. Да, доктор, в полнейшем, как часы. Один зеленый пузырек остался у стены…

Доктор. Что такое! Скажите – а-а-а!.

Киснет. А.

Доктор. Еще раз – а.

Киснет. А.

Доктор. Гм… Ну, еще, еще,

Киснет. А… а… а…

Доктор. Хрипота… Хрипим немного, да? Няня.

Киснет. Няня.

Доктор. Скажите – няня!

Киснет. Я же оказал.

Доктор. Не слышал! Скажите еще раз.

Киснет. Няня.

Доктор. Громче! Вот так – Ня-Ня!

Киснет. Няня.

Доктор. Да что с вами?

Киснет. Ничего! Совсем ничего, доктор, я великолепно себя чувствую, я в прекрасной форме.

Доктор. Катар горла? Бронхит.

Киснет. Да нет…

Доктор. Нет – да! Снимки мистера Киснета готовы? Поторопитесь там, живее! Я обеспокоен вашим состоянием. Оно оставляет желать лучшего.

Киснет. Доктор, не говорите так. Не надо, доктор. Это ничего. Ну, может, чуть-чуть, это хроническое, с семнадцатого года. Мокрые окопы, знаете ли, у солдат начинался ревматизм, и они шли ко мне на склад, меняли мокрые носки на сухие, и такая сырость у меня была – ведь все тут же и сохло… Но последние тридцать лет это совершенно не давало себя знать, уверяю вас, доктор, уверяю, это совершенно…

Санитары выносят его снимки.

Доктор. Ага… отлично… гм-гм. Да-а… Скажите – няня.

Киснет. Доктор, ради бога, если это из-за истории с собакой…

Доктор. Мистер Киснет – няня!

Киснет. Няня.

Доктор. Нет. Никуда не годится. Запишите: итог временно отрицательный, под вопросом… может быть… через полгода… но не теперь, рано. Ваши нагноившиеся миндалины могут такое наделать, что не обрадуетесь.

Киснет. Отрицательный…

Доктор. Ну, ну, старина, только не расстраиваться! Обычный медосмотр, проверка, так сказать, бумажные дела, а больше ничегошеньки-ничего. Ну, ладно. Достаточно. Пошли.

Выходят доктор и санитары. Потом выходит Киснет.

Занавес

Действие третье

Сцена первая

Входит Горлопэн, потом Киснет.

Горлопэн. Прошел. Он меня принял. Сказал, результат положительный. Он даже Эльфика принял. Хотя, видит бог, у меня нет особого желания встретиться с ним тридцать лет назад… Ура! Эй, слышите? Я сказал: ура! Да, а вот что вы мне говорили, гав-гав-гав, – это правда? Вам удалось? Спрятали?

Киснет. Что? Ах, – это, собака. Да, спрятал, не беспокойтесь, концов не найти.

Горлопэн. Когда, по-вашему, нам это дадут? Интересно, это будет укол, порошки или питье? Вот, ей-богу, не думал, что такое возможно… я, знаете, так и спросил Эхинокука…

Киснет. Спросили? О чем?

Горлопэн. Насчет Гектора. Я прямо сказал: нету, мол, собаки, потерялась. Что, дескать, будем делать? И как об стену горох.

Киснет. Еще бы.

Горлопэн. Что с вами?

Киснет. Ничего. Насморк у меня.

Горлопэн. Вот беда! Хотите носовой платок? Чистый.

Киснет. Подите вы с вашим носовым платком…

Горлопэн. Ну, ну, Киснет, спокойнее. Будьте мужчиной. Покажите себя достойным новой жизни. Нам предстоит нелегкое дело, но…

Входит Эльфик.

Эльфик. Прошел. Он меня принял, сказал, что результат положительный. Я принят! Урра! Горлопэн, слышите? Урра!

Горлопэн. Что вы так радуетесь? Проведали о чем-нибудь?

Эльфик. Проведал? Я? Да что вы! Просто я… просто я принят, я прошел, мое физическое состояние… (Поет.)

Я очень крепкий человек!

Здоровый конь я скаковой,

и, как огонь, обжег мой бег

луга с зеленою травой.

А вы тоже радуетесь, да, да, я вижу. Тут у всех одно на уме. Верно говорю?

Горлопэн. Нет, нет, что вы, это только кажется. Все-таки – здоровье, друг мой, сила, жизнь… (Поет.)

Я очень сильный человек!

Я, как дельфин, бросаюсь в шторм,

плыву я десять тысяч миль

от Суматры до мыса Горн!

Входит миссис Летузель.

Летузель. Кто проболтался? Небось, Киснет?

Киснет. Отвяжитесь.

Эльфик. Приняты? Вас приняли? Вижу, по лицу вижу – приняли: глазенки сияют, щечки горят, ах, ах, я должен вас поцеловать… (В восторге целует ее.)

Горлопэн. Вы с нами в одной компании, миссис Летузель? Все знают, секрет раскрылся, все откуда-то узнали… мы все признаны годными для новой жизни…

Горлопэн и Эльфик (поют).

Девчонки, парни!

В пляс пойдем!

Луна взошла –

светло, как днем!

Кружатся в паре.

Летузель (свистящим шепотом). А еще поклялся хранить секрет.

Киснет. А вы не клялись, старая драная кошка? Откуда Эльфик знает?..

Летузель. Не от меня…

Киснет. Как бы не так. От вас!

Летузель. Ну и что? Беда в том, что дела завертелись слишком быстро. Доктор сказал что-то насчет воскресенья. А это значит…

Киснет. Это значит, что я вылетел из игры.

Летузель. Как это?

Киснет. Да. У меня насморк. Насморк! Хрипы в горле. Началось только сегодня утром. И он сказал, что результат не положительный. Но я в отличном состоянии. Водослив в исправности. Глаза, уши, легкие, кишечник – не придерешься! Это жестокость, черт знает что! Почему именно я? Вот вы, вы просто ожившая жестяная копилка на курьих ножках с забитой щелью для монет. (Горлопэну.) А вы сами – пропащий пес, только и умеете что выть в подворотне. (Эльфику.) А вы – протухший пирог, из вас уже гниль всякая лезет. После их лекарства у вас омолодится только известная часть организма, и тогда полиция быстренько упрячет вас подальше за оскорбление общественных приличий. Кому это нужно – опять становиться молодым? Куда вы себя денете? Нагородили себе планов – а ведь придется их выполнять! Как вы на это посмотрите?

Горлопэн. Мне лично такое положение очень даже подходит. И я хотел бы напомнить вам, Киснет, что вы не в казарме.

