Вуди Аллен

БЕЗ ПЕРЬЕВ

Сборник

Вуди Аллен — американский драматург, режиссер, актер. Снимая в год по фильму, а то и по два, истинной своей страстью Аллен считает сочинение рассказов. «Если бы я вдруг не мог делать кино, — говорит он сам, — я бы не слишком огорчился, но без письменного стола не протяну и недели».

Возможно, никто в Америке не писал так смешно со времен Марка Твена, так нежно со времен Хемингуэя, так смело со времени принятия Декларации независимости.

Из записных книжек

Ниже приводятся выдержки из неизвестного до сих пор дневника Вуди Аллена, который будет опубликован после смерти автора или после его ухода из жизни, в зависимости от того, что произойдет раньше.

* * *

Пережить ночь становится все труднее. Вчера меня посетило нехорошее чувство, будто какие-то люди пытаются проникнуть в мою комнату и намылить мне голову. Только зачем? Ощущение, что я вижу непонятные тени, не покидало меня, а в три часа утра нижнее белье, которое я повесил на стул, превратилось в кайзера на роликовых коньках. Когда я наконец уснул, мне снова приснился этот кошмарный сон, в котором сурок посягает на мой выигрыш в лотерее. Полное отчаяние.

* * *

Сюжет для небольшого рассказа: человек просыпается одним прекрасным утром и узнает, что его попугай назначен министром сельского хозяйства. Снедаемый ревностью, он стреляется, но, на свою беду, использует для этого пистолет с выскакивающим флажком, на котором написано: «Пиф-паф!» Флажком ему вышибает глаз, и он смиренно доживает свои дни, впервые познав простые человеческие радости, вроде разведения цыплят и пневмоторокса.

* * *

Тема для рассуждения: почему человек убивает? Он убивает, чтобы есть. Но не только: часто он делает это, чтобы пить.

* * *

Жениться ли мне на В.? Нет, если она не назовет другие буквы своего имени. А как быть с ее карьерой? Можно ли требовать, чтобы такая красивая женщина перестала посещать ипподром? Непростое решение…

* * *

Новая попытка самоубийства — на этот раз я намочил нос и сунул его в ламповый патрон. К несчастью, произошло короткое замыкание и меня попросту отшвырнуло от холодильника. Но навязчивые мысли о смерти не оставили меня. Я по-прежнему пытаюсь понять, если ли загробная жизнь, и если да, то удастся ли мне разменять в ней второй десяток?

* * *

Сегодня на похоронах я столкнулся со своим братом. Мы не виделись лет пятнадцать, но он, как и раньше, вытащил из кармана футбольную камеру и принялся колотить меня ею по голове. Теперь, по прошествии стольких лет, я стал лучше его понимать. Как же я раньше не догадался, что «вонючим тараканом» он называет меня не столько от злости, сколько из сострадания. Будем говорить начистоту: брат всегда был гораздо ярче меня — остроумнее, способнее, культурнее. Почему он до сих пор работает в «Макдональдсе», остается для меня загадкой.

* * *

Сюжет для сатирической повести: бобры захватывают Карнеги-Холл и ставят «Войцека»[1]. (Сильная тема — многое будет зависеть от выбора художественных средств.)

* * *

Боже, почему меня не покидает чувство вины? Не оттого ли, что я всю жизнь ненавидел своего отца? А ведь все началось с того, что он припрятал мой кусок телятины к себе в бумажник. Если бы я его послушался, то всю жизнь занимался бы изготовлением шляп. «Шляпы, сынок, — это вещь», — любил повторять отец. Никогда не забуду, что он сказал, узнав, что я хочу стать писателем. «Из тебя такой же писатель, как из меня китайский император!» До сих пор не понимаю, что отец имел в виду. Как ему тяжело жилось! Когда в «Лицеуме» поставили мою первую пьесу «Прободение язвы», отец пришел на премьеру во фраке и противогазе.

* * *

«Какое же я ничтожество!» — подумалось мне сегодня, когда я наблюдал за огненно-красным закатом. (Вчера шел дождь, а мысли в голову лезли те же.) Меня охватила такая ненависть к самому себе, что я вновь попытался покончить с собой — на этот раз вдохнул полной грудью воздух, стоя рядом со страховым агентом.

* * *

Новелла: человек просыпается утром и обнаруживает, что превратился в собственные подтяжки. (Прочтение этой новеллы неоднозначно. Ее идея принадлежит Крюгеру, ученику Фрейда, который опытным путем показал, что и копченой грудинке свойственны сексуальные инстинкты.)

* * *

Как же ошибается Эмили Дикинсон! У надежды перьев не бывает. А вот мой племянник оперился — и теперь я вынужден везти его в Цюрих к психиатру.

* * *

Я решил порвать с В. Она не понимает моих книг, — вчера вечером заявила, что моя «Критика метафизической реальности» напоминает ей «Аэропорт» Хейли. Мы повздорили, и она опять заговорила о детях. Я с трудом убедил ее, что они никогда не рождаются взрослыми.

* * *

Верю ли я в Бога? Верил до происшествия с моей мамой. Случайная фрикаделька нанесла ей удар по селезенке, от которого она несколько месяцев пролежала в коме и только пела «Гренаду» воображаемой селедке. Почему эта женщина так страдала в расцвете лет? Потому что в юности осмелилась бросить вызов общественной морали и, выходя замуж, надела на голову бумажный пакет? И как мне верить в Бога, если на прошлой неделе я угодил языком в каретку электрической пишущей машинки? Меня мучают сомнения. Что, если все на свете иллюзия и мы находимся в вакууме? Зачем тогда было покупать ковер за такие деньги? Ах, если бы Бог дал мне какой-нибудь знак! В виде солидного счета в швейцарском банке, например.

* * *

Пил кофе с Мельником. Он мечтает, чтобы всех правительственных чиновников переодели в куриц.

* * *

Сюжет для пьесы: прототип главного героя — мой отец, правда, большой палец ноги у него не такой огромный, как в жизни. Его отправляют в Сорбонну учиться игре на гармонике. В конце он умирает, так и не осуществив свою мечту — оказаться по уши в мясном соусе. (Я придумал блестящий финал второго акта: два карлика обнаруживают в партии волейбольных мячей голову, свирепо озирающуюся по сторонам.)

* * *

Сегодня во время послеобеденной прогулки в голову опять лезли черные мысли. Почему я так часто думаю о смерти? Это может продолжаться часами. Мельник уверяет, что душа бессмертна, но если душа продолжает жить без тела, то как быть с моим новым костюмом — ведь он ей будет велик? Ну, да ладно…

* * *

Порывать с В. не пришлось: как удачно, что она сбежала в Финляндию с кривлякой из цирка. Что ни делается, все к лучшему, странно только, что у меня случился очередной приступ и из ушей потекла какая-то жидкость.

* * *

Вчера вечером я сжег все свои стихи и пьесы. По иронии судьбы, когда я сжигал свой шедевр «Порочный пингвин», загорелся кабинет, и теперь на меня подали в суд какие-то люди по имени Пинчанк и Шлоссер. Воистину Кьеркегор был прав.

________________

Перевод А. Ливерганта

Популярная парапсихология

Нет никаких сомнений, что удивительное рядом. Единственный вопрос — есть ли там парковка и до которого часа открыто. Необъяснимые вещи происходят постоянно. Кому-то являются привидения. Кто-то слышит голоса. Кто-то просыпается на Кубке по стипль-чезу и весь в мыле приходит к финишу вторым. А кто хоть раз не ощущал прикосновения ледяной руки, когда дома больше никого не было? (Я, слава богу, не ощущал, но ведь таких, как я, немного осталось.) Что кроется за всем этим? Или, если угодно, что открывается впереди? Действительно ли существуют люди, способные предсказывать будущее и общаться с духами? Правда ли, что после смерти можно принимать душ?

К счастью, ответы на эти и другие вопросы, связанные со сверхъестественными явлениями, читатель скоро найдет в книге Осгода Малфорда Твиджа «Ну и ну!». Ее автор — известный парапсихолог и профессор кафедры эктоплазмы Колумбийского университета доктор Твидж — собрал замечательную коллекцию, в которой представлен широкий спектр паранормальных явлений от передачи мыслей на расстоянии до странного происшествия с двумя близнецами, один из которых пошел помыться, а второй, находившийся в это время на другом конце света, внезапно стал чистым.

Вот лишь несколько наиболее примечательных историй из книги доктора Твиджа с его комментариями.

Встречи с привидениями

Шестнадцатого марта 1882 года господин Д. С. Даббс, внезапно проснувшись среди ночи, увидел своего брата Амоса, скончавшегося четырнадцать лет назад. Амос сидел на корточках у кровати и брил хомячка. Даббс спросил брата, откуда тот взялся. Амос сказал «не пугайся» и объяснил, что вообще он мертв и выбрался в город только на выходные. Даббс поинтересовался, как выглядит «тот свет». Амос ответил: похоже на Кливленд, и добавил, что вернулся, чтобы передать брату важное сообщение: не надо надевать теннисные носки к темно-синему костюму.

В эту минуту вошла служанка. Она видела, что хозяин разговаривает с «бесформенной белесой туманностью», которая, по ее словам, напоминала Амоса Даббса, но была несколько миловидней. Потом Амос предложил брату спеть дуэтом арию из «Фауста», что они и проделали с большим чувством. Когда занялся рассвет, Амос ушел сквозь стену, а Даббс, попытавшись пойти за ним, сломал себе нос.

Перед нами типичный случай встречи с привидением. Если верить Даббсу, призрак возвращался еще раз. Он заставил миссис Даббс, сидевшую в кресле, подняться в воздух, и она двадцать минут парила над обеденным столом, а потом упала в гусятницу. Надо заметить, что привидения вообще любят проказничать. Английский мистик А. Ф. Чайлд объясняет это чувством собственной неполноценности, которое вызывает у покойника смерть. Чаще всего появлению «привидения» предшествует гибель при необычных обстоятельствах. Так, Амоса Даббса родственники случайно высадили в грядку с баклажанами.

Отделение души от тела

Господин Алекс Шизербойм сообщает о следующем происшествии:

«Мы с приятелями сидели за столом и пили чай с рулетом. Внезапно я почувствовал, как моя душа отделилась от тела и отправилась звонить по телефону. Звонила она в компанию Мошковича по производству фибергласа — зачем, не знаю. Потом душа вернулась в тело и находилась там около двадцати минут, боясь, что кто-нибудь предложит сыграть в шарады. Но зашел разговор о фондах взаимопомощи, и тогда она снова покинула тело и отправилась в город. Душа посетила статую Свободы и сходила на мюзикл в „Радио Сити“, после чего заглянула в стейк-хаус и заказала ужин на 68 долларов. Потом она решила вернуться в тело, но не смогла поймать такси. Тогда душа пошла пешком по Пятой авеню и успела как раз к вечерним новостям. Я отчетливо почувствовал, как она возвращается, потому что по телу прошел озноб и голос сказал: „А вот и я, передай-ка мне изюмчик“.

С тех пор это повторялось еще несколько раз. Однажды душа провела выходные на Майами, потом ее арестовали в универмаге при попытке вынести галстук. Был еще третий случай, но тогда скорее тело покинуло душу, просто чтобы сходить на массаж и вернуться точно на прежнее место».

Случаи отделения души от тела особенно распространились в конце первого десятилетия двадцатого века в Индии; по свидетельствам очевидцев, неприкаянные души бродили тогда по всей стране в поисках американского консульства. Описываемый феномен во многом сходен с телепортацией, когда человек внезапно дематериализуется в одном месте и материализуется в другом. Это неплохой способ путешествовать, хотя обычно приходится по полчаса ждать багаж. Наиболее поразительный случай телепортации произошел с сэром Артуром Нюнни. Принимая ванну, он со звучным всплеском исчез и в то же мгновенье очутился в струнной группе Венского симфонического оркестра, где прослужил потом первой скрипкой двадцать семь лет, хотя умел играть только «Собачий вальс». Однажды во время исполнения сороковой симфонии Моцарта («Юпитер») он исчез и впоследствии был найден в кровати Уинстона Черчилля.

Вещие сны

Мистер Фентон Алленштюк описывает свой вещий сон:

«Около полуночи я лег спать, и мне приснилось, что я играю в покер с рублеными яйцами. Внезапно сон переменился, и я увидел своего дедушку. Он танцевал вальс с манекеном посреди улицы, и прямо на них мчался грузовик. Я попытался крикнуть, но изо рта вырвался лишь бой курантов, и старик угодил под колеса.

Я проснулся в поту и помчался к дедушке, чтобы спросить, не собирается ли он танцевать с манекеном. Он ответил: конечно нет, хотя подумывает, не переодеться ли пастухом, дабы одурачить врагов своих. Успокоившись, я вернулся домой, а через некоторое время узнал, что дед поскользнулся на двойном чизбургере и вывалился в окно небоскреба „Крайслер“».

Вещие сны часто считают простым совпадением. Скажем, человек видит во сне, что кто-то из его родни умер, просыпается — и в самом деле. Но не всем так везет. Ж. Мартинезу из Кеннебанкпорта, штат Мэн, приснилось, что он выиграл кубок по гребле на байдарках и каноэ. Однако, проснувшись, он обнаружил, что еще плывет на кровати через океан.

Спиритизм

Сэр Хью Свиглз, известный скептик, описывает любопытный спиритический сеанс:

«Мы собрались у прославленной мадам Рено.

Она велела всем сесть вокруг стола и взяться за руки. Мистер Викс от волнения захихикал, и мадам огрела его блюдцем. Потом погасили свет, и медиум попыталась войти в контакт с духом мужа миссис Марпл, скончавшегося год тому назад от самопроизвольного возгорания бороды. Вот полная стенограмма сеанса.

Миссис Марпл. Что вы видите?

Медиум. Вижу мужчину, у него голубые глаза и кепка с пропеллером.

Миссис Марпл. Это мой муж!

Медиум. Он говорит, что его зовут… Роберт. Нет… Ричард….

Миссис Марпл. Квинси.

Медиум. Квинси, конечно, его зовут Квинси.

Миссис Марпл. Что еще?

Медиум. Он лысый, но любит носить на голове несколько кленовых листочков, чтобы прикрыть плешь.

Миссис Марпл. Правильно! Все верно!

Медиум. Он что-то держит в руках… не могу понять… кажется, это свиная отбивная.

Миссис Марпл. Это мой подарок. Я подарила ему на день рожденья. Вы можете поговорить с ним?

Медиум. Дух Квинси Марпл, отвечай. Велю тебе, отвечай.

Квинси. Клара, это Квинси.

Миссис Марпл. Боже мой, Квинси! Квинси!

Квинси. Клара, сколько ты маринуешь цыпленка, когда жаришь?

Миссис Марпл. Это он! Это его голос!

Медиум. Всем сосредоточиться!

Миссис Марпл. Квинси, как ты там, за тобой хорошо смотрят?

Квинси. Ничего, неплохо. Правда, вещи из чистки жду по четыре дня.

Миссис Марпл. Квинси, ты скучаешь по мне?

Квинси. А? Клара, детка, ну, конечно. Конечно, страшно скучаю. Ты извини, мне сейчас надо идти…

Медиум. Он уходит. Я теряю его. Он удаляется.

Проведенная мной независимая экспертиза подтвердила достоверность разговора. Небольшие подозрения может вызвать разве что патефон, обнаруженный под платьем у мадам Рено».

Нет сомнений, что некоторые явления, описанные участниками спиритических сеансов, действительно имели место. Так, всем памятен случай с Сивиллой Серецки, чья золотая рыбка неожиданно запела «Я ощущаю ритм»[2]— любимую песню ее недавно скончавшегося племянника. Однако в целом общение с умершими затруднительно, так как большинство из них не расположены разговаривать, а другие долго мямлят, прежде чем перейти к делу. Автору довелось также наблюдать поднимающийся столик, а доктор Джошуа Блошкинд из Гарварда рассказывает, что во время одного сеанса столик поднялся, попросил прощения и пошел спать.

Телепатия и ясновидение

Один из наиболее впечатляющих примеров связан с легендарным греческим телепатом Ахиллом Лондосом. Его удивительные способности обнаружились еще в детстве. Десятилетним ребенком, лежа в постели, он усилием воли заставлял вставную челюсть отца вылететь изо рта. Когда однажды пропал сосед Лондосов и три недели не могли найти, мальчик посоветовал его жене поискать в духовке. Муж действительно оказался внутри, он сидел по-турецки и вышивал крестиком. Поглядев на человека, Ахилл Лондос мог вызвать его изображение на обычном «кодаке», правда, все портреты выходили неулыбчивыми.

В 1964 году полиция попросила его помочь в розыске так называемого дюссельдорфского душителя, маньяка, оставлявшего кусочек рокфора на груди у своих жертв. Лондосу достаточно было понюхать носовой платок, чтобы вывести полицию на след некоего Зигфрида Ленца, разнорабочего в школе для тупиц с пониженным слухом. Ленц во всем признался и попросил, если можно, вернуть ему платок.

Лондос — не единственный пример человека с незаурядными психическими способностями. Есть и другие. Скажем, С. Н. Джером из Ньюпорта (Род-Айленд) утверждает, что способен угадать любую карту, которую задумает бурундук.

Предсказания

Наконец мы подошли к графу Настурбамусу, чьи поразительные предсказания, сделанные в шестнадцатом веке, до сих пор ставят в тупик отъявленных скептиков. Судите сами:

Друг с другом начнут воевать два народа,

но только один победит в той войне.

(Специалисты полагают, что имеется в виду русско-японская война 1905 года, — ошеломляющая дальность прогноза, если учесть, что он сделан в 1540 году.)

Напрасно наивный гордец из Стамбула

спасает гамаши — спасенья им нет.

(В 1860 году Абу Хамид, офицер оттоманской армии, сдал гамаши в чистку, и ему посадили два пятна на подкладку.)

Великий создаст для народов обновку,

Избавя несчастных от множества мук,

Она защитит их во время готовки,

И будет ей имя сюртук иль фартук.

(Конечно, Настурбамус имел в виду передник.)

Во Франции явится муж-победитель,

наделает шума, хоть сам невысок.

(Здесь идет речь о Наполеоне или о Марселе Люме, лилипуте восемнадцатого века, возглавившем заговор с целью искупать Вольтера в соусе бешамель.)

На карте появятся новые страны,

И двое танцоров, отвергнув балет,

Прославят страну за большим океаном

И станут известны как Джинджер и Фред.

(Полагаю, комментарии излишни.)

________________

Перевод О. Дормана

Спутник меломана

(Пять малоизвестных балетов)

Дмитрий

Ярмарка в разгаре. Праздничные угощенья, увеселенья, карусели. На площади под аккомпанемент флейт и деревянных духовых веселится и танцует пестрая толпа. Между тем минорная партия тромбонов предвещает, что угощения скоро закончатся и все погибнут. Среди танцующих бродит прелестная девушка. Это Наташа. Она грустна: ее отца послали воевать в Хартум, но там нет никакой войны. По пятам за девушкой следует Леонид, юный студент; он застенчив и не решается заговорить с Наташей, но каждую ночь кладет к ее двери пучок свежей петрушки. Наташа заинтригована, ей хочется познакомиться с таинственным поклонником — в частности, потому что она терпеть не может петрушку и предпочла бы кусочек рокфора.

Устроившись на чертовом колесе, Леонид сочиняет любовное письмо, но выпадает из кабинки — прямо к ногам возлюбленной. Молодые люди наконец знакомятся. Наташа помогает юноше подняться, они танцуют па-де-де, после чего Леонид шевелит ушами, пытаясь произвести впечатление; потом его приходится проводить в уборную. Леонид сокрушенно извиняется и приглашает Наташу пойти в палатку номер шесть, где сейчас начнется кукольный спектакль. Это предложение окончательно убеждает девушку, что она имеет дело с идиотом.

Однако кукольный спектакль очарователен, и большая забавная кукла по имени Дмитрий влюбляется в Наташу. Дмитрий всего лишь кусок полена, но Наташа чувствует, что у него есть душа, и, когда он предлагает снять напополам номер в гостинице под именем мистер и миссис Барби, девушка с радостью соглашается. Влюбленные танцуют па-де-де, несмотря на то что Наташа только что уже танцевала па-де-де и взмокла как мышь. Девушка признается Дмитрию в любви и клянется, что никогда его не покинет, даже если кукловода, который дергает Дмитрия за ниточки, придется уложить на раскладушке в гостиной.

Оскорбленный Леонид в припадке ревности стреляет в Дмитрия. Однако тот остается невредим и, появившись на крыше Международного торгового банка, торжествующе пьет из горлышка марочный полироль. Общее замешательство и долгожданный финал-апофеоз после того, как Наташа получает сотрясение мозга.

Жертвоприношение

В напевной увертюре рассказывается о связи человека с землей и о том, почему эта связь приводит его в могилу. Занавес. Сцена изображает доисторическую пустошь, каких и сейчас полно в Нью-Джерси. Мужчины и женщины сидят отдельными группами, потом поднимаются и танцуют, но не понимают зачем и снова садятся. Затем встает красавец юноша, олицетворяющий юность; он танцует гимн огню и внезапно сам загорается. Огонь тушат, юноша убирается за кулисы. На сцене темнеет, и человек бросает вызов Природе: энергичный танцевальный поединок, в ходе которого партнер кусает Природу за ляжку, и потом полгода температура воздуха не поднимается выше тринадцати градусов.

Вторая картина. Весна до сих пор не пришла, хотя на улице август, и непонятно, когда же переводить стрелки на час вперед. Старейшины племени собираются на совет и решают умилостивить Природу, принеся в жертву юную девушку. Выборы девственницы. Ей дают на сборы три часа и приказывают явиться за город, где якобы затеян пикник. Прибыв в указанное место, девушка спрашивает, когда же будут шашлыки, но напрасно: шашлыков не будет. Старейшины приказывают ей танцевать до потери сознания. Она трогательно молит о пощаде, уверяя, что, в общем, не так уж хорошо танцует. Но соплеменники непреклонны, и девушка начинает вращаться; под беспощадное крещендо оркестра она крутится все быстрей и быстрей, пока центробежная сила со свистом не вырывает серебряные пломбы у нее изо рта. Общее ликование, апофеоз, впрочем — преждевременный, ибо весна так и не наступает, а двое старейшин получают повестку в суд по обвинению в мошенничестве с «письмами счастья».

Заклятье

Увертюра открывается просветленным вступлением духовых, сквозь которое слышатся контрабасы, словно говорящие: «Не верьте духовым. Какого черта могут знать духовые?» Занавес. Дворец принца Зигмунда. Впечатляющее сочетание роскоши и арендной стоимости. Сегодня у принца день рождения, ему исполнился двадцать один год. Однако юноша невесел: развернув подарки, он обнаруживает, что почти все подарили пижамы. Один за другим появляются друзья принца. Они пришли поздравить Зигмунда. Принц сердечно приветствует каждого рукопожатием или шлепком по заду, в зависимости от того, кто как подошел. Принц с закадычным другом Вольфшмидтом вспоминают былые деньки и дают друг другу клятву, что, если один облысеет, другой будет носить парик. Общий танец: все собираются на охоту, пока Зигмунд не спрашивает «какую охоту?». Никто понятия не имеет, но дружеская пирушка зашла уже слишком далеко, и, когда приносят счет, следует общее возмущение.

Зигмунд опечален. Ему кажется, что жизнь не вытанцовывается. Он приходит на берег озера и в течение сорока минут смотрит на свое отражение, сожалея, что не захватил бритвы и помазка. Вдруг раздается хлопанье крыльев, и стая диких лебедей, сделав мертвую петлю на фоне луны, опускается на воду. Принц с изумлением видит, что предводительница лебединой стаи — наполовину птица, наполовину девушка; к сожалению, граница проходит вдоль. Зигмунд влюбляется в нее и старается не отпускать шуток про цыпочек. Они танцуют большое па-де-де, пока принца не разбивает радикулит. Иветта — так зовут Женщину-Лебедь — рассказывает юноше, что ее заколдовал злой волшебник по имени фон Швэпс и в таком виде она не может даже получить ссуду в банке. В исключительно сложном соло Иветта языком танца объясняет принцу, что есть единственный способ снять заклятье: ее возлюбленный должен поступить на курсы секретарей-машинисток и научиться стенографировать. Как ни ужасно условие, Зигмунд дает слово исполнить его. Внезапно появляется фон Швэпс в образе тюка с нестираным бельем и уносит Иветту прочь. Конец первого акта.

Второй акт. Прошла неделя. В замке готовятся к свадьбе принца и Жюстины, про которую он совсем забыл в первом акте. Зигмунда мучают сомнения: с одной стороны, он по-прежнему влюблен в Женщину-Лебедь, с другой стороны, Жюстина тоже весьма хороша собой и у нее нет перьев и клюва, что сильно облегчит жизнь. Жюстина соблазнительно танцует вокруг принца, а он никак не может решить: то ли все-таки жениться, то ли пойти к врачу посоветоваться, нельзя ли как-то помочь Иветте. Удар тарелок: появляется злой волшебник фон Швэпс. Собственно, никто не приглашал его на свадьбу, но он клянется, что много не съест. Зигмунд в ярости выхватывает меч и вонзает в сердце злодею. Веселье омрачено; мать Зигмунда велит шеф-повару пока не подавать ростбифы.

Тем временем верный Вольфшмидт по просьбе принца находит Иветту и приводит во дворец. Это было не трудно, уверяет он, ведь в Гамбурге не так уж много крылатых женщин. Не внимая мольбам невесты, Зигмунд бросается к Иветте. Жюстина бежит следом, целует его, звучит минорный аккорд, и мы видим, что Зигмунд надел трико наизнанку. Иветта в отчаянье. Она сквозь слезы объясняет, что теперь ее может избавить от заклятья только смерть. Следует один из самых прекрасных и трогательных эпизодов в истории балета: разбежавшись по сцене, Иветта врезается в бетонный пожарный занавес. На глазах Зигмунда мертвая птица превращается в мертвую девушку; принц понимает, как трагична жизнь, и особенно жизнь пернатых. Убитый горем, он решает уйти вслед за любимой, и, исполнив выразительный танец скорби, проглатывает свои гантели.

Твари

Этот знаменитый балет — один из наиболее впечатляющих образцов современной электронной музыки. Он открывается увертюрой, составленной из уличных шумов, тиканья часов, чардаша Монти, исполняемого гномиком на расческе. Затем поднимается занавес. Пустая сцена. Несколько минут ничего не происходит, потом занавес опускается. Антракт.

Второй акт начинается в полной тишине. Молодые танцовщики изображают насекомых. Их предводитель — обычный домашний таракан, остальные представляют разные виды садово-огородных вредителей. Беспорядочно бегая под дисгармоничную музыку, они пытаются отыскать Вечный Рахат-лукум, который постепенно вырастает в глубине сцены. Вредители собираются съесть его, но тут появляется женская процессия с огромным баллоном «Рэйда». Танцоры в панике разбегаются, их ловят и запирают в железных клетках без книг и газет. Экстатический танец женщин между клетками: балерины готовы сожрать танцоров, как только найдется соевый соус. Пока накрывают на стол, юная девушка обращает внимание на одного пленника. У него несчастный вид, усики поникли. Балерину неодолимо влечет к нему. Они танцуют под аккомпанемент валторн, юноша шепчет ей на ухо «не ешь меня». Молодые влюбляются и строят планы на медовый месяц, но потом она, передумав, съедает его и поселяется у подружки.

Олениана

Под невыносимо прекрасное адажио поднимается занавес. Лес в летний полдень. Юный олененок в танце щиплет свежие листики. Он задумчиво плывет среди деревьев, потом начинает кашлять и падает замертво.

________________

Перевод О. Дормана

Свитки Красного моря

Интересующиеся помнят, как несколько лет назад некий пастух, плавая по заливу Акаба в Красном море, наткнулся на пещеру. Внутри он обнаружил несколько больших глиняных кувшинов и два билета на фигурное катание. В кувшинах хранились шесть древних пергаментных свитков с таинственными письменами, которые простодушный пастух продал в музей по 750 тысяч долларов за каждый. Через два года кувшины оказались в ломбарде в Филадельфии. Еще через год в том же ломбарде оказался и сам пастух (его до сих пор не выкупили).

По мнению археологов, свитки были созданы в четвертом тысячелетии до нашей эры сразу после массового истребления иудеев доброжелателями. Тексты написаны на смеси шумерского, арамейского и вавилонского и принадлежат либо одному автору, работавшему в течение долгого времени, либо группе авторов, писавших в одном кабинете. В настоящее время подлинность рукописи вызывает серьезные сомнения. Подозрительным представляется неоднократное употребление слова «олдсмобиль»; известные библейские события в тех фрагментах текста, которые все-таки удалось перевести, трактованы весьма неубедительно. Тем не менее крупный специалист по раскопкам А. Х. Бауэр, признавая свитки грубой фальшивкой, считает находку самой большой удачей в истории археологии после обнаружения его запонок в одном захоронении под Иерусалимом. Ниже публикуются расшифрованные фрагменты рукописей.

1. «… и поспорил Господь с сатаной об Иове, что предан Иов Господу своему, и простер руку Свою на Иова и ударил Иова по темени, ничего не объясняя ему, и снова ударил его по уху, и толкнул его в кастрюлю с густым соусом, чтобы смердела и слипалась плоть его, и поразил десятую часть тука его. И воззвал Иов к Господу своему, говоря: „За что поразил ты тук мой? Тук сейчас трудно достать. Чем прогневил я Тебя, что погиб тук мой, да и что, собственно, такое этот тук?“ Тогда сделал Господь две каменные таблички и защемил ими нос раба Своего. И увидела это жена Иова и зарыдала, но послал ей Господь ангела утешения, и помазал ее ангел клюшкой для гольфа. Из десяти казней послал Господь с первой по шестую включительно, и болезнь поразила Иова, и рассердилась жена его, и, сорвав покровы свои, сдала их в комиссионку, и заломила цену вдвое против начальной цены.

И был день, и пересохли все пастбища Иова, и прилепился язык его к нёбу его, так что не мог он более сказать „миропомазание“, чтобы не рассмеялись все вокруг.

И был другой день, и, восстав на верного раба Своего, подошел к нему Господь слишком близко, и схватил Его Иов за шею Его и сказал:

— Ага, попался наконец! Отвечай ныне: что Ты устроил рабу твоему, а? Молчишь?

И отвечал Господь, говоря:

— Понимаешь, какая штука… Шею-то отпусти.

Но не послушал Иов и говорил:

— Я был в полном порядке, и плодоносили фиги мои, и вдоволь было смирны, и ладана, и одежд красивых и разноцветных, и две пары пижам красивых и разноцветных. А что теперь?

