Алекс Шерер

Охотники за облаками

Copyright © Alex Shearer, 2012

Originally published in the English language as THE CLOUD HUNTERS by Alex Shearer Hot Key Books Limited, London

The moral rights of the author have been asserted

© Елизавета Шульга, перевод на русский язык, 2015

© Эя Мордякова, иллюстрации, 2015

© Livebook Publishing Ltd, 2015

* * *

Посвящается Джейн

1. Дженин

В разгар второй четверти в школе появилась новенькая. Звали ее Дженин. Ее лицо, от нижних век до верхней губы, пересекали два шрама. Они остались у нее не от увечий, они не были врожденными. Это были обрядовые шрамы. Они были сделаны намеренно и таили в себе давний ритуал. А еще они ставили на ней печать скитальца и кочевника – иммигрантки неизвестного происхождения. По традиции, такие люди становились охотниками за облаками.

Корабль ее семьи появился однажды откуда ни возьмись и пришвартовался в нашем порту. Отец Дженин погиб – по слухам, пропал во время шторма, – и командование небесным судном взяла на себя ее мать. Хотя, сказать по правде, командовать было особо нечем.

Корабль был невелик, экипажа на нем был один человек, мужчина с почти черной от загара кожей. Звали его Каниш. В ушах у него были кольца, а одну руку сплошной лентой обвивала большая татуировка вроде браслета. Его затылок был гладко выбрит, на груди не было ни волоска, и он всегда как-то лоснился, будто намазался маслом.

Мать Дженин звали Карла; как и у дочери, и у Каниша, по ее лицу до самых губ бежали два шрама. Ее длинные густые волосы, которые она часто собирала в хвост, были черными как смоль. Она была высокой, стройной, и своим видом напоминала воительницу – даже когда просто приходила на родительские собрания. У нее была довольно экзотичная внешность, и духи у нее тоже были странные и необыкновенные. Мама сказала, это называется мускусом. Еще она сказала, что мускус добывают из желез мертвого небесного кита, что показалось мне очень жестоким и в то же время завораживающим.

Каждое утро Карла и Каниш поднимали паруса и покидали порт, а каждый вечер возвращались. Иногда улов бывал хорош, иногда не очень, а порой они возвращались с пустыми руками и трюмами.

Если выдавалось несколько неудачных дней подряд, приходилось заплывать дальше обычного, и тогда они могли не возвращаться целую неделю, а то и больше. Тогда Карла нанимала кого-нибудь присматривать за Дженин и кормить ее, чтобы девочке не приходилось пропускать школу.

Карла хотела дать дочери образование. Ведь одно дело быть охотником за облаками, потому что это твое призвание, и совсем другое – быть им, потому что у тебя нет другого выбора, и ты больше ничего не умеешь. Впрочем, твоя внешность будет против тебя независимо от образования.

А по выходным, когда занятий не было, они уплывали все вместе: их корабль отчаливал в пятницу вечером и не возвращался до позднего воскресного вечера, а то и до самого утра понедельника, как раз вовремя, чтобы Дженин могла успеть к первому уроку. На вопрос, как она провела выходные, она всегда отвечала одинаково.

– Мы охотились за облаками.

– Много поймали?

– Ну, так. А ты что делал?

Да мало ли что. Но чем бы я ни был занят, это всегда казалось мне бессмысленным, скучным и пресным по сравнению с тем, чтобы плыть по чистому синему небу в погоне за клочьями пара где-то вдали, лететь во весь опор, настигая этот облачный сгусток, стремясь успеть к нему раньше других, а после, когда корабельные резервуары уже полны воды на продажу, возвращаться домой.

С этим ничто не могло сравниться. В моих глазах уж точно. Я ужасно хотел поехать с ними, но боялся даже просить об этом, понимая, что даже если я наберусь смелости, мне ответят отказом. А не откажут они, так не отпустят родители.

И все же дело было не в том, что мне не хватало бы смелости отправиться в такое путешествие.

Мне лишь не хватало смелости попросить об этом.

Забавно: иногда действовать проще, чем говорить. А ведь, казалось бы, все должно быть наоборот.

Мальчики и девочки отличаются друг от друга во многих, не заметных на первый взгляд, вещах. И даже когда мальчики дорастают до определенного возраста и начинают помногу времени проводить в мыслях о девочках – и наоборот, – девочки с мальчиками, тем не менее, редко проводят время вместе. До поры до времени. До той, значит, поры, пока не начнут проводить его вместе. Но пора эта еще не настала.