Эльфик. Ваши неприятности еще не причина, чтобы оскорблять других, мистер Киснет, вы, по-моему, очень грубы.

Летузель. Да, да, убирайтесь вон.

Киснет. Чего привязались? Сами отстаньте. (Отходит в дальний угол сцены и садится, надувшись, спиной к остальным.)

Медсестра Браун вводит миссис Гнилль и усаживает ее в инвалидное кресло.

Гнилль. Благодарю вас, сестра. Да, да, мне удобно, вполне.

Медсестра Браун уходит.

Я попросила сестру привести меня к вам, потому что мне хотелось узнать, что, собственно, происходит? Этот переполох в клинике, беготня, шум – все так неожиданно. Нет, мне это совсем не нравится! Распорядок нарушен. Мистер Эльфик, мне страшно, скажите, что случилось? Что происходит?

Эльфик. Не знаю, как вам лучше объяснить, дорогая миссис Гнилль…

Гнилль (вскакивая с кресла). Говорите! Говорите правду! Мистер Горлопэн, нас хотят убить?

Горлопэн. Убить? Что вы, господь с вами…

Гнилль. А я думаю, так оно и есть. Мы им надоели, они не хотят нас больше кормить. Миссис Летузель, он решил от нас избавиться, вы это знаете и скрываете от меня!

Летузель. Да нет же, нет…

Гнилль. А я говорю, да! Да! Мистер Киснет… вон поглядите на него… он знает. Видите, вон он сидит, ему все известно. Повернулся спиной и плачет.

Киснет (оборачиваясь). О чем вы, мамаша?

Летузель. Оставьте ее, она сама не знает, что говорит. У нее не все дома.

Киснет. Замолчите! Тише вы!

Горлопэн. Кроме вас, все молчат, Киснет.

Киснет. Я хочу сыграть с матушкой Гнилль в одну занятную игру. Она простит – не правда ли, любовь моя? – если я пару минут поиграю за мистера Эльфика.

Правда или ложь, пока не умрешь.

Мы тебя убьем, если ты нам соврешь!

Гнилль. Нет, нет, я не согласна, меня нельзя пугать, доктор Эхинокук говорит, что…

Киснет.

Правда или ложь,

пока не умрешь.

Мы тебя убьем,

если ты нам соврешь!

Гнилль. Почему я должна с вами играть? Вы мне не нравитесь, я не хочу с вами играть. Мистер Эльфик, скажите ему, что я не хочу… (Снова усаживается в кресло.)

Эльфик. Мистер Киснет, прошу вас, уважаемая леди не хочет…

Киснет. Хочет, хочет. Какую игру скажу, в такую и будет играть. Ведь верно же, старушенция? Золотце ты мое…

Горлопэн. Эй, Киснет, полегче!..

Летузель. Оставьте его. Пусть. Немножко. Посмотрим, до чего он договорится. (К публике.) Может, мне с этого что-нибудь перепадет. Я не сумела ее окрутить, но если он ее окрутит, а я окручу его… пожалуй, больше будет проку, чем от Эльфика, как вы думаете? Смотрите, смотрите, как обрабатывает…

Киснет. Вот поиграем, и я принесу тебе чаю, а? А к чаю дам все, что захочешь: булочки, пончики, печенье, пирожные – груды! горы! Объедение! Ну, давай, давай же, душа моя…

Правда или ложь,

пока не умрешь.

Мы тебя убьем,

если ты нам соврешь!

Гнилль. Уговор, уговор…

Киснет. Ну?

Гнилль. Кто соврет, тот…

Киснет. Тот?..

Гнилль. Нет, не хочу!

Киснет. Ну, давай же, давай. У тебя так хорошо получается! Ну?

Гнилль.

Правда или ложь,

пока не умру.

Убей меня,

если я совру!

Киснет. Ну вот. Умница! Теперь мы поиграем, верно? Сейчас я тебя поцелую. (Целует ее.) Вот. За то, что ты хорошо подыгрываешь. Ну, начали. Допустим, я скажу тебе, что доктор в самом деле задумал нас убить…

Гнилль. О!

Киснет. Допустим. Как ты к этому отнесешься? Как? Только честно.

Гнилль. Я не хочу умирать с чужой помощью.

Киснет. А почему?

Гнилль. Не хочу.

Киснет. Но почему, Маргарет?

Гнилль.

Стара я, очень я стара,

мне мало жить осталось.

Теперь могу я только брать, –

дарить не в силах старость!

Хочу я пить, хочу я есть,

мне трудно встать, мне трудно сесть,

хочу, чтоб грел меня платок,

чтоб башмаки мне сняли с ног.

Хочу болтать, с трудом молчу,

но шевелиться не хочу –

я ж забываю на ходу,

куда иду, зачем иду…

Мне нужен сон, но сон без снов,

мне нужно много добрых слов.

Хочу играть, но – вот беда! –

хочу выигрывать всегда.

Хочу всегда любимой быть,

сама же не могу любить.

Хочу, чтоб мир вокруг меня

шумел, играя и звеня…

Мое желание такое –

чтоб, соблюдая тишину,

меня оставили в покое,

но не оставили одну!

Пускай я, как седой утес,

стою недвижно среди гроз…

Мои желанья таковы.

Вот я такая. Ну, а вы?

Киснет. Нет, нет, еще не моя очередь. Я играю по другим правилам. Мой кон – второй, понимаешь?.. Да, так скажи мне вот что. Предположим, ты умрешь. Сегодня. Вот сейчас. Прямо тут. Только предположим. И родишься заново. Молодая. Здоровая. Некрасивая. Ты же только к старости стала красивой, я видел твою свадебную фотографию, знаю, какая ты была: кусок сырого теста, а промасленная бумага, в которую ты завернулась, – это твой бедняга Гнилль; прокипятили тебя как следует, обертка и полезла лоскутами. И вот, ты родишься заново…

Гнилль. Н-не знаю…

Киснет. Тогда я знаю! У тебя не хватит смелости. Господи, вот уж, действительно, нелегкая доля… Уговор, уговор! Говорить правду?

Гнилль. Да. Правду. Но так хочется снова стать маленькой, снова родиться, побыть ребенком…

Киснет. Зубы режутся, пеленки мокрые, десны зудят, куда-то ползешь, а руки-ноги не слушаются, коленки-локти не сгибаются, зубы режутся, десны зудят, булавки колются, и ты орешь-надрываешься, и в ванночку тебя суют чуть не в кипяток, и погремушка на пол падает…

Гнилль. Нет, нет!

Киснет. Нет? То-то! Самой не нравится. А кто-нибудь скажет – да?

Эльфик. Я говорю: да!