И отвечал Господь Иову, и возгремел голос Его:

— Что ты такое, чтобы Я, Царь царей, объяснялся с тобой? Я Всемогущий, Всеведущий, создал небо и землю, а что создал ты, что смеешь спрашивать Меня?

— Это не ответ, — сказал Иов. — Я не спорю, Ты, конечно, Всеведущий, но позволь Тебе заметить, что мирра все-таки пишется через два „р“.

И упал Иов на колени, и зарыдал, и возвысил голос свой к Господу, и сказал: „Ты царь мой, и бог мой, и крепость моя. Славны дела Твои, Господи. Не надо их портить“».

2. «…и проснулся Авраам среди ночи и обратился к сыну своему, единственному своему, Исааку, говоря:

— Был мне во сне голос Господа нашего, который сказал, что я должен принести во всесожжение сына своего, сына единственного, так что надевай штаны и пошли.

И задрожал Исаак и спросил:

— А что ты ответил, отец?

— А что я мог ответить? — сказал Авраам. — Два часа ночи, я стою в одних кальсонах перед творцом неба и земли и всего, что на них. Я что, буду спорить?

— Хорошо, но он хоть объяснил, зачем надо мной жертвовать? — спросил Исаак отца своего, но Авраам оборвал его, говоря:

— Кто верит — не спрашивает. Всё, сынок, пошли скорей, у меня завтра тяжелый день.

И Сарра, слышав их разговор, расстроилась, и говорила мужу, и сказала:

— Как тебе знать, был ли то истинно Господь, Бог наш, а не просто шутник, который хотел разыграть тебя? Ибо Всевышнему ненавистны розыгрыши, и кто разыграет ближнего своего, тот будет предан в руки врагов своих, хотят они того или не хотят.

И отвечал Авраам жене своей Сарре:

— Я знаю, что со мной говорил Он. Это был глубокий, хорошо поставленный голос с сильной реверберацией. Кто еще станет так шуметь по ночам в пустыне?

И спросила Сарра мужа своего Авраама: что же, ты намерен-таки совершить такую глупость? И ответил Авраам: а как же? Ибо усомниться в слове Господнем — один из тягчайших грехов, тем более когда экономика в таком состоянии.

И привел Авраам Исаака на место, и развел костер всесожжения, и приготовился принести сына своего в жертву, но в последнее мгновенье остановил Всевышний руку его и сказал Аврааму, говоря:

— Что ты делаешь, Авраам? Как тебе не стыдно?

И отвечал Ему Авраам:

— Но Ты же сам сказал, Господи…

— Мало ли что я сказал? Ты что, веришь всякой ерунде, которую тебе скажут во сне?

И устыдился Авраам, и отвечал:

— Ну… вообще-то нет.

— Я просто посмеялся, — сказал Господь, — я в шутку предложил тебе пожертвовать Исааком, а ты сразу бежишь разводить огонь.

И упал Авраам на колени и сказал:

— Боже мой, откуда мне знать, когда Ты шутишь!

И возгремел Господь:

— Поразительно! Никакого чувства юмора!

— Но разве не говорит это, Господи, о моей любви к Тебе, что я готов принести в жертву сына, единственного моего, по единому капризу Твоему?

И отвечал ему Господь:

— Это говорит о том, что есть на свете люди, которые готовы исполнить самое идиотское приказание, если оно произнесено хорошо поставленным голосом с сильной реверберацией.

И, сказав так, повелел Всевышний Аврааму хорошенько отдохнуть и условился с ним о встрече на завтра».

3. «…был человек, торговавший рубахами, и наступили для него тяжелые времена. Не шел товар, и заглохла вся торговля его. И воззвал он к Господу, говоря: „Боже мой, для чего Ты послал мне такие испытания? Ибо враги мои торгуют вовсю, а я за неделю не продал ни рубахи. И это в разгар сезона. Взгляни, Господи, на товар мой. Смотри, какая вискоза. Боже мой, есть и с воротничками на пуговицах, есть под галстук — и всё лежит. А ведь я всегда следовал заповедям Твоим. Почему же не могу ныне заработать на хлеб насущный, и младший мой брат вынужден мыть полы в „Детском мире““?

И услышал Всевышний его молитвы, и отвечал рабу своему, говоря:

— Насчет рубашек…

— Да, Господи, — воскликнул тот человек и упал на колени.

— Нашей крокодильчика.

— Что, Господи?

— Что слышал. Нашей крокодила на карман. Не пожалеешь.

И взял тот человек все рубахи свои и нашил на карманах знак крокодила, и вот, се, вдруг премного выросли продажи его, и была ему великая радость, тогда как в стане врагов его стоял стон и скрежет зубовный, и кто-то сказал: „Милостив Господь, Он упокоит меня на пажитях злачных. Один вопрос — смогу ли я потом встать“».

________________

Перевод О. Дормана

Размышляя о женщинах Йобсена

Пожалуй, ни одному писателю не удавались столь сильные и сложные женские образы, как великому скандинавскому драматургу Йоргену Йобсену, известному своим современникам под именем Иорген Иобсен. Его отношения с противоположным полом были мучительны, но благодаря страданиям и горю, которые они принесли самому автору, Иобсен подарил миру таких непохожих и незабываемых героинь, как Дженни Ангстрем в пьесе «Всюду гуси» и фрекен Дроссель в «Маминых галошах». Йобсен (урожденный Йобсен, он в зрелые годы срезал локон с груди и разместил его над «И») родился в Стокгольме в 1836 году. Первую пьесу он написал в четырнадцать лет. Она называлась «Муки застенчивых» и увидела свет рампы, когда автору было уже за шестьдесят. Критика встретила ту постановку неоднозначно, а смелость темы (любовь благовоспитанной девушки к головке швейцарского сыра) вогнала в краску театральных ханжей. В творчестве Йобсена можно выделить три периода. Вначале был создан цикл пьес о страхе, ужасе, отчаянии и одиночестве (комедии). Затем драматург обратился к острым общественным проблемам. Его драмы того периода сыграли немалую роль в переходе к более безопасным методам взвешивания наваги. И наконец, шесть великих трагедий, составивших последний цикл: они написаны незадолго до смерти. В 1902 году от творческого перенапряжения у Йобсена отвалился нос, и драматурга не стало.

* * *

Первой из великих йобсеновских женщин пришла к зрителю Хедвиг Молдау — главная героиня пьесы «До гланд», в которой автор вынес язвительный приговор великосветской графомании. Хедвиг известно, что Грегор Норстад использовал нестандартный стройраствор, когда клал крышу курятника. Однажды ночью крыша обрушивается на Клавара Экдаля. Хедвиг узнает, что несчастный ослеп и одновременно облысел, и ее охватывают муки совести. Следует знаменитая финальная сцена.

Хедвиг. Значит… все-таки рухнула.

Доктор Рорлунд (после долгой паузы). Да. Прямо на голову.

Хедвиг (насмешливо). Интересно, что его занесло в курятник?

Доктор. Любил курочек. Нет-нет, не всех, не кур вообще, уверяю вас. Некоторых. (Многозначительно.) Экдаль умел ценить цыпочек.

Хедвиг. А Норстад? Что он сделал, когда… это случилось?

Доктор. Посыпал голову перцем и спрятался в погребе.

Хедвиг (себе). Я никогда не выйду замуж.

Доктор. Вы что-то сказали?

Хедвиг. Хедвиг. Нет, ничего. Идемте, доктор. Пора бы вам простирнуть рубашку. Пора бы всем простирнуть рубашки…

Образ Хедвиг многим обязан родной сестре Йобсена Хильде, властной и неуравновешенной женщине. Она была замужем за вспыльчивым финским мореходом, который в конце концов загарпунил ее. Иобсен боготворил сестру и только благодаря ей избавился от привычки разговаривать со своей тростью.

* * *

Вторую из череды великих героинь Йобсен вывел в пьесе «Дикая шутка», возвышенной драме любви и ревности. Мольтвик Дорф, укротитель анчоусов, узнает, что его брат Аовульф получил в наследство деликатную болезнь их отца. Дорф обращается в суд. Он утверждает, что болезнь по праву принадлежит ему, но судья Мандерс берет сторону Аовульфа. Нетта Хольмквист, хорошенькая и самоуверенная актриса, подбивает Дорфа пойти на шантаж: пускай он пригрозит Аовульфу, что сообщит властям, как тот в свое время подделал подпись одного гуся на страховом свидетельстве. Следует четвертая сцена второго действия.

Дорф. Нетта, Нетта! Все кончено. Я проиграл.

Нетта. Так может говорить только ничтожный слабак, неспособный найти в себе мужества…

Дорф. Мужества?

Нетта. Мужества сказать Парсону Сматерсу, что он никогда больше не сумеет ходить нормально и обречен скакать до конца своих дней.

Дорф. Нетта! Нет. Я не могу.

Нетта. Еще бы! Конечно не можешь. Зря я вообще заговорила об этом.

Дорф. Парсон Сматерс доверяет Аовульфу. Было время, он делил с ним последнюю пластинку жвачки. Правда, меня тогда еще не было на свете. Ах, Нетта…

Нетта. Не хнычь. Банк не позволит Аовульфу перезаложить крендель. Тем более он уже съел половину.

Дорф. Нетта, что ты предлагаешь?

Нетта. То, что любая жена сделала бы ради собственного мужа. Надо засолить Аовульфа.

Дорф. Опустить в рассол собственного брата?

Нетта. А что такого? Чем ты ему обязан?

Дорф. Но это слишком жестоко. Послушай, Нетта… А что, если уступить ему нашу наследственную болезнь? В конце концов можно найти компромисс. Скажем, он забирает диагноз, но оставляет мне симптомы?

Нетта. Компромисс? Не смеши меня. Господи, как меня тошнит от твоего мещанства, Мольтвик. Если бы ты знал, как я устала от нашего брака. От твоих вечных идей, твоих привычек, твоих разговоров. От этого плюмажа, который ты надеваешь к обеду.

Дорф. Остановись… Не трогай плюмажа.

Нетта (презрительно). Послушай, Мольтвик. Я хочу тебе кое-что рассказать. Об этом не знает никто, кроме меня и твоей матери. Ты гном, Мольтвик.

Дорф. Что ты сказала??

Нетта. Все в этом доме построено в масштабе один к пятидесяти. Твой настоящий рост — девяносто три сантиметра.

Дорф. Не смей. Не надо. Прекрати, мне плохо. О, снова эти ужасные боли… Скажи, что ты пошутила, Нетта!

Нетта. Нет, Мольтвик.

Дорф. У меня дрожат коленки!

Нетта. Ничтожество.

Дорф. Нетта, Нетта, скорее открой окна!

Нетта. Нет. Сейчас я зашторю их.

Дорф. Свет! Умоляю… Дайте Мольтвику свет!

Для Йобсена Мольтвик был символом прежней, гниющей и умирающей Европы. Напротив, в Нетте воплотилась жестокая, первобытная мощь истории, которой предстояло в ближайшие полвека совершенно переменить облик континента и найти наиболее полное выражение в песнях Мориса Шевалье. В отношениях Нетты и Мольтвика, как в зеркале, отразился брак самого Йобсена с актрисой Сири Брекман, служившей для драматурга неиссякаемым источником вдохновения все восемь часов их совместной жизни. Позже Йобсен был женат еще несколько раз, но уже только на манекенах из универмага.

* * *

Безусловно, самая сильная героиня Йобсена — фру Сенстед в «Спелых персиках», его последней реалистической драме. (После «Персиков» он экспериментировал с формой и написал пьесу, в которой всех персонажей звали Йобсенами. Увы, успеха она не имела. Драматургу оставалось жить еще три года, но после сокрушительного провала он уже не выходил из своего плетеного бака для белья.) «Спелые персики» по праву относят к величайшим шедеврам мастера, а заключительная сцена с фру Сенстед и ее невесткой Бертой сегодня, пожалуй, современна как никогда.

Берта. Ну, скажите же, что вам нравится, как мы обставились! Знали бы вы, чего стоит устроить дом на зарплату чревовещателя…

Фру Сенстед. Что ж, все вполне… удобно.

Берта. Удобно? И только?

Фру Сенстед. Кто придумал обтянуть голову лося алым атласом?

Берта. Ваш сын, конечно. Генрик — прирожденный дизайнер.

Фру Сенстед (внезапно). Генрик — неисправимый болван!

Берта. Неправда!

Фру Сенстед. Ты знаешь, что до прошлой недели он понятия не имел, что такое снег?

Берта. Как вы можете!

Фру Сенстед. Мой мальчик, мой малыш… Послушай, Берта. Ты ведь не знаешь: Генрик сидел в тюрьме. Да-да. Его посадили за то, что неправильно выговаривал слово «дифтонг».

Берта. Я не верю вам.

Фру Сенстед. Увы, детка. И с ним в камере оказался один эскимос…

Берта. Замолчите! Я не хочу ничего об этом знать!

Фру Сенстед. А придется, моя кукушечка. Ведь, кажется, так Генрик зовет тебя?

Берта (сквозь слезы). Да, так. Он зовет меня своей кукушечкой. А иногда своим воробушком. А иногда бегемотиной.

Обе плачут навзрыд.

Фру Сенстед. Берта, милая Берта… Ушанка, которую носит твой муж, — не его. Ему выдали ее на работе.

Берта. Мы должны помочь Генрику. Мы должны прямо сказать ему, что сколько ни маши руками — не взлетишь.

Фру Сенстед (неожиданно рассмеявшись). Генрик все знает. Я рассказала ему, как ты относишься к его супинаторам.

Берта. Вот как… Значит, ты предала меня?

Фру Сенстед. Называй как хочешь. Генрик сейчас в Осло.

Берта. В Осло!

Фру Сенстед. Герань он забрал с собой.

Берта. Вот как. Вот… как… (Медленно уходит через застекленную дверь в глубине сцены.)

Фру Сенстед. Вот так, моя кукушечка. Он все-таки вырвался из твоих цепких лапок. Не пройдет и месяца, как наконец исполнится его заветная мечта: мой мальчик сожжет свои колючие варежки и разрубит все узлы на шнурках. А ты что же, надеялась заточить его тут навечно, Берта? Как бы не так! Генрик — дитя природы, он не может жить в клетке! Это дикий лев, вольный орел, одинокий тушкан! (Выстрел за сценой. Фру Сенстед бросается в комнату Берты. Крик. Фру Сенстед возвращается; на ней нет лица, ее колотит дрожь.) Насмерть. Счастливая. А я… я должна жить дальше. Вот уже наступает ночь. Как быстро она наступает! Как быстро! — а мне еще надо успеть перевесить традесканции.

Создавая образ фру Сенстед, Йобсен мстил матери, которая тоже была очень строгая женщина. Начинала она воздушной акробаткой в бродячем цирке. Будущий отец драматурга, Нильс Иобсен, работал живым пушечным ядром. Молодые встретились в воздухе и поженились, прежде чем коснулись земли. Однако брак оказался несчастливым, и к тому времени, как Йоргену исполнилось шесть лет, родители уже ежедневно палили друг в друга из цирковых пистолетов. Такая обстановка не могла не подействовать на впечатлительного мальчика. Довольно скоро у него появились первые симптомы впоследствии знаменитых йобсеновских «настроений» и «тревог». Например, до конца дней при виде цыпленка табака он снимал шляпу и кланялся. В последние годы Иобсен признавался близким друзьям, что «Спелые персики» дались нелегко и несколько раз ему казалось, что он слышит голос матери. Она спрашивала, как добраться с Манхэттена к статуе Свободы.

________________

Перевод О. Дормана

Шлюха духа

Первое дело для частного сыщика: научись доверять интуиции. Ведь екнуло у меня, когда этот кусок вчерашнего холодца ввалился в кабинет, — как я не обратил внимания? Звали его Уорд Бабкок.

— Это вы Кайзер? — он спросил. — Кайзер Любошиц?

— Судя по лицензии, так точно, — согласился я.

— На вас одна надежда. Меня шантажируют. Прошу вас, Кайзер, помогите.

При этом его трясло, как мулата с маракасами, когда играют самбу. Я пододвинул стакан и бутылку водки — всегда держу в аптечке.

— Давайте-ка успокоимся и начнем с самого начала.

— Но вы… вы не расскажете моей жене?

— Поймите меня правильно, Уорд: никаких обещаний я давать не могу.

Он попытался было налить, но только задребезжал горлышком о стакан, так что было слышно на улице, и пролил почти все себе на ботинки.

— Я сам работяга, — сказал он. — Маленькая мастерская — сборка, установка, техобслуживание пистонов. Знаете? Забавная штука, безобидный розыгрыш. Незаметно кидаешь кому-нибудь под ноги, и — бабах, взрыв.

— Понятно.

— Топ-менеджеры их часто покупают. Очень хорошо на Уолл-стрит берут.

— Давайте к делу.

— Да, в общем, в этом все дело и есть. Работаешь, работаешь, ну и, сами понимаете, — одиночество. Нет-нет, не подумайте… Видите ли, Кайзер, я по натуре своей интеллектуал. Конечно, неглупых цыпулек кругом полным-полно, но ведь по-настоящему толковую женщину с первого взгляда не распознаешь.

— Так.

— Ну и вот, как-то мне сказали, что есть одна малышка. Восемнадцать лет, студентка из Вассара. Можно с ней договориться, заплатить, и она готова побеседовать на любую тему: хочешь — Пруст, хочешь — Йейтс, антропология — что угодно. Потолковать, что называется. Ну, вы поняли.

— Не совсем.

— Не знаю, как вам объяснить. У меня чудесная жена. Чудесная. Но она и слышать не хочет о Паунде. Или об Элиоте. Я же совсем не знал ее с этой стороны до свадьбы. Понимаете, Кайзер, мне нужна женщина, которая возбуждает меня духовно. И я готов за это платить. Никаких церемоний: перекинулись, обменялись — и она сразу уходит. Господи, Кайзер, поверьте, у меня чудесная семья.

— Сколько это продолжалось?

— Полгода. Как только чувствовал, что подступило, я звонил Флосси. Это, так сказать, мадам. Сама доктор искусствоведения. И она присылала собеседницу. Понимаете?

Понимаю. Падок на умных баб. Бедный дурачок. Мне даже стало его жалко. Я подумал, сколько же на свете тронутых, которые пойдут на все ради пятиминутной духовной близости.

— Теперь она угрожает, что расскажет моей жене, — закончил он.

— Кто угрожает?

— Флосси. В мотеле были «жучки». Есть запись, как я говорю о «Бесплодной земле»[3], об «Образцах радикальной воли»[4]… Признаться, я там правда наговорил. Они требуют десять штук или позвонят Карле. Кайзер, умоляю. Карла умрет, если узнает, что не удовлетворяла меня духовно.

Интеллигентши-вымогательницы. Старый трюк. Помнится, был слушок, что ребята из управления вышли на группировку интеллектуалок, но кто-то им помешал.

— Дайте-ка мне побеседовать с вашей Флосси.

— Что?

— Я берусь за это дело, Уорд. Правда, имейте в виду, у меня ставка пятьдесят долларов в день плюс накладные расходы. Вам придется поставить кучу пистонов.

— Уверен, десять кусков того стоят, — сказал он с довольной миной, потом пододвинул к себе телефон и набрал номер. Я забрал трубку и подмигнул. Он начинал мне нравиться.

Через мгновенье на том конце ответил нежнейший голосок, и, слово за слово, я рассказал все свои заветные мечты. «Говорят, ты могла бы устроить мне часок хорошей беседы», — закончил я.

— Конечно, киса. Чего бы тебе хотелось?

— Я бы потолковал о Мелвилле.

— «Моби Дик» или что-нибудь покороче?

— Есть разница?

— В цене, только в цене. За символизм надбавка.

— И во что это встанет?

— Пятьдесят. За «Моби Дика», думаю, сотня. А как ты относишься к сравнительному анализу? Мелвилл и Готорн, а? Как раз за сотенку сговоримся.

— Годится. — Я дал ей номер комнаты в «Плазе».

— Хочешь блондинку или брюнетку, киса?

— Хочу удивиться, — ответил я и повесил трубку.

…Я побрился, выпил крепкого кофе, листая школьную хрестоматию по литературе, и поехал в гостиницу. Не прошло и часа, как в номер постучали. На пороге стояла рыжая девица, упакованная в узкие брючки, как две большие порции ванильного мороженого.

— Привет. Меня зовут Шерри.

Черт побери, они знают, как взять за живое. Длинные гладкие волосы, кожаная сумочка, серебряные сережки, никакой косметики.

— Как это тебя в таком виде пустили в гостиницу? — якобы удивился я. — У вышибал на интеллигенток глаз наметан.

— За пятерочку у них развивается близорукость.

— Ну так что, поехали? — Я кивнул на диван.

Она закурила и, не теряя времени, устроилась на подушках.

— Я думаю, можно для начала взять Билли Бада и поговорить о том, что Мелвилл пытался оправдать Бога перед человеком. N’est-ce pas?[5]

— Забавно. Но не в мильтоновском смысле, да?

Я блефовал. Хотелось посмотреть, купится она или нет.

— О да. В «Потерянном рае» нет такого пессимистического подтекста.

Купилась.

— Вот-вот. Ах ты господи, — правильно, так! — пробормотал я.

— Я думаю, Мелвилл сложил гимн невинности — в самом простом, но притом самом глубоком смысле слова. Согласен?

Я не останавливал ее. В свои неполные девятнадцать она уже усвоила манеры и приемчики псевдоинтеллектуалки. Излагала многословно, бойко, без запиночки, но во всем ощущалась наигранность. Стоило мне копнуть поглубже — и рыженькая изображала наслаждение: «О да, да, Кайзер, да, малыш, хорошо! Платонический взгляд на христианство, конечно! — ты просто снял у меня с языка».

Мы разговаривали час, наверное, потом Шерри сказала, что ей пора идти, и встала с дивана. Я протянул сотню.

— Спасибо, малыш, — сказала она.

— У меня таких еще много.

— В каком смысле?

Заинтриговал. Она снова села.

— Что, если бы я затеял… вечеринку?

— Отличная идея. Какую вечеринку?

— Ну, скажем, пригласил двух девушек, чтобы они растолковали мне Наума Чомского[6].

— Ого-го!..

— Считай, я ничего не говорил.

— Попробуй позвонить Флосси. Но такая вечеринка тебе влетит.

Пришло время сорвать маску. Я выхватил из внутреннего кармана удостоверение и объявил, что она задержана с поличным.

— Что-что?!

— Я легавый, детка. А платное обсуждение творчества Мелвилла — это восемьсот вторая. Там хорошие сроки.

— Ах, скотина!

— Давай не поднимать пыли. Если, конечно, ты не горишь желанием съездить в контору к Альфреду Кейзину[7] и пересказать все это там. Боюсь, он будет не в восторге.

Она заплакала.

— Не сдавай меня, Кайзер. Мне нужны были деньги, чтобы закончить диплом. Я подавала на грант, но мне отказали. Дважды. Понимаешь? О господи!

Слово за слово, она рассказала мне все. Всю свою жизнь. Детство в районе Центрального парка, соответствующее воспитание, потом летние лагеря от социалистов, Бостонский университет. Обычная история. Сначала они пишут карандашиком «да-да-да!» на полях Канта, потом стоят в очереди на авторское кино… Вот только по пути к кассе эта глупышка сделала неверный шаг.

— Мне были нужны деньги. Одна подруга сказала, что знает человека, у которого очень недалекая жена, а сам он подвинут на Блейке. Подружка не хотела, а я решила, что за деньги смогу потолковать с ним о «Песнях невинности». Ну, в первый раз ужасно волновалась, конечно. Ничего не чувствовала, только делала вид. Да ему было все равно. Потом подружка предложила познакомить меня с другими. А знаешь, меня ведь уже ловили. Один раз, когда я читала «О насилии»[8], в машине застукали. А потом в Танглвуде[9] остановили и обыскали. Еще разок — и будет три привода.

— Не хочешь? Тогда своди-ка меня к Флосси.

Она закусила губу, потом сказала:

— Книжная лавка в Хантер-колледже — это ширма.

— Ширма?

— Ну, знаешь, как букмекеры устраивают конторы в парикмахерских. Там увидишь.

Я звякнул в управление, а потом сказал ей:

— Ну ладно, зайка. Свободна. Но не вздумай уехать из города.

Она подняла голову и поглядела на меня с благодарностью:

— Хочешь, достану тебе фотографии с вечера Дуайта Макдональда[10]?

— В другой раз.

И я покатил в книжную лавку. Продавец, такой молоденький очкарик с понимающим взглядом, подошел сам:

— Могу я вам помочь?

— Вот ищу одно редкое издание «Рекламы самого себя»[11]. Как я понимаю, автор напечатал несколько тысяч экземпляров с золотым обрезом, специально для друзей.

— Попробую разведать, — ответил он. — У нас есть селекторная связь с домом Мейлера.

Я выразительно посмотрел на него и сказал:

— Я от Шерри.

— Ах вот как. В таком случае — прошу.

Он нажал потайную кнопку, стеллаж отъехал в сторону, и невинным агнцем я ступил в чертог немыслимых наслаждений, известный под названием «У Флосси». Красный штоф, мебель в викторианском стиле, все как полагается. На кушетках лежали бледные, коротко стриженные, нервические девушки в очках с черными оправами и соблазнительно перелистывали книжки из серии «Классика» издательства «Пингвин». Одна блондиночка подмигнула мне и, кивнув на лестницу, сказала с роскошной улыбкой: «Может, Уоллес Стивенс[12], а?»

Как выяснилось, тут знают толк не только в интеллектуальных утехах. Они приторговывали и усладами для души. Мне объяснили, что за пятьдесят баксов можно «перекинуться словечком, не касаясь серьезных тем». За сто девочка даст послушать свою коллекцию Бартока, поужинает с тобой и разрешит недолго понаблюдать, как ею овладевает депрессия. За сто пятьдесят можно послушать симфонию с близняшками. За триста вообще черт знает что: худенькая брюнетка, еврейка, делает вид, что знакомится с тобой в Музее современного искусства, дает прочитать свою дипломную работу, устраивает грандиозный скандал по поводу фрейдовского понимания женственности прямо посреди ресторана «У Элейн», а потом на твоих глазах кончает с собой (способ — по выбору клиента). Это у них называется «досуг». Хороший способ выманивать денежки, а? Все-таки Нью-Йорк безумный город.

— Нравится? — спросил кто-то.

Я обернулся и увидел прямо перед собой рабочий конец 38-го калибра. У меня нормально с нервами, но тут, как говорится, жила дрогнула. Флосси, догадался я. Я узнал ее по голосу. Впрочем, это был он. Флосси оказался мужчиной. Лицо его скрывала маска.

— Вы не поверите, а я ведь даже ничего не кончил. Меня вышвырнули из колледжа за плохие отметки.

— И поэтому теперь ходите в маске?

— Я разработал хитроумный план, как возглавить «Нью-Йоркское книжное обозрение». Для этого меня должны были принять за Лайонела Триллинга[13]. Я полетел в Мехико делать пластическую операцию. Там есть один хирург, он помогает пациентам стать похожими на Триллинга. Это, конечно, недешево. Но что-то у него не срослось. После операции я стал вылитый Оден[14] с голосом Мэри Маккарти[15]. Тогда-то я и решил переступить грань закона.

Но он не успел нажать на спуск: я опередил. Бросок вперед, локтем в челюсть, Флосси повалился на пол, я вырвал у него пушку, он грохнулся, как груда кирпичей. Когда появилась полиция, он все еще хныкал.

— Отличная работа, Кайзер, — сказал сержант Холмс. — Когда мы закончим с этим типом, его хочет повидать ФБР. Несколько вопросов о неких букинистах и аннотированном издании Дантова «Ада». Уведите.

Вечером я навестил свою старинную подружку. Ее зовут Глория. Блондинка. Диплом с отличием. Причем по физкультуре, — совсем другое дело.

Нам было хорошо.

________________

Перевод О. Дормана

Смерть

(Пьеса)

Действующие лица:

КЛАЙНМАН, ХЭНК, АЛ, СЭМ, ДЖОН, ХЭКЕР, ВИКТОР

АННА, ДОКТОР, ДЖИНА, МУЖЧИНА, ПОЛИЦЕЙСКИЙ, БИЛЛ, ФРЭНК

ДОН, ГЕНРИ, ПОМОЩНИК СУДЬИ, СПИРО, ЭЙБ, МАНЬЯК

Занавес поднимается. На сцене — спящий Клайнман. Два часа ночи. Громкие удары в дверь. С большим трудом Клайнман заставляет себя наконец встать с постели.

Клайнман. Кто там?

Голоса. Откройте! Эй, открывайте, мы знаем, что вы здесь! Откройте! Откройте, говорят!

Клайнман. Что?! Что такое?

Голоса. Да откройте вы!

Клайнман. Что? Подождите! (Включает свет.) А кто там?

Голоса. Сказано вам — откройте! Ну… открывайте же!

Клайнман. Кто это?

Голоса. Давайте, Клайнман, пошевеливайтесь.

Клайнман. Хэкер… Голос Хэкера. Это вы, Хэкер?

Голоса. Клайнман, откроете вы или нет!

Клайнман. Иду, иду… Я же спал! Подождите, сейчас! (С трудом ворочает заплетающимся языком. Смотрит на часы.) Боже мой, полтретьего… Иду! Подождите! (Отпирает дверь, и в комнату вваливаются несколько человек.)

Хэнк. Господи, Клайнман, вы что, оглохли?

Клайнман. Я спал. Сейчас же полтретьего! А что случилось?

Ал. Вы нам нужны. Одевайтесь!

Клайнман. Что?!

Сэм. И поскорее, Клайнман! У нас нет времени!

Клайнман. Что все это значит?

Ал. Пошли, пошли.

Клайнман. Куда, Хэкер? Куда я должен идти посреди ночи?

Хэкер. Да проснитесь же вы!

Клайнман. Что происходит?

Джон. Не прикидывайтесь.

Клайнман. Это я прикидываюсь? Я же спал, крепко спал. Что, по-вашему, я делал в полтретьего, танцевал, что ли?

Хэкер. Нам нужны все мужчины.

Клайнман. Для чего?

Виктор. Что с вами, Клайнман? Вы где витаете? Неужели вам не известно, что происходит?

Клайнман. Я не понимаю… о чем речь?

Ал. О патрулировании.

Клайнман. О чем?

Ал. О патрулировании.

Джон. И теперь у нас есть план.

Хэкер. Хорошо продуманный план.

Сэм. Замечательный план.

Клайнман. Послушайте, кто-нибудь объяснит мне все-таки, почему вы пришли сюда? Я уже замерз стоять в одних трусах.