А вот Дженин в чем-то сама походила на мальчишку: своими мыслями, своим поведением, – так что сблизиться с ней было совсем не сложно. Наверное, мне даже казалось, что я сумею поймать ее, как ловит облака корабль ее матери, и у меня в руках окажется самая ее сущность, которую я дистиллирую и сохраню себе. Я думал, это будет как на химии, когда ты выделяешь из какой-нибудь взвеси несколько чистых капель, которые можно налить в пузырек или пробирку и закупорить пробкой.

В общем, если я и думал что-то в таком роде, то ошибался. Человека нельзя поймать, как облако, нельзя переделать его, превратив из облака в воду. Зато человек может стать твоим другом – просто прими его таким, как он есть, просто дай ему понять, что ты дорожишь им. И тогда – вот оно – облако в твоих руках, и если только ты не будешь пытаться стиснуть его в кулаке, то сможешь оставить себе, оно твое. Но если попробуешь удержать, оно выскользнет у тебя из пальцев.

Меня не заботило, что нас дразнили, называли женихом и невестой, хотя у нас все было совсем не так. Она была моей подругой, но никак не подружкой. Я и вел себя вполне прилично: не проводил с ней чересчур много времени, не выставлял это на всеобщее обозрение. Мы просто дружили, и все. Я поддерживал доверительные отношения, выжидая подходящий момент, чтобы однажды набраться смелости и задать свой вопрос. И если мне повезет, услышать в ответ «да».

Хотя сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что вопросов у меня было намного больше.

2. Утро

Иногда зябкими утренними часами я видел, как охотники за облаками покидают порт. После этого было непросто продолжать путь в школу. Только ими были тогда заняты мои мысли, только они стояли перед глазами. В эти минуты мне казалось, что не может быть жизни прекраснее и восхитительнее, чем плыть под парусами в поисках огромных, мягких, ватных облаков.

Но я был обычным школьником, а мои родители – администраторами и кабинетными работниками. Они носили деловые костюмы и работали по нормированному графику. Никогда в жизни они бы не стали охотниками за облаками. Ведь охотники были сродни кочевникам или цыганам, с татуированными чернилами и хной руками, с серьгами в ушах, с золотыми браслетами на запястьях и кольцами с камнями на пальцах, и взгляды их были загадочны и таинственны.

Они были изгоями и искателями приключений, и меня тянуло к ним, как добровольца, который ничего не знает о войне, может тянуть на фронт. Боль и страх войны, кошмары и лишения, суровые будни его не пугают. Все, что имеет значение для наивного наблюдателя и будущего рекрута, это военная романтика.

Да, я хотел отправиться с ними в путешествие, хотел улететь, хотел гоняться за облаками, хотел проплыть над самым солнцем и дотянуться до краешка верхнего неба.

Я понимал, что мне это не суждено никогда – ни в следующее воскресенье, ни через месяц, ни через год, ни в какой день никакой недели.

Но мне представился шанс, и я им воспользовался, и пусть ненадолго, но тоже стал охотником за облаками.

Случилось вот что.

Просто мне повезло.

И вот вам моя история.

3. Торговцы

Мой отец был небесным торговцем – работал в торговой транспортной компании. У нас столько островов, и все они производят самые разные товары, так что между ними происходит постоянный обмен теми или иными вещами.

Торговые суда были настоящими громадинами: огромные, приплющенные грузовые небесные корабли длиной в сотни метров. Иногда грузы перевозились на длинных баржах, которые были связаны между собой, и их караваном тянул за собой буксир. К таким рейсам, как правило, бывали приставлены сопровождающие патрульные лодки, которые курсировали вдоль барж, следя за тем, чтобы оттуда ничего не пропадало. В открытом небе всегда есть риск нападения пиратов. Гигантские грузовые суда и баржи шли под солнечными ветрами неповоротливо и величаво, медленно, но верно прокладывая себе путь, как стада небесных китов.

Помимо борьбы с пиратами и безбилетниками, патрульным также положено следить, чтобы к корпусам кораблей не прилипали небесные вши и небесные всадники. Всадники – это мелкие усатые зверьки, размером примерно с кошек, с приплющенными мордочками и гладкой шерсткой. По сути, это паразиты, которые цепляются за корабельное дно и таким образом перемещаются с места на место. Они и сами умеют летать, но очень этого не любят. Вместо того чтобы обходиться своими силами, они предпочитают воспользоваться чужими. В общем, это ленивые до невозможности существа, которые любят ездить на чужом горбе.

Сами по себе они безобидны, когда поодиночке. Но где есть один всадник, там появится и второй, потому что они предпочитают держаться стаей, и если вовремя не спохватиться, весь корабль будет сплошь покрыт всадниками, держаться которым помогают присоски на лапах. Глазом моргнуть не успеешь, как их уже целая колония, и они своим весом тянут корабль вниз.