Киснет. Вы говорите: да? Ради нее? Но ведь она не хочет – значит, и вам нет смысла быть молодым. Для кого стараться?

Эльфик. Есть другие… Много…

Киснет. Это точно, только вам-то много ли их перепадало?

Эльфик. Не ваша забота, мистер Киснет.

Киснет. Знаете, как меня называли? Щеголь Джим! А вас иначе и не звали, как Крошка Уилли – Мокрые Штаны. Что, неправда? (Горлопэну.) Старина. Старина Горлопэн. Игры на свежем воздухе, спорт, бокс и крикет, бадминтон и прыжки в высоту, египетская гимнастика. Два близких существа в жизни, одно уже в могиле – вы не добились ее любви, вот и таскаетесь на стадион, мыкаете горе и орете на свою паршивую собаку. Что вас ждет, если вы вздумаете начать все сначала?

Горлопэн. Я надеюсь, что меня ждет здоровое человеческое существование.

Эльфик. Нет, простите меня, нет, мистер Горлопэн! Вас ожидает такое же одиночество, как и раньше. Меня тоже, поэтому я знаю. Ужасно, верно?

Киснет. Ужасно.

Горлопэн. Я вас не понимаю, сэр. Вы, видимо, в корне изменили свое мнение. Но зачем побуждать к этому нас?

Киснет. Идет игра, старик: «Уговор, уговор». Это увлекательнее, чем хоккейный сет.

Горлопэн. Сет – это в теннисе.

Киснет. В хоккее, дружище, в хоккее. Как скажу, так и будет: правила-то – мои.

Летузель. Киснет, сыграем?

Правда или ложь,

пока не умру.

Убей меня,

если я совру!

Киснет. Уговор, трам-пам-пам, кто соврет, и так далее, продолжение известно. Начинайте вы.

Летузель. Нет, вы.

Гнилль. Эти двое – игроки высшего класса. Мистер Эльфик, мистер Горлопэн, присаживайтесь рядом, посмотрим их игру.

Эльфик и Горлопэн садятся.

Киснет. И тебе ни к чему омолаживаться, так же как ей, ему или этому. Ты всю жизнь рыла носом землю ради денег, но у тебя и завалящего гроша нет.

Летузель. Хо-хо! Это еще вопрос!

Киснет. Ты думаешь о тысяче фунтов матушки Гнилль? Много ли ты из них видела? Самый пустяк, потому что и денег-то этих нет. Это все – мечты, дым, болотные испарения. Их держит у себя доктор Эхинокук, а вам выдает мелочь на карманные расходы, на китайский чай, на краску для волос. Ну, хорошо, она отказала все тебе, накарябала подпись своей куриной лапой на целой кипе всяческих бумаг, – а много ли денег ты видела? Звонкой монетой? Ассигнациями?

Летузель. Тебе незнакомы азы финансового дела. Темный старик, разве тебе доступна поэзия, сказка подписанной и заверенной бумаги? Ты в жизни ничего не нюхал, кроме бумажной салфетки.

Киснет. У меня насморк, ничего не могу с ним поделать. Это мое всегдашнее проклятье. Любое дело у меня срывается из-за катара верхних дыхательных путей. Это на нервной почве, я тут ни при чем. И ничего смешного здесь нет, запомни! Но ты все-таки сказала правду: тебе не нужны деньги. Тебе нужно только представление о деньгах. В твоем возрасте и в этих стенах это услаждает тебе жизнь. А там, в мире, – всюду, от автобусной остановки до магазина и платной стоянки для машин, – нужна настоящая звонкая монета, иначе ты снова очутишься в «Тихой пристани» по прошествии очередных семидесяти лет. Куда девался мистер Летузель?

Летузель. А при чем тут это? Не отвлекайся.

Киснет. Мы играем. У нас уговор. Ты должна ответить. Ну, ладно. Сам скажу. Его никогда и не было. Всю жизнь ты просидела в старых девах на маленьком участке около железной дороги, а когда эти крысы провели национализацию, тебе ничего не оставалось, как отдаться в лапы Эхинокука.

Эльфик. Как всем нам.

Киснет. Бедняги. Бедные старички. Единственное ваше надежное достояние улетучилось за одну ночь, а если кто делал ставки посмелее…

Летузель. …те прогорали. Мне просто не везло, я тут ни при чем. И нечего смеяться надо мною!

Эльфик. По-моему, если она хочет называться миссис Летузель, это ее право. Раз ей так больше нравится. Просто форма вежливого обращения. Вам этого не понять, мистер Киснет.

Киснет. Ладно, чего там… По-моему, все ясно. Имеется ли среди нас хоть один человек, которому еще есть какой-то смысл желать омоложения?

Летузель. Уговор, уговор: а ты сам?

Киснет. Я думал, все знают: я отвергнут.

Летузель. А-а, ну конечно. И ты этому очень рад, гнусный могильщик. Настроил нас против нас же самих, так что нам поперек горла стало все пережитое. И доволен, да? Твоя взяла. Радуешься, словно опять мамину грудь теребишь. Ах, господи ты боже мой, наконец-то вы, мистер Киснет, получили власть!

Киснет. Уговор, уговор – признаю, это так.

Летузель. Вот и нет! Вовсе не так. Никакой у вас нет власти. Думаете – оттого что вы тявкаете и скалитесь и путаетесь у нас под ногами, значит, вы нас уговорили и мы все останемся в ваших годах, чтобы умереть за компанию с вами? Может, и умрем. Но не ради вас. Ну, хорошо, мы выслушали ваши речи, они подействовали. Да, мы унижены. Вы внушили нам страх. Перед вами жалкие черви. Дряхлые. Умирать не хотим, Да и жить дальше нет особенного желания. Вы только посмотрите на нас! Кому это нужно?

Киснет. Да вроде – никому, хотя не знаю, к чему вы гнете.

Летузель. Разумеется, никому. Даже самому доктору наплевать. Даже ему, как бы мы его ни называли – наш боженька, жрец, главный врачеватель, великий хранитель тайн…

(Поет.)

Шляпу мы снимем и голову склоним,

Царь наш небесный в лучистой короне

строит свой мир, и расчет его верен.

Каждый из нас в этом мире измерен.

Ты или я – все мы точно измерены!

На чертежах мы размечены строго.

Будь я хоть поле, и будь ты хоть дерево,

будь я хоть дом, или будь ты дорога.

Хочет – разрушит он, хочет – построит,

хочет – сожжет и сровняет с землею.

Новые линии, новые числа:

мы его славим, не требуя смысла.

Мы покоряемся, плача, страдая,

как перед старцем, жена молодая.