Хэкер. Могу сказать только, что нам нужны люди… Чем больше, тем лучше. А теперь одевайтесь.

Виктор (с угрозой). И поживее.

Клайнман. Хорошо, я оденусь… Но позвольте все-таки узнать, что стряслось. (Опасливо озираясь, натягивает первые попавшиеся брюки.)

Джон. Убийца обнаружен. Две женщины видели, как он входил в парк.

Клайнман. Какой убийца?

Виктор. Клайнман, некогда болтать.

Клайнман. Что значит болтать? Что еще за убийца? Вы врываетесь в дом… Я крепко сплю…

Хэкер. Убийца Ричардсона, убийца Джемпела.

Ал. Убийца Мэри Куилти.

Сэм. Маньяк.

Хэнк. Душитель.

Клайнман. Какой маньяк? Какой душитель?

Джон. Тот самый, что убил сына Айслера и задушил Дженсена струной от рояля.

Клайнман. Дженсена?.. Здоровенного ночного сторожа?

Хэкер. Его самого. Убийца напал сзади. Осторожно подкрался и накинул на шею струну. Дженсена нашли уже посиневшим. В уголке рта засохла слюна.

Клайнман (озирается вокруг). Да-да… я все понимаю… но мне завтра на работу.

Виктор. Пойдемте, Клайнман. Нам надо схватить убийцу, пока он не нашел очередную жертву.

Клайнман. Нам? Мне с вами?

Хэкер. Да. Полиция, как выяснилось, с этим не справляется.

Клайнман. Значит, надо писать жалобы. Я, как встану, сразу же этим займусь.

Хэкер. Клайнман, полицейские и так делают все, что могут. Но они совершенно сбиты с толку.

Сэм. Все сбиты с толку.

Ал. Неужели вы ничего не слышали?

Джон. Да кто в это поверит?

Клайнман. Поймите, сейчас самая напряженная пора… У нас столько работы… (Его простодушие впечатления не производит.) Даже на обед не ходим, а я ведь люблю поесть. Хэкер подтвердит, что я люблю поесть.

Хэкер. Но этот кошмар начался не вчера… Вы что, не следите за новостями?

Клайнман. Просто не успеваю.

Хэкер. Все в ужасе. По вечерам люди боятся выйти на улицу.

Джон. Да что там на улицу! Сестры Саймон забыли запереть дверь и были убиты дома. Глотку перерезали — от уха до уха.

Клайнман. Мне показалось, вы говорили, что он душитель.

Джон. Клайнман, не будьте наивным.

Клайнман. После всего, что вы рассказали, придется сменить дверной замок.

Хэкер. Ужас! Кто знает, когда он нападет в следующий раз?

Клайнман. А когда все это началось? Странно, что я ничего не слышал.

Хэкер. Сперва был один труп, затем другой, потом еще и еще. Все вокруг в панике, все, кроме вас.

Клайнман. Не волнуйтесь, теперь и я в панике.

Хэкер. Маньяков ловить трудно, ведь они убивают безо всякой причины. Не знаешь, за что зацепиться.

Клайнман. Может, он сначала кого-нибудь ограбил, изнасиловал или, скажем, пощекотал?

Виктор. Нет. Душил — и всё.

Клайнман. И Дженсена тоже… Он же такой сильный.

Сэм. Был сильный, а теперь синий. Лежит с высунутым языком.

Клайнман. Синий… Для сорокалетнего мужчины это не самый подходящий цвет… И что, никаких улик? Волоска там или отпечатков пальцев?

Хэкер. Найден волос.

Клайнман. Так что же? Сегодня большего и не требуется. Положите его под микроскоп. Раз, два, три — и все ясно. Какого он цвета?

Хэкер. Как у вас.

Клайнман. Да что вы на меня уставились! У меня в последнее время волосы не выпадают. Я… Послушайте, не сходите с ума… Главное, не отступать от логики.

Хэкер. Ну-ну.

Клайнман. Иногда жертвы выбираются по какому-нибудь признаку. Скажем, только медсестры или только лысые… или, скажем, лысые медсестры.

Джон. Ну, тогда подскажите нам, что общего между жертвами.

Сэм. Да, что общего между сыном Айслера, Мэри Куилти, Дженсеном, Джемпелом…

Клайнман. Ну, если бы я знал больше об этом деле…

Ал. Если бы он знал больше! Между ними нет ничего общего. Кроме того, что они все были живыми, а теперь все мертвы. В этом они, конечно, похожи.

Хэкер. Он прав. Клайнман, поверьте, опасность грозит любому, в том числе и вам.

Ал. Он, видать, просто хочет себя успокоить.

Джон. Точно.

Сэм. Клайнман, убийства между собой никак не связаны.

Виктор. Это вам не медсестры!

Ал. Он может убить каждого.

Клайнман. Я себя не успокаиваю. Спросить нельзя…

Сэм. Всё, хватит идиотских вопросов. Пора заняться делом.

Виктор. Мы очень волнуемся. Следующей жертвой может оказаться любой из нас.

Клайнман. Послушайте, я в этом ничего не смыслю. Откуда мне знать, как выслеживают людей! Я буду только мешать. Позвольте мне помочь деньгами. Считайте это моим вкладом в общее дело. Давайте я пожертвую несколько долларов…

Сэм (подходит к письменному столу и замечает волос). Что это?

Клайнман. Где?

Сэм. Здесь, в вашей расческе. Это же волос.

Клайнман. Конечно. Я ведь ею расчесываюсь.

Сэм. Тот же цвет, что и у волоса, найденного полицией.

Клайнман. Вы что, с ума посходили?! Он же черный. Вокруг миллионы черных волос. Зачем вы кладете его в конверт? Это обычный волос. Вот (указывает на Джона), смотрите, у него тоже черные волосы.

Джон (хватает Клайнмана). Вы в чем меня обвиняете, Клайнман?

Клайнман. Никто никого не обвиняет! Он мой волос в конверт положил! Отдайте мой волос! (Хватает конверт, но Джон отталкивает Клайнмана.)

Джон. Отстаньте от него!

Сэм. Я выполняю свой долг.

Виктор. Он прав. Полиция обратилась за помощью ко всем жителям.

Хэкер. Да, и теперь у нас есть план.

Клайнман. Какой план?

Ал. Мы ведь можем на вас рассчитывать, правда? Виктор. Конечно, мы рассчитываем на Клайнмана. Ему отведено место в плане.

Клайнман. Место в плане? Мне? Что это за план? Джон. Не беспокойтесь, вам сообщат.

Клайнман. А мой волос обязательно должен быть в конверте?

Сэм. Одевайтесь, мы подождем вас внизу. Только побыстрее, и так столько времени потеряли! Клайнман. Хорошо, но хотя бы два слова про план! Хэкер. Клайнман, ради бога, пошевеливайтесь. Речь идет о жизни людей. Оденьтесь потеплее. На улице холодно.

Клайнман. Хорошо, хорошо… Но все-таки, что это за план? Зная план, я смогу его обдумать.

Они, однако, уходят, и Клайнман начинает нервно и неуклюже одеваться.

Черт, где этот проклятый рожок?.. С ума сойти… разбудить человека среди ночи и наговорить таких ужасов! За что мы платим полиции? Спишь себе мирно в уютной теплой кровати, и вдруг, нате вам, заставляют ловить убийцу-маньяка, который подкрадывается сзади и…

Незаметно для Клайнмана входит со свечой сварливая супруга.

Анна. Клайнман?

Клайнман (оборачивается, до смерти перепуганный). Кто это?

Анна. Что?

Клайнман. Ради бога, никогда больше так ко мне не подкрадывайся!

Анна. Я слышала голоса.

Клайнман. Да, тут ко мне приходили. Оказывается, я должен патрулировать улицы.

Анна. Прямо сейчас?

Клайнман. Да, до утра ждать нельзя. По городу, говорят, разгуливает убийца. Он по ночам работает.

Анна. А, этот маньяк.

Клайнман. Слушай, если ты что-то знала о нем, то почему же ни слова мне не сказала?

Анна. Потому что каждый раз, как я о нем заговариваю, ты отказываешься слушать.

Клайнман. Кто? Я?

Анна. Ты всегда или работаешь, или еще чем-нибудь занимаешься.

Клайнман. Но я не виноват, что сейчас работы по горло, самая горячая пора.

Анна. Я говорила тебе про нераскрытое убийство, про два нераскрытых убийства, про шесть, но ты всегда отмахивался: «Потом, потом».

Клайнман. Да потому что ты вечно лезешь не вовремя.

Анна. Неужели?

Клайнман. Возьмем мой день рождения. У меня прекрасное настроение, я разворачиваю подарки. Вдруг появляешься ты — с вытянутым лицом — и говоришь: «Читал газету? Про девушку, которой горло перерезали?» Другое время ты не могла выбрать? У человека в кои веки маленькая радость, а тут ты со своим загробным голосом.

Анна. А ты только приятное и слушаешь, остальное — всегда не вовремя.

Клайнман. Ладно, хватит. Где мой галстук?

Анна. Зачем тебе галстук? Ты же собрался охотиться на маньяка.

Клайнман. Ну и что?

Анна. А одеваешься как на королевскую охоту.

Клайнман. Откуда я знаю, кого встречу! Вдруг мой начальник тоже там.

Анна. Не сомневаюсь, что он одет очень просто.

Клайнман. Надо же… привлечь меня к поискам убийцы. Я же коммивояжер.

Анна. Не позволяй ему заходить за спину.

Клайнман. Хорошо, Анна, так и передам ему: мол, ты велела все время быть на виду.

Анна. Ну что ты злишься? Поймать-то его все равно надо.

Клайнман. Вот пусть полиция и ловит. А мне туда идти страшно. Темень-то какая. И холодно.

Анна. Хоть раз в жизни будь мужчиной.

Клайнман. Тебе легко говорить — ты сейчас пойдешь досыпать.

Анна. А вдруг он к нам в окно влезет!..

Клайнман. Тогда я тебе не завидую.

Анна. Если нападет, я на него перец дуну.

Клайнман. Что?!

Анна. Я возле кровати специально перец держу, если он появится — дуну прямо ему в глаза!

Клайнман. Прекрасная мысль. Поверь, Анна, если он здесь окажется, то размажет тебя по потолку вместе с твоим перцем.

Анна. У меня все двери на двойных запорах.

Клайнман. Не знаю… может, и мне взять немного перца.

Анна. Вот, возьми. (Дает ему амулет.)

Клайнман. Что это?

Анна. Амулет, отвращающий зло. Я купила его у нищего калеки.

Клайнман (разглядывает без особого энтузиазма). Хорошо. Но дай-ка мне все-таки перец.

Анна. Ну что ты так разволновался? Не один же ты там будешь.

Клайнман. Это верно. И у них к тому же какой-то хитроумный план.

Анна. Какой?

Клайнман. Еще не знаю.

Анна. С чего же ты взял, что он такой хитроумный?

Клайнман. Потому что его придумали лучшие умы города. Поверь мне, они знают, что делают.

Анна. Хочется верить, раз уж ты влип в это дело.

Клайнман. Ладно, запри все двери и никому не отпирай, даже мне, если, конечно, я не заору: «Открой дверь!» В этом случае открывай немедленно.

Анна. Удачи, Клайнман.

Клайнман (смотрит в окно. Ночная тьма). Ты посмотри только… Хоть глаз выколи…

Анна. Я никого не вижу.

Клайнман. Я тоже. А ведь должно быть столько людей… у них там факелы и все такое.

Анна. Что ж, раз они говорят, что есть план…

Клайнман. Анна!

Анна. Да?

Клайнман (смотрит в ночь). Ты о смерти когда-нибудь думаешь?

Анна. С чего это вдруг я о смерти буду думать? А ты что, думаешь?

Клайнман. Не часто, но случается, и, знаешь, я представляю себе смерть совсем иначе — не оттого, что задушат или перережут горло.

Анна. Я тоже надеюсь, что этого не случится.

Клайнман. Я собираюсь умереть более достойно.

Анна. Ну, знаешь, на свете столько способов умереть.

Клайнман. Например?

Анна. Например? Ты спрашиваешь, как можно умереть достойно?

Клайнман. Да.

Анна. Надо подумать.

Клайнман. Ну.

Анна. Яд.

Клайнман. Яд? Но это ужасно!

Анна. Почему?

Клайнман. Ты что, смеешься? Яд вызывает судороги.

Анна. Необязательно.

Клайнман. Ты хоть понимаешь, о чем говоришь?

Анна. Я говорю о цианистом калии.

Клайнман. О, да ты специалист! Но я не такой дурак, чтобы есть отраву. Я ее сразу чувствую, даже когда ем несвежие креветки.

Анна. Это не отрава, а пищевое отравление.

Клайнман. Все равно, кто станет глотать всякую гадость?

Анна. От чего же ты собираешься умереть?

Клайнман. От старости. Через много лет. Когда пройду свой долгий жизненный путь. В девяносто лет. Лежа в уютной постели и окруженный родственниками.

Анна. Все это мечты. На самом деле маньяк-убийца может в любой момент свернуть тебе шею или перерезать глотку, прямо сейчас, не дожидаясь, пока тебе стукнет девяносто.

Клайнман. Анна, с тобой говорить — одно удовольствие!

Анна. Я просто за тебя беспокоюсь. Посмотри в окно. Где-то там бродит убийца, в такую темную ночь он может прятаться повсюду — в переулках, под порталами или железнодорожными мостами. В темноте ты и не заметишь, где он притаился со своей удавкой.

Клайнман. Ладно, ты своего добилась — я возвращаюсь в постель.

Стук в дверь.

Голос. Клайнман! Пойдемте!

Клайнман. Иду, иду! (Целует Анну.) Ну, до скорого.

Анна. Смотри в оба.

Клайнман выходит из дома. Его поджидает Ал, которого оставили присмотреть за Клайнманом.

Клайнман. Не пойму, почему так срочно понадобился именно я?

Ал. Преступника ловят все.

Клайнман. А повезет мне. Я его обнаружу. Черт, перец забыл!

Ал. Что?

Клайнман. Где остальные?

Ал. Ушли. Главное — не отступать от плана. Клайнман. Итак, что же это за план такой замечательный?

Ал. Вы все узнаете.

Клайнман. Когда? После того, как схватят убийцу? Ал. Потерпите.

Клайнман. Послушайте, сейчас поздно, холодно. К тому же я нервничаю.

Ал. Хэкер с остальными должен был уйти, но велел передать, что очень скоро вы узнаете о своей роли в плане.

Клайнман. Хэкер так и сказал?

Ал. Да.

Клайнман. А что мне пока делать, раз уж я вылез из дому и оставил теплую постель?

Ал. Ждите.

Клайнман. Чего?

Ал. Указаний.

Клайнман. Каких указаний?

Ал. О вашей роли.

Клайнман. Я домой пошел.

Ал. Нет! Как вы можете? Сейчас одно неверное движение может стоить нам жизни. Думаете, я хочу отправиться на тот свет?

Клайнман. Тогда сообщите мне план.

Ал. Не могу.

Клайнман. Почему?

Ал. Мне он неизвестен.

Клайнман. Помилуйте, сейчас ночь, холодно…

Ал. Понимаете, любому из нас известна лишь небольшая часть общего плана — то, что он сам должен сейчас делать, причем рассказывать об этом другим запрещено. Это — мера предосторожности, чтобы маньяк не узнал, что мы задумали. Если каждый будет действовать как ему сказано, то и весь план завершится успехом. А до этого общий план не узнать, даже если кто-нибудь проболтается либо из него что-то вытянут принуждением или угрозами. Каждый отвечает только за свою небольшую часть плана, и даже если маньяк узнает ее, это ему все равно ничего не даст. Хитро придумано?

Клайнман. Потрясающе. Я не понимаю, что происходит, и возвращаюсь домой.

Ал. Больше ничего сказать не могу. А вдруг это вы всех убили?

Клайнман. Я?

Ал. Убийцей может оказаться любой из нас.

Клайнман. Ну уж не я. Чтобы я разгуливал по ночам и резал людей, когда у меня полно работы!

Ал. Клайнман, простите.

Клайнман. Так что все-таки мне делать? Какова моя роль?

Ал. На вашем месте я бы сделал все, что в моих силах, еще до того, как эта роль прояснится.

Клайнман. Но что я могу сделать?

Ал. Здесь трудно что-то советовать.

Клайнман. Ну, хотя бы намекнули, что ли… А то чувствую себя каким-то идиотом.

Ал. Вам может показаться, что у нас нет общего плана действий, но это неправда.

Клайнман. Вы так поспешно вытащили меня из дому! А теперь, когда я готов помочь, выясняется, что все ушли.

Ал. Мне надо идти.

Клайнман. Зачем же было меня торопить?.. Идти?! Что вы хотите сказать?

Ал. Тут я уже сделал все, что требовалось. Теперь мне надо быть в другом месте.

Клайнман. Значит, я останусь здесь, на улице, один?

Ал. Возможно.

Клайнман. Что значит «возможно»? Если сейчас нас двое и вы уйдете, то я останусь один. Арифметика простая.

Ал. Будьте осторожны.

Клайнман. Э, нет! Один я здесь не останусь! Шутите, что ли? Тут же этот псих где-то бродит! Я не умею общаться с психами. Я человек очень логичный.

Ал. По плану мы не должны быть вместе.

Клайнман. Послушайте, мы не влюбленная парочка. Мне не обязательно быть именно с вами. Меня устроят любые двенадцать сильных мужчин.

Ал. Я должен идти.

Клайнман. Я не хочу оставаться один. Я серьезно говорю.

Ал. Будьте осторожны.

Клайнман. Смотрите, вы еще не ушли, а у меня уже рука дрожит. Вы уйдете, и у меня начнет дрожать все тело.

Ал. Клайнман, от вас зависят жизни других. Не подводите нас.

Клайнман. Не надо на меня рассчитывать. Я ужасно боюсь смерти! Согласен делать что угодно, только не умирать.

Ал. Счастливо оставаться.

Клайнман. А как насчет маньяка? Есть какие-нибудь новости? Его еще где-нибудь видели?

Ал. Полиция видела, как кто-то огромный и страшный прятался возле фабрики мороженого. Но точно никто ничего не знает.

Уходит. Шаги удаляются и становятся все тише и тише.

Клайнман. С меня довольно! От этой фабрики надо будет держаться подальше. (Клайнман один. Завывание ветра.) Надо же… хорошенькое развлечение… оказаться ночью на улице… Не понимаю, почему я дома не мог дождаться, пока мне дадут конкретное поручение? Что это за шум?! Ветер… Ох, не нравятся мне эти завывания. Сейчас как сдует вывеску — и на меня! Так, надо успокоиться… Как-никак, на меня рассчитывают… Буду глядеть в оба и, если замечу что-то подозрительное, сразу сообщу остальным… Правда, сообщать-то некому… Надо срочно с кем-то еще познакомиться… Пройти, что ли, пару кварталов — вдруг встречу кого-нибудь из наших… Куда они запропастились? Или это входит в план? А может быть, Хэкер не выпускает меня из поля зрения, и если что-нибудь произойдет, то все придут мне на помощь… (Нервно смеется.) Уверен, что они не могли оставить меня одного ходить по улицам. Должны же они понимать, что этого психа мне не одолеть. У маньяка хватит сил на десятерых, а мне и с обычным человеком не справиться… Разве что я у них в качестве приманки… Это не исключено… Оставили меня здесь, как барашка?.. Убийца на меня набросится, а они с криками выскочат немедленно и схватят его, правда, они могут и медленно выскочить… Мне шею свернуть — ничего не стоит. (В глубине сцены мелькнул черный силуэт.) Что это было? Может быть, лучше пойти назад?.. Я уже забрел довольно далеко. Как же они найдут меня, чтобы передать инструкции? И потом, я совсем не знаю этой части города… что же делать? Нет, лучше, по-моему, возвратиться, пока я окончательно не потерялся… (Слышит, как кто-то приближается — медленно и зловеще.) Боже… Шаги… У маньяков, наверное, тоже по две ноги… Господи, спаси…

Доктор. Это вы, Клайнман?

Клайнман. Что? Кто это?

Доктор. Всего лишь доктор.

Клайнман. Вы меня напугали. Скажите, Хэкер или кто-нибудь из наших вам ничего не передавали?

Доктор. О вашей роли?

Клайнман. Да. Я тут как идиот болтаюсь по улицам и теряю время. То есть я, конечно, внимательно смотрю по сторонам, но если б знать, в чем мои функции…

Доктор. Действительно, Хэкер говорил о вас.

Клайнман. Что?

Доктор. Я не помню.

Клайнман. Прекрасно. Всеми забытый Клайнман.

Доктор. Да, мне кажется, он что-то говорил. Но я не уверен.

Клайнман. Слушайте, почему бы нам вместе не походить? Всякое ведь может случиться.

Доктор. Если желаете, пожалуйста, но только недолго. У меня другая задача.

Клайнман. Смешно как-то: встретить доктора среди ночи… Знаю я, как ваш брат любит ночные вызовы. Ха-ха-ха. (Доктор не смеется.) Ночь-то какая холодная… (Молчание.) Как вы думаете, мы его сегодня найдем? (Молчание.) Наверное, вам отвели какую-нибудь важную роль? А я вот своей до сих пор не знаю.

Доктор. У меня интерес чисто научный.

Клайнман. Да, конечно.

Доктор. Есть возможность исследовать его душевную болезнь. Узнать, почему он стал таким. Что толкает человека на подобные антиобщественные поступки. Нет ли у него каких-нибудь других странностей. Подчас те же импульсы, что побуждают маньяка к убийству, рождают в нем высокие творческие устремления. Это весьма сложное явление. К тому же мне интересно, сумасшедший ли он от рождения, ведь это может быть и результатом болезни, несчастного случая или враждебного окружения. Надо выяснить множество обстоятельств. К примеру: почему средством самовыражения для него является убийство? Делает ли он это по своей воле или слышит чьи-то голоса? Когда-то ведь считалось, что сумасшедших вдохновляют божественные силы. Словом, все это заслуживает самого тщательного изучения.

Клайнман. Конечно, но прежде его надо поймать.

Доктор. Да, Клайнман, и если я добьюсь своего, то сам детально исследую это существо, разрежу его всего до последней хромосомы. Я изучу каждую его клеточку под микроскопом. Разберусь, из чего он состоит. Разложу его соки. Исследую кровь, препарирую мозг, пока он не будет предо мною весь как на ладони.

Клайнман. А можно ли познать человека? Понимаете, не просто узнать о нем что-то, а познать его, то есть познать до конца, когда дальше уже познавать нечего, я имею в виду полное познание, вы понимаете, что я подразумеваю под познанием? Понять. Постигнуть. Уяснить. Уразуметь.

Доктор. Клайнман, вы идиот.

Клайнман. Вы понимаете, о чем я говорю?

Доктор. Делайте свое дело, а я буду делать свое.

Клайнман. Я не знаю, что мне делать.

Доктор. Тогда не надо критиковать.

Клайнман. Никто и не критикует. (Раздается чей-то вопль. Оба вздрагивают.) Что это было?

Доктор. Слышите шаги за спиной?

Клайнман. Я их с восьмилетнего возраста слышу.

Снова вопль.

Доктор. Кто-то идет.

Клайнман. Может, ему не понравилось, что его мозг собираются препарировать?

Доктор. Клайнман, шли бы вы лучше отсюда. Клайнман. С превеликим удовольствием.

Доктор. Сюда! Быстро!

Приближаются чьи-то тяжелые шаги.

Клайнман. Там тупик.

Доктор. Я знаю, что делаю.

Клайнман. Да, но нас поймают и зарежут.

Доктор. Бы что, со мной спорить будете? Кто из нас доктор?

Клайнман. Но я знаю этот переулок — здесь тупик. Отсюда не выбраться!

Доктор. До свидания, Клайнман. Делайте что хотите! (Убегает в сторону тупика).

Клайнман (зовет Доктора). Подождите! Я извиняюсь! (Слышно, как кто-то приближается.) Надо успокоиться! Так что делать — бежать или прятаться? Побегу и спрячусь. (Бежит и сталкивается с молодой, женщиной.) Ох!

Джина. Ах!

Клайнман. Кто вы?

Джина. А вы кто?

Клайнман. Клайнман. Вы слышали крики?

Джина. Конечно. Я так перепугалась. Не знаю даже, откуда они доносились.

Клайнман. Это не важно. Главное, что кто-то кричал, а это не сулит ничего хорошего.

Джина. Я боюсь.

Клайнман. Надо отсюда убираться.

Джина. Я не могу уходить слишком далеко. У меня задание.

Клайнман. Вы тоже участвуете в плане?

Джина. А вы разве нет?

Клайнман. Пока нет. Все никак не могу выяснить, что мне делать. Может, вы что-нибудь про меня слышали?

Джина. Вы Клайнман…

Клайнман. Так точно.

Джина. О Клайнмане я что-то слышала, а вот что именно — не помню.

Клайнман. Вы знаете, где Хэкер?

Джина. Хэкера убили.

Клайнман. Что?!

Джина. Кажется, это был Хэкер.

Клайнман. Хэкер убит?

Джина. Я толком не поняла, про Хэкера они говорили или нет.

Клайнман. Никто ничего толком не знает! Никто понятия не имеет, что происходит. Это тоже входит в план? Нас всех перебьют как мух.

Джина. Может, это и не Хэкер был.

Клайнман. Пойдемте отсюда. Я удалился от того места, где мне предписано находиться. Возможно, меня уже ищут. Если план провалится, они еще, чего доброго, меня обвинят — я свое счастье знаю!

Джина. Не могу никак вспомнить, кого убили — то ли Хэкера, то ли Максвелла.

Клайнман. Скажу вам откровенно, патрулирование — дело нелегкое. Нечего такой молодой женщине делать на улице. Это мужская работа.

Джина. Мне не привыкать.

Клайнман. В самом деле?

Джина. Понимаете, я проститутка.

Клайнман. Что, серьезно?!! Вот это да! Я раньше никогда не встречался с… Я думал, они выше ростом.

Джина. Ничего, что я вам сказала?

Клайнман. Вообще-то я очень старомоден.

Джина. Неужели?

Клайнман. Я… Я, например, в такое время всегда сплю. Понимаете, всегда. Сейчас же глубокая ночь. Конечно, когда я болен или что-нибудь такое… но если у меня нет сильной рвоты, я сплю как дитя.

Джина. Во всяком случае, ночь сегодня ясная.

Клайнман. Да.

Джина. Все небо в звездах.

Клайнман. Честно говоря, я очень нервничаю. Лучше было бы сейчас находиться дома в постели. Ночью все так странно. Магазины закрыты. Не видно машин. Можно переходить улицу где хочешь… Никто не остановит…

Джина. Так ведь это здорово!

Клайнман. Знаете, у меня такое забавное чувство. Никаких следов цивилизации… Я мог бы снять брюки и носиться нагишом по главной улице.

Джина. Красота!

Клайнман. Я, конечно, не буду. Но мог бы.

Джина. А мне ночной город кажется таким холодным и темным, таким пустым. Точь-в-точь, наверное, как в космосе.

Клайнман. Я никогда не думал о космосе.

Джина. Но ведь мы в космосе. Мы плаваем в пространстве на этом огромном круглом шаре… вы даже не можете определить, где верх.

Клайнман. И это, по-вашему, хорошо? Я люблю точно знать, где верх, где низ и где моя ванна.

Джина. А как вы думаете, есть там жизнь, хотя бы на одной из миллионов звезд?

Клайнман. Лично я не знаю. Вообще-то я слыхал, что на Марсе, может, и есть жизнь, но мне это рассказывал парень, который торгует трикотажем.

Джина. И все это пребудет вечно.

Клайнман. Как это вечно? Рано или поздно должен наступить конец. Верно? Я хочу сказать, что должен же быть когда-нибудь конец, за которым… ну, какая-нибудь там стена или что-то такое… надо быть логичным.

Джина. Вы хотите сказать, что Вселенная конечна?

Клайнман. Я ничего не хочу сказать. Я не собираюсь ни во что вмешиваться. Я хочу только знать, что я должен делать.

Джина (показывает). Посмотрите… Близнецы… два брата. А вон охотник Орион.

Клайнман. Где вы увидели Близнецов? Они совсем не похожи.

Джина. Посмотрите на ту крошечную звездочку… такую одинокую. Она едва видна.

Клайнман. Вы знаете, сколько до нее? Даже говорить не хочется.

Джина. Свет, который мы видим, покинул эту звезду миллионы лет назад. И только сейчас долетел до нас.

Клайнман. Я вас понимаю.

Джина. Вы понимаете, что свет летит со скоростью триста тысяч километров в секунду?

Клайнман. Если вы меня спросите, я скажу, что это очень быстро. Никакого удовольствия. Где теперь вообще найдешь комфорт?

Джина. Известно, что эта звезда исчезла миллионы лет назад и свету, который летит со скоростью триста тысяч километров в секунду, понадобились миллионы лет, чтобы достичь Земли.

Клайнман. Вы хотите сказать, что этой звезды там, возможно, и нет?

Джина. Совершенно верно.

Клайнман. Хотя я вижу ее собственными глазами?

Джина. Совершенно верно.

Клайнман. Но ведь это ужасно, потому что когда я вижу нечто своими глазами, то хотелось бы думать, что так оно и есть. А если вы правы, получается, что и остальные звезды могут быть такими вот потухшими, а мы, значит, просто узнаём об этом последними…

Джина. Клайнман, кто знает, что есть реальность?

Клайнман. Реальность — то, что вы можете потрогать руками.

Джина. Ах! (Клайнман целует Джину. Она страстно отвечает ему.) С вас шесть долларов.

Клайнман. За что?

Джина. Как? Вы же чуть-чуть пошалили…

Клайнман. Ну да… чуть-чуть…

Джина. А я, между прочим, на работе.

Клайнман. Я понимаю, однако шесть долларов за короткий поцелуй… За шесть долларов я могу купить кашне…

Джина. Ладно, давайте пять.

Клайнман. А просто так вы никогда не целуетесь?

Джина. Клайнман, это бизнес. А для удовольствия я целуюсь с женщинами.

Клайнман. С женщинами? Какое совпадение… я тоже…

Джина. Мне надо идти.

Клайнман. Я не хотел вас обидеть…

Джина. А вы и не обидели. Просто мне пора уходить.

Клайнман. С вами ничего не случится?

Джина. Мне надо выполнять задание. Надеюсь, и вы узнаете свое. Счастливо.