Даже целая баржа может утонуть в небо, если к ней присосется слишком много паразитов. Она станет падать и увлечет за собой прочие баржи, пока весь состав не утратит плавучесть и не обрушится разом на пламенеющее внизу солнце. Тогда будет уже слишком поздно. Даже если сами всадники отцепятся от корабля и спасутся, судно все равно продолжит падать, набрав слишком большое ускорение. Это унесло немало грузов и человеческих жизней.

Так что провожатые на небольших лодках постоянно патрулируют баржи. Они прогоняют всадников пинками и палками (всадники толстокожие, так что с ними можно особо не нежничать) и мешают им присосаться. Сначала кажется, что конца-края этому не будет: ты от них отбиваешься – они возвращаются, ты снова отбиваешься – они снова возвращаются. Но стоит отойти подальше от берега и выйти наконец в Главный Поток, всадники будут попадаться все реже, и, считай, вы в безопасности, пока в поле зрения не появится очередной остров.

Занятно, что на островах к небесным всадникам часто относятся, как к домашним питомцам. Их можно найти на многих кухнях, где они, свернувшись калачиком, лежат в корзинке, или грызут печенье, или сидят на коленях у хозяев. Даже у моей бабушки был такой. Она называли его Кисой и разрешала спать у окошка, около корзинки с вязанием. Но толку от него не было никакого. Если мимо случалось пролететь небесной крысе, он просто провожал ее взглядом. И никогда не охотился. Слишком много лишних движений.

Весь наш мир живет за счет торговли. На одном острове выращивают фрукты, на другом занимаются машиностроением. И хотя большинство островов относительно самодостаточны, нет такого места, где можно было бы произвести абсолютно все необходимое для жизни. Так что всегда есть торговые рейсы и длинные караваны, пересекающие небо, подобно кочевникам в бескрайней пустыне.

А еще – вода. Вода – это богатство; вода – это процветание; вода – это влияние; вода – это власть; вода – это и политика. Совсем как нефть в прежнем мире, как пишут в учебниках по истории. В некоторых странах нефть была, а в некоторых нет, и те, в которых она была, могли контролировать цены на нее или обменивать на услуги и заключать выгодные сделки. За нефть велись войны (у нас теперь тоже воюют за воду). Богатейшие люди в нашей системе не те, у кого много земли, а те, у кого есть реки и водоемы.

Острова, на которых нет природных источников воды, и у кого нет средств, чтобы добывать воду самостоятельно, полагаются на охотников за облаками. Те привозят им воду как для питья, так и для хозяйства. Без воды, которую они поставляют, многие бы не смогли выживать.

В покупателях никогда нет недостатка – недостаток бывает только в облаках.

Я попросил Дженин принести мне как-нибудь воды из облака. Мне очень хотелось попробовать. И она принесла. За выходные они как раз собрали улов. Вода оказалась свежей и сладковатой. На вкус почти можно было ощутить расстояния и приключения, в которых она была добыта, путешествие, романтику. Я сказал об этом Дженин, но она ответила, что я сошел с ума, потому что на вкус это обычная вода – у которой толком и нет никакого вкуса. Она сказала, что этот вкус был не в воде, а в моем воображении.

Но мне так не казалось.

4. Ищейки

Однако жизнь охотника за облаками зачастую сурова. Порой выдаются долгие безоблачные недели и затяжная засуха. Пар не хочет подниматься и собираться в облака, и охотники могут по многу дней дрейфовать и видеть перед собой лишь бескрайнее ясное небо. Прекрасная погода для отпуска, но не для тех, кто зарабатывает на жизнь.

Но рано или поздно, если зайти далеко-далеко, в конце концов в отдалении обязательно покажутся перистая дымка или густые кучевые шапки, белые, как одуванчики, которые словно того и ждут, чтобы их собрали и сделали водой.

А иногда, рассказывала мне Дженин, облака застилают небо густо, точно туман. Не видно даже, куда движется корабль, так что ориентироваться приходится исключительно на показания приборов. В такие дни баки за считанные минуты доверху заполняются конденсированным паром. Одежда сыреет и липнет к спине. Вы наполняете резервные баки и жалеете, что места больше нет. И вы не скрываете расположение этого сокровища от других охотников – наоборот, включаете маяк и передаете по радио сигнал, чтобы дать знать: здесь облаков еще вдоволь, хватит на всех, а иначе они пропадут даром.