Все в нашей жизни – и горе, и счастье,

смерть и бессмертие – все в его власти!

Вот оно, наше бессмертие, он его нам дарует, а мы его покорнейше возвращаем. Он – неоспоримый судья и опекун наших благ. Всего, что надежно, покойно, удобно. А кто-то говорил, что в прошлую субботу из-за него проиграли матч…

Горлопэн. Да… это правда…

Летузель. Будто на него понадеялись, а он пропустил мяч… Вернулся злой, ругался. Я знаю, сама слышала. Он всех подвел и извинялся, – говорю вам, я слышала!

Горлопэн. Совершенно верно. Я тоже слышал.

Летузель. Эхинокук – и извинялся! Униженно так просил прощения у капитана команды… Но все-таки, неразумные вы дети, мы все для него – дрянь, букашки. Он помыкает нами: «Извивайтесь, черви, извивайтесь!» – и думает, что нам ничего не осталось, как подчиняться!

Эльфик. Я не червь. Не червь! Меня зовут Генри Эльфик, я хожу на ногах.

Горлопэн. На двух ногах. И на каждой по пять пальцев. Вот две руки. И тут тоже десять пальцев. Ребра. Плечи. Спина. Спина… Может быть, моя спина и гнется, но она – моя!

Гнилль. Мистер Киснет!

Киснет. А как же Библия? Бог сказал, я помню, Бог оказал змию: «За то, что ты сделал это…»

Гнилль. Мистер Киснет!

Киснет. «…проклят ты перед всеми скотами и перед всеми зверями полевыми. Ты будешь ходить на чреве твоем и будешь есть прах…»

Гнилль. Мистер Киснет!

Киснет. «…во все дни жизни твоей. За то, что ты сделал это». Вот что вам на роду написано. А вы – «спина, спина»…

Гнилль. Мистер Киснет! Пожалуйста. Прошу вас. Что доктор хочет с нами сделать? Вы так и не сказали.

Киснет. «За то, что ты сделал это». А что сделал? Состарился, только я всего. А доктор… ах, доктор? Он собирается дать нам лекарство, моя милая, которое нас всех омолодит. Ничего особенного. Удовольствие маленькое, не стоит волноваться.

Гнилль. Но он мне ничего подобного не говорил.

Летузель. Разумеется, дорогая: он на работе, у них свои правила.

Гнилль. А по-моему, это нечестно. Совсем нечестно. Да.

Горлопэн. Не нужен мне его эликсир. У меня голова кругом пошла от всех ваших рассуждений. Но пусть моя спина и согнулась, все-таки она моя.

Киснет. Старина, вы – пациент доктора Эхинокука. Вы должны его слушаться.

Горлопэн. Тогда я попрошу, чтобы меня выписали из «Тихой пристани».

Эльфик. А куда вы денетесь?

Горлопэн. Найду другой дом для престарелых.

Летузель. И другого Эхинокука.

Горлопэн. Не обязательно.

Эльфик. Значит, вы готовы рискнуть?

Горлопэн. Не знаю… Кстати, можно отказаться принимать эликсир. Имеем право. Мы граждане свободной страны… Избиратели…

Летузель. Он работал над этим годы. Взвешивал нас, держал на диете, измерял температуру.

Эльфик. Унизительные процедуры с этим… с резиновой кишкой и прочим. Когда человек даже не болен.

Летузель. Так неужели он допустит, чтобы мы погубили дело всей его жизни?

Горлопэн. А что он может нам сделать?

Летузель. Выставить на улицу, и все.

Киснет (Горлопэну). Или хуже, гораздо хуже. Возьмет, например, и скажет вам, что у вас рак легкого. Вы же поверите?

Горлопэн. Ох, не знаю…

Киснет. Вполне может он это сказать. А правда ли, нет – как проверишь? Запугает до смерти. Что вот он хотел сделать с вашей собакой?

Горлопэн. Неужели?.. Вы думаете – вивисекция?

Киснет. Что же еще?

Горлопэн. Для человека, который так поступает с безответным животным, любого наказания мало!

Летузель. Вот и давайте накажем его, а?

Горлопэн. Да я… Да попади он мне в руки… Ох, я бы ему… Уж я б ему… я бы его!..

Гнилль. Я один раз говорю мистеру Гниллю: «Почему у нас нет ребеночка, мне так хочется маленького ребеночка – взять его на руки, обнять и никуда не пускать». Некоторые женщины считают, что ах, это такая морока, заботы, шум, в доме стыд и срам. Но я сказала: «Мне это не важно. Мистер Гнилль возьмет хорошую, толковую девушку в няни, а потом отдадим в школу-интернат. Много ли мне надо? Взять на руки, обнять и никуда не пускать». Так я и сказала мистеру Гниллю. И он очень старался. Да-да. Старался угодить мне, чтобы у меня был ребеночек, много раз старался, часто – и все без толку. Ничего у него не получалось. Нет. Не было у него этой отваги. А потом умер, и после не было ничего. А я очень ждала ребеночка. Купила всякие вещички, игрушки, платьица на все время, до школы-интерната – там, наверно, форму носят, так что заранее не угадаешь. Но все остальные вещи накупила и хранила все эти годы, они у меня и сейчас есть, держу в палате под замком в сундуке. Ах, как хочется ребеночка…

Киснет. Говорите, речь шла о воскресенье? Значит, в воскресенье что-то будет. Его снадобье еще не готово, иначе мы бы как-нибудь об этом услыхали. Но нужно точно узнать, когда оно будет готово. Мы должны знать раньше воскресенья. Надо следить за лабораторией.

Эльфик. Но как?

Летузель. Как? Сообразим как. Пошевели своей крупицей мозгов, глупыш, а не то захлопни рот, пока другие шевелят мозгами

На верхней площадке появляется доктор.

Доктор. Спать, спать, по кроваткам, ребята, вы засиделись на целых полчаса – прожигаете жизнь, вот что я вам скажу, надо знать меру, верно? Вот то-то, живо по палатам. Сестра!

Входит медсестра Браун.

Покойной ночи, покойной ночи, ребята.

Старики. Покойной ночи, доктор.

Выходят. Медсестра Браун катит миссис Гнилль в кресле.

Доктор остается наверху один.

Сцена вторая

Доктор – на верхней площадке.

Доктор. Леди и джентльмены! Прошло двадцать четыре часа. Сейчас увидим, вышло или не вышло! У меня в лаборатории, как вы помните, в колбе раствор – позеленеет он или нет, вот какое дело. Запаситесь терпением на несколько минут. Сейчас будут проделаны необходимые приготовления – и алле-гоп! Сезам, откройся, абракадабра – скажу по секрету, он позеленеет, можете не сомневаться. На сей раз я не ошибся. Мистер Смит, мистер Робинсон, подготовьте лабораторию, будьте добры! (Покидает верхнюю площадку.)