Клайнман (кричит вслед). Я не хотел вести себя как животное, я вообще-то один из лучших людей, которых только знаю. (Ее шаги затихают, и он остается один.) Нет, дело зашло слишком далеко. Хватит, я возвращаюсь домой. Правда, завтра они могут прийти и спросить, где я был. Мол, план провалился, Клайнман, и по вашей вине. Как это по моей вине?! Нет, все равно они что-нибудь придумают. Им же понадобится козел отпущения. Может, в этом и состоит моя роль. Когда что-то не получается, виноват всегда я. Я… (Слышит стон.) Что такое? Кто здесь?

Доктор (смертельно раненный, вползает на сцену). Клайнман…

Клайнман. Доктор!

Доктор. Я умираю.

Клайнман. Я позову доктора.

Доктор. Я доктор.

Клайнман. Да, но вы — умирающий доктор. Доктор. Слишком поздно… он меня поймал… о-о-ох. Бежать было некуда.

Клайнман. На помощь! На помощь! Эй, сюда! Доктор. Перестаньте орать, Клайнман… Если не хотите, чтобы убийца и вас нашел.

Клайнман. Теперь мне уже все равно! На помощь! (Подумав, что убийца все-таки может услышать крик, понижает голос.) На помощь… Кто он? Вы его рассмотрели?

Доктор. Нет… внезапно… нож в спину… Клайнман. Жаль, что не в грудь. Вы бы его рассмотрели.

Доктор. Клайнман, я умираю…

Клайнман. Главное, не принимать это близко к сердцу.

Доктор. Что за чушь вы несете?

Клайнман. А что я могу сказать? Просто пытаюсь поддержать разговор…

Вбегает Мужчина.

Мужчина. Что случилось? Кто звал на помощь?

Клайнман. Доктор умирает… помогите… Одну минутку, вы что-нибудь обо мне слышали?

Мужчина. А вы кто?

Клайнман. Клайнман.

Мужчина. Клайнман… Клайнман… Что-то знакомое… Ах да, вас же разыскивают… Что-то важное…

Клайнман. Кто разыскивает?

Мужчина. По поводу вашей роли в плане.

Клайнман. Наконец-то.

Мужчина. Я скажу, что видел вас.

Убегает.

Доктор. Клайнман, вы верите в реинкарнацию?

Клайнман. Во что?

Доктор. В переселение душ, когда душа умершего продолжает жить в иной оболочке?

Клайнман. В какой, например?

Доктор. Э… ну, в другом живом существе…

Клайнман. В чем? В животном, что ли?

Доктор. Да.

Клайнман. Вы хотите сказать, что, возможно, проживете следующую жизнь лягушкой?

Доктор. Забудьте об этом, Клайнман, я вам ничего не говорил.

Клайнман. Знаете, в жизни, конечно, всякое случается, но трудно поверить, что в этой жизни вы президент большой корпорации, а в загробной — бурундук.

Доктор. В глазах темнеет.

Клайнман. Послушайте, почему бы вам не рассказать мне о своей роли в плане? Вы же все равно выходите из игры, и я мог бы занять ваше место, ведь я до сих пор так и не выяснил, что мне надо делать.

Доктор. Вам это ничего не даст. Это задание мог выполнить лишь я один.

Клайнман. О господи! Никак не пойму, то ли это какой-то гениальный план, то ли его вообще не существует.

Доктор. Не предавайте нас, Клайнман. Вы нам нужны.

Умирает.

Клайнман. Доктор! Доктор! О боже! Что делать? К чертям! Отправляюсь домой! Пусть они сами носятся по ночам как сумасшедшие. У меня работы по горло. Никто слова не скажет. Просто не хочу, чтобы меня потом во всем обвиняли. А с другой стороны, с чего это они меня будут обвинять? Я же пришел на помощь, когда меня позвали. Просто оказалось, что мне нечего делать.

Входят Полицейский и Мужчина, побежавший за помощью.

Мужчина. Здесь человек умирает?

Клайнман. Да, это я.

Мужчина. Вы? А как же он?

Клайнман. Он уже умер.

Полицейский. Вы были его другом?

Клайнман. Он у меня гланды вырезал.

Полицейский опускается на колени и осматривает тело.

Мужчина. Я однажды тоже умер.

Клайнман. Простите?

Мужчина. Умер, говорю. Мертвым был. Во время войны. Ранили меня. Положили на операционный стол. Хирурги стали пыхтеть, спасать. И вдруг — хлоп — и пульс остановился. Все кончилось. Говорят, у одного из них хватило ума сделать мне массаж сердца. Оно снова стало биться, и я ожил, но на какой-то миг я официально считался покойником… Да, мою смерть и наука подтвердила… Такая вот была история. Я поэтому, когда трупешник вижу, всегда сочувствую.

Клайнман. Ну и как?

Мужчина. Что?

Клайнман. Когда умираешь. Видели что-нибудь?

Мужчина. Нет. Просто… полная пустота.

Клайнман. И что, никаких загробных воспоминаний?

Мужчина. Нет.

Клайнман. Мое имя не упоминалось?

Мужчина. Нет. Там ничего нет. Ничего нет после смерти, Клайнман. Ни-че-го.

Клайнман. Не хочу умирать. Еще рано. Не сейчас. Не хочу, чтобы со мной случилось то же, что с ним. В переулке… ножом… других задушил… даже Хэкера… маньяк.

Мужчина. Хэкера убил не маньяк.

Клайнман. А кто?

Мужчина. Хэкер пал жертвой заговорщиков.

Клайнман. Заговорщиков?

Мужчина. Да, из другой группировки.

Клайнман. Какой еще другой группировки?

Мужчина. Вы что — не знаете про другую группировку?

Клайнман. Ничего я не знаю! Я блуждаю один.

Мужчина. Есть одна парочка. Шеферд и Уиллис. Они всегда возражали против плана Хэкера.

Клайнман. Что?

Мужчина. Видите ли, Хэкер не добился особых результатов.

Клайнман. Да и полиция тоже.

Полицейский (поднимается). Но мы добьемся. Если гражданские идиоты не будут путаться под ногами.

Клайнман. Я думал, вам нужна помощь.

Полицейский. Помощь — да. Но не беспорядок и паника. Не беспокойтесь, у нас есть уже пара улик, и мы вовсю используем компьютеры. У этих железяк превосходные мозги. Никогда не ошибаются. Посмотрим, сколько он против них продержится. (Опускается на колени.)

Клайнман. Так кто же убил Хэкера?

Полицейский. Есть фракция, которая не разделяет его взглядов.

Клайнман. Кто? Шеферд и Уиллис?

Полицейский. Многие переметнулись на их сторону, поверьте. Я даже слышал, что от их группы откололась еще одна.

Клайнман. Как, еще одна фракция?

Полицейский. Да, у них есть свежие идеи, как поймать убийцу. Это как раз то, что нужно. Разные идеи. Если не удается один план, возникает другой. Все естественно. Или вы против новых идей?

Клайнман. Я? Нет… Но они убили Хэкера…

Полицейский. Потому что он тормозил все дело. Потому что с ослиным упрямством доказывал, что его идиотский план единственно верный. Несмотря на то, что ничего не получалось.

Клайнман. Значит, теперь у нас несколько планов или как?

Мужчина. Точно. И надеюсь, вы не приверженец хэкеровского? Хотя многие, надо сказать, еще верят в него.

Клайнман. Я понятия не имею о хэкеровском плане.

Мужчина. Это хорошо. Тогда, возможно, вы будете для нас полезны.

Клайнман. Для кого «для нас»?

Мужчина. Не прикидывайтесь!

Клайнман. Да я и не прикидываюсь!

Мужчина. Пойдемте.

Клайнман. Никуда я не пойду! Я понятия не имею, что происходит.

Мужчина (угрожает Клайнману ножом). Мразь вонючая… жизнь или смерть… выбирай!

Клайнман. Полиция!.. Констебль…

Полицейский. Ага, зовете на помощь, а на прошлой неделе еще называли нас кретинами, которые не могут поймать убийцу.

Клайнман. Это не я говорил.

Мужчина. Давай выбирай, ублюдок, на чьей ты стороне!

Полицейский. Всем наплевать, что мы работаем круглые сутки. Разные идиоты морочат нам голову. Куча психов утверждают, что они и есть убийцы, и умоляют, чтобы их наказали.

Мужчина. Долго еще будешь раздумывать? Может, тебе лучше глотку перерезать?

Клайнман. Нет-нет, я готов помочь, скажите только, что надо делать.

Мужчина. Так ты с Хэкером или с нами?

Клайнман. Хэкер мертв.

Мужчина. У него есть последователи. Или, может, тебе нравится еще какая-нибудь группа?

Клайнман. Хоть бы кто-нибудь объяснил мне, за что выступают все эти группы. Поймите, мне даже не сообщили план Хэкера. Ваш план мне тоже неизвестен. И про другие группы я ничего не знаю.

Мужчина. Как тебе нравится эта овечка, Джек?

Полицейский. Да все он понимает, просто не хочет нам помочь. Тьфу, тошнит от этого мозгляка!

Появляются уцелевшие сторонники Хэкера.

Хэнк. А, вот и Клайнман! Где же вы болтались, черт возьми?

Клайнман. Я? Это вы где были?

Сэм. Вы куда-то исчезли, как раз когда понадобились.

Клайнман. Мне никто ничего не сказал.

Мужчина. Клайнман теперь с нами.

Джон. Клайнман, это так?

Клайнман. Что так? Я сам не понимаю, что так, что не так!

Появляются несколько человек из противоборствующей группировки.

Билл. Эй, Фрэнк! У тебя что — неприятности с этими парнями?

Фрэнк. Смеешься? Да что они могут?

Ал. Мы?

Фрэнк. Вы!

Ал. Ребята, если бы вы находились на своих местах, мы бы давно его поймали.

Фрэнк. Нам не нравился план Хэкера. Из него ничего не вышло.

Дон. Вот именно. А мы поймаем убийцу. Оставьте его нам.

Джон. Ничего мы вам не оставим. Пойдемте, Клайнман.

Фрэнк. Так ты, значит, с ними?

Клайнман. Я? У меня нейтралитет. Независимо от того, чей план лучше.

Генри. Нейтралитета быть не может, Клайнман.

Мужчина. Либо с ними, либо с нами.

Клайнман. Как выбирать, если я не знаю разницы. С одной стороны, скажем, яблоко. А с другой, допустим, груша? Или, может, оба они мандарины?

Фрэнк. Давайте его прикончим.

Сэм. Нет, вы больше никого не убьете.

Фрэнк. Неужели?

Сэм. Да. А когда мы поймаем убийцу, кое-кто ответит за Хэкера.

Клайнман. Пока мы тут спорим, маньяк, может, убивает очередную жертву. Главное — это единство.

Сэм. Скажите об этом им.

Фрэнк. Главное — результат.

Дон. Пора разобраться с этими ребятами. А то так и будут путаться под ногами.

Ал. Ишь разговорился! Ну-ка, попробуй!

Билл. И не только попробуем!

Извлекаются ножи и дубинки.

Клайнман. Ребята, да вы что…

Фрэнк. Пришло время выбирать, Клайнман!

Генри. Не ошибись, Клайнман. Победит кто-то один. Клайнман. Мы перебьем друг друга, а маньяк останется на свободе. Неужели вы не понимаете?.. Нет, они не понимают…

Вспыхивает драка. Вдруг все останавливаются и смотрят, как на сцену торжественно выходит величественная процессия, возглавляемая Помощником судьи.

Помощник судьи. Убийца! Мы обнаружили зону пребывания маньяка!

Драка прекращается, реплики: «Кто?», «Где?». Колокольный звон. Появляется группа людей. Впереди Ганс Спиро, который, фыркая, ежесекундно обнюхивается.

Полицейский. Это экстрасенс Спиро. Мы попросили его помочь. Он телепат.

Клайнман. Правда? Тогда он должен очень пригодиться.

Полицейский. Он уже не одно убийство распутал. Ему требуется только что-нибудь понюхать или пощупать. Однажды в участке он сумел прочесть мои мысли. Сказал, с кем я был только что в кровати.

Клайнман. С вашей женой.

Полицейский (с презрением посмотрев на Клайнмана). Гляди-ка, ребята, еще один телепат выискался!

Помощник судьи. Осталось последнее усилие, и наш телепат, мистер Спиро, скажет, кто же убийца. (Расталкивая собравшихся и принюхиваясь, подходит Спиро.) Он хочет понюхать вас. Клайнман. Меня?

Помощник судьи. Да.

Клайнман. Зачем?

Помощник судьи. Достаточно того, что он хочет. Клайнман. Но я не желаю, чтобы меня обнюхивали.

Фрэнк. Вы хотите что-то скрыть?

Все его поддерживают.

Клайнман. Нет, просто это меня нервирует.

Полицейский. Нюхайте, мистер Спиро, нюхайте.

Спиро обнюхивает Клайнмана. Тому не по себе.

Клайнман. Что он делает? Мне нечего скрывать. Возможно, моя куртка немного отдает нафталином. Верно? Слушайте, прекратите меня нюхать! Меня это нервирует.

Ал. Нервирует?

Клайнман. Я не люблю, когда меня обнюхивают. (Спиро принюхивается все сильнее.) В чем дело? Что вы все так смотрите? А? А, знаю. Я пролил на брюки немного соуса… Есть, конечно, легкий запах, но не то чтобы очень… Это я в ресторане «Уилтон» капнул… Я люблю мясо… не жареное… То есть жареное, но не очень… не пережаренное… Знаете, заказываешь жареное, а приносят пережаренное…

Спиро. Это убийца.

Клайнман. Что?!

Полицейский. Клайнман?

Спиро. Да, Клайнман.

Полицейский. Нет!

Помощник судьи. Мистер Спиро снова на высоте!

Клайнман. Что вы несете? Вы понимаете, что вы несете?

Спиро. Это преступник.

Клайнман. Вы сошли с ума. Спиро… да он же сумасшедший!

Генри. Значит, это вы, Клайнман.

Фрэнк (кричит). Эй! Сюда! Сюда! Мы поймали его!

Клайнман. Да вы что?

Спиро. Все точно. Сомнений нет.

Билл. Клайнман, зачем ты это сделал?

Клайнман. Что сделал? Вы что, ему верите? Верите его носу?

Помощник судьи. Сверхъестественные способности никогда не подводили мистера Спиро.

Клайнман. Да он же шарлатан! При чем тут мой запах?

Сэм. Итак, убийца — Клайнман.

Клайнман. Ребята… да вы что… вы же меня все знаете…

Джон. Клайнман, зачем ты это сделал?

Фрэнк. Отвечай.

Ал. Да потому, что он сумасшедший. Полный псих.

Клайнман. Это я псих?! Посмотрите, разве психи так одеваются?

Генри. Да не скажет он ничего путного. Совсем свихнулся.

Билл. У психов всегда так — они логичны во всем, кроме одного, кроме своего больного места, своего пунктика.

Сэм. Точно, Клайнман всегда был безумно логичный.

Генри. Вот именно — безумно!

Клайнман. Это ведь шутка, правда? Потому что, если это не шутка, я буду кричать.

Спиро. В который раз я благодарю Господа за дар, который он ниспослал мне.

Джон. Прямо сейчас его и вздернем!

Единодушная поддержка.

Клайнман. Не подходите ко мне! Я ненавижу веревки!

Джина (проститутка). Он хотел на меня наброситься! Он меня внезапно схватил!

Клайнман. Я дал тебе пять долларов!

Клайнмана хватают.

Билл. У меня есть веревка.

Клайнман. Что вы делаете?

Фрэнк. Наконец-то в нашем городе наступит спокойствие. Навсегда.

Клайнман. Вы вешаете невинного человека! Я и муху не обижу… ну, разве что муху…

Полицейский. Нельзя его вешать без суда. Клайнман. Конечно, нельзя! У меня есть права.

Ал. А как насчет прав твоих жертв?

Клайнман. Каких жертв? Я требую своего адвоката! Слышите?! Я требую своего адвоката! Мне даже не предоставили адвоката!

Полицейский. Клайнман, вы признаете свою вину?

Клайнман. Нет, я невиновен! Абсолютно невиновен! Я не маньяк-убийца и никогда в прошлом им не был. Меня это не интересует даже как хобби.

Генри. Что вы сделали для поимки преступника?

Клайнман. Вас интересует моя роль в плане? Но мне его так и не сообщили.

Джон. А вам не кажется, что вы должны были узнать все сами.

Клайнман. Каким образом? Когда бы я ни спрашивал, мне отвечали всякую чушь.

Ал. Сами виноваты.

Фрэнк. Правильно. К тому же план был не один.

Билл. Конечно, мы разработали свой план.

Дон. Были и другие планы. Уж в каком-нибудь могли бы поучаствовать!

Сэм. Потому-то вы и не могли сделать выбор. Просто не хотели выбирать.

Клайнман. Между чем? Сообщите мне план. Я буду помогать. Используйте меня.

Полицейский. Поздно, Клайнман, поздно.

Генри. Клайнман, суд признал вас виновным. Вы будете повешены. У вас есть последнее желание?

Клайнман. Да. Если можно, не вешайте.

Генри. Простите, Клайнман, но тут мы бессильны.

Эйб (появляется в сильном волнении). Бежим! Скорее, побежали!

Джон. Что случилось?

Эйб. Мы загнали убийцу за здание склада.

Ал. Ерунда! Убийца — Клайнман.

Эйб. Нет. Он пытался задушить Эдит Кокс. Она его опознала. Скорее! Надо собрать как можно больше людей.

Сэм. Это кто-то из местных?

Эйб. Нет, чужой. Сбежал из тюрьмы.

Клайнман. Вот видите, видите! А вы собирались повесить невинного человека!

Генри. Клайнман, простите нас.

Клайнман. Да ладно. Надо же… как только они не знают, что делать, сразу хватаются за веревку.

Спиро. Наверное, я ошибся.

Клайнман. А, это вы? Вам надо показаться отоларингологу! (Все убегают.) Хорошо, когда знаешь, кто твои друзья. Всё, я иду домой. Хватит с меня… Я устал… замерзну, и точка! Куда это я забрел?.. Черт, совсем не умею ориентироваться… Нет, не сюда… Надо слегка передохнуть и сориентироваться… От страха даже мутит немного… (Шум.) Господи!.. Кто здесь?

Маньяк. Клайнман?

Клайнман. Кто вы?

Маньяк (внешне похож на Клайнмана). Маньяк-убийца. Можно присесть? Ужасно устал.

Клайнман. Что?

Маньяк. Все за мной гоняются… Ношусь по улицам, прячусь в парадных. По городу не могу ходить нормально — только крадусь… Они вроде считают, что мне это очень нравится.

Клайнман. Так что, вы… вы убийца?

Маньяк. Конечно.

Клайнман. Ну всё, мне пора!

Маньяк. Не надо волноваться. Я вооружен.

Клайнман. Неужели… неужели вы собираетесь меня убить?

Маньяк. Разумеется. Я только этим и занимаюсь.

Клайнман. Да вы просто псих.

Маньяк. Несомненно, полный псих. Думаете, нормальный человек стал бы людей резать? Я ведь даже никого не ограбил. Нет, серьезно, ни разу не взял ни гроша. Даже к какой-нибудь расческе и то не прикоснулся.

Клайнман. Зачем же вы это делаете?

Маньяк. Как зачем? Я же псих.

Клайнман. А выглядите вполне нормальным.

Маньяк. Не судите о людях по их внешности. Вот я, к примеру, псих.

Клайнман. А я как-то представлял вас высоким, черноволосым, страшным…

Маньяк. Ну, Клайнман… это ведь не кино. Я такой же, как вы. Клыки у меня должны быть, что ли?

Клайнман. Но вы убили столько высоких, сильных мужчин… Они же были в два раза крупнее вас.

Маньяк. Разумеется. А все почему? Потому что подкрадывался сзади или убивал, когда они спали. Не буду же я нарываться на неприятности.

Клайнман. Но зачем все-таки вы это делаете?

Маньяк. Да говорю же, псих я. Думаете, я сам знаю, зачем убиваю?

Клайнман. Вам это нравится?

Маньяк. Да при чем тут «нравится»! Убиваю — и все.

Клайнман. Неужели вы не понимаете, что это возмутительно?

Маньяк. Если бы понимал, был бы нормальным.

Клайнман. И давно это у вас?

Маньяк. Сколько себя помню.

Клайнман. А вас не могут вылечить?

Маньяк. Кто?

Клайнман. Ну, есть доктора… клиники…

Маньяк. Думаете, доктора что-нибудь смыслят? Я ходил по врачам. Сделали мне анализ крови, сделали рентген. А то, что я псих, не обнаружили. Рентгеном не просвечивается.

Клайнман. А психиатры? Гипнотизеры?

Маньяк. Ну, этих обдурить ничего не стоит.

Клайнман. Как это?

Маньяк. Я же веду себя как нормальный. А они мне кляксы какие-то показывали… Спрашивали, нравятся ли мне женщины. Я отвечаю: «А как же!»

Клайнман. Да, ужасно.

Маньяк. У вас есть последнее желание?

Клайнман. Да вы что, в самом деле не шутите?

Маньяк. Хотите удостовериться, что у меня смех как у последнего психа?

Клайнман. Нет. Но все-таки прислушайтесь к голосу рассудка. (Маньяк вынимает нож. Щелчок — и раскрывается лезвие.) Если, убивая меня, вы не получаете ни малейшего удовольствия, зачем же это делать? Нелогично. Вы можете действительно с толком использовать свое время… Займитесь гольфом… станете сумасшедшим игроком в гольф!

Маньяк. Прощайте, Клайнман.

Клайнман. На помощь! На помощь! Убивают! (Маньяк всаживает в него нож и убегает.) О-о-ох! О-ох!

Собирается небольшая толпа. Слышны реплики: «Он умирает», «Клайнман умирает», «Умирает».

Джон. Клайнман, как он выглядел?

Клайнман. Как я.

Джон. Что значит — как вы?

Клайнман. Похож на меня.

Джон. Но Дженсен говорил, что он выглядел как Дженсен… высокий, светловолосый, похожий на шведа…

Клайнман. О-о-ох! Вы будете слушать Дженсена или вы будете слушать меня?

Джон. Хорошо, только не надо злиться… Клайнман. Ладно, не буду, только не надо молоть чепуху… Он был похож на меня…

Джон. Ну, разве что он мастерски гримируется… Клайнман. Кое-что он уж точно делает мастерски, и я бы вам советовал поторопиться!

Джон. Принесите ему воды.

Клайнман. Зачем мне воды?

Джон. Я думал, вы хотите пить.

Клайнман. Смерть необязательно вызывает жажду. Если, конечно, тебя не зарезали сразу, как поел селедку.

Джон. Вы боитесь смерти?

Клайнман. Я не боюсь умирать, просто не хочется при этом присутствовать.

Джон (задумчиво). Рано или поздно он доберется до каждого из нас.

Клайнман (бредит). Помогите друг другу… Единственный враг — Господь.

Джон. Бедный Клайнман. Он бредит.

Клайнман. Ох… о-ох… охау-у-у. (Слабеет.)

Джон. Пойдемте, надо придумать другой план.

Начинают расходиться.

Клайнман (едва заметно приподнимается). И вот еще что: если загробная жизнь существует и мы все окажемся в одном месте, не зовите меня, я вас позову сам. (Умирает.)

Мужчина (вбегает). Убийцу видели возле железнодорожных путей! Скорее! Туда!

Все устремляются на поиски убийцы, а мы опускаем занавес.

________________

Перевод А. Смолянского

Ранние эссе

Ниже приводятся некоторые из ранних эссе Вуди Аллена. Поздних эссе вы не найдете, поскольку автор себя исчерпал. Возможно, с годами Аллен станет лучше понимать жизнь и опишет ее, после чего удалится в свою спальню и больше ее не покинет. Подобно размышлениям Бэкона, высказывания Аллена кратки и полны житейской мудрости, в чем можно убедиться, хотя ограниченный объем не позволил включить в подборку главное сочинение автора: «Об освещенной стороне вещей».

О наблюдении за деревьями в летнюю пору

Среди всех чудес природы, возможно, самое удивительное — это деревья в летнюю пору (если только рядом не появился лось и, шлепая губами, не начал напевать «Ты свела меня с ума»). У деревьев зеленая густая листва (в противном случае с ними что-то не так). Взгляните, как их ветви тянутся, с позволения сказать, к небу. «Я маленькая ветка, но тоже хочу получать социальное пособие». А какое многообразие! Что это — ель или тополь? Или гигантское красное дерево? Боюсь, это горделивый вяз, и вы снова сели в лужу. Разумеется, вы бы в момент узнали любое дерево, если бы превратились в пернатого дятла, но тогда — плохо дело — вы бы не смогли завести свою машину.

Почему деревья гораздо привлекательнее журчащего ручья? И вообще, всего того, что журчит? Потому что их великолепие есть безмолвное свидетельство интеллекта, которого еще не знала земля, и уж тем более нынешняя президентская администрация. Как сказал поэт: «Создание дерева под силу только Богу». Еще бы: поди приделай к нему кору.

Один дровосек собрался срубить дерево, но заметил, что на нем вырезано сердце и два имени внутри. Он отложил свой топор и взялся за пилу. Не помню, в чем смысл истории, но через полгода дровосеку в качестве наказания велели научить карлика римским цифрам.

О молодости и старости

Не старость является самым верным признаком зрелости, а умение не растеряться, проснувшись на оживленной улице в центре города в одних трусах. Преклонные годы ничем не уступают юным, если вам не нужно платить за квартиру. Следует хорошенько запомнить, что каждый возраст имеет свои преимущества и только покойник не в состоянии нащупать выключатель. Между прочим, страх смерти связан прежде всего с тем, что за нею может не оказаться загробной жизни, — это должно особенно удручать тех, кто всю жизнь регулярно брился. Вместе с тем правы и те, кто опасается, что загробная жизнь все-таки существует, — ведь решительно никому не известно, стоит ли откладывать на нее деньги. Сама же смерть дается нам необычайно легко — легче, чем все остальное: достаточно только лечь на диван и закрыть глаза.

Подведем итог: так ли страшен возраст? Вовсе нет, если вы чистили зубы два раза в день! И почему только нет силы, сдерживающей натиск лет? Как нет хорошего отеля в пригороде Индианаполиса. Ну да ладно…

В общем, лучше всего вести себя соответственно возрасту. Если вам шестнадцать и меньше, постарайтесь не лысеть. С другой стороны, если вам за восемьдесят, то самое время плестись по улицам, шаркая, прижимая к себе бумажный пакет и бормоча: «Кайзер из меня все жилы вытянет». Помните: все относительно — по крайней мере, так должно быть. Если же нет, придется начинать путь сначала.

О бережливости

Идя по жизни, следует постоянно откладывать на черный день и сдерживать себя, если вдруг захотелось персикового сока или безумно дорогую шляпу. Деньги — это еще не все, и все же лучше быть богатым, чем здоровым. Представьте себе, что вы входите в мясную лавку и начинаете расписывать свое здоровье: «Посмотрите, какой у меня загар, а еще я никогда не простужаюсь!» Не ждите, что мясник тут же примется рубить вам мясо (если, конечно, он не круглый идиот!). Быть богатым все-таки лучше, чем бедным, — хотя бы если исходить из чисто утилитарных соображений. Хотя, конечно, счастье не купишь. Взять, к примеру, стрекозу и муравья. Стрекоза развлекалась все лето, а муравей вкалывал как проклятый. Наступила зима, стрекоза осталась ни с чем, а муравей стал жаловаться на боли за грудиной. Да, насекомым не позавидуешь. И не думайте, что мышам живется лучше. Одним словом, знать бы, где упасть… но только не в хорошем костюме.

Следует хорошенько запомнить одно: потратить два доллара всегда легче, чем сэкономить один. И упаси вас Бог довериться маклеру с французской фамилией — разоритесь как пить дать.

О любви

Что лучше — любить или быть любимым? Ни то, ни другое, если холестерин у вас больше шестисот. Под любовью я разумею, естественно, романтическую любовь — любовь между мужчиной и женщиной, а не между матерью и ребенком, мальчиком и собакой или двумя метрдотелями.

Самое поразительное, что, когда ты влюблен, тебя тянет петь. Ни в коем случае нельзя допускать также, чтобы разгоряченный самец речитативом декламировал любовные песни. Любить и восхищаться — вещи совершенно разные, ибо восхищаться можно на расстоянии, а любить — только находясь с предметом любви в одной комнате, а еще лучше — в одном платяном шкафу.

Хороший любовник должен быть сильным и вместе с тем нежным. Насколько сильным? Скажем, надо уметь поднимать фунтов пятьдесят. Следует также помнить, что для того, кто любит, нет ничего прекраснее объекта любви, — и пусть посторонние говорят, что она неотличима от мускусной крысы. Красоту каждый воспринимает по-своему. И если у вас плохое зрение, обратитесь к ближайшему соседу, пусть скажет, какая девушка симпатичнее. (Характерно, что самые симпатичные оказываются и самыми большими занудами, вот почему некоторые считают, что Бога нет.)

«Счастье любви длится лишь миг, — пел трубадур, — мука любви длится вечно». Из этой песни мог бы получиться хит, если бы она не пелась на мотив «Янки Дудль Денди»[16].

О прогулке по лесу и собирании фиалок

Ни то, ни другое занятие удовольствия вам не доставит, так что займитесь чем-нибудь еще. Навестите заболевшего товарища, а если это невозможно, пойдите в театр или сядьте в теплую ванну с интересной книжкой. Всяко лучше, чем блуждать по роще и с дурацкой улыбкой собирать в корзинку цветы. Охота вам прыгать за ними туда-сюда? И потом, что вы будете делать с этими фиалками? «Поставлю в вазу», — скажете вы. Ну и глупо. Ведь сейчас можно заказать цветы на дом. Пусть разносчик сам бегает по лесу — ему за это платят. Если в это время случится гроза или нападет пчелиный рой, то пусть на гору Синай возносится он, а не вы.

Кстати, не думайте, что я равнодушен к природе, я пришел к выводу, что в пенорезиновом городе больше сорока восьми часов не продержаться. Но это уже другая история.

________________

Перевод А. Ливерганта

Спутник инакомыслящего

(Сборник полезных советов)

Для революции необходимы два условия: наличие тех, против кого восстают, и тех, кто непосредственно будет восставать. Одежда не имеет значения, время и место определяются участниками сообща, однако для достижения наилучших результатов желательно присутствие обеих сторон. Китайская революция 1650 года сорвалась из-за неявки противников, и деньги, потраченные на аренду зала, пропали понапрасну.