Потом вы разворачиваете паруса и идете к дому, и корабль даже проседает в небе, как налитый водой шарик, или мозоль, которая вот-вот лопнет. Меня до сих пор не перестает удивлять, как белые облака становятся прозрачной водой, как нечто бесплотное обретает плоть.

Кроме того, вода бывает разных типов и разной степени чистоты: вода для мытья, вода для приготовления пищи, и вода исключительно для питья. К последней иногда относятся как к ценному, редкому вину, разливают по бутылкам и хранят в погребах для особых случаев. Дегустаторы отпивают из стакана и, причмокивая, изрекают что-то вроде: «хорошее качество», «великолепный улов», «первоклассная десертная вода». Так что вода – это не просто вода, не всегда и не для всех, что бы там ни говорила Дженин.

А вот в прежние дни, в прежнем мире, люди охотились на китов – настоящих морских китов, а не здешних небесных. На корабле всегда был впередсмотрящий, который карабкался на топ мачты и вглядывался в горизонт, заслоняясь ладонью и держа наизготовку подзорную трубу. И когда он замечал бьющую струю пены, это значило, что кит выходил на поверхность, и человек кричал: «Фонтан! Фонтан!», – и капитан разворачивал судно навстречу будущей добыче.

То же самое и у охотников за облаками. На каждом судне есть своя ищейка – человек, чьей задачей является угадывать, где образуются облака, и решать, в каком направлении двигаться. Даже когда небо ясное и, насколько хватает глаз, не видать ни облачка, ищейка знает, куда плыть.

Это частью наука, частью искусство, где не обойтись без известного чутья. Иные уверяют, что дело в инстинкте или даре предвиденья Что бы это ни было, у хорошей ищейки оно есть. Профессионал может почуять сборище облаков аж на расстоянии в четыре дня пути. А то и в пять. И капитан всегда послушает ищейку и повернет корабль в указанном направлении – хотя никогда нельзя знать наверняка, окажутся ли там облака. Можно только верить. И надеяться. И иногда сомневаться.

Потому что требуется немалая выдержка и отвага, чтобы двинуться в глубь пустого синего неба, когда твои собственные запасы воды истощаются все сильнее, а вокруг нет ни намека на облачко. Но вы держите путь, плывете по солнечным ветрам. Может, повезет, и подует бриз – тогда вы поднимете паруса, чтобы поймать воздушный поток и набрать скорость, устремляясь в небесную пучину. Вы проплываете мимо островов – некоторые из них сверху, некоторые снизу. Некоторые так близко от вас, что тень от них падает на корабль. А некоторые так далеко внизу, что в те края вы никогда и не заплывете. Там, внизу, земли другие, жаркие, на них обитают другие люди. Если вы продолжите нисхождение, то в конце концов достигнете островов, которые так выжжены зноем, что туда не ступает нога человека, и обитают там лишь растения, да рептилии, да глубоконебесные рыбы с потрескавшейся как на сковородке кожей. Так говорят. Однако, если туда не ступала нога человека, откуда человеку знать?

Может, за время вашего плавания мимо пройдет косяк небесных рыб. И если забросить за борт удочку, насадив на нее наживку из парочки сочных насекомых, можно наловить рыбы на обед. А если забросить за борт невод, то хватит и на целый пир.

А может, вы заметите небесную медузу, почти прозрачную, плывущую по небу бесформенным куполом пульсирующих вен. За ней на сотни метров будут тянуться ее длинные щупальца. Если эта медуза окажется не из ядовитых, ее тоже можно поймать и приготовить. Небесные медузы почти целиком состоят из воды. Может, на первый взгляд покажется не очень аппетитно, но если вы сильно проголодались и изнываете от жажды, то охотно ее проглотите.

Да, грош цена охотничьему кораблю, если на нем нет ищейки. Их иногда еще называют «прорицателями», потому что этим они и занимаются: прорицают, где сейчас вода, точнее, где появятся, или скорее всего появятся, облака. Когда-то то же самое люди проделывали с ветками орешника, когда искали источники во время засухи или в пустынях. Возьми в руку рогатину из орешника и не сжимай крепко пальцы; когда она дрогнет и покажет вниз – копай. Там и будет вода.

Иногда единственным указанием от ищейки будет: стоять на месте. Они чувствуют, что находятся там, где надо. Незачем искать облака – они сами вас найдут. И вы закрываете солнечные панели, опускаете паруса и бросаете спутниковый якорь, чтобы не дрейфовать.

А потом ждете. Бывает, что приходится ждать много тягучих тихих часов в теплом солнечном свете и в слабом дуновении ветерка. Поодаль пронесется стадо небесных дельфинов – они всегда игривы, прыгают и резвятся, и ничто-то их не заботит.