Внизу, осторожно озираясь, появляется Эльфик в пижаме.

Эльфик. Но почему, почему мне, почему я должен это делать? Почему не кто-нибудь другой?

За ним, крадучись, входит миссис Летузель, в халате, с сеткой на волосах.

Летузель. Потому что вы самый маленький, ясно? Десять раз вам объясняли…

Эльфик. Но я лично ничего не имею против доктора Эхинокука. Мистер Горлопэн пострадал больше всех, пусть он и…

Из других дверей, крадучись, выходит Горлопэн в пижаме.

Горлопэн. Эльфик, возьмите себя в руки. Если в вас есть хоть крупица рыцарского чувства, вспомните миссис Гнилль. Только отъявленный негодяй может отказать женщине в ее естественном праве иметь ребенка, о котором она столько мечтала.

Эльфик. Да, да, вы совершенно правы, мистер Горлопэн. Вы меня устыдили, сэр, я сделаю все, что потребуется. (Скрывается в нише, слышно, как он шарит там.)

Дверь заперта!

Осторожно, озираясь, входит Киснет в пижаме с воровским ломиком в руке.

Киснет. Конечно, заперта, куриные мозги. Я же говорил, что без меня вам не обойтись. Ну-ка, дайте взглянуть.

Голос доктора: «Смит!»

Горлопэн. Полундра!

На крик доктора из дальней двери выбегает санитар Смит, в руках у него поднос с пробирками и прочим.

Киснет. Замри на месте!

Старики, как зайцы, припали к полу. Не замечая их, Cмит пересекает сцену и выходит в дверь напротив.

Верное дело. Затаись и не дыши – и тебя примут за куст, я этому научился во Франции. Ну, где там запертая дверь? (Скрывается в нише.)

Оттуда выходит Эльфик.

Ага… так… чик-трак! Готово! (Показывается снова.)

Джимми в сейф отмычку всунул

и извлек большую сумму!

Мистер Эльфик, милости просим! (Легонько вталкивает его в нишу.) Ха-ха! Он там.

Доктор за сценой: «Робинсон!»

Горлопэн. Полундра!

Киснет. Замри!

Санитар Робинсон бежит через сцену с подносом, как раньше Смит.

Опять пронесло. Я говорю – верное дело. Пошли!

Уходят. Входят Эхинокук с санитарами.

Доктор. Давайте, давайте сюда.

Санитары открывают нишу и выносят лабораторный стол. Под ним спрятался Эльфик, и они, не замечая, выносят его вместе со столом

Горелку Бунзена. Так. Теперь колбу, посмотрим, что тут… Гм…. Та-ак, так. Вид обнадеживающий, леди и джентльмены. Осадок образуется именно так, как я предсказал, и все вместе имеет, грубо говоря, консистенцию… да, консистенцию воды. Прекрасно. Вскипятим.

Колбу держит над пламенем горелки.

Акотиль и гераклитов раствор? Хорошо. Видно, что я делаю? Наблюдайте за изменением цвета… Ну как, нагрелась?

Давай, давай, грейся!

Брось монету в автомат –

мигом марши загремят!

Я тебя боготворю

и варю, варю, варю…

Готово. Кипит. Дайте-ка сюда. Я сам солью. (Вливает в раствор содержимое другой колбы. Раствор зеленеет.) Чудно! Красавец ты мой. Прелесть моя! О, зелень зеленая, как листва плакучая над любимой могилкой. Дело сделано! Я это сделал! Джентльмены, можно курить. Не хотите моих? Берите.

Они стоят плечом к плечу. Санитары снимают маски, и все трое, закурив сигареты, делают несколько символических затяжек. Затем выпускают из пальцев окурки, раздавливают их каблуками и возвращаются к работе. Санитары опять в масках.

Вторая стадия эксперимента – испытание на практике. Давайте собаку.

Санитар Робинсон скрывается в нише… Слышен лай.

Подойдем к вопросу с позиции здравого смысла, леди и джентльмены, с позиции академической беспристрастности. Я знаю, что эта зеленая жидкость – эликсир молодости. Но все-таки я не могу дать его моим пациентам без убедительной проверки, вы согласны? Да и как мне определить дозы, не устроив, так оказать, предварительной примерки?

Возвращается санитар Робинсон с большой, крепко запертой корзиной.

Как она там, в порядке?

Слышен лай.

Видимо, да. Плесните две унции эликсира на блюдце.

Санитар Робинсон отливает на блюдце эликсир.

Если кто-нибудь из публики обеспокоен тем, что я даю это неиспытанное лекарство бедной бессловесной твари – сейчас много ведется дурацких разговоров среди так называемых гуманных людей, то, может быть, кто-нибудь из этих сердобольных дамочек подымется ко мне, чтобы занять место собаки?.. Нет? Я так и думал. Приятно иметь дело с умными людьми. Откройте, пожалуйста, корзинку.

Санитар Робинсон отпирает крышку. Слышен лай.

Достаньте ее оттуда. Осторожно!

Санитар Робинсон берет на руки большого пса, который продолжает лаять.

Поставьте блюдце на пол. Отпустите собаку. Пусть пьет.

Собака, стоя на полу, продолжает лаять. Доктор и санитары пристально наблюдают за ней.

Она не испытывает жажды. Вы что, поили ее? Робинсон? Смит? Гм. Ну, давай, давай, собачка, хорошая, умная собачка, пей же, ну! На-на-на! Вот черт! Да пей же, тебе говорят! Ну что ж, очень жаль, но придется обождать. Можно пока присесть…

Все трое садятся.

Брось монету в автомат,

мигом марши загремят!

Куда это она пошла? Ее ни в коем случае нельзя выпускать из помещения, слышите? Двери все заперты?.. Ах, ты!.. Сидите, Смит. Вытрете потом, а сейчас не отвлекайте ее. Видите, она ищет блюдце… Спокойно, спокойно, тихо. Абсолютное спокойствие… Пьет… пьет!.. Выпила! Умница собачка, хорошая собачка.

Собака лает.

Теперь, я думаю, скоро, минута-другая, и будет видно… так… так…

Лай становится пронзительнее.

Есть! Подействовало! В самом деле, подействовало! О, господи! Я – великий человек.

Лай превратился в тоненький визг.

Эй, но дайте ему улизнуть!.. Ловите, ловите его, Робинсон, скорее! Ах ты, малыш мой…

Санитар Робинсон держит теперь на руках крошечное существо.