Люди или партии, против которых направлена революция, называются «угнетателями». Их легко отличить по хорошему настроению. Обыкновенно «угнетатели» носят костюмы, владеют земельными участками и слушают музыку за полночь, не боясь скандала с соседями. Их задача заключается в поддержании статус-кво, то есть неизменного положения вещей, хотя раз в два-три года они не прочь поменять обои.

Если «угнетатели» слишком суровы, возникает так называемое полицейское государство, где всех стригут под одну гребенку, сушат одним феном, освежают одним одеколоном и запрещают называть мэра родного города жирной свиньей. В полицейском государстве не соблюдаются права человека, отсутствует свобода слова, хотя и сохраняется некоторая свобода жеста и право на пантомиму в суде. Запрещена любая критика правительства, в особенности его дикции и галстуков. Нечего говорить также о свободе печати: все средства массовой информации находятся в руках правящей партии, служат рупором ее идей, а результаты матчей подвергаются строжайшей цензуре, дабы убаюкать общественность.

Лица либо группы лиц, которые поднимают восстание, называются «угнетенными». Обычно их можно узнать по непрестанному ворчанью, нытью и жалобам на мигрень. (Следует отметить, что угнетатели никогда не устраивают революций и не стремятся стать угнетенными, так как это влечет за собой полную перемену гардероба, включая нижнее белье.)

К наиболее знаменитым революциям традиционно относятся:

Французская революция, в ходе которой восставшее крестьянство захватило власть, поменяло все замки во дворце, чтобы хозяева не могли вернуться, и устроило колоссальную вечеринку. Когда дворянству удалось отбить дворец, пришлось делать большую уборку, оттирать пятна и собирать окурки.

Русская революция, которая назревала долгие годы и вспыхнула в тот момент, когда пролетариат понял, что «царь-батюшка» — это один и тот же человек.

Нужно заметить, что по окончании революции «угнетенные» чаще всего берут власть и начинают вести себя как «угнетатели». Понятно, что потом им уже невозможно дозвониться, и о деньгах, которые вы дали в долг на баррикадах, чтобы купить сигарет и жвачки, лучше забыть.

К основным приемам гражданского неповиновения относятся:

Голодовка. В ходе голодовки «угнетенные» отказываются от пищи, пока их требования не будут выполнены. Следует остерегаться коварства властей, которые нередко пытаются подложить голодающему пачку крекеров или ломтик чеддера. Если удаётся заставить мятежника перекусить, то потом очень легко подавить восстание. Если же убедить его не только поесть, но и оплатить счет, это можно считать полной победой тиранов. Многотысячная голодовка в Пакистане была сорвана умелыми действиями правительства, пустившего в ход исключительно нежную телячью отбивную, от которой было невозможно отказаться; но, разумеется, мало где так вкусно готовят.

Трудность голодовки заключается в том, что через пару дней очень хочется есть. Тем более когда за окном разъезжают полицейские фургоны с динамиками и день напролет повторяют: «Мм, какие шашлычки, ай-ай-ай, смотри-ка — жареные орешки!»

Менее радикальной формой голодовки, которая подойдет умеренным политическим деятелям, является отказ от приправ. Этот сам по себе скромный демарш, употребленный к месту, способен произвести огромное впечатление на правительство. Так, настойчивое требование Махатмы Ганди ничем не заправлять ему салат вынудило посрамленных британцев пойти на серьезные уступки.

Кроме принятия пищи, можно также отказываться от: улыбок, преферанса и исполнения роли Деда Мороза на школьном утреннике.

Сидячая забастовка. Выберите место и займите положение сидя. Садитесь так, чтобы копчик коснулся пола или земли, иначе будет считаться, что вы стоите на коленях — это лишено политического смысла, кроме случаев, когда и само правительство стоит на коленях. (Что редкость, хотя при наступлении холодов правительство иногда опускается очень низко.) Задача сидящего — не вставать, пока власти не пойдут на уступки. Власти, как и в случае голодовки, стараются всяческими хитростями заставить мятежника подняться. Они могут сказать, например, «просьба освободить вагоны, поезд идет в парк», или «всего доброго, мы закрываемся», или «вы не встанете на минуточку, мы просто хотим измерить ваш рост?».

Демонстрации и марши протеста. Смысл демонстрации в том, что она должна быть заметна. Отсюда сам термин — «демонстрация». Демонстрация, проводимая у себя дома, не является политической акцией и скорее может быть квалифицирована как глупость или полный идиотизм.

Великолепным образцом демонстрации может служить так называемое Бостонское чаепитие, когда американцы, переодетые в индейцев, сбросили в море партию английского чая. Вслед за этим индейцы, переодетые в американцев, сбросили в море непереодетых англичан. После чего англичане, переодетые в партию чая, сбросили в море друг друга. И, наконец, в залив вошел головной крейсер немецкого торгового флота с командой, переодетой в костюмы из «Чио-Чио-сан» (по невыясненной причине).

Во время демонстрации неплохо иметь в руках плакат с требованием. Рекомендуются следующие варианты: 1. Нет повышению налогов! 2. Нет снижению налогов! 3. Нет насмешкам над пекинесами!

Другие приемы гражданского неповиновения. Неповинующийся также может:

— стоять под окнами мэрии, скандируя «кол-ба-сы!» до тех пор, пока требование не будет выполнено;

— блокировать городской общественный транспорт с помощью отары овец;

— звонить домой так называемому «истеблишменту» и петь в трубку «Бесс, ты теперь моя»;

— переодеться полицейским и скакать по улицам;

— прикинуться баклажаном, но притом щипать прохожих за ляжки.

________________

Перевод О. Дормана

И тут появился инспектор Форд…

(Проверьте свою смекалку)

Смерть воротилы

Инспектор Форд ворвался в кабинет. На полу лежало тело Клиффорда Джипа. Вероятно, удар пришелся по затылку. Били крокетным молотком. Судя по положению тела, несчастного застигли врасплох, когда он пел своим гуппи «Вернись в Сорренто». Обследование места происшествия показало, что между Джипом и нападавшим завязалась яростная борьба, дважды прерывавшаяся телефонными звонками: один раз не туда попали, второй — предлагали убитому уроки танца.

Перед смертью Джип сумел обмакнуть палец в чернильницу и оставил записку: «Осенняя распродажа! Невероятные цены! Зайдите и убедитесь!»

— Бизнесмен до последнего вздоха, — пробормотал его слуга Айвз. Странно, отметил Форд: ботинки на платформе делали Айвза ниже на два дюйма.

Дверь на террасу была распахнута: следы вели через холл в верхний ящик комода.

— Скажите, Айвз, где вы находились, когда это произошло?

— На кухне. Мыл посуду.

В подтверждение Айвз достал из бумажника клочок мыльной пены.

— Вы что-нибудь слышали?

— У мистера Джипа были гости. Спорили, кто выше ростом. Кажется, я слышал, как мистер Джип запел на тирольский манер, а Мосли, это его деловой партнер, завопил: «Боже, боже, у меня волосы встают дыбом!» И все. Потом раздалось глиссандо на арфе, и на лужайку выкатилась голова мистера Джипа. Я слышал, как Мосли угрожал ему. Он говорил, что, если мистер Джип еще раз прикоснется к его мандарину, он не подпишет ему ссуды. Я думаю, это Мосли убил хозяина.

— Как открывается дверь на террасу — наружу или внутрь? — поинтересовался инспектор Форд.

— Наружу. А что?

— Так я и думал. Теперь я не сомневаюсь: Клиффорда Джипа убил не Мосли. Его убили вы, Айвз.

КАК ИНСПЕКТОР ФОРД ДОГАДАЛСЯ?

Планировка дома не позволяла Айвзу незаметно подкрасться к хозяину сзади. Он был вынужден подкрадываться спереди, а в этом случае мистер Джип перестал бы петь «Вернись в Сорренто» и врезал молотком Айвзу по голове — как было заведено у них с давних пор.

Головоломка

По всем признакам, Уокер свел счеты с жизнью. Передозировка снотворного. И все же инспектора Форда что-то смущало. Возможно, положение трупа. Покойный находился внутри телевизора, лицо его смотрело с экрана. На полу лежала загадочная записка:

Дорогая Эдна!

Мое мохеровое белье страшно колется, и я принял решение уйти из жизни. Следи, чтобы сынок не забывал отжиматься по утрам. Завещаю тебе все свое состояние, за исключением шляпки, которую настоящим передаю в дар планетарию. Пожалуйста, не горюй обо мне. Поверь, быть мертвым куда приятнее, чем платить за квартиру. До свидания.

Генри.

P. S. Может быть, сейчас не время, но у меня есть все основания подозревать, что твой брат в самом деле встречается с длинношерстной таксой.

Эдна Уокер нервно покусывала нижнюю губу.

— Что вы думаете, инспектор?

Инспектор Форд заметил на тумбочке пузырек со снотворным.

— Давно ваш муж страдал бессонницей?

— Много лет. Нервы. Он боялся, что, если закроет глаза, по нему проведут дорожную разметку.

— Понимаю. У него были враги?

— Не думаю. Разве что цыгане в одной чайной за городом. Как-то раз муж невольно оскорбил их обычаи — пришел туда в наушниках и стал отплясывать… А у них был выходной.

Инспектор Форд обратил внимание на недопитый стакан молока на письменном столе. Молоко еще не остыло.

— Скажите, миссис Уокер, ваш сын учится в колледже?

— К сожалению, уже нет. На прошлой неделе его неожиданно исключили. Мы до сих пор не можем прийти в себя, инспектор. Говорят, за неуважение к старшим. Дескать, он гонял какого-то лысого в парке, а у них в Лиге старейших колледжей Новой Англии такому попустительствовать не намерены.

— А я не намерен попустительствовать убийству. Я должен арестовать вашего сына.

ПОЧЕМУ ИНСПЕКТОР ФОРД ЗАПОДОЗРИЛ МЛАДШЕГО УОКЕРА В УБИЙСТВЕ ОТЦА?

В карманах покойного были обнаружены наличные. Человек, собирающийся совершить самоубийство, несомненно взял бы с собой кредитку.

Похищенный сапфир

Витрина была разбита, и сапфир Беллини исчез. При обследовании музея из улик обнаружили только светлый волос и с дюжину отпечатков пальцев, причем все — мизинца. Охранник показал, что стоял вон там, когда фигура в черном подкралась сзади и нанесла удар по голове черновиками какой-то речи. Теряя сознание, он вроде бы слышал, как мужской голос произнес: «Джерри, зови маму!», но не уверен. Вероятно, грабитель проник в музей через застекленную крышу и спустился по стене в специальных ботинках с присосками, словно некая человекообразная муха. На такой случай у музейной охраны всегда наготове гигантская мухобойка, но ее не успели пустить в ход.

— Кому мог понадобиться сапфир Беллини? — в недоумении пробормотал главный хранитель. — Неужели похитители не знали, что над камнем тяготеет проклятье?

— Проклятье? — быстро переспросил инспектор Форд.

— Когда-то этот сапфир принадлежал одному султану. Султан погиб при загадочных обстоятельствах. Во время обеда из пиалы с супом появилась рука и задушила его. Следующим владельцем сапфира стал английский лорд. В один прекрасный день жена нашла его растущим вниз головой в ящике с петуньями. Потом о сапфире ничего не было слышно. Спустя много лет он попал к одному техасскому миллионеру. Тот пошел почистить зубы и вдруг вспыхнул как факел и сгорел. Мы приобрели камень всего месяц назад, но, похоже, проклятье до сих пор действует, потому что вскоре весь наш попечительский совет взялся за руки и, танцуя канкан, шагнул в пропасть.

— Ну что ж, — сказал инспектор Форд. — Может быть, камень и вправду проклятый. Но все-таки драгоценный. И если вы хотите вернуть его в музей — ступайте в кулинарию Ципермана и арестуйте хозяина. Сапфир вы найдете у него в кармане.

КАК ИНСПЕКТОР ФОРД ДОГАДАЛСЯ, КТО УКРАЛ САПФИР?

Накануне Леонард Циперман заметил:

— Старик, будь у меня хороший сапфирчик — послал бы я эту кулинарию!

Драма на охоте

— Я застрелила его!

Цинтия Фрим не могла унять рыдания. На снегу лежало тело крупного мужчины — ее супруга.

— Как это случилось? — не теряя времени, спросил инспектор Форд.

— Мы с Квинси пошли на охоту. Мы оба любили охотиться. Сразу же разделились. Там были заросли. Наверно, я приняла его за сурка. Крупного сурка. Пальнула. Ну и все. Стала снимать шкуру и только тогда осознала, что это мой муж.

— Смотри-ка, — сказал инспектор Форд, разглядывая следы на снегу, — похоже, вы отлично стреляете. Вмазали прямо между глаз.

— Нет, ну что вы, просто повезло. Я всего лишь любительница.

— Вижу, вижу.

Инспектор Форд обыскал покойного. В карманах обнаружился шнурок, яблоко 1904 года и инструкция «Что делать, если вы проснулись рядом с армянином».

— Скажите, миссис Фрим, это первый несчастный случай с вашим мужем на охоте?

— Смертельный — да. Еще однажды в Канадских скалах орел унес его свидетельство о рождении.

— Ваш муж носил шиньон?

— В некотором смысле. Он носил его в кармане и доставал, когда не хватало аргументов. А что?

— Похоже, он был весьма эксцентричным человеком.

— Пожалуй.

— И поэтому вы убили его?

КАК ИНСПЕКТОР ФОРД ПОНЯЛ, ЧТО ЭТО НЕ БЫЛ НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ?

Такой опытный охотник, как Квинси Фрим, никогда не пойдет на лося в одном нижнем белье. Скорее всего, миссис Фрим прибила мужа дома, когда он играл на ложках, и попыталась инсценировать несчастный случай на охоте. Она отволокла тело в лес, оставила неподалеку томик стихов о природе, но в спешке забыла переодеть убитого. Почему Квинси Фрим играл на ложках в одном нижнем белье, до сих пор остается загадкой.

Незадачливый гангстер

Изможденный Кермит Кролл, пошатываясь, вошел в гостиную отчего дома, где его с волнением ждали родители и инспектор Форд.

— Спасибо за выкуп, старики. Я уж не думал, что выберусь живым.

— Расскажите все с самого начала, — велел инспектор Форд.

— Я пошел в центр, думал сдать в чистку гамаши. Вдруг меня нагнал фургончик, в нем сидели двое мужчин. Они спросили, не хочу ли я посмотреть на лошадь, которая читает наизусть Геттисбергское обращение[17]. Я сказал: конечно, сел в машину, и мне тут же сунули под нос хлороформ. Очнулся я в незнакомом помещении, привязанный к стулу, с повязкой на глазах.

Инспектор Форд внимательно изучил письмо с просьбой заплатить выкуп.

Дорогие мама и папа!

Положите в сумку пятьдесят тысяч долларов и оставьте под мостом на улице Декейтер. Если на улице Декейтер нет моста — пожалуйста, постройте. Обращаются со мной хорошо, у меня есть крыша над головой, кормят прилично, правда, вчера запеченные улитки перестояли в духовке. Пришлите деньги поскорей, иначе через несколько дней тот человек, который сейчас стелет мне постель, задушит меня.

Ваш Кермит.

P. S. Это не розыгрыш. Розыгрыш для сравнения прилагаю.

— Как вы думаете, где вас держали?

— Понятия не имею. Я только слышал странные звуки за окном.

— Странные?

— Знаете, какой звук издает сивый мерин, когда ему врут в глаза?

— Сивый? — Инспектор Форд задумался. — Ну и как вам все-таки удалось бежать?

— Я сказал, что хочу сходить на футбол, но у меня только один билет. Мне разрешили, если дам слово не снимать с глаз повязку и вернусь до одиннадцати. Я согласился, а в третьем тайме, когда «Медведи» повели, ушел и добрался сюда, домой.

— Занятная история, — сказал инспектор Форд. — Теперь мне ясно, что все это похищение было инсценировано. Я не сомневаюсь, что ты был соучастником и получил свою долю.

КАК ИНСПЕКТОР ФОРД ДОГАДАЛСЯ?

Хотя Кермит Кролл до сих пор жил с родителями, которым было по восемьдесят, самому ему стукнуло шестьдесят. Настоящие гангстеры не станут похищать шестидесятилетнего ребенка: какой смысл?

________________

Перевод О. Дормана

Ирландский гений

Издательство «Викинг и сыновья» недавно анонсировало сборник «Избранные стихотворения и поэмы Шона О’Шона». Шон О’Шон — великий ирландский поэт, который, по мнению наиболее авторитетных специалистов, может по праву считаться самым трудночитаемым, а стало быть, и самым талантливым поэтом своего времени. Изобилующая ассоциациями и аллюзиями сугубо личного характера, поэзия Шона О’Шона нуждается в тщательном комментировании и знании интимнейших подробностей личной жизни поэта (до неприличия скудной, если верить биографам), в противном случае читатель окажется не в состоянии постичь ее глубочайший смысл.

Приводим одно из стихотворений этой прекрасной книги.

ЗА ИХОРОМ

Так поплывем же. Поплывем,

И пусть нос Фогарти ведет в Александрию;

Тем временем два брата Бимиш,

Хихикая, несутся к башне,

Любуясь деснами своими.

Подумать только, сколько лет прошло с тех пор,

Как Агамемнон дал совет троянцам:

«Ворота вы не отпирайте, на кой черт

Вам сдался деревянный конь таких размеров».

Какая связь? А связь такая, что

Шонесси с предсмертным хрипом

Отвел соленый огурец и рюмку,

Которую любовно

Сиделка поднесла перед бульоном.

Отважный Биксби, несмотря

На сходство с дятлом,

Упрямо рылся в том белье нечистом,

Что от Сократа через много лет

Дошло до нас.

Великий Парнелл знал ответ,

Но кто же его спросит!

Пожалуй, только старый Лафферти,

Чьи шутки грязные нас научили

Прибежище в уроках карате

Отыскивать.

Воистину Гомер был слеп,

И это объясняет в какой-то мере,

Из-за чего он женщин избегал.

Но Энгус и друиды подтвердят,

Что человек во все века стремился

Изменить удел свой жалкий.

Ирландский гений

И Блейк мечтал об этом, и

О’Хиггинс, который ухитрился

Свой собственный костюм украсть из шкафа.

Цивилизация устроена нелепо —

Кругами ходит по своим следам;

История, как пик О’Лири,

Нас манит к небесам, ввергая

В пучину смерти.

Утешимся же, братья:

Дух наших матерей витает в небесах

И к нам взывает.

Построчный комментарий

…Так поплывем же — О’Шон любил плавать, хотя никогда в жизни не видел моря. Еще мальчишкой он мечтал стать моряком, но потом, узнав про акул, одумался. Его старший брат Джеймс, однако, служил во флоте Ее Величества, но был с позором уволен за продажу морской капусты старшему боцману.

…нос Фогарти — Несомненно, речь идет о Джордже Фогарти, который в свое время уговорил О’Шона стать поэтом, заверив, что на вечеринки его будут приглашать в любом случае. Фогарти выпускал журнал, в котором сотрудничали начинающие поэты, и, хотя на этот журнал подписалась только мать Фогарти, его значение трудно переоценить как для ирландской, так и для мировой поэзии. Типичный рыжеволосый ирландец и весельчак, Фогарти считал, что для приятного времяпрепровождения достаточно улечься в общественном парке и прикинуться пинцетом. В результате с ним случился нервный припадок и его арестовали за то, что он в Страстную пятницу сжевал пару подштанников.

Нос Фогарти был предметом постоянных насмешек, потому что невооруженным глазом его невозможно было рассмотреть. Как-то на поминках Джима Келли Фогарти сказал О’Шону: «Все отдам за нормальный шнобель, иначе я за себя не отвечаю. Нет никаких сил терпеть!» Фогарти был, между прочим, знаком с Бернардом Шоу, и тот разрешил ему дернуть себя за бороду при условии, что Фогарти впредь избавит его от своего общества.

…Александрия — Ближний Восток фигурирует во многих произведениях О’Шона, начиная со стихотворения «В Вифлеем на керогазе», где в остросатирических тонах изображается быт одной ближневосточной гостиницы: повествование ведется от лица египетской мумии.

…два брата Бимиш — два полоумка, которые пытались попасть из Белфаста в Глазго, посылая друг друга по почте. Лайам Бимиш учился вместе с О’Шоном в одном иезуитском колледже, но его с позором выгнали за желание держать нос по ветру. Более замкнутый Квинси Бимиш до сорока одного года ходил с абажуром на голове. Братья Бимиш имели обыкновение являться к О’Шону и съедать его ужин, оставляя поэта голодным. О’Шон тем не менее вспоминал о них с нежностью и в своем лучшем сонете «Моя любовь, как вол, сильна» вывел братьев в образе двуспального кресла-кровати.

…башня — После того как О’Шон покинул родительский кров, он одно время жил в башне на юге Дублина. Башня была не самой высокой: около шести футов, то есть на два сантиметра короче, чем сам О’Шон. Вместе с ним в башне жил Гарри О’Коннелл, молодой человек с выдающимися литературными задатками; его пьесу в стихах «Мускусный бык» принято было играть под общим наркозом. О’Коннелл оказал существенное влияние на формирование О’Шона-поэта, уговорив его заменить истасканную рифму «кровь — любовь» на новаторскую: «любовь — кровь».

…Любуясь деснами своими — У братьев Бимиш были незаурядные десны. Лайам Бимиш ежедневно в течение шестнадцати лет вынимал вставную челюсть и деснами с хрустом разгрызал арахис, пока ему не сказали, что такой профессии не существует.

…Агамемнон — О’Шон был помешан на Троянской войне. Он не понимал, как можно было принять деревянного коня от противника. Тем более что из брюха коня раздавался громкий смех. Очевидно, этот эпизод произвел на поэта очень сильное впечатление, потому что всю оставшуюся жизнь он самым тщательным образом осматривал подарки, которые преподносили ему его близкие и друзья; как-то на день рождения ему подарили туфли, и О’Шон тут же полез в них с фонариком, то и дело выкрикивая: «Есть здесь кто-нибудь? Эй! Отзовитесь!»

…Шонесси — Майкл Шонесси, писатель и мистик; оккультист, который уверял О’Шона, что тем, кто собирает макулатуру, обеспечена загробная жизнь. Шонесси верил также, что луна способна управлять душевными порывами и что если пойти в парикмахерскую во время лунного затмения, то преждевременной импотенции не избежать. О’Шон был очень привязан к Шонесси и всю жизнь прилежно занимался оккультизмом, однако осуществить свою давнюю мечту — проникнуть в помещение через замочную скважину — ему так и не удалось.

Образ луны занимает важное место в поздней поэзии О’Шона: поэт признался как-то Джеймсу Джойсу, что больше всего на свете он любит при свете луны запустить руку по локоть в свежеиспеченный кремовый торт.

Ссылка на то, что Шонесси отказался от выпивки, относится, видимо, к тому времени, когда друзья вместе обедали в Иннесфри и Шонесси плюнул горохом из трубочки в толстую даму, которая не согласилась с его трактовкой бальзамирования трупов.

…Биксби — полное имя: Имон Биксби, политический деятель, пылкий фанатик, который утверждал, что только чревовещание способно установить мир на земле. Биксби был последователем Сократа, хотя и расходился со своим кумиром в определении философской категории добра. «Добро», по Биксби, достижимо лишь при условии, что все люди будут весить одинаково.

…Великий Парнелл знал ответ — Ответ, который имеет в виду О’Шон, — «олово», вопрос же: «Что экспортирует Боливия?» Понятно, что никто Парнеллу этого вопроса не задавал, хотя однажды его попросили назвать самое крупное пушное четвероногое наших дней, и, когда Парнелл ответил «цыпленок», его подвергли резкой критике.

…Лафферти — ортопед, лечивший Джона Миллингтона Синга. У Лафферти, личности во всех отношениях незаурядной, был бурный роман с Молли Блум, которую он бросил лишь тогда, когда сообразил, что она — литературный персонаж. Лафферти прослыл большим шутником за то, что однажды обвалял пятки Синга в сухарях и поджарил их на сливочном маргарине. С тех пор Синг ходил подпрыгивая, и молодые драматурги, дабы перенять у него эту походку — свидетельство незаурядного драматургического видения, — повально увлеклись карате (отсюда: «…чьи шутки грязные нас научили прибежище в уроках карате отыскивать»).

…Гомер был слеп — О’Шон имеет в виду Т. С. Элиота, современного Гомера, которого он считал поэтом весьма среднего дарования, но человеком большой души. Впервые О’Шон встретился с Элиотом в Лондоне на репетиции «Убийства в соборе» (в первоначальном варианте — «Ножки ценой в миллион»). О’Шон уговорил Элиота сбрить баки и отказаться от безумного плана отправиться инкогнито в Испанию и стать танцором. Поэты сочинили литературный манифест «Новой Поэзии», обязуясь впредь уделять меньше внимания такой поэтической теме, как разведение кроликов.

…Энгус и друиды — Кельтская мифология нашла свое отражение в поистине многогранном творчестве О’Шона; его стихотворение, которое начинается словами: «Клот на барэ, на барэ, на барэ…», рассказывает о том, как древнеирландские боги совместными усилиями превратили двух влюбленных в Британскую энциклопедию.

…Изменить удел свой жалкий — Возможно, относится к мечте О’Шона «изменить людей», которых он в целом считал бесчеловечными, особенно жокеев. О’Шон был убежденным пессимистом и полагал, что человечество не ждет ничего хорошего, пока оно не согласится снизить температуру тела, ибо 36,6 — температура слишком высокая.

…Блейк — О’Шон был мистиком; он, как и Блейк, верил в потусторонние силы. О’Шон убедился в их существовании после того, как его брата Бена ударило молнией в тот самый момент, когда он высунул язык, чтобы заклеить конверт. Молнии не удалось убить Бена, но бедняга семнадцать лет прожил с высунутым языком, чем лишний раз доказал, как справедлива судьба.

…О’Хиггинс — Патрик О’Хиггинс познакомил О’Шона с Полли Флаэрти, которая вышла за него замуж после десяти лет тайных встреч, во время которых влюбленные только и делали, что тяжело дышали друг на друга. Полли была слишком ограниченным существом, чтобы представить себе истинные масштабы дарования мужа: она уверяла подруг, что если О’Шона и будут помнить, то лишь за восторженные вопли, которые он неизменно издавал, прежде чем съесть яблоко.

…пик О’Лири — О’Шон сделал предложение Полли на вершине горы О’Лири как раз перед тем, как его избранница свалилась в пропасть. О’Шон навещал невесту в больнице и завоевал ее сердце одой «О разложении всякой плоти».

…Дух наших матерей… И к нам взывает — Будучи при смерти, мать О’Шона Бриджет слезно умоляла сына бросить писать стихи и стать коммивояжером по продаже пылесосов. О’Шон не смог ей этого обещать и всю жизнь страдал от чувства вины, хотя на международной поэтической конференции в Женеве сумел-таки всучить У. Х. Одену и Уоллесу Стивенсу по пылесосу.

________________

Перевод А. Ливерганта

Бог

(Пьеса)

Афины. Около середины первого века до н. э. Посреди громадного пустого амфитеатра — два растерянных грека, Актер и Автор; они чем-то расстроены и озадачены. Эти роли следует поручить матерым эстрадным комикам.

Актер. Ничего. Совсем ничего.

Автор. В каком смысле?

Актер. Никакого смысла. Многоточие.

Автор. В финале.

Актер. Ну да. О чем мы говорим? Мы же говорим о финале.

Автор. Мы каждый раз говорим о финале.

Актер. Потому что он не оставляет надежды.

Автор. Ну, я допускаю, что он не вполне убедителен. Все права на постановку этой пьесы принадлежат Samuel French, Inc., 25 West 45th Street, New York, New York, 10036.

Актер. Неубедителен? Он неправдоподобен! А штука в том, что пьесу надо сочинять с конца. Делаешь сильный финал и потом идешь к началу.

Автор. Пробовал. Получилась пьеса без начала.

Актер. Ну, это уже абсурд.

Автор. Абсурд? Что значит абсурд?

Актер. Всякая пьеса должна иметь начало, середину и конец.

Автор. Почему?

Актер. Потому что в природе все имеет начало, середину и конец.

Автор. Да? А круг?

Актер (задумавшись). Ну… Да, у крута нет начала, середины, нет и конца — но и ничего веселого в нем тоже нет.

Автор. Диабетий, думай о финале. У нас через три дня премьера.

Актер. При чем тут я? Я в этом позорище светиться не собираюсь. У меня есть кое-какая актерская репутация, свои поклонники. Мой зритель надеется, что я выберу достойный драматургический материал.

Автор. Осмелюсь напомнить, что ты нищий, голодный, безработный паяц, которому я великодушно позволил участвовать в моей пьесе, чтобы как-то помочь вернуться на сцену.

Актер. Голодный, правда… Безработный?.. Пожалуй. Мечтаю ли я вернуться на сцену? Возможно. Но алкаш?

Автор. Я не говорил, что ты алкаш.

Актер. Не говорил. Но ведь я еще и алкаш.

Автор (в порыве внезапного вдохновения). А если так: ты теряешь рассудок, выхватываешь из-под тоги кинжал и размахиваешь, размахиваешь — покуда не выколешь себе глаз?

Актер. Мощно. Ты сегодня завтракал?

Автор. А чем плохо?

Актер. Слишком трагично. Публика может не выдержать. Их сразу потянет…

Автор. Да-да, я знаю.

Актер. Пошикать. Так это почему-то называется: шикать.

Автор. Но ведь так хочется победить на фестивале! Один раз — и все! Я должен хотя бы одну награду получить при жизни. И не думай, что мне нужен их бесплатный кувшин нектара. Признание, почет, черт побери!

Актер (вдруг, с вдохновением). А может, царь просто переменит решение? Возьмет и переменит, а? Ну-ка, ну-ка…

Автор. Царь? Ни за что.

Актер. А если его переубедит царица?

Автор. Исключено. Она сволочь та еще.

Актер. А допустим, троянская армия сложит оружие?

Автор. Троянцы бьются насмерть.

Актер. Агамемнон окажется предателем?

Автор. Он не такой человек.

Актер. А я внезапно вскину руки и приму выразительную позу.

Автор. Это не в логике характера. Пойми, ты трус, жалкий подлый раб с интеллектом червя, — почему, думаешь, я тебе отдал эту роль?

Актер. Я уже предложил шесть финалов!

Автор. Один другого нелепее.

Актер. Да это пьеса у тебя нелепая.

Автор. Разумные существа так себя не ведут. Это противоречит их природе.

Актер. При чем тут природа? Мы застряли на никудышном финале.

Автор. Поскольку человек — существо разумное, я как драматург не могу допустить, чтобы герой делал на сцене то, чего не совершил бы в настоящей жизни.