Часы тянутся долго, и каждый следующий медленнее предыдущего. Ожидание начинает сказываться на вас. Вы поглядываете на ищейку и начинаете в нем сомневаться. Его лицо бесстрастно, глаза прикрыты так, что на загорелом лице видны лишь щелочки. А если он носит солнечные очки, то глаз и вовсе не видно. Вы спите, вы просыпаетесь, вы несете по очереди вахту, но облаков нет как нет. Так проходит целый день, потом второй, третий, четвертый. А облаков нет как нет. У вас во рту пересохло, как в пустыне, и горло как наждачная бумага. Голос хрипит. Ваша речь похожа на кваканье жабы, а кожа пересохла и вся горит. Вы опускаете рукава, чтобы прикрыть руки, посильнее нахлобучиваете кепку. Вы забираетесь под навес и прячетесь там в теньке от неутомимого солнца.

Проходит еще день, и язык у вас распухает. Вы едва можете глотать и говорите с трудом. Да и что тут скажешь? И все же облаков нет как нет.

В отчаянье вы укоризненно смотрите на ищейку.

– Ты сказал нам стоять здесь. Если бы мы продолжали плыть, мы бы сейчас были в безопасности, а в баках уже было бы полно воды. Но нет. Мы все ждем, и ждем, и трюмы по-прежнему пусты. А облаков нет как нет.

Ищейка не отвечает. Не выдавая своих мыслей, он неподвижно лежит в тени. Уверен ли он в своем решении? Или тоже уже начал сомневаться?

Время пытается идти, но едва может пошевелиться. Оно ползет, как улитка в жаркий полдень. Мимо проплывает небесный ангел, а следом – небесный клоун, оставляя за собой яркий эфемерный след, отчего они кажутся самыми необычайными и чудесными существами во вселенной. Или это вы просто галлюцинируете от обезвоживания.

Вы провожаете их взглядом, лежа под навесом, измучившись, иссохнув, съежившись в этой бескрайней синеве. Небесные ангелы ныряют ниже. На их место приходит косяк криворыб, тусклых, тоскливых, с выпученными глазами и страшными, как атомная война, мордами.

А облаков нет как нет.

А потом…

Ищейка пошевелится. Приподнимет палец, откроет глаза пошире. Он улыбнется и неспешно вытянет ноги. Вы не спускаете с него глаз. Почему он двигается? Незачем двигаться и нечему улыбаться. Но он встанет и выпрямится во весь рост. Только зачем он тратит силы, чтобы просто стоять? Приляг, дружище. Не глупи.

Но потом вы почувствуете этот запах: свежести и влаги. Ощутите во рту его вкус, ощутите, как воздух наполняется сыростью. Ваши губы оросят капельки конденсата. Вы высунете почерневший язык, как оголодавшая крыса, выползающая из норы в плинтусе. Языком вы чувствуете воду.

И вот вы видите его. Оно настоящее? Или мираж? Может, это просто ваша жажда рисует эти образы?

Но нет, облако здесь. Оно начинает собираться вокруг вас, перьями и клочьями. Вскоре оно уже бледный туман, и все густеет, все темнеет. Становится прохладно, затем холодно. Оглянуться не успеете, как уже не видно дальше собственного носа.

Смеясь и глотая влагу, упиваясь сыростью и зябкостью, вы – маловер! – кричите своей ищейке:

– Ты был прав! Вот оно! Оно здесь!

И теперь – за работу. Вы созываете свою команду. Облако такое густое, что вы с трудом можете различить смутные силуэты на палубе. На ощупь вы пробираетесь к знакомым приборам, заводите двигатели и включаете конденсаторы. Насос начинает работать и всасывает пар в баки. Словно весь корабль мучился от жажды и теперь жадно пьет, возвращая силы. Он ненасытно хлебает и заглатывает воду со зверским аппетитом.

Несколько часов уходит на то, чтобы наполнить все баки. Вы спускаетесь вниз за теплой одеждой, потому что вас бьет озноб. Возвращаетесь на палубу. Волосы так намокли, словно вы только что из душа. Видимость – не более нескольких метров. Небесная синева осталась где-то в воспоминаниях, пропал и палящий зной. Но конденсаторы продолжают гудеть, пока баки наконец не наполнятся и вода не начнет переливаться через край, растекаясь по палубе.

Пора в путь. Вы вращаете штурвал, разворачивая корабль к дому. Ищейка сидит на носу корабля с улыбкой на лице, в его руках заслуженная фляга с водой, и рядом стоит тарелка жареных небесных креветок. Он смотрит на вас с немым укором: «Вот видишь