У, ты мой цуцик, цыпленочек мой желтенький! Да, да, противный дядя доктор напоил нас гадкой зеленой водой, да, мой маленький. Посадите его назад в корзинку и дайте что-нибудь грызть – у него, по-моему, зубы режутся. Вот так.

Санитар Робинсон уносит собаку.

Теперь мои записки и эликсир – под замок, для верности. И по всей форме толковый, вразумительный отчет без этих поэтических воспарений. Да, и не надо терять голову и забывать о всяких формальностях… Ах, боже мой! Но ведь это – эпохально, в это почти невозможно поверить, это – величайшее событие в вашей жизни, и, надеюсь, вы его не забудете… Идемте.

Выходят. Санитар Смит несет колбу и тетради. Из-под стола выбирается Эльфик.

Эльфик. Бедный мистер Горлопэн! Как я сообщу ему эту ужасную весть? Хотя маленький такой щеночек, беспомощный такой, славный, – может, это его не так уж страшно огорчит? А тут, кажется, изрядно осталось… ну-ка, возьмем пробирку – ловкость рук обманывает глаз – ой, пролилось немножко. Ну, вот и все. И еще осталось на блюдце… (Переливает часть жидкости в пробирку.)

Голос доктора: «Вы забыли блюдце!»

В самый раз успел! Кто скажет, что я не храбрый?

Эльфик успевает улизнуть, когда Смит и Робинсон выбегают с двух противоположных концов сцены. Они относят стол в нишу и уходят, прихватив блюдце.

Сцена третья

Слышен колокольный звон. Спеша, появляется доктор Эхинокук.

Доктор. Извините, сейчас уже воскресное утро. Слышите? Я в страшной запарке, вся клиника кверху дном, ничего не готово, а они будут через десять минут. Кто именно? Могу уделить ровно шестьдесят секунд и перечислить, кто ожидается. Прежде всего, сэр Фредерик Ловчили, производит автомобили, загребает деньги, из коих изрядную долю помещает в эту клинику, – ясно, что я должен его потрясти. Во-вторых, одна дама из министерства здравоохранения – сюда вкладывается немало правительственных средств, и вообще… честно говоря, они-то и платят мне жалованье, так что и на нее надо произвести впечатление. В-третьих и в-четвертых, наш здешний мэр и его достойная супруга мэрша. Они – члены совета директоров этой клиники и пользуются немалым влиянием на общественное мнение в округе – собственно говоря, они и есть общественное мнение – у нас в графстве высший свет очень консервативен, завоевать его любовь весьма полезно. А для этого надо произвести впечатление. Должен был прибыть еще епископ, но не прибудет, слава тебе господи. Наверно, поехал вышибать какого-нибудь священника из прихода… Но все равно народу порядочно. И можете не сомневаться, они будут потрясены. Потому что они увидят мой эликсир в действии. Мировая премьера! После кофе я при них испытаю эликсир на Гнилль.

Шум автомобилей, звуки клаксонов, хлопанье дверьми.

Прибыли. Минутка в минутку. Пойду встречать. Какой у меня вид, внушительный? Ну да ладно, уж каким господь уродил. Дело важнее человека. (Выходит.)

Миссис Летузель и Эльфик вносят кофейники, чашки и прочее. В этой сцене старики одеты по-праздничному.

Летузель. А печенья разве не будет?

Эльфик. Мистер Горлопэн несет печенье.

Летузель. Прекрасно. Все остальное готово? Кофе, сливки, сахарница, чашки – одна, две, три, четыре и одна для доктора, ложечки – одна, две, три, четыре и одна для доктора.

Эльфик (достает пробирку). Сейчас влить?

Летузель. Куда же сейчас вольешь?

Эльфик (указывает на кофейник). Я думал, мы выльем сюда…

Летузель. Только когда они будут уже здесь! Не волнуйтесь, Генри, не суетитесь, у нас времени сколько угодно.

Эльфик. Не нравится мне эта затея – вливать при них. Кто-нибудь еще заметит.

Летузель. Ловкость рук обманывает глаз.

Эльфик. Да, но лучше бы это была ловкость не моих рук… Миссис Летузель, по-моему, я и так уже много сделал. Пусть кто-нибудь другой…

Входит Горлопэн, неся вазу с печеньем.

Горлопэн. Вот печенье. А она при вас?

Эльфик показывает на пробирку.

Буду вам признателен, если вы передадите ее мне.

Летузель. Почему это?

Горлопэн. С вашего позволения, мадам, право влить должно принадлежать мне. Таково было бы желание Гектора. Ведь верно, Эльфик?

Эльфик. О, я думаю, да, сэр. Пожалуйста. (Отдает ему пробирку.)

Горлопэн. Благодарю.

Эльфик. Но ведь Гектор не умер.

Горлопэн. Для меня он умер. Мой Гектор мертв. А кто там есть, это уже другая собака. Где этот черт Киснет?

Летузель. Пошел проследить, чтобы нам не помешали. Ни медсестер, ни санитаров, ни живой души, кроме нас, наших гостей и нашего вождя и учителя.

Шляпы мы снимем и головы склоним.

Царь наш небесный в лучистой короне…

Горлопэн. Полундра! Идут!

Входят доктор и четверо посетителей. Доктор проводит их вокруг всей сцены, как бы показывая им клинику.

Доктор. В этом крыле, налево, – отделение для выздоравливающих, солнечная сторона, большие балконы, простор, свежий воздух. Направо – моя операционная и служебные помещения, тут своя красота, рабочая – все по последнему слову техники. Впрочем, сэру Фредерику это очень хорошо известно. Господин мэр, леди и джентльмены, вы видите перед собой отделение имени сэра Фредерика Ловчили, открытое в прошлом году лично сэром Фредериком, – в фойе установлена бронзовая доска в честь этого события и, конечно, портрет покойной леди Ловчили работы Аннигони, одно из ценнейших сокровищ нашей «Тихой пристани». А теперь, если вы пожалуете сюда… ага, я вижу кофе… Нас ожидает горячий кофе, приготовленный и специально поданный сюда пациентами нашего спецотделения. Им предстоит быть объектами эксперимента, о котором у нас шла речь, и я непременно хочу, чтобы вы их увидели до… кхм, до того, как мы начнем… (В сторону миссис Летузель.) Где миссис Гнилль?

Летузель. Она пошла прилечь, доктор. У нее был усталый вид, и…

Доктор. Не будете ли вы добры привести ее сюда, миссис Летузель? (Яростным шепотом.) Когда я говорю: «все», это значит «все». Понимаете? Все! Она должна быть здесь. Поручить ничего нельзя людям. Живо давайте ее сюда!