Актер. Только не забывай, что в настоящей жизни нас не существует.

Автор. То есть?

Актер. Ты вообще в курсе, что мы с тобой — персонажи спектакля, который сейчас идет в каком-то бродвейском театре? Ну-ну, не закипай, это не я сочинил.

Автор. Мы — персонажи спектакля и вскоре увидим спектакль по моей пьесе, который, таким образом, является спектаклем в спектакле, — а они все смотрят на нас.

Актер. Да. Чистой воды метафизика вообще, да?

Автор. Не то чтобы метафизика. Это полный бред.

Актер. А ты бы больше хотел быть на их месте?

Автор (глядя в зал). Не дай бог. Только посмотри на них.

Актер. Ну так и не будем обращать внимания.

Автор (задумчиво). А они раскошелились на билеты.

Актер. Гепатитий! Слышишь?

Автор. Да-да. Нужно решать с финалом.

Актер. У тебя каждый раз нужно решать с финалом.

Автор (неожиданно — к зрителям). Ребята, может, есть предложения?

Актер. Не впутывай зрителей! Ну надо мне было про них заговорить!

Автор. Все-таки странно, правда? Мы с тобой древние греки, живем себе в Афинах, собираемся на спектакль по моей пьесе, я ее сочинил, а ты будешь играть. А они — из Квинса или еще из какой-нибудь дыры, сидят и смотрят на нас в спектакле, который тоже кто-то сочинил. Но что, если и сами они — персонажи спектакля? Или если вообще ничего не существует, а все мы кому-то снимся? Или, что еще ужаснее, существует только вон тот, толстый, в третьем ряду?

Актер. Подожди. Давай допустим, что мир устроен неразумно и люди созданы не по единому образцу. Тогда мы имеем полное право делать любой финал и не зависеть от каких-то пошлых представлений. Следишь?

Автор. Нет, конечно. (Зрителям.) Вы следите? Актер. Ходит ужинать к Сарди.

Актер. Тогда у персонажей пьесы не должно быть раз навсегда установленных черт и каждый может сам определять свой характер. Скажем, я не обязан изображать раба только потому, что ты так написал. Я могу взять и стать героем.

Автор. Но тогда нет пьесы.

Актер. Нет пьесы? Ладно. Я у Сарди.

Автор. Диабетий, то, что ты предлагаешь, ведет к хаосу!

Актер. Значит, свобода, по-твоему, хаос?

Автор. Хаос? Хм. Любопытная мысль. (К зрителям.) Скажите, считаете ли вы, что свобода — это хаос? А? Может, в зале есть профессиональные философы?

Девушка (из зала). Есть!

Автор. А вы кто?

Девушка. Собственно, я профессиональный тренер по фитнесу, но по философии у меня зачет.

Автор. Сюда сможете подняться?

Актер. Ты что, спятил?

Девушка. А ничего, что я кончала Бруклинский колледж?

Автор. Бруклинский? Ну ничего, для нас сойдет.

Девушка поднимается на сцену.

Актер. Ну даешь!

Автор. Что ты переживаешь?

Актер. Мы в середине спектакля. Кто это такая?

Автор. На носу Афинский театральный фестиваль, а у меня нет финала!

Актер. И что?

Автор. Были поставлены серьезные философские вопросы. Действительно ли мы существуем? (Имея в виду зрителей.) Действительно ли они существуют? Какова подлинная природа человека?

Девушка. Привет. Дорис Левайн.

Автор. Гепатитий. А это Диабетий. Мы из Древней Греции.

Дорис. А я из Грейт-Нека[18].

Актер. Убери ее со сцены!

Автор (оценив ее вблизи: она определенно хороша собой). Смотри, какая сладкая!

Актер. И что нам с этого?

Дорис. Основной вопрос философии звучит так: если в лесу падает дерево, а вокруг ни души — откуда мы все-таки знаем, что оно производит шум?

Все озадачены.

Актер. Да какое нам дело? Мы же на Сорок четвертой в Нью-Йорке!

Автор (Дорис). А ты со мной приляжешь?

Актер. Оставь ее в покое!

Дорис (Актеру). Вас это не касается.

Автор (за кулисы). Будьте добры, можно прикрыть занавес? Минут на пять. (Зрителям.) Никуда не уходите. Мы пулей.

Актер. Безобразие! Абсурд какой-то! (Дорис.) А подружка у тебя есть?

Дорис (в зал). Диана! Давай, может, поднимешься сюда? Есть вариант с двумя греками.

Ответа нет.

Она такая застенчивая.

Актер. Ну так, нам надо заниматься пьесой. Я немедленно сообщу обо всем автору.

Автор. Автор — это я!

Актер. Нет — настоящему автору.

Автор (Актеру, вполголоса). Диабетий, у меня с ней явно на мази.

Актер. Что значит «на мази»? Ты хочешь перепихнуться на глазах у полного зала?

Автор. Ну, конечно нет. Я занавес-то опущу. Думаешь, они сами иногда этим не занимаются? Не все, естественно.

Актер. Идиот! Ведь ты же ненастоящий! А она вообще еврейка. Представляешь, какие будут детки? Автор. Ну ладно, может, все-таки раскрутим подружку.

Актер идет к левой кулисе звонить по телефону.

Диана? Ты не ловишь момент. Хочешь, познакомлю с… (использовать настоящую фамилию актера)? Ну, это серьезный артист. Рекламу смотришь по телевизору?

Актер (по телефону). Город, пожалуйста.

Дорис. Я не хотела бы создавать неудобств.

Автор. Да какие неудобства? Просто, похоже, мы здесь совершенно утратили связь с действительностью.

Дорис. Кто знает, что такое действительность?

Автор. Дорис! Как ты права!

Дорис (задумчиво). Как часто кажется — вот оно, настоящее, а оказывается — иллюзия, обман.

Автор. Ты меня так притягиваешь… я уверен: это настоящее!

Дорис. Вы считаете, секс — реален?

Автор. Даже если нет — это одна из самых приятных иллюзий, данных нам в ощущении. (Хочет обнять Дорис, но она отстраняется.)

Дорис. Не надо. Не здесь.

Автор. Почему?

Дорис. Не знаю. Так говорится.

Автор. У тебя раньше когда-нибудь бывало с… ну… с ненастоящим?

Дорис. Да. За мной ухаживал один итальянец.

Актер (он у телефона. Через динамики слышен шум вечеринки и ответы на другом конце провода). Алло?

Голос горничной. Слушаю, квартира мистера Аллена.

Актер. Алло, будьте добры мистера Аллена.

Голос горничной. Простите, кто его спрашивает?

Актер. Один персонаж из его пьесы.

Голос горничной. Минутку. Мистер Аллен, ваш персонаж.

Актер (в сторону). Ну, голубки, держитесь.

Голос Вуди Аллена. Алло?

Актер. Мистер Аллен?

Вуди. Да?

Актер. Это Диабетий.

Вуди. Кто?

Актер. Диабетий. Вы меня сочинили.

Вуди. А-а, да… вспоминаю… такой неудачный персонаж… очень одноплановый.

Актер. Спасибо вам.

Вуди. Слушай, разве спектакль уже кончился?

Актер. Я как раз по этому поводу. Тут явилась на сцену какая-то девушка и не хочет уходить, а Гепатитий, видите ли, воспылал к ней страстью.

Вуди. Как она из себя?

Актер. Хорошенькая, но не из наших.

Вуди. Блондинка?

Актер. Брюнетка. Волосы длинные.

Вуди. Ножки хорошие?

Актер. Да.

Вуди. Грудь?

Актер. Очень.

Вуди. Не отпускайте ее, я сейчас буду.

Актер. Студентка с философского. Но, в сущности, ничего не понимает. Типичный продукт институтской кафешки.

Вуди. Смешно. У меня эта шутка была в пьесе «Сыграй-ка еще раз, Сэм».

Актер. Надеюсь, там она имела больший успех.

Вуди. Ну, давай-ка ее.

Актер. К телефону?

Вуди. Разумеется.

Актер (Дорис). Тебя.

Дорис (шепотом). Я его видела в кино. Отвяжись от него.

Актер. Он написал эту пьесу.

Дорис. Такая претенциозная!

Актер (в трубку). Она не хочет подходить. Говорит, ваша пьеса претенциозная.

Вуди. О господи. Ладно, перезвони потом, расскажешь, чем кончится.

Актер. Хорошо. (Вешает трубку. И, уставившись на телефон, обдумывает слова Вуди Аллена.)

Дорис. А мне нельзя поучаствовать в вашем спектакле?

Актер. Не понимаю… ты что, актриса? Или настоящая, но вообразила себя актрисой?

Дорис. Мне всегда хотелось на сцену. Но мама мечтала, чтобы я стала медсестрой. А папа считал, главное — удачно выйти замуж.

Актер. И что же ты выбрала?

Дорис. Сейчас работаю в одной фирме. Мы выпускаем нереально плоские тарелочки для китайских ресторанов.

Входит Грек.

Грек. Диабетий, Гепатитий! А вот и я, Трихинозий. (Приветствия можно импровизировать.) Я прямо с Акрополя. Беседовали с Сократом, и он доказал, что меня не существует, так что настроение — понимаете. Ну да бог с ним. Прошел слушок, что вы ищете хороший финал. Думаю, у меня есть то, что надо.

Автор. Правда?

Трихинозий. Кто такая?

Дорис. Дорис Левайн.

Трихинозий. Грейт-Нек?

Дорис. Точно.

Трихинозий. Раппапортов знаешь?

Дорис. Раппапорт? Мирон?

Трихинозий (кивает). Мы с тобой работали у либерал-демократов.

Дорис. Какое совпадение.

Трихинозий. У тебя был роман с мэром Линдсеем.

Дорис. Я-то не возражала, но он не решился.

Автор. Так что за финал?

Трихинозий. А ты симпатичнее, чем я думал.

Дорис. Правда?

Трихинозий. Прямо сейчас бы с тобой прилег.

Дорис. Сегодня мой день.

Трихинозий пылко берет ее за руку.

Прошу тебя. Ведь я девушка. Правильно ответила?

Из-за кулисы выглядывает Суфлер. Он в свитере, в руках — текст пьесы.

Суфлер. «Прошу тебя. Ведь я девушка». Правильно. (Исчезает.)

Автор. Ну, черт возьми, так какой же финал?

Трихинозий. А? А! (За сцену.) Мальчики!

Несколько греков выкатывают какое-то громоздкое устройство.

Автор. Ну и что это, черт побери, такое?

Трихинозий. Это — финал.

Автор. Не понимаю.

Трихинозий. Я работал над этим полгода. Перед вами машина, которая разрубит все узлы.

Автор. То есть?

Трихинозий. В последней сцене, когда кажется, все погибло и жалкий раб Диабетий оказался в положении, мягко говоря, безнадежном…

Автор. Ну?

Трихинозий. …с небес торжественно нисходит Зевс, всемогущий громовержец, отец бессмертных богов, и, меча молнии, дарует спасение группе благодарных, хотя и ничтожных смертных.

Дорис. Деус экс махина.

Трихинозий. Слушай, гениальное название!

Дорис. У меня папа работает в «Дженерал электрик».

Автор. Я все-таки не понял.

Трихинозий. Подожди, посмотришь, как она действует. На ней-то и прилетает Зевс. У меня большие виды на эту штуку. Софокл уже заказал одну. Еврипид просит две.

Автор. Но это меняет весь смысл пьесы.

Трихинозий. Молчи, пока не видал. Бурситий, надевай-ка доспехи. Полетаем.

Бурситий. Я?

Трихинозий. А что?

Бурситий. Я боюсь.

Трихинозий. Шутит… Вперед, идиот, спугнешь клиента. Он сейчас. Ха-ха.

Бурситий. Но я боюсь высоты.

Трихинозий. Залезай давай! Живее. Пошли. Не забудь костюм Зевса. Пожалуйста, все приготовились к презентации.

Уходят. Бурситий — протестуя.

Бурситий. Мне надо позвонить в страховую!

Автор. Значит, по-твоему, в конце появляется бог и всех спасает?

Актер. Мне нравится. И зрители не зря деньги потратят. Дорис. Он прав. Голливудский рецепт.

Автор (выйдя на середину сцены — с пафосом). Но если бог спасает всех, то, выходит, человек не несет ответственности за свои поступки!

Актер. И ты удивляешься, что тебя перестали звать на вечеринки?

Дорис. Но без бога все лишено смысла. Жизнь лишена смысла. Мы лишены смысла.

Мертвая тишина.

Ой, как захотелось прилечь!

Автор. Потом. Я не настроен.

Дорис. Правда, что ли? (В зал.) Никто не хочет со мной?

Актер. Прекрати! (В зал.) Спокойно, она шутит. Автор. Я убит.

Актер. Почему?

Автор. Я не знаю, верю ли я в бога.

Дорис (в зал). Я серьезно.

Актер. Если бога нет — кто создал мир?

Автор. Не знаю, не знаю.

Актер. Что значит «не знаю»? А когда ты узнаешь? Дорис. Ну правда, кто-нибудь идет со мной спать? Мужчина (встает в зале). Я пересплю с девушкой, если никто не хочет.

Дорис. По-честному, сэр?

Мужчина. Да вы что? Посмотрите, какая девушка! Неужели тут нет ни одного нормального мужика? А? Опять сплошные нью-йоркские голубые очкастые еврейские левачки?

Из-за кулисы выходит Лоренцо Миллер; одет современно.

Лоренцо. Сядь на место. Ты понял, нет?

Мужчина. Ладно, все нормально.

Автор. Кто вы такой?

Лоренцо. Лоренцо Миллер. Я сочинил этих зрителей. Я драматург.

Автор. Что вы имеете в виду?

Лоренцо. Я написал: зрители из Бруклина, Манхэттена и Лонг-Айленда заполняют зал и смотрят спектакль. Поэтому они здесь.

Дорис (указывая на зрителей). Значит, они тоже ненастоящие?

Лоренцо кивает.

И не могут делать, что им захочется?

Лоренцо. Считаю, что могут, но всегда делают, что полагается.

Женщина (внезапно поднимается в зале; она возмущена). Это я ненастоящая?!

Лоренцо. Мне весьма жаль, мадам, — вы тоже. Женщина. Но у меня есть сын, он на экономическом учится в Гарварде!

Лоренцо. Я выдумал вашего сына. Он ненастоящий. Мало того, он голубой.

Мужчина. Сейчас я тебе покажу, какой я ненастоящий. Я ухожу из этого балагана, и попробуйте не вернуть мне за билет! Что за идиотизм?! Это что, называется спектакль? В кои-то веки выбираешься в театр, хочешь посмотреть какую-нибудь пьеску, чтоб было начало, середина, конец. А не это дерьмо! Счастливо оставаться. (С яростью пробирается между рядами к выходу.)

Лоренцо (зрителям). Ну? Какой тип? Настоящий зверюга получился. Но, правда, позже раскается и покончит самоубийством.

Выстрел.

Позже!

Мужчина (возвращается в зал с дымящимся пистолетом в руке). Прошу прощения, я что, поторопился, да?

Лоренцо. Все, ушел.

Мужчина. Я у Сарди. (Выходит.)

Лоренцо (спускается в зал, разговаривает с настоящими зрителями). Как вас зовут, представьтесь, пожалуйста. Ага.

Импровизация на основании ответов зрителей.

Откуда вы? (Зрителям.) Ничего, да? Колоссальный тип. Надо только напомнить, чтобы наконец нашли другой костюм. Вот эта женщина позже уходит от мужа вон с тем парнем. Ну, конечно, кто бы мог подумать! О, видите того красавчика? В конце изнасилует эту даму.

Автор. Как мучительно быть ненастоящим! Мы так ограничены!

Лоренцо. Только способностями драматурга. Вас, к сожалению, сочинил Вуди Аллен. А если бы Шекспир?

Автор. Нет, не могу этого принять. Я свободный человек и не нуждаюсь в том, чтобы бог прилетал спасать мою пьесу. Я достаточно опытный драматург.

Дорис. Но ты же хочешь победить на Афинском театральном фестивале, правда?

Автор (неожиданно с пафосом). Да. Я хочу обрести бессмертие. Мне не хочется так просто умереть и быть забытым. Я хочу, чтобы мои творения надолго пережили мою бренную оболочку. Я хочу, чтобы грядущие поколения знали, что я жил на свете! Я не согласен на роль бессмысленной былинки, которую вечность уносит на своих волнах. Спасибо за внимание, дамы и господа; позвольте мне принять эту премию «Тони» и поблагодарить жюри…

Дорис. Мне все равно, кто там что говорит, — я настоящая.

Лоренцо. Не совсем.

Дорис. Я мыслю, следовательно, я существую. Даже лучше сказать — я чувствую. Я испытываю оргазм.

Лоренцо. В самом деле?

Дорис. Каждый раз.

Лоренцо. Правда?

Дорис. Очень часто.

Лоренцо. Да?

Дорис. Конечно. Как правило.

Лоренцо. Неужели?

Дорис. По крайней мере, через раз.

Лоренцо. Да ладно.

Дорис. По-честному! С определенным типом мужчин.

Лоренцо. Не верю.

Дорис. И необязательно обычным способом. Мне важно, чтоб у мужчины был хорошо подвешен язык.

Лоренцо. Так-так!

Дорис. Естественно, бывает, и притворяюсь. Бывает. Просто чтоб не обидеть.

Лоренцо. Скажите, вы когда-нибудь испытывали оргазм?

Дорис. Не совсем. Нет.

Лоренцо. Потому что все мы — ненастоящие.

Автор. Но если мы ненастоящие, то не можем и умереть.

Лоренцо. Не можем. Только если драматург решит нас убить.

Автор. Зачем?

Входит Бланш Дюбуа.

Бланш. Затем, милый, чтобы удовлетворить свое, «чувство прекрасного», как они выражаются.

Все обернулись к ней.

Автор. Кто вы такая?

Бланш. Бланш Дюбуа. Что примерно значит «лесная Беляночка». Не вставайте, умоляю, я просто шла мимо.

Дорис. Что вы здесь делаете?

Бланш. Ищу убежище. Да-да, в этом старом театре. Я невольно подслушала ваш разговор. Если можно, чуть-чуть бурбона с кока-колой.

Появляется Актер. Мы и не заметили, когда он улизнул со сцены.

Актер. «Севен Ап» сойдет?

Автор. Где тебя носит?

Актер. Сходил в душ.

Автор. Посреди пьесы?

Актер. Какой пьесы? (Бланш.) Слушай, объясни ему, как мы зависим от автора.

Бланш. Увы, это правда. И это так чудовищно. Потому я и сбежала из моей пьесы. Я вырвалась. Нет-нет, не отрицаю, мистер Теннесси Уильямс — великий драматург, но, милый, он забросил меня в пучину какого-то ночного кошмара. Последнее, что я запомнила, — как меня волокли два типа, а третий держал наготове смирительную рубашку. Как только мы вышли от Ковальского, я вырвалась и убежала. Я ищу другую пьесу, пьесу, в которой бог существует… где я могла бы наконец передохнуть. Так что не откажитесь включить меня в список действующих лиц, и пускай Зевс, вечно юный и прекрасный Зевс, торжествует и мечет громы и молнии.

Автор (Актеру). В душ ходил, говоришь?

Трихинозий (входит). Мы можем показывать.

Бланш. Уже? Потрясающе!

Трихинозий (за сцену). Готовы? Отлично. Итак, последняя сцена. Рабу ничего не светит. Исчерпаны все средства. И тогда он возносит мольбу. Давай.

Актер. О Зевс, всемогущий владыка! Мы жалкие и беспомощные смертные. Молю, яви свою милость и перемени нашу участь.

Ничего не происходит.

Э… великий Зевс…

Трихинозий. Поехали, ребята! Ради бога!

Актер. О всемогущий боже!

Оглушительный удар грома; сказочное освещение. С неба спускается Зевс и величественно мечет молнии. Зрелище впечатляющее.

Бурситий (в роли Зевса). Я — Зевс, отец бессмертных богов! Я — чудотворец! Я — создатель Вселенной! Я дарую вам спасение!

Дорис. Ах, видели бы это в «Дженерал электрик»!

Трихинозий. Ну как, Гепатитий? А?

Автор. Я потрясен. Не ожидал. Сильно, выразительно! Я должен победить на фестивале. Все — это победа! Это было так возвышенно! Ой, у меня мурашки! Дорис! (Обнимает ее.)

Дорис. Не сейчас.

Все идут за кулисы; перемена света.

Автор (на ходу). Надо быстро кое-что переписать.

Трихинозий. За прокат божественной машины я тебе поставлю двадцать шесть пятьдесят в час.

Автор (обращаясь к Лоренцо). Вы не могли бы представить мою пьесу?

Лоренцо. О чем разговор. Вперед!

Уходят все, кроме Лоренцо; он обращается к зрителям, а тем временем выходит хор и рассаживается у задника. Конечно, все в белых тогах.

Добрый вечер и добро пожаловать на Афинский театральный фестиваль.

Фонограмма: смех в зале.

Сегодня вас ждет грандиозное представление. Это последняя пьеса Гепатития Родосского — «Раб».

Фонограмма: смех.

В главных ролях: раб — Диабетий, Зевс — Бурситий, при участии Бланш Дюбуа и Дорис Левайн из Грейт-Нека.

Смех.

Наш генеральный спонсор — шашлычная Грегора Лондоса, прямо напротив Парфенона. Собрались перекусить? Не уподобляйтесь Медузе: пошевелите мозгами, а не змеями, и посетите шашлычную Грегора Лондоса. Имейте в виду — сам Гомер любил это местечко: кто не слеп — тот видит. (Уходит.)

Диабетий исполняет роль раба по имени Фидипид. Он прогуливается вместе с другим рабом, а тем временем вступает хор.

Хор. Греки, внимайте! Услышите ныне о Фидипиде — муже отважном и многомудром, из самых крутых средь прославленных греков.

Диабетий. Послушай: ну что мы будем делать с этой лошадью?

Приятель. Но они отдают за так.

Диабетий. Ну и что? Кому она нужна? Здоровенная деревянная кобыла. На черта она сдалась? Была бы хоть симпатичная. Помяни мое слово, Кратин: на месте наших политиков ни за что бы не доверял троянцам. Ты заметил — они никогда не берут выходной?

Приятель. Кстати, про циклопа слыхал? Подхватил конъюнктивит.

Голос за сценой. Фидипид! Ну где этот раб?

Диабетий. Иду, хозяин!

Хозяин (входит). Фидипид, вот ты где. Полно работы, пора собирать виноград, надо починить колесницу, принести воды, а ты тут стоишь и треплешься.

Диабетий. Я не трепался, хозяин. Мы разговаривали о политике.

Хозяин. Рабы разговаривают о политике! Ха-ха-ха!

Хор. «Ха-ха-ха!» — вот каковы богачи.

Диабетий. Прошу прощения, хозяин.

Хозяин. Возьмешь новенькую рабыню — эту, из Иудеи, — и уберетесь в доме. Я жду гостей. А потом принимайся за дела.

Диабетий. Новенькая из Иудеи?

Хозяин. Дорис Левайн.

Дорис. Вы звали, хозяин?

Хозяин. Приберитесь. Давайте. Живей.

Хор. Бедняга Фидипид. Жалкий раб. И, подобно всем рабам, мечтает только об одном.

Диабетий. Стать чуть повыше.

Хор. Стать свободным.

Диабетий. Свободным? Нет.

Хор. Нет?

Диабетий. Мне и так хорошо. Я точно знаю, что от меня требуется. Обо мне заботятся. Мне не приходится выбирать. Я рожден рабом и умру рабом. Лично меня это не беспокоит.

Хор (презрительно). Ой, ой, ой!

Диабетий. А, ладно, много вы понимаете. Хор мальчиков. (Целует Дорис, она отстраняется.)

Дорис. Не надо.

Диабетий. Почему? Дорис, ты же знаешь, я сгораю от любви. Или, как вы, иудеи, говорите: у меня для тебя кое-что есть.

Дорис. Пустой номер.

Диабетий. Почему?

Дорис. Потому что тебе по душе рабство, а я его не выношу. Я хочу на свободу. Хочу путешествовать, хочу пожить в Париже. Хочу написать роман. Может, затею женский журнал.

Диабетий. «Свобода, свобода!»… Да о чем столько шума? Довольно опасная штука, эта свобода! Разве ты не видишь, Дорис, что творится вокруг? Правительства разъедает коррупция, политиканы уничтожают друг дружку, города переполнены, люди доведены до отчаянья. А кого, по-твоему, убивают на войне? Свободных людей. И только мы в безопасности: ведь, кто бы ни пришел к власти, всем нужен человек, который займется генеральной уборкой. (Обнимает ее.)

Дорис. Не надо. В рабстве я никогда не смогу наслаждаться сексом.

Диабетий. Ну, могла бы притвориться.

Дорис. Не надейся.

Хор. Но однажды руку помощи протянули Парки.

Входят Парки, муж и жена; одеты как американские туристы, в цветастые гавайские шорты; у Боба на шее фотоаппарат.

Боб. Привет! Парки. Боб и Венди Парк. Ищем надежного человека, чтобы доставить очень важное послание царю.

Диабетий. Царю?

Боб. Вы сослужите громадную службу всему человечеству!

Диабетий. Я?

Венди. Конечно. Но это очень опасное предприятие, и, хотя ты раб, имеешь право отказаться.

Диабетий. Я отказываюсь.

Боб. А зато посмотрел бы дворец.

Венди. И получил в награду свободу.

Диабетий. Свободу? Да, это чудесно, что говорить, я был бы счастлив вам помочь, но я оставил сковороду на плите, ростбиф жарю.

Дорис. Позвольте мне помочь вам.

Боб. Для женщины это слишком опасно.

Диабетий. А она очень быстро бегает.

Дорис. Фидипид, как тебе не стыдно отказываться!

Диабетий. Кое-что трусам дается легче.

Венди. Мы умоляем вас, пожалуйста.

Боб. Судьба человечества висит на волоске.

Венди. Мы увеличим вознаграждение. Свобода для вас и для любого по вашему выбору.

Боб. Плюс набор посуды столового серебра для закусок и первых блюд из шестнадцати предметов.

Дорис. Фидипид, это наш шанс.

Хор. Давай, придурок.

Диабетий. Умышленные деяния при отягчающих обстоятельствах, повлекшие освобождение одного либо группы лиц… Что-то немножко подташнивает с утра.

Венди (протягивает ему конверт). Вот послание, которое надо срочно передать царю.

Диабетий. А почему вы сами не можете?

Боб. Нам через час в Нью-Йорк.

Дорис. Фидипид, ты говорил, что любишь меня.

Диабетий. Ну да, ну да.

Хор. Пошел, Фидипид: сюжет буксует.

Диабетий. Не знаю, не знаю. (Звонит телефон, он снимает трубку.) Алло?

Голос Вуди. Ну что, тебе трудно отнести? Все уже мечтают выкатиться отсюда к чертовой матери.

Диабетий (повесив трубку). Ну хорошо. Но только потому, что Вуди просит.

Хор (поет). Бедный профессор Хиггинс…

Диабетий. Идиоты, это из другого спектакля! Дорис. Удачи тебе, Фидипид.

Венди. Да, удача тебе понадобится.

Диабетий. В каком смысле?

Венди. Ой, Боб такой затейник!

Дорис. А когда станем свободными — приляжем, и, может, у меня наконец получится.

Гепатитий (выглядывая из-за кулисы). Иногда помогает немножко травки перед этим делом. Диабетий. А ты тут при чем? Ты же драматург! Гепатитий. У драматургов тоже есть свои слабости. (Скрывается.)

Дорис. Ну, иди.

Диабетий. Иду.

Хор. Так отправляется в путь Фидипид. Важные вести несет для царя он Эдипа.

Диабетий. Царя Эдипа?

Хор. Да.

Диабетий. Я слышал, он сейчас живет с мамой.

Дует ветер, сверкают молнии. Раб пускается в тяжкий путь.

Хор. По глубоким горам, по высоким долам…

Диабетий. Высоким горам, глубоким долам. Откуда этот хор набрали?

Хор. Фурии властны над всем.

Диабетий. Фурии небось сейчас обедают с Парками в Чайнатауне. Наверно, сидят себе у Хонга в «Холодной лапше».

Гепатитий (из-за кулисы). У Сэма Во вкусней. Диабетий. У Сэма Во всегда очередь.

Хор. Нужно спросить Ли, он проведет. Не за спасибо, конечно.

Гепатитий скрывается.

Диабетий (вдохновенно). Еще вчера я был жалким рабом, вещью среди вещей моего хозяина. А ныне несу послание царю, подумать только, самому царю! Целый мир открывается передо мной. Скоро я буду свободен. Я впервые понял, что человеческие возможности — безграничны. И теперь мне так хочется бросить всю эту затею!.. Ладно, что говорить…

Хор. Дни превращались в недели, недели в месяцы, но Фидипид не повернул назад.

Диабетий. А нельзя уже выключить ветродуй, а?

Хор. Жалкий смертный — Фидипид.

Диабетий. Я устал, я ослаб, я болен. Я больше не могу. У меня дрожат руки.

Хор начинает мычать медленный дикси.

Повсюду смерть, война, нищета и голод. Брат идет на брата. Юг мой, Юг, ты славен традициями, а Север — промышленностью. Президент Линкольн посылает союзные войска уничтожать плантации. О, старый мой гомстед[19]… Хлопок по реке плывет.

Входит Гепатитий и молча смотрит на него.

И бедняжечке мисс Еве[20], ах, не перейти по льду!.. А генералы Борегар[21] и Ли[22]… То есть… (Встречает остановившийся взгляд Гепатития.) Я… я отвлекся.

Гепатитий хватает его за шиворот и тащит в сторону.

Гепатитий. Поди-ка сюда! Ты что ж это творишь? Диабетий. Ну где дворец? Я тащусь уже бог знает сколько! Это называется пьеса? Где, черт побери, этот проклятый дворец?

Гепатитий. Всё, ты уже во дворце, и перестань гробить мне пьесу. Стража! На выход, пошел.

Входит могучий Страж.

Страж. Кто ты?

Диабетий. Фидипид.

Страж. Что привело тебя во дворец?

Диабетий. Во дворец? А я во дворце?

Страж. Да. Перед тобой — царский дворец, одна из прекраснейших построек в Греции. Мрамор, величественная архитектура, умеренная квартплата.

Диабетий. У меня тут послание для царя.

Страж. А, да. Он ждет.

Диабетий. У меня пересохло в горле, и я уже забыл, когда ел.

Страж. Я позову царя.

Диабетий. И может, захватишь бутербродик? С ростбифом?