Миссис Летузель уходит.

Разрешите вам представить: мистер Эльфик, мистер Горлопэн…

Гостям раздают кофе и сладости. В ответ на реплики стариков гости, выпучив глава, издают нечленораздельное мычание, которое звучит покровительственно и в то же время сердечно.

Горлопэн. Уже лет пять или шесть. И я не променял бы ее на родной дом, видит бог…

Эльфик. Прелестное место, мадам, восхитительное, право, удалиться сюда на склоне лет…

Горлопэн. Природа, воздух, душевный покой, мирная обстановка, ландшафт…

Доктор (не пьет кофе). А красивая природа и свежий воздух уже сами по себе хорошая терапия…

Эльфик. Ах, что вы, сэр Фредерик, напротив, здесь бывает даже слишком оживленно, когда доживешь до моего возраста, единственное, что прельщает, это тихое существование вдали от всего… (Горлопэну.) Влили?

Горлопэн. Нет еще. Сколько?

Эльфик. Половину примерно. Перебарщивать не надо.

Горлопэн. Ладно. Половину. (Повернувшись спиной к столу, аккуратно отливает половину содержимого пробирки в чашку с кофе, затем протягивает ее доктору.) Доктор, чашечку кофе?

Доктор. Нет, благодарю вас, мистер Горлопэн. Я кофе не пью. Вы сами выпейте. (Гостям.) И еще одно, конечно: это свобода от постоянного контакта, чтобы не сказать конфликта, с родственниками, фактор сам по себе…

Горлопэн. Доктор, если вы не любите кофе, может быть, налить вам чаю?

Доктор. Что? Нет, нет. Не надо, спасибо.

Горлопэн. Вот как! Ну, как хотите…

Входит Киснет.

(Озабоченно отводит его в сторону.) Он отказывается от кофе.

Киснет. Дайте ему чаю.

Горлопэн. Не хочет.

Киснет. А вы уже влили?

Горлопэн. Половину.

Эльфик. Я часто вспоминаю: мы тогда жили весело, да, да, весело и очень счастливо. Я, конечно, не хотел бы, чтобы те дни вернулись, но все-таки приятно и грустно бывает вспомнить: ах, Вена, Вена! Конный императорский оркестр объезжает Ринг-штрассе, и дивная, дивная музыка Штрауса…

Киснет (Горлопэну). Давайте мне что осталось.

Горлопэн. Зачем?

Киснет. Потом скажу. Скорей.

Горлопэн отдает ему пробирку. Миссис Летузель вкатывает кресло с миссис Гнилль.

Доктор. А-а, миссис Гнилль! Сэр Фредерик, мистер мэр, леди, позвольте вам представить нашу старейшую и, быть может, я не должен этого говорить, но, однако, скажу – нашу всеми любимую и всячески балуемую – миссис… э-э-э… Гнилль.

Киснет (миссис Летузель). Он не хочет пить кофе.

Летузель. Надо предложить ему чаю.

Горлопэн. Бесполезно. Отказывается.

Летузель. Предоставьте это мне. (Идет к миссис Гнилль и что-то ей шепчет.)

Киснет (в сторону). Пусть только он выпьет кофе, и дело сделано. Я запер все двери отделения. Ни санитарам, ни сестрам сюда не войти, разве что они в окна полезут. Времени сколько угодно…

Гнилль. Можно мне чашечку кофе?

Киснет (Горлопэну). Подайте ей. Быстро.

Горлопэн передает ей чашку.

Гнилль. Благодарю вас, мистер Горлопэн… Ой, кажется, он слишком горячий. Доктор Эхинокук, может быть, вы попробуете мой кофе? Отхлебните для пробы – я очень боюсь обжечь рот.

Доктор. Разумеется, с удовольствием, миссис Гнилль… (Отхлебывает из ее чашки.) О, по-моему, вам не покажется горячо. Кофе, в сущности говоря, совсем остыл. Давно уже в чашке, так что…

Гнилль. Холодный? Ах, боже мой! Тогда, наверно, лучше совсем его не пить. Да, да. Вы сами предупреждали, доктор, что с почками шутить опасно. Может быть, вы выпьете его вместо меня?

Доктор. М-м? А пожалуй, раз чашка в руках… Не сладко. У кого сахар?

Миссис Летузель протягивает ему сахарницу.

Спасибо, миссис Летузель… Гм, положил столько сахару, и все не сладко, горечь какая-то… (Гостям.) А ваш кофе не горький? Вы уверены? Потому что, если… (Недоверчиво морщась, допивает свою чашку. Повернувшись к миссис Летузель.) Эй, кто это варил? Я чувствую явные… (Убегает со сцены.)

Следующие три монолога произносятся одновременно и с большим подъемом.

Эльфик. И эти дивные, неизменно ясные дни, снег на дальних Доломитах, искрящееся вино, розы и музыка, мадам, солнце бродит в крови, любовь, любовь, ах, очарование юга…

Горлопэн. Единственный недостаток здесь – это отсутствие реки. Ах, погрести как следует воскресным утром, вверх по течению, до самого шлюза, освежиться пинтой горького в «Барже и Якоре» и полегоньку домой с ветерком да по течению, чувствуя, как каждая жилка в твоем теле играет, точно ртуть… замечательно!..

Летузель. Миссис Гнилль у нас глуховата и, может быть, сейчас немного слишком взволнована, но она хочет вам сказать, что она счастлива познакомиться с вами, сэр Фредерик, она всегда восхищалась вами и, конечно, покойной леди Ловчили, и всем, что вы сделали для нас!

Тем временем Киснет, повернувшись спиной к остальным, налил себе в чашку немного кофе и собирается вылить туда же остаток эликсира. Это замечает миссис Летузель. Она бросается к нему и хватает его за руку.

Гнилль. Да, да, сэр Фредерик, ах, леди Ловчили, милейшая, добрейшая леди Ловчили, я так огорчилась, когда услыхала… ведь это было внезапно, верно? Но у нас остался портрет. Мы его будем всегда беречь.

Миссис Летузель молча борется с Киснетом.

Летузель (тихо). Что это вы, интересно, делаете?

Киснет (так же). Не мешайте, прошу вас! Я думал, если он не дал мне только потому, что у меня насморк, то уж вы-то не будете так жестоки…

Летузель. Нет! Вы же сами не хотели! Или всем – или никому. Сейчас нет времени для хитростей, и потом, мы должны держаться вместе. В одиночку мы погибли! (Ей удается вырвать у него пробирку. При этом чашка с кофе падает на пол.)

Возвращается доктор.