Страж. Я пошел за царем и бутербродом с ростбифом. Как приготовить?

Диабетий. С кровью.

Страж (достает блокнотик, записывает). Один раз с кровью. Гарнир?

Диабетий. А что есть?

Страж. Так, посмотрим… сегодня… горошек или печеный картофель.

Диабетий. Один раз картофель.

Страж. Мороженое?

Диабетий. Пожалуй. И слоеные «бантики» с корицей, если есть, — и царя.

Страж. Хорошо. (Уходит ворча.) Подайте ему ростбиф с кофе…

Через сцену, фотографируя, идут Парки.

Боб. Ну, как тебе дворец?

Диабетий. Да, великолепно.

Боб (протягивая жене фотоаппарат). Щелкни-ка нас вместе.

Диабетий. Я думал, вы уже в Нью-Йорке.

Венди (разводя руками). Парки всюду Парки.

Боб. Планируешь одно, выходит другое. Не парься. Диабетий (наклоняется понюхать цветок в петлице у Боба). Какой милый цветочек.

Из цветка ему в лоб ударяет струя воды. Парки хохочут.

Боб. Прости. Не сдержался. (Протягивает руку.)

Диабетий пожимает ее и получает удар током.

Диабетий. А-ааааа!

Парки уходят смеясь.

Венди. Такой затейник, такой затейник!

Диабетий. Ты ведь знал, что он меня подставит.

Хор. Он — мудак.

Диабетий. Нельзя было предупредить?

Хор. Наше дело сторона.

Диабетий. Сторона? Вот так недавно зарезали женщину в метро: шестнадцать человек видели, никто не вмешался.

Хор. Не шестнадцать — семнадцать. Писали в «Дейли ньюс».

Диабетий. А если бы хоть у одного хватило мужества, глядишь, она сегодня была бы с нами.

Женщина (входит; в груди торчит нож). Я с вами.

Диабетий. Зачем я заговорил об этом.

Женщина. Всю жизнь спокойно ездила с этой станции. Стою, читаю «Пост», вдруг шесть ублюдков — наркота, подонки — кидаются на меня и валят с ног.

Хор. Какие шесть — трое!

Женщина. Три, шесть… у них был нож, и они хотели денег.

Диабетий. Надо было дать.

Женщина. Я дала. Все равно зарезали.

Хор. Таков Нью-Йорк. Последнее отдашь — и все равно зарежут.

Диабетий. Нью-Йорк? Да всюду одно и то же. Мы тут как-то идем с Сократом по центру Афин, вдруг выскакивают два спартанца откуда-то из-за Акрополя и требуют кошельки.

Женщина. И что?

Диабетий. Сократ им в два счета доказал, что зло — это невежество.

Женщина. И?

Диабетий. Сломали ему нос.

Женщина. Ну, будем надеяться, ты принес царю добрые вести.

Диабетий. Надеюсь, храни его бог.

Женщина. Храни тебя бог.

Диабетий. Спасибо, ну да, а… в каком смысле храни меня?

Хор (многообещающе). Ха-ха-ха!

Освещение становится тревожным.

Диабетий. Свет меняется. К чему бы? Что будет, если вести плохие?

Женщина. Во времена античности гонец, приносивший царю добрую весть, получал вознаграждение.

Хор. Бесплатный абонемент в кино на Восемьдесят шестой стрит.

Женщина. Но если весть была недоброй…

Диабетий. Не рассказывайте, не надо.

Женщина. …о царь мог казнить вестника.

Диабетий. А мы во временах античности?

Женщина (указывая на его одежды). Догадайся по костюму.

Диабетий. Ага… Так… Так. Гепатитий!

Женщина. В некоторых случаях вестнику просто отрубали голову. Если, конечно, царь решал его помиловать.

Диабетий. Если помиловать — то просто отрубали?

Хор. Но если вести были совсем плохие…

Женщина. …то вестника зажаривали.

Хор. На медленном огне.

Диабетий. Меня так давно не жарили на медленном огне — я уже не помню, нравится мне это или нет.

Хор. Помяни мое слово, тебе не понравится.

Диабетий. А где Дорис Левайн? Ну дайте я только доберусь до этой иудейской рабыни из Грейт-Нека!

Женщина. Она не поможет, она далеко.

Диабетий. Дорис! Где ты, черт побери?

Дорис (из зала). Чего тебе?

Диабетий. Ты что там делаешь?

Дорис. Меня утомила эта канитель.

Диабетий. Что значит «тебя утомила»? Давай-ка сюда! Я тут вляпался по самые уши по твоей милости.

Дорис (поднимаясь на сцену). Прости, Фидипид, ну откуда мне было знать про Древнюю Грецию? Я же занималась философией.

Диабетий. Если вести плохие, мне конец.

Дорис. Да, я слышала.

Диабетий. И это ты называешь свободой?

Дорис. Ну, что-то теряешь, что-то находишь.

Диабетий. «Что-то теряешь»? Этому тебя учили в колледже?

Дорис. Слушай, ты достал!

Диабетий. Если вести плохие, мне крышка. Стоп. Вести! Послание, оно же пока у меня. (Ищет по карманам конверт, достает послание, читает.) «Премия в категории „Лучшая роль второго плана“ присуждается (фамилия актера, исполняющего роль Гепатития)»!

Гепатитий (появляясь из-за кулисы). Позвольте мне принять эту премию «Тони» и поблагодарить жюри…

Диабетий. Уйди отсюда, я не то прочитал. (Достает то.)

Женщина. Скорее, царь идет.

Диабетий. Посмотрите, он не забыл мне бутерброд?

Дорис. Скорее, Фидипид!

Диабетий (читает). Тут всего одно слово.

Дорис. Да?

Диабетий. Откуда ты знаешь?

Дорис. Что знаю?

Диабетий. Что тут написано. Тут написано «да». Хор. Хорошо это или плохо?

Диабетий. Да? Да — это позитивное высказывание? Или нет? Не так ли? (Размышляет.) Да!

Дорис. А если он спрашивал, нет ли у царицы триппера?

Диабетий. Интересное соображение.

Хор. Его величество царь!

Фанфары. Торжественный выход Царя.

Диабетий. Ваше величество, у царицы нет триппера? Царь. Кто тут заказывал ростбиф?

Диабетий. Я, государь. Это что, горошек? Я ведь просил с печеным картофелем.

Царь. Кончился картофель.

Диабетий. Тогда унесите. Пойду перекушу напротив.

Хор. Послание.

Диабетий хору: «Ш-ш-ш!»

Он принес послание.

Царь. Презренный раб, есть ли вести для меня?

Диабетий. Презренный царь… э-ээ… Да. Если на то пошло — да.

Царь. Это хорошо. Ну?

Диабетий. Только скажите, какой был вопрос.

Царь. Сначала послание.

Диабетий. Нет, вы первый.

Царь. Нет, ты.

Диабетий. Нет, вы.

Царь. Нет, ты.

Хор. Заставь его.

Царь. Его?

Хор. Ну?

Царь. А как?

Хор. Шмок[23], ты же царь.

Царь. Ну конечно, я царь. Так каков же ответ, вестник?

Страж обнажает меч.

Диабетий. Ответ такой: дд… н-нн… (пытается угадать, прежде чем договорит.) Не-а. Ага… Может быть. Возможно.

Хор. Врет.

Царь. Послание, раб.

Страж подносит меч к горлу Диабетия.

Диабетий. Тут всего одно слово, государь.

Царь. Одно?

Диабетий. Странно, да? За те же деньги можно послать до четырнадцати слов.

Царь. Всего одно. И слово это — ответ на вопрос вопросов. И вопрос этот — существует ли бог?

Диабетий. Это такой был вопрос?

Царь. Это единственный вопрос на свете.

Диабетий (с облегчением смотрит на Дорис). В таком случае я счастлив сообщить вам ответ. Здесь написано «да».

Царь. Да?

Диабетий. Да.

Хор. Да.

Дорис. Да.

Диабетий. Ваша очередь.

Женщина (шепелявит). Конефно!

Диабетий бросает на нее встревоженный взгляд.

Дорис. Ах, как хорошо!

Диабетий. Я знаю, о чем вы думаете. Небольшое вознаграждение преданному вестнику… Поверьте, наша свобода — этого более чем достаточно. С одной стороны. Но если вы все же хотите выразить признательность, думаю, несколько бриллиантов были бы вполне уместны.

Царь (скорбно). Если бог существует, значит, не все дозволено и мне придется отвечать за свои грехи.

Диабетий. Простите?

Царь. За мои грехи, мои преступления. Совершенно жуткие преступления. Я обречен. Весть, которую ты принес, сулит мне вечные муки.

Диабетий. Разве я сказал «да»? Я имел в виду «нет».

Страж (выхватывает у него конверт и читает послание). Здесь написано «да», государь.

Царь. Это самая ужасная весть на свете.

Диабетий (падая на колени). Государь, я не виноват. Я всего лишь жалкий вестник, я сам не посылаю вести, я их только разношу… Ну, это как триппер ее величества, понимаете?

Царь. Ты будешь разорван на куски дикими кобылицами.

Диабетий. Я знал, что вы поймете.

Дорис. Но он всего лишь вестник! Вы не можете бросить его диким кобылицам. Обычно вы поджариваете вестников на медленном огне.

Царь. Много чести для этого дерьма!

Диабетий. А скажите, когда в прогнозе погоды обещают дождь, вы разве казните синоптиков?

Царь. Естественно.

Диабетий. Ага. Ну что ж. Я имею дело с шизофреником.

Царь. Схватить его.

Страж хватает Диабетия.

Диабетий. Подождите, государь. Несколько слов в свою защиту.

Царь. Ну?

Диабетий. Дело в том, что это всего лишь спектакль.

Царь. Это я уже слышал. Всегдашняя отговорка. (Стражу.) Дай-ка меч, хочу сам получить удовольствие.

Дорис. Нет, нет! О господи, зачем я впуталась в эту историю!

Хор. Не горюй, ты еще молода — найдешь другого.

Дорис. Это верно.

Царь (заносит меч). Умри же!

Диабетий. О Зевс, отец бессмертных богов, приди, приди со своими громами и молниями и спаси меня!

Все смотрят наверх; ничего не происходит; неловкая пауза.

О Зевс! О Зевс!

Царь. А теперь — умри!

Диабетий. О Зевс! Черт, ну где Зевс?

Гепатитий (выбегает из-за кулисы, смотрит вверх). Ради бога, пошла машина! Спускайте его!

Трихинозий (появляясь в противоположной кулисе). Заело!

Диабетий (снова подает реплику). О великий Зевс! Хор. Всех смертных ждет один конец.

Женщина. А я не собираюсь тут стоять и ждать, пока его уроют, как меня в метро!

Царь. Схватить ее!

Страж хватает ее и закалывает.

Женщина. Второй раз за неделю! Вот сукин сын.

Диабетий. О Зевс всемогущий! Помоги мне, прошу!

Сверкает молния. Сверху, неуклюже крутясь, опускается Зевс, и становится ясно, что лонжа захлестнула шею и удавила его. Все замирают, потрясенные.

Трихинозий. Сцепление полетело.

Хор. И в конце концов появляется Зевс!

Но он не подает признаков жизни.

Диабетий. Зевс! Зеевс!.. Зевс? Зевсик, все в порядке? Врача! Есть врач?

Из зала. Я врач!

Трихинозий. Накрылась машина.

Гепатитий. Что? Пошел вон! Ты погубил мою пьесу.

Диабетий. Бог умер.

Врач. Хорошо бы его накрыть.

Гепатитий. Импровизируй.

Диабетий. Что?

Гепатитий. Импровизируй финал.

Трихинозий. Кто-то потянул не за тот трос.

Дорис. Наверное, у него перелом позвоночника. Царь (пытается продолжить спектакль). Э… Ну что ж, вестник… Вот видишь, что ты натворил.

Заносит меч, но Диабетий выхватывает его из рук Царя.

Диабетий. Это я возьму.

Царь. Ты что, рехнулся?

Диабетий. Ну как, казнил меня? Дорис, пошли отсюда. Царь. Фидипид, подожди, ты что?

Страж. Гепатитий, он ломает финал.

Хор. Что ты творишь, Фидипид? Царь должен казнить тебя.

Диабетий. Кто это сказал? Где это написано? Ничего подобного. Я решил сам казнить царя. (Пытается казнить царя, но оказывается — меч бутафорский.)

Царь. Отстань… Ты, двинутый!.. Хватит… Щекотно же!

Врач (щупает пульс у Зевса). Увы… Надо бы убрать его отсюда.

Хор. Наше дело сторона. (Идут за кулисы, подхватив Зевса.)

Диабетий. Раб решил стать героем! (Бросается на стража; хорошо, что меч бутафорский.)

Страж. Ну что, правда рехнулся?

Дорис. Я люблю тебя, Фидипид.

Он целует ее.

Пожалуйста… я сейчас не настроена.

Гепатитий. Моя пьеса, моя пьеса! (Вслед хору.) Вы куда?

Царь. Лично я пошел звонить моему агенту, Солу Мишкину. Он всегда что-нибудь придумает.

Гепатитий. Я написал очень глубокую пьесу. Я вложил в нее серьезный посыл. Если мы не сыграем до конца, он не дойдет до зрителей.

Женщина. Театр создан для развлечения. Знаешь старую поговорку? Хочешь послать — сходи на почту.

Почтальон (въезжает на велосипеде). Телеграмма зрителям. Авторский посыл.

Диабетий. Кто это такой?

Почтальон (спешивается, поет). «Хэппи бёрсдэй ту ю…» и так далее.

Гепатитий. Но это не мой посыл!

Почтальон (читает телеграмму). Прошу прощения. Вот ваш. «Бог умер Тчк Полагайтесь на себя Тчк» Подписано почему-то: «Бильярдная компания „Мошкович и сыновья“».

Диабетий. А что? Чего не бывает! Я вот теперь даже стал героем.

Дорис. А я теперь знаю, что когда-нибудь обязательно испытаю оргазм. Я верю в это!

Почтальон (читает дальше). «Дорис Левайн обязательно испытает оргазм Тчк Если очень захочет Тчк». (Обнимает Дорис.)

Дорис. Тчк, тчк!

В глубине сцены появляется Здоровенный детина.

Стенли. Стелла! Стелла!

Гепатитий. Всё, реальности больше не существует. Абсолютно никакой!

По сцене, преследуя Бланш, пробегает Гручо Маркс. В зале поднимается Мужчина.

Мужчина. Ну, если теперь все возможно, я поехал к себе в Форест-Хиллз! Довольно! Хватит батрачить на Уолл-стрит! Пропадите вы пропадом со своим Доу-Джонсом! (Бросается на соседку, срывает с нее кофточку, гонится за ней по проходу. Может бросаться и на билетершу.) Гепатитий. Моя пьеса…

Все покидают сцену, кроме главных героев — Актера и Автора.

Моя пьеса…

Диабетий. Пьеса хорошая. Единственно что — не хватило финала.

Гепатитий. Но что все это значило?

Диабетий. Ничего. Совсем ничего.

Гепатитий. В каком смысле?

Диабетий. Никакого смысла. Многоточие.

Гепатитий. В финале.

Диабетий. Ну да. О чем мы говорим? Мы же говорим о финале.

Гепатитий. Мы каждый раз говорим о финале.

Диабетий. Потому что он не оставляет надежды.

Гепатитий. Ну… я допускаю, что он не вполне убедителен.

Диабетий. Неубедителен? Он неправдоподобен! А штука в том, что пьесу надо сочинять с конца. Делаешь сильный финал и потом идешь к началу.

Гепатитий. Пробовал. Получилась пьеса без начала.

Диабетий. Ну, это уже абсурд.

Гепатитий. Абсурд? Что значит абсурд?

Затемнение.

________________

Перевод О. Дормана

Волшебные истории и небывалые существа

(Животные и люди в мифах и преданиях)

Несколько статей из энциклопедии самых удивительных порождений человеческой фантазии. Четырехтомник составлен мной и выйдет в издательстве «Амнезингер и сыновья» сразу по окончании забастовки норвежских оленеводов.

Мудод

Птица с дециметр величиной, обладает даром речи. О себе говорит в третьем лице, например: «Что за пташка, что за прелесть!» В персидской мифологии севший на окно мудод считался предвестником богатства либо крупного проигрыша в лотерею.

Рассказывают, что однажды Заратустра получил мудода в подарок на день рожденья (хотя рассчитывал на какие-то серые слаксы). Мудод также встречается в поздневавилонских мифах, но здесь он уже не так простодушен и на все отвечает «да ладно, кончай, а?!».

Возможно, кто-то из читателей слышал малоизвестную оперу Бергштайна «Волшебный шницель» о романтической любви глухонемой девушки и мудода. В финале они целуются и летают по комнате, пока не закроется занавес.

Рукокрылый очкорыл

Ящерка с четырьмя сотнями глаз — двести для дали и двести для чтения. По преданию, человек, заглянувший в глаза очкорылу, тут же лишается водительских прав на всей территории Нью-Джерси.

Во множестве легенд рассказывается о кладбище очкорылов. Даже самим ящеркам неизвестно, где оно находится, и дохлый очкорыл будет валяться, пока его не унесут.

В Скандинавии бытует предание о том, как Локи отправился на поиски легендарного кладбища, но встретил по пути неких дочерей Рейна, которые шли купаться. В результате он не нашел кладбища, но потом долго лечился от глистов.

Императору Ху Ли снился сон. Перед ним был дворец много больше его собственного при арендной плате вполовину меньше. Ступивши в дивные чертоги, император обнаружил, что его пожилое тело сделалось молодым. Но ум остался прежним. Император отворил дверь и обнаружил за ней другую дверь, а за той еще одну. Пройдя через сто дверей, он оказался на заднем дворе и опечалился.

Но тут к нему на плечо слетел соловей и запел песню, прекраснее которой никогда не слыхал властитель, а потом клюнул в нос.

Пристыженный император Ху Ли взглянул в зеркало, но вместо своего отражения увидел некоего Менделя Гольдблата, сотрудника водопроводной компании Вассермана, который попытался выяснить, не император ли вчера ушел в его пальто.

И тогда император Ху Ли постиг тайну жизни. Он понял раз и навсегда: не надо свистеть.

Император проснулся в холодном поту и никак не мог решить, ему ли приснился сон или он сам снится своему страховому агенту.

Сладкогландый амарал

Чудовище с туловищем краба и головой независимого аудитора.

Считается, что амаралы обладают прекрасным голосом. Их пение сводит моряков с ума, особенно если поют что-нибудь из Кола Портера.

Убить амарала плохая примета. В поэме сэра Герберта Фига рассказывается, как матрос убил амарала и в то же мгновенье налетел шторм. Пытаясь спасти корабль, команда бросилась на капитана и выкинула за борт его вставную челюсть.

Королевский фуфлон

Легендарное животное с головой льва и туловищем льва (но другого). Известно, что фуфлон проводит тысячелетия в спячке. Просыпается он внезапно, вспыхнув синим пламенем, — особенно если курил перед сном.

Однажды Одиссей разбудил фуфлона, проспавшего шесть тысяч лет. Чудовище оказалось вялым и ворчливым и умоляло дать поспать еще лет двести.

Встретить фуфлона — дурной знак, предвещающий голод или тетины именины.

Как-то раз поспорил индийский мудрец с факиром, что тот нипочем не сумеет его одурачить. Тогда факир трижды постучал спорщика по лбу, и мудрец превратился в голубя. Голубь выпорхнул в окно и полетел на Мадагаскар (багаж отправили следом). Жена мудреца, видевшая это, спросила факира, умеет ли он превращать вещи в золото и если умеет, то не согласится ли превратить ее брата в три доллара наличными, чтоб уж день не пропал окончательно.

Факир ответил женщине, что совершить подобный трюк может только тот, кто прежде объедет весь свет, и посоветовал хорошее турагентство, где надо сослаться на него и дадут десятипроцентную скидку.

Женщина подумала-подумала и отправилась паломницей в Мекку, но забыла выключить плиту. Вернувшись через семнадцать лет после бесед с Верховным далай-ламой, она сразу же села на пособие.

(Это один из цикла индуистских мифов, объясняющих происхождение конопли. — Составитель.)

Фернейская выдра

Крупная белая мышь с текстом «Желтой подводной лодки» на брюхе.

Единственный среди грызунов, используемый для игры на литаврах. На фернейскую выдру очень похожа карликовая сосуля — белочка, которая умеет свистеть и знакома с мэром Детройта.

Астрономы утверждают, что в одной из соседних галактик существует обитаемая планета под названием Флокс. Она находится так далеко от Земли, что даже при путешествии со скоростью света понадобится шесть миллионов лет, чтобы туда попасть. Правда, сейчас проектируют новую скоростную магистраль, которая позволит сэкономить два часа.

Обычная температура на Флоксе — минус тринадцать тысяч по Цельсию, поэтому купаться запрещено и все курорты закрыты либо сданы под кабаре и казино.

В силу удаленности планеты от центра Солнечной системы гравитация там близка к нулю, и, чтобы найти, где сесть пообедать, надо хорошенько побегать.

Кроме того, на Флоксе нет кислорода, и, следовательно, невозможна жизнь в привычных нам формах, да и коренным обитателям планеты приходится без продыха вкалывать на двух работах, чтобы свести концы с концами.

Впрочем, по преданию, когда-то обстановка на Флоксе была не так ужасна, по крайней мере, не хуже, чем в Питтсбурге. В те времена здесь существовала разумная жизнь. Обитатели планеты напоминали человека с крупной головкой чеснока вместо носа и были, как мы бы сказали, философами. Их философия была строго рациональна. Они полагали, что если жизнь существует, значит, кто-то ее создал, и долгое время искали высокого брюнета с наколками, одетого в форму ВМФ.

Но не нашли, забросили философию и занялись торговлей по каталогам. А потом очень выросли почтовые тарифы, и все погибли.

________________

Перевод О. Дормана

Все то же солнце…

Спросите обыкновенного человека, кто написал «Гамлета», «Ромео и Джульетту», «Короля Лира» и «Отелло», и вы почти наверняка услышите: «бессмертный бард из Стратфорда-на-Эйвоне». Спросите его, кто сочинил сонеты Шекспира, — и получите тот же простодушный ответ. А теперь задайте эти вопросы литературным сыщикам, которых хватает во все времена, и не удивляйтесь, когда вам назовут сэра Фрэнсиса Бэкона, Бена Джонсона, королеву Елизавету или даже Декларацию независимости.

Недавно я прочитал книгу одного ученого, который пытается доказать раз и навсегда, что подлинным автором всех сочинений Шекспира был Кристофер Марло. Гипотеза обоснована весьма убедительно, и, дочитав до конца, я уже не мог с уверенностью сказать, был ли Марло Шекспиром или Шекспир — Марло. Знаю одно: я бы не принял чека ни от одного из них, но мне по душе творения обоих.

И все же допустим, что вышеизложенная гипотеза верна. Тогда возникает вопрос: если Марло писал за Шекспира, то кто писал за Марло? Думаю, ответ ясен. Достаточно вспомнить, что Шекспир был женат на некой Анне Хэтуэй. Это известно наверняка. Однако согласно новой гипотезе, на самом деле Анна Хэтуэй была женой Марло — что не могло не причинять Шекспиру бесконечные страдания, потому что они не пускали его домой.

В один роковой день после возникшего на почве ревности жестокого спора о том, кто последний в очереди за хлебом, Марло был казнен или переодетым вывезен за границу, чтобы избежать обвинения в ереси — самом тяжком в те времена преступлении, каравшемся смертной казнью, или вывозом за границу, или и тем и другим вместе.

И тогда молодая жена Марло взяла перо и стала писать пьесы и сонеты, которые все мы знаем и не читаем. Однако здесь надо кое-что пояснить.

Всем известно, что Шекспир (Марло) заимствовал сюжеты у предшественников (последователей). Но когда пришел срок возвращать, оказалось, что он использовал сюжеты до конца. И ему ничего не оставалось, как пуститься в бега под вымышленным именем Уильяма (Вильяма) Барда (отсюда выражение: бессмертный бард), чтобы не загреметь в долговую тюрьму (отсюда выражение: долговая тюрьма). И тут на арену выходит сэр Фрэнсис Бэкон — передовой человек своего времени, разрабатывавший новые методы заморозки продуктов. Если верить слухам, он погиб при попытке заморозить цыпленка. Скорее всего, цыпленок опередил его. Пытаясь защитить Марло от Шекспира на случай, если они вправду окажутся одним лицом, Бэкон взял псевдонимом имя Александра Поупа, который в действительности был попом (по-латински — папой) Александром, главой Римско-католической церкви в изгнании — ибо в то время в его родной Италии хозяйничали так называемые барды, последнее племя кочевников, оставившее нам термин «бессмертный бард». А еще раньше папа Александр без остановки проскакал из Рима в Лондон, где в Тауэре томился приговоренный к смерти Рэйли.

Здесь история еще больше запутывается, потому что тем временем Бен Джонсон инсценирует похороны Марло, уговорив одного посредственного поэта сыграть роль покойного. Бена Джонсона не следует путать с Сэмюэлем Джонсоном, ибо он и был Сэмюэлем Джонсоном. А Сэмюэль Джонсон не был. Он был Сэмюэлем Пеписом. Пепис же — настоящее имя Рэйли, совершившего побег из Тауэра, чтобы написать «Потерянный рай» под именем Джона Мильтона, слепого поэта, который по ошибке совершил побег в Тауэр и был повешен как Джонатан Свифт. Все встанет на свои места, когда мы поймем, что Джордж Элиот был женщиной.

Таким образом, ясно, что «Король Лир» отнюдь не трагедия Шекспира, а сатирическое ревю Чосера, первоначально называвшееся «У каждого свои недостатки»[24]. В нем заключен ключ к тайне убийства Марло. Убийца был известен в елизаветинскую эпоху (имеется в виду Елизавета Баррет Браунинг) как Папаша Вик. Мы лучше знаем его под именем Виктора Гюго, автора «Нотрдамского горбуна», который считается многими литературоведами практически тем же «Кориоланом» с небольшими изменениями (произнесите оба названия скороговоркой).

Неудивительно, что встает вопрос: не над этой ли историей посмеялся Льюис Кэрролл, когда писал «Алису в Стране чудес»? В самом деле: Мартовский Заяц — это Шекспир, Безумный Шляпник — Марло, Соня — Фрэнсис Бэкон, или Мартовский Заяц — Бэкон, а Соня — Марло, либо Алиса — это Шекспир, или Бэкон, или Кэрролл — это Безумный Шляпник. Жаль, что нельзя уже спросить у Кэрролла. Или у Бэкона. Или у Марло. Или у Шекспира. Вывод ясен: собираясь переезжать, зайдите на почту и предупредите отдел доставки. Если, конечно, вам есть дело до потомков.

________________

Перевод О. Дормана

Если бы импрессионисты были дантистами

(Фантазия, исследующая эволюцию характера)

Дорогой Тео!

Неужели жизнь никогда не обернется ко мне своей лучшей стороной? Я в полном отчаянии! Голова моя разрывается! Мадам Сол Швиммер возбуждает против меня судебный иск за то, что я сделал ей зубной протез так, как чувствовал, а не так, чтобы он подходил к ее ротовой полости. Да, это верно! Не могу же я работать как заурядный ремесленник. Я вижу так: ее мост должен быть неровным, со своевольно вставленными зубами, напоминающими языки пламени! Она огорчается, что сделанная мною челюсть не помещается у нее во рту! Ах, какое негодование вызывает во мне этот тупой буржуазный взгляд на вещи! Просто убить ее хочется! Я пытался поставить удерживающую пластину, но она выпирает, как звезда из люстры. И все-таки я считаю свою работу прекрасной. Она, видите ли, жевать не может! Да какое мне дело до того, может она жевать или нет! Тео, силы мои на исходе! Мне не хватает на аренду помещения для кабинета и пришлось просить Сезанна войти со мной в долю, хотя он ужасно старый и дряхлый и не способен удержать инструменты в руках, так что надо их подвязывать, но руки у него так и ходят ходуном, и, когда ему удается попасть инструментом пациенту в рот, он вышибает больше зубов, чем вылечивает. Что мне делать?

Винсент

Дорогой Тео!

На этой неделе мне удалось сделать весьма, на мой взгляд, удачные рентгеновские снимки. А Дега увидел их и разнес на все корки. Сказал, что композиция ни к черту не годится. Все кариозные полости оказались в нижнем левом углу. Я пытался объяснить, что именно так выглядит в реальности рот мадам Слоткин, но он даже не захотел меня выслушать! Сказал, что терпеть не может оправы, а красное дерево само по себе тяжеловесно. После его ухода я порвал снимки на мелкие кусочки! Но и это меня не успокоило, и я принялся пломбировать канал у мадам Вильмы Зардис, но, почувствовав тяжесть на сердце, бросил на полдороге. Меня как ударило: пломбирование зубного канала — совсем не то, что мне теперь нужно! Кровь бросилась мне в лицо, голова закружилась. Я выбежал на улицу — мне требовался глоток свежего воздуха! С затуманенной головой много дней бродил я без всякой цели, пока не очнулся на морском берегу. Придя в себя, я вернулся в кабинет. Моя пациентка все еще сидела в кресле с открытым ртом. Я завершил работу, но не смог поставить под ней свою подпись.

Винсент

Дорогой Тео!

Я опять стеснен в средствах. Знаю, я для тебя обуза, но к кому еще мне обратиться? Нужны деньги на материалы. Сейчас я работаю только с зубной нитью, импровизирую напропалую и получаю потрясающие результаты. Боже! Мне не на что купить даже новокаин. Сегодня надо было рвать зуб, и пришлось усыплять пациента, читая ему Драйзера. Помоги.

Винсент

Дорогой Тео!

Мы договорились арендовать помещение на паях с Гогеном. Он прекрасный дантист, специализирующийся на зубных протезах, и, кажется, хорошо ко мне относится. Он высоко оценил мою работу над зубами мистера Джея Грингласса. Помнишь, я запломбировал ему семь нижних зубов, а потом взял и все удалил. Грингласс воспринял это очень враждебно, и меня вызвали в суд. Речь шла о наследовании удаленных зубов, и по совету моего адвоката я настаивал на наследовании зубов целиком, но мне присудили только пломбы. Потом кто-то увидел одну из них у меня на полу, и теперь ее хотят поместить на выставке! Уже зашла речь о ретроспективе!

Винсент

Дорогой Тео!

Я, видимо, совершил роковую ошибку, связавшись с Гогеном. Он человек крайне неуравновешенный. Он ужасно много пьет. Когда я его упрекнул, он сорвал со стены мой докторский диплом. Однажды в мирную минуту я уговорил его поработать на свежем воздухе, в лугах, среди зелени, под золотыми лучами солнца. Он надевал коронки мадемуазель Анджеле Тоннато, а я ставил временную пломбу мсье Луи Кауфману. Как хорошо было нам обоим творить на пленэре! Эти ряды ослепительно белых зубов, сверкающих на солнце! Внезапный порыв ветра сорвал парик с головы Кауфмана и унес в кусты. Он кинулся за ним и опрокинул наземь рабочий столик Гогена. Гоген напустился на меня и хотел ударить, но вместо этого сбил с ног Кауфмана, который упал задом на включенный бор. Кауфман подскочил и быстрее ветра промчался мимо меня, увлекая за собой мадемуазель Тоннато. Дело кончилось тем, что страховая компания «Рифкин, Рифкин, Рифкин и Мельтцер» наложила арест на мой банковский счет. Вышли сколько можешь.

Винсент

Дорогой Тео!

Тулуз-Лотрек — несчастнейший из смертных. Более, чем кто-либо еще, он мечтает стать великим дантистом и обладает подлинным талантом, но из-за малого роста не может дотянуться до ртов своих пациентов, а встать на табурет ему не позволяет гордость. Он вслепую ощупывает их лица, пытаясь обнаружить зубы, и вчера поставил коронки на подбородок мадам Фительсон. Кстати, старина Моне работает теперь только с очень крупными ртами, а Сера, человек угрюмый и немногословный, без всяких объяснений объявил о том, что будет лечить не больше одного зуба за визит, и так до тех пор, пока не обновит всю полость. В этом чувствуется основательность архитектора, но должен ли так поступать дантист?

Винсент

Дорогой Тео!

Я влюблен. На прошлой неделе ко мне на проф-осмотр пришла Клер Мемлинг. (Я послал ей открытку, извещая, что со времени ее последнего посещения прошло полгода, хотя на самом деле прошло всего четыре дня.) Тео, она сводит меня с ума! Я просто сгораю от желания! Ее прикус! Никогда не видел такого прикуса! Ее челюсти безупречно соответствуют одна другой. Не то что у мадам Иткин, у которой нижняя челюсть выдается на целый дюйм — сущая волчица! Нет! У Клер зубы прямые и ровные. Не зубы, а дар Божий! Правда, она не абсолютное совершенство. Но недостатков в ней ровно столько, сколько нужно, чтобы подчеркнуть ее прелесть. Например, у нее есть щербинка между нижним девятым и одиннадцатым. Десятый она потеряла в отрочестве. Вдруг ни с того ни с сего возникло дупло. Зуб без труда удалили (точнее, он сам вывалился, когда она с кем-то заболталась), а искусственный не поставили. «Разве можно заменить нижний десятый! — сказала она мне. — Это был не зуб, это была судьба». С годами разговоры об утраченном зубе утихли, и, насколько я понимаю, теперь я единственный, с кем она может доверительно побеседовать на эту тему. Ах, Тео, я люблю ее. Глядя сегодня ей в рот, я чувствовал себя робким студентом, роняющим тампоны и зеркала. Потом я обнял ее, показывая, как нужно правильно чистить зубы. До этого моя милая дурочка неподвижно фиксировала щетку во рту и мотала головой из стороны в сторону. В следующий четверг я дам ей подышать веселящим газом и сделаю предложение.

Винсент

Дорогой Тео!

У нас с Гогеном опять произошла стычка, и он отбыл на Таити! Он удалял зуб, и в этот момент я его побеспокоил. Он уперся коленом в грудь Ната Фельдмана, ухватив щипцами его верхний правый моляр. Вполне обычное дело, но тут я как раз имел несчастье войти, чтобы спросить, не попадалась ли ему на глаза моя фетровая шляпа. Щипцы соскользнули, Фельдман воспользовался случаем, сполз с кресла и выскочил из кабинета. Гоген впал в яростное исступление! Он прижал мою голову к рентгеновскому аппарату и держал целых десять минут, так что потом я несколько часов не мог одновременно моргнуть обоими глазами. Теперь я одинок.

Винсент

Дорогой Тео!

Все потеряно! Сегодня я решил сделать предложение Клер и оттого сильно волновался. Она прелестно выглядела в своем платье из органди, в шляпе с перьями и с обнаженными деснами. Когда она сидела в кресле с дренажной трубкой во рту, сердце у меня готово было выскочить из груди. Я попытался создать романтическую атмосферу. Притушил свет и заговорил на легкие, приятные темы. Мы оба были под газом. Дождавшись подходящего момента, я посмотрел ей прямо в глаза и сказал: «Полощите!» И она… рассмеялась мне в лицо! Да, Тео! Она смеялась надо мной, а потом со злостью сказала: «Неужели вы думаете, что я стану полоскать рот ради такого, как вы? Даже в шутку не буду я этого делать!» — «Ах, — сказал я, — вы не поняли…» — «Нет, я слишком хорошо все поняла! И знайте, что никогда не буду я полоскать рот ни в чьем присутствии, кроме дипломированного ортодонта! Как вам только в голову взбрело! Прочь!» И с этими словами она в рыданьях выбежала из кабинета. Тео! Я хочу умереть! Я смотрю на свое отражение в зеркале, и мне хочется расквасить эту физиономию! Расквасить! Надеюсь, ты здоров.

Винсент

Дорогой Тео!

Да, это правда. Ухо в витрине лавки братьев Флейшман — мое. Наверное, я совершил глупость, но мне очень хотелось сделать подарок Клер в день рождения, а все магазины были закрыты по случаю воскресенья. Вот так. Подчас мне кажется, что надо было послушать отца и стать художником. Конечно, эта профессия не столь увлекательна, как лечение зубов, но она, по крайней мере, гарантирует размеренный образ жизни.

Винсент

________________

Перевод Н. Цыркун

Еще не каддиш[25] по Вайнштейну

Вайнштейн лежал в кровати, с тоской уставившись в потолок. За окном волны горячего воздуха поднимались над раскаленным асфальтом. Транспорт в этот час грохотал оглушающе, и вдобавок ко всему кровать стояла на самом солнцепеке. Посмотрите на меня, думал он. Мне пятьдесят. Полвека. Через год будет пятьдесят один. Потом пятьдесят два. Несложно посчитать, сколько будет через пять. Осталось совсем чуть-чуть, думал он, а столько нужно успеть! Во-первых, научиться водить машину. Эдельман, с которым они когда-то играли в «адрейдл»[26], изучал вождение в Сорбонне. Он стал настоящим асом и объездил за рулем множество интересных мест. Вайнштейн пару раз пытался оседлать отцовский «шевроле», но его все время заносило на тротуар.

Он рос не по годам развитым ребенком. Умным, начитанным. Когда ему было двенадцать, какие-то вандалы забрались в библиотеку и перевели поэмы Элиота на французский. Мальчик в одиночку перевел их обратно на английский.

Будто мало было ему одиночества, на которое обрекал ребенка недетский интеллект, мальчик вдобавок молча страдал от несправедливостей и гонений на национальной почве — по большей части от собственных родителей. Правда, сами отец и мать ходили в синагогу, но согласиться, что их сын тоже еврей, было выше родительских сил. «Не понимаю, как это случилось», — растерянно говорил отец.

У меня абсолютно семитское лицо, каждое утро думал Вайнштейн, бреясь перед зеркалом. Правда, кое-кто принимал его за Роберта Редфорда[27], но все эти люди оказывались слепцами. Вайнштейн вспомнил Фейнгласса, тоже своего приятеля с детских лет. Отличник, гордость университета. Потом он пошел в штрейкбрехеры, шпионил за рабочими. Потом ударился в марксизм, стал агитатором. Потом разочаровался, поехал в Голливуд и сделался голосом знаменитого мультяшного мышонка. Ирония судьбы.

Вайнштейн в свое время тоже поиграл в коммунизм. Чтобы произвести впечатление на одну девчонку из Рутжерса[28], отправился в Москву и вступил в Красную Армию. Правда, когда он следующий раз позвал ту девчонку на свидание, у нее уже кто-то был. А звание сержанта советской пехоты Вайнштейну аукнулось в ресторане «Лонгчэмпс», где бесплатную закуску подавали только после проверки на благонадежность. Вдобавок ему припомнили, как еще мальчиком он организовал забастовку мышей в школьной лаборатории, требуя улучшения условий труда. Но, в сущности, Вайнштейна привлекала поэзия марксизма, а не политика как таковая. Он верил в коллективизацию, считал, что надо только, чтобы все хорошенько разучили текст песни Let My People Go. Он часто повторял про себя выражение «отмирание государства» — особенно с тех пор, как его дядя отморозил нос. Что можно знать наверняка о природе революции, думал Вайнштейн? Только, что не надо ее совершать после острой мексиканской пищи.

Великая депрессия разорила дядю, хранившего все сбережения под матрасом. Когда биржа рухнула, правительство изъяло матрасы из обращения, и дядя Меер в один день оказался нищим. Оставалось только выброситься из окна, но в последнее мгновение не хватило духа, и он просидел на подоконнике с 1930 по 1937 год.

«Ах, детки, детки, — говаривал дядя Меер. — Травка, музычка, секс… А знаете вы, что такое семь лет на подоконнике? Вот где школа жизни! Смотришь сверху на людей — сущие муравьи… И все-таки каждый год Тесси — вам на долгий век — устраивала пасхальный седер[29] прямо на карнизе. Все собирались вокруг, как полагается, вся семья… Ой, племяша, племяша, куда все катится? Ты знаешь, что уже есть бомба, которая убивает больше народу, чем один взгляд на дочку Макса Рифкина?»

Все, кого Вайнштейн считал друзьями, сломались в Комитете по антиамериканской деятельности. Блотника сдала родная мать. На Шарпштейна стукнул собственный автоответчик. Вайнштейна тоже вызывали. Он признался, что платил взносы в ДОСААФ и однажды подарил Сталину хороший чайный сервиз. Но оговаривать знакомых наотрез отказался; впрочем, согласился сообщить — если комитет будет настаивать — рост всех, кого он встречал на собраниях. Правда, потом дрогнул, засуетился немножко и вместо Пятой поправки сослался на Третью, позволяющую пить пиво по воскресеньям на всей территории Филадельфии.

Вайнштейн закончил с бритьем и полез под душ. Горячие струи забарабанили по широкой спине, он намылился и подумал: вот я, здесь и сейчас, в некой точке времени и пространства, принимаю душ. Я, Исаак Вайнштейн, одно из творений Божьих. Он наступил на мыло и, больно ударившись о вешалку, растянулся на полу. Неделя вообще выдалась паршивая. Накануне его ужасно подстригли, и Вайнштейн до сих пор еще не оправился от огорчения. Поначалу парикмахер благоразумно срезал по чуть-чуть, но потом слишком увлекся.

— Стойте, Доминик! — в панике воскликнул Вайнштейн. — Верните это обратно!

— Не могу, — ответил парикмахер. — Не будет держаться.

— Ну, тогда отдайте мне. Я заберу эти волосы с собой.

— Раз они на полу моей парикмахерской — они мои, мистер Вайнштейн.

— Черт побери, верните мне мои волосы!

Он разбушевался, но потом смутился и ушел. «Гои, — подумал он. — Не так, так эдак они тебя достанут».

Он вышел из гостиницы и зашагал вверх по Восьмой авеню. Впереди двое грабили пожилую даму. «Боже мой, — подумал Вайнштейн, — когда-то это делалось в одиночку. Что за город, что за город. Сущий хаос. Прав Кант: только разум вносит во все порядок. И кроме того, подсказывает, сколько дать на чай. Все-таки неплохая штука — разум! Интересно, как обходятся в Нью-Джерси?»

Он направлялся к Харриет, хотел поговорить об алиментах. Вайнштейн до сих пор любил ее, несмотря ни на что. Да, когда они были женаты, Харриет систематически пыталась изменить ему со всеми мужчинами на «М» из телефонного справочника Манхэттена — но Вайнштейн не держал зла. Конечно, когда Харриет с его лучшим другом сняли домик в штате Мэн и уехали на три года, ничего ему не сказав, надо было насторожиться. Но Вайнштейн просто закрывал на все глаза, сам виноват. А спать они перестали еще раньше. Собственно, он спал с Харриет трижды. В первый раз, когда они познакомились, потом — в честь высадки человека на Луну и еще раз, чтобы проверить спину, когда вывихнул диск. «Что-то не то, Харриет, — ворчал он. — Черт возьми, ты слишком невинна. Всякий раз, как я думаю о тебе, мне хочется посадить дерево в Израиле[30]. Сублимация, знаешь. Ты напоминаешь мне маму». (Молли Вайнштейн, мир праху ее, была беззаветно предана сыну и готовила фаршированную шейку как никто на свете — потом, правда, выяснилось, что она клала гашиш.)

В кровати Вайнштейну было нужно что-то совсем другое. Что-то вроде Лю-Эн, которая превращала секс в искусство. Правда, с ней другое было плохо: Вайнштейн не успевал открыть рот, как Лю-Эн скидывала туфельки. Однажды он пробовал дать ей книгу по экзистенциализму, но Лю-Эн ее съела. В сексуальном плане Вайнштейн был недоволен собой. Особенно комплексовал из-за роста. Если в одних носках — метр шестьдесят. Правда, в двух носках бывало и метр семьдесят. Психоаналитик доктор Кляйн убедил его, что перебегать пути перед электричкой — в большей степени сублимация тяги к враждебности, чем к саморазрушению, и в любом случае портишь стрелку на брюках. Кляйн был его третьим аналитиком. Первый оказался юнгианцем и все предлагал крутануть блюдце. А потом Вайнштейн записался на групповую терапию, но, когда подошла его очередь рассказывать о себе, почувствовал головокружение и смог только перечислить имена планет Солнечной системы. Он считал, что все дело в женщине. Вайнштейн напрочь терялся с любой хорошисткой, не говоря об отличницах. Лучше всего получалось с начинающими машинистками, но если она делала более шестидесяти слов в минуту, Вайнштейн впадал в панику и опускал руки.

Вайнштейн позвонил в квартиру и не заметил, как Харриет возникла на пороге. «И думает, что он заводит граммофон», — подумал Вайнштейн. Это было их с Харриет секретное выражение; Вайнштейн привез его из России, и оба не вполне понимали его смысл.

— Привет, Харриет, — сказал Вайнштейн.

— Слушай, Айк, — ответила Харриет, — кем ты себя воображаешь?

Она права. Зачем он это сказал? Вайнштейн проклинал себя за бестактность.

— Ну, как дети? — спросил он.

— У нас никогда не было детей.

— Собственно, поэтому я и подумал, что четыреста в неделю — многовато для алиментов.

Она закусила губу. Он тоже закусил губу. Сначала свою, потом ее.

— Харриет, — сказал он, — я разорен. Фьючерсы на яйцо упали почти до нуля.

— Вот как? Что же тебе не поможет твоя хваленая шикса?

— У тебя любая нееврейка — шикса.

— Давай не будем, а? — Голос Харриет зазвучал предостерегающе. Вайнштейну невыносимо захотелось поцеловать ее. Или хоть кого-нибудь.

— Харриет, что мы сделали не так?

— Мы пытались убежать от реальности.

— Не по моей вине. Ты же сказала, там бешеная собака.

— Реальность и есть бешеная собака, Вайнштейн.

— Нет, Харриет. Бешеная собака — это пустые мечты. Реальность — это драная кошка. Слепые надежды — это глупая мышка. Только лось — всегда лось.

Все-таки она до сих пор заводила его. Вайнштейн потянулся к Харриет, но она отстранилась, и его рука угодила в плошку со сметаной.

— И поэтому ты спала со своим аналитиком?

Его наконец прорвало, он покраснел от бешенства и готов был упасть в обморок, но не помнил, как это делается.

— Это входило в курс, — спокойно ответила Харриет. — Фрейд считал, что секс — ключ к подсознанию.

— Фрейд считал, что сны — ключ к подсознанию.

— Секс, сны — хочешь попрепираться?

— До свидания, Харриет. Безнадежно. Rien á dire, rien á faire[31].

Вайнштейн спустился на улицу и пошел в сторону площади Юнион. И вдруг расплакался. Горячие соленые слезы, копившиеся годами, словно прорвали плотину и хлынули бурным потоком. Одно удивительно: они лились из ушей. «Ну вот пожалуйста, — подумал Вайнштейн. — Я даже плакать не умею по-человечески». Он вытер уши бумажной салфеткой и пошел домой.

________________

Перевод О. Дормана

Золотые времена

(Мемуары из первых рук)

Мы начинаем публиковать выдержки из мемуаров Фло Гиннес, которые сейчас готовятся к изданию. Дылда Фло, как называли ее друзья (впрочем, враги называли ее так же), безусловно, выделяется среди прочих владельцев баров и салонов, незаконно торговавших спиртным во время сухого закона; в этих записях она предстает женщиной, пылко влюбленной в жизнь, а также разочарованной артисткой, которой пришлось отказаться от своих честолюбивых планов и стать скрипачкой — когда она поняла, что под этим подразумевается. Сейчас Дылда Фло впервые говорит от первого лица.

Сначала я танцевала в Чикаго у Малыша Неда в клубе «Сокровище». Нед был проницательным и предприимчивым бизнесменом, который все свои деньги сделал с помощью того, что сейчас называют воровством. Разумеется, в наше время это означало совсем другое. Да, Нед был человеком огромного обаяния, нынче таких не встретишь. Если вы с ним не соглашались, он мог переломать вам ноги — это все знали. Он так и делал, мальчики. Сколько ног он ломал! В среднем пятнадцать — шестнадцать за неделю. Но со мной он был очень мил — видимо потому, что я всегда прямо говорила ему в лицо то, что я о нем думаю. «Нед, — сказала я ему как-то после обеда, — ты брехливый ворюга с моралью блудливого кота». Он только рассмеялся, но вечером я увидела, как он ищет в словаре значение слова «брехливый». В общем, танцевала я в Чикаго у Малыша Неда в клубе «Сокровище». Я была его лучшей исполнительницей — танцовщицей-актрисой. Другие девочки просто дрыгали ножками, а я в танце рассказывала историю. Например, про Венеру, рожденную из морской пены, — только на Бродвее и на 42-й улице, и она у меня шаталась по ночным клубам и плясала до рассвета, пока ее не хватил удар и не отнялась левая сторона лица. Печальное было зрелище, ребятки. Но я имела успех.

Однажды Малыш Нед вызвал меня к себе в кабинет и сказал: «Фло». (Он всегда называл меня Фло, если только не был страшно зол. Тогда он называл меня Альберт Шнейдерман — до сих пор не знаю почему. Воистину неисповедимы пути сердечные.) «Фло, — сказал Нед, — выходи за меня замуж». Ну, тогда меня можно было перышком нокаутировать. Я расплакалась, как дитя. «Это серьезно, Фло, — сказал Нед. — Я очень люблю тебя. Мне трудно об этом говорить, но я хочу, чтобы ты стала матерью моих детей. А если откажешься, я тебе ноги переломаю». Ровно через два дня мы с Недом связали себя узами брака. А на третий день Нед нечаянно сплюнул вишневую косточку на шляпу Аль Капоне и после пулеметной очереди умер.

Я, разумеется, сразу разбогатела. Первым делом я купила папе с мамой ферму, о которой они мечтали всю жизнь. Они, правда, утверждали, что никогда не думали о ферме, а хотели машину и меха, но я решила это проверить. Сельская жизнь им тоже понравилась, хотя в начале сороковых отца ударило молнией и следующие шесть лет на вопрос, как его зовут, он отвечал «Подгузник». А я через три месяца разорилась. Неудачная инвестиция. По совету друзей я вложила деньги в китобойный промысел города Цинциннати.

И я стала танцевать у Большого Эда Колесо, который гнал самогон такой крепости, что его можно было пить только в противогазе. Эд платил мне три сотни в неделю за десять выступлений — по тем временам это были немалые деньги. С чаевыми я получала больше президента Гувера. А ведь он выступал по двенадцать раз в неделю. Я выходила в девять и в одиннадцать, а Гувер — в десять и в два. Гувер был хорошим президентом, но всегда что-то мычал в уборной. Меня это приводило в бешенство. А затем как-то раз мое выступление увидел владелец клуба «Вершина» и предложил мне пять сотен в неделю. Я сразу пошла прямо к Эду. «Эд, Билл Хэллоран из „Вершины“ предложил мне пять сотен в неделю». «Фло, — ответил Эд, — если ты сумеешь выколотить из него пять сотен в неделю, я отойду в сторону». Мы пожали друг другу руки, и я побежала к Биллу Хэллорану с хорошей новостью, но несколько друзей Большого Эда успели раньше меня, и к моему приходу физическое состояние Билла резко изменилось — от него остался только пронзительный голос, доносившийся из коробки из-под сигар. Билл сказал, что решил бросить шоу-бизнес, уехать из Чикаго и обосноваться где-нибудь поближе к экватору Так что я танцевала у Большого Эда Колесо, пока организация Аль Капоне не выкупила его дело. Я сказала «выкупила», ребята, но на самом деле Большой Аль предложил Большому Эду приличную сумму, а Эд отказался. Позже в тот же день, когда Эд ужинал в ресторане «Жаркое и отбивные», у него вдруг лопнула голова. Никто так и не узнал почему.

На сэкономленные деньги я купила бар «Три двойки»[32], и он сразу же стал самым популярным заведением в городе. Там бывали все: Бэйб Рут, Джек Демпси, Джолсон[33], Командор. Командор приходил каждый вечер. Бог ты мой, ну и пила эта лошадь! Бэйб Рут, помню, втюрился в хористочку по имени Келли Суэйн. Он настолько от нее шалел, что напрочь забывал о бейсболе и дважды обмазался маслом, вообразив себя знаменитым пловцом. «Фло, — говорил он мне, — я без ума от этой рыженькой. Но она ненавидит спорт. Я соврал, что посещаю лекции Витгенштейна, но, по-моему, она что-то заподозрила». — «Значит, ты без нее жить не можешь, Бэйб?» — спросила я. «Не могу, Фло. И это мешает сосредоточиться. Вчера я отбил четырежды и дважды сел на базу, но ведь сейчас январь, а в январе игр нет. Все это было в номере отеля. Ты можешь мне помочь?» Я обещала поговорить с Келли и на следующий день заглянула в «Золотую скотобойню», где она танцевала. «Келли, — сказала я, — наш бамбино втрескался в тебя по уши. Он знает, что ты девочка культурная, и, если придешь на свидание, он бросит бейсбол и уйдет в труппу Марты Грэхэм»[34]. Келли посмотрела мне прямо в глаза. «Скажи этому недомерку, — ответила она, — что я выбралась сюда аж с водопада Чиппева вовсе не для того, чтобы завести шашни с ожиревшим правым крайним. У меня грандиозные планы». Через два года она вышла за лорда Осгуда Веллингтона Татла и стала леди Татл. Ее муж бросил дипломатическое поприще ради места стоппера в команде «Тигров». Скачущий Джо Татл. Сейчас работает учетчиком на уборке бобов во время первого урожая.

Мошенничество? Мальчики, я присутствовала при том, как Ник Грек получил свое прозвище. Был в те времена мелкий шулер по имени Джейк Грек. «Фло, — сказал Ник, подозвав меня, — я хочу быть греком». — «Извини, Ник, но ты не Грек, — ответила я. — И по законам жуликов штата Нью-Йорк это запрещено». — «Знаю, Фло, — сказал Ник, — но родители всегда хотели, чтобы меня называли Греком. Сможешь за ужином свести меня с Джейком?» — «Само собой, — говорю я, — но если он узнает, зачем ты его зовешь, то не придет». — «Постарайся, Фло, — сказал Ник. — Для меня это очень много значит».

Ну, встретились они в гриль-баре ресторана Монти, куда женщинам доступа не было, а меня пускали только потому, что Монти был моим старым другом и видел во мне не женщину или мужчину, а, как он сам выражался, «бесформенный сгусток протоплазмы». Мы заказали фирменное блюдо — ребрышки, которые Монти умел готовить так, что они по виду и по вкусу напоминали человеческие пальцы. Наконец Ник сказал: «Джейк, я хочу, чтобы меня звали Грек». Джейк побледнел. «Слушай, Ник, — ответил он, — если ты за этим меня позвал…» Да, ребятки, это был кошмар. Оба уже приняли боевую стойку.

«Вот что мы сделаем, — говорит Ник. — Сыграем. Старшая карта покажет, кого называть Греком».

«А если я выиграю? — спрашивает Джейк. — Меня ведь и так зовут Грек».

«Если выиграешь, Джейк, можешь взять телефонную книгу и выбрать себе любое имя. Плюс мои поздравления».

«Кроме шуток?»

«Фло свидетель».

В зале повисло ощутимое напряжение. Принесли колоду карт, и началась игра. Нику выпала дама, и у Джейка затряслись руки. Но затем Джейк вытащил туза. Все закричали, зааплодировали, а Джейк взял телефонную книгу и выбрал себе имя Гровер Лембек. Все были счастливы, и с этого дня женщинам разрешили бывать в ресторане Монти при условии, что они умеют читать иероглифы.

Помню, как-то раз в «Уинтер-гарден» устраивали грандиозное музыкальное ревю «Звездно-полосатый сброд». В ведущие прочили Джолсона, но он отказался, потому что его хотели заставить петь «Кашу для двоих»[35], а он терпеть не мог эту песню. Там была такая строка: «Любовь — это всё, а кобыле — овес». Короче, в результате ее спел молодой и никому не известный Феликс Бромптон, которого позже арестовали в номере отеля с газетной вырезкой размером в один дюйм, изображавшей Хелен Морган. Это попало во все газеты. Ну вот, как раз вечерком заваливается ко мне в «Три двойки» Джолсон с Эдди Кантором.

«Фло, — говорит Джолсон, — я слышал, что Джордж Рафт[36] на прошлой неделе бил здесь чечетку».

«Джордж здесь никогда не был», — отвечаю я.

«Если ему можно тут плясать, — говорит Джолсон, — то я хочу тут петь».

«Ол, — говорю я, — не было здесь Джорджа».

«А ему кто-нибудь аккомпанировал на фортепиано?»

«Ол, — говорю я, — если ты возьмешь хоть одну ноту, я тебя лично вышвырну».

И тут старина Джолли становится на одно колено и заводит «Ту-ту, милашка». Пока он пел, я продала заведение, и, когда он закончил, там уже была китайская прачечная Уинг Хо. Джолсон мне этого так никогда и не простил, поскольку, выходя, споткнулся о тюк с грязным бельем.

________________

Перевод С. Слободянюка

Примечания

1

«Войцек» — опера австрийского композитора Альбана Берга (1885–1935).

2

Песня Д. Гершвина.

3

«Бесплодная земля» — поэма Т. С. Элиота.

4

«Образцы радикальной воли» — сборник эссе С. Зоннтаг о радикальной политике.

5

Не так ли? (фр.).

6

Наум (Ноам) Чомски (р. 1928) — американский лингвист, философ, общественный деятель.

7

Альфред Кейзин (1915–1998) — влиятельный литературный критик.

8

«О насилии» — книга Х. Арендт (1969).

9

Знаменитый фестиваль джазовой музыки в г. Танглвуде.

10

Дуайт Макдональд (1906–1982) — американский писатель, журналист, автор критических эссе о «массовой культуре».

11

«Реклама самого себя» — сборник эссе (1959) Н. Мейлера, в котором автор презрительно отзывается о большинстве современных писателей.

12

Уоллес Стивенс (1879–1955) — американский поэт, эссеист, лауреат Пулитцеровской и других премий.

13

Лайонел Триллинг (1905–1975) — знаменитый критик и писатель.

14

Уистан Оден (1907–1973) — великий английский поэт, с начала Второй мировой войны жил в США.

15

Мэри Маккарти (1912–1989) — американский литературовед, критик, писательница.

16

«Янки Дудль Денди» — популярный американский фильм-мюзикл, вышедший в 1942 г.

17

Геттисбергское обращение — речь, произнесенная президентом А. Линкольном 19 ноября 1863 г. по случаю открытия мемориального кладбища на месте сражения за Геттисберг в Гражданскую войну.

18

Грейт-Нек — район Лонг-Айленда в Нью-Йорке.

19

Гомстед — земельный участок в 160 акров, до 1862 г. предоставлявшийся любой американской семье и переходивший в ее собственность после пяти лет использования.

20

Мисс Ева — героиня романа Г. Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома».

21

Пьер-Густав Тутан де Борегар (1818–1893) — бригадный генерал во время Гражданской войны.

22

Роберт Эдуард Ли (1807–1870) — генерал, герой Гражданской войны.

23

Грубое жаргонное слово. Перешло в английский язык из идиша.

24

Знаменитая финальная реплика в фильме «Некоторые любят погорячее» (в отечественном прокате «В джазе только девушки»).

25

Каддиш — поминальная молитва у евреев.

26

Адрейдл, дрейдель (идиш) — волчок для традиционной детской игры в праздник Ханнуки.

27

Роберт Редфорд (р. 1937) — американский киноактер и кинорежиссер.

28

Рутжерс — университет в Нью-Джерси.

29

Седер — пасхальная трапеза у евреев.

30

В Израиле существует традиция сажать деревья в честь праведников.

31

Ничего не скажешь, ничего не поделаешь (фр.).

32

Существует казино «Четыре двойки».

33

Бэйб Рут (1895–1948) — знаменитый бейсболист. Джек Демпси (1895–1983) — знаменитый боксер. С 1919 по 1926 г. был чемпионом мира в тяжелом весе. Ол Джалсон (1886–1950) — певец и киноактер, снявшийся в первом звуковом фильме «Певец джаза» (1927).

34

Марта Грэхэм (1894–1991) — американская танцовщица и хореограф.

35

Известная джазовая тема называется «Чай для двоих».

36

Хелен Морган (1900–1941) — американская киноактриса 1930-х годов. Эдди Кантор (1892–1964) — американский певец и киноактер, популярный в 1930-е годы. Джордж Рафт (1895–1980) — известный американский киноактер, успешно снимавшийся с конца 1920-х по 1980-е годы.

Content

Вуди Аллен
БЕЗ ПЕРЬЕВ

Из записных книжек

Популярная парапсихология

Спутник меломана

Свитки Красного моря

Размышляя о женщинах Йобсена

Шлюха духа

Смерть

Ранние эссе

Спутник инакомыслящего

И тут появился инспектор Форд…

Ирландский гений

Бог

Волшебные истории и небывалые существа

Все то же солнце…

Если бы импрессионисты были дантистами

Еще не каддиш по Вайнштейну

Золотые времена

Примечания