Доктор. Все чудесно, все отлично, я вижу, кофе вам понравился, сэр Фредерик? Мистер мэр, мадам… э-э-э… мисс… как вам печенье? Вы уверены, сэр Фредерик? Прекрасно… (Подходит к миссис Летузель.) Позвольте вам сказать, миссис Летузель, что у меня сейчас была жесточайшая рвота. Что случилось с кофе? Кто его варил?.. (Поворачивается к гостям.) Сэр Фредерик, если вы уже закусили, мы можем, наверно, перейти к следующему пункту нашей маленькой программы… Кхм, кхм! Минуточку. Ну, ребята, будьте так любезны, уберите со стола и… э-э-э… разойдитесь по своим палатам. Миссис Летузель, может быть, вы оставите миссис Гнилль с нами, мне кажется, сэр Фредерик желает… (Растерянно замолкает, так как видит только спины стариков, сгрудившихся на авансцене и переговаривающихся шепотом.)

Киснет. Не подействовало.

Горлопэн. Как быть?

Эльфик. Надо что-то придумать.

Киснет. Это кофе! Он убил эликсир.

Летузель. У вас осталась еще половина, хотя вы были готовы…

Гнилль (неожиданно). Эй! Все ко мне! Скорее!

Низко наклонившись, старики плотно сгрудились вокруг ее инвалидного кресла, как игроки в регби. Доктор и гости смотрят на них в замешательстве.

Доктор. Н-ну, я… это… не знаю… Конечно, необходимо иметь в виду, у стариков бывают всякие странности. Они, должно быть, разочарованы, что эта интересная встреча так быстро подошла к концу, и… Мы, знаете ли, сэр Фредерик, находим, что лучше поменьше им перечить…

Летузель. Точно! Ну, за дело! Мистер Киснет. Мистер Эльфик. Скамейку! Живо.

Киснет и Эльфик поднимают деревянную скамью и наступают на гостей, оттесняя их к самому краю сцены.

Доктор. Э-э! Минуточку!

Летузель. Мистер Горлопэн. Руки. Шею. Быстро.

Горлопэн хватает доктора, заводит его руку за спину, одновременно левой ладонью давит ему на затылок, вынуждая нагнуться.

Так. Теперь шприц. Иглу.

Миссис Гнилль достает из сумочки огромный шприц и выдвигает поршень. Миссис Летузель быстро выливает в шприц содержимое пробирки.

Доктор. О! О! Пустите! Не надо! А! О! Ай!

Гости нечленораздельно гогочут.

Гнилль. Я долго хранила этот шприц в сундуке. Как удачно, что сегодня я решила прихватить его с собой. Да, да. Я подумала: «Когда-нибудь он пригодится».

Летузель. Шприц наполнен. Завинчивайте. Готово? (Задирает доктору пиджак и опускает брюки.) Ну!!!

Миссис Гнилль вонзает иглу. Доктор издает дикий вопль. Гнилль извлекает пустой шприц.

Теперь отведем его. Туда.

Согнутого в три погибели доктора бегом уводят со сцены.

Гнилль. Теперь их можно отпустить.

Киснет и Эльфик опускают скамью. Гости продолжают стоять, оцепенев от изумления.

Вот, должно быть, вы удивились, сэр Фредерик, а?

Гости разевают рты, с трудом переводя дыхание.

Только сделайте одолжение – не кричите.

Киснет. Никто не услышит. Я запер изнутри все двери. Мы тут все заодно.

Эльфик. В единении наша сила. А в разброде – сами понимаете. Я не червь. Мое имя – Генри Эльфик, я хожу на двух ногах.

Гнилль. Но, с другой стороны, вам должно быть и очень приятно, потому что вы сами видите, как многим, как бесконечно многим мы обязаны вам и покойной леди Ловчили, добрым леди и джентльменам из правительства и всем живущим в этих живописных окрестностях за то, что они так пекутся о нас, и так гордятся этой нашей клиникой, и смотрят за нами, как отцы родные и матери за каждым нашим шагом, куда мы ни потянемся, и это в пору жизни, когда мы, знаете, совсем как малые дети, тянемся туда-сюда и едва ковыляем и ничего уже нам от жизни не надо, только бы за нами смотрели, как отцы родные и матери, за каждым нашим шагом, куда мы ни потянемся, в пору жизни, когда мало кто из нас сам знает, чего хочет, что может, да и вообще, какой от нас может быть прок, ведь мы, сами видите, как малые дети, тянемся туда-сюда и едва ковыляем и так нуждаемся, чтоб за нами смотрели, как отцы родные и матери…

На сцену возвращаются миссис Летузель и Горлопэн – они ведут за руки доктора. На нем, теперь детский костюмчик с короткими штанишками; лицо закрывает маска, похожая на его собственное лицо, только черты младенческие, пухлые, округлые. Миссис Летузель сует ему в руку леденец, и он символически сосет его.

А-а, вот он. Мой маленький. Иди сюда, моя крошка, иди к своей мамочке, посадите его мне на колени, дорогая миссис Летузель, я спою ему песенку…

Его сажают к ней на колени.

Да, да, мой маленький. Да, да, моя крошка. (Поет.)

Прижала к сердцу крошку мать,

настал вечерний час.

Пора, пора детишкам спать!

Давно закат погас.

Пускай ни солнце, ни звезда

не разлучат нас никогда.

Пускай теперь в лучах луны

всегда вам, детки, снятся сны

о мире, полном тишины,

о жизни, ждущей вас!

Все старики (хором). Слушайте, все слушайте! Имейте в виду, мы вас предупреждаем: сохраняйте бодрость духа, когда подойдет старость. Подыщите какое-нибудь полезное занятие. Резьба по дереву. Вязание ковриков. Плетение корзин. Постарайтесь быть полезными. Помните: пара работящих рук стоит короны и даже двух. Ступайте домой и не забывайте: ваша жизнь тоже когда-нибудь подойдет к концу.

Гости. Помогите! Помогите! Выпустите нас!

Гнилль. Выпустите их.

Киснет отпирает и распахивает дверь. Гости выбегают. Голоса гостей замирают за сценой: «Помогите! Помогите! Помогите!»

Старики (кланяются публике). Доброй ночи. Спокойной ночи. До свидания.

Уходя со сцены, они захватывают с собой кофейные приборы и сладости. Миссис Гнилль вместе с миссис Летузель заботливо укладывают доктора в инвалидное кресло, и миссис Гнилль выкатывает его прочь.

Занавес

Content

Джон Арден
Тихая пристань

Действующие лица

Действие первое

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Действие второе

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая

Действие третье

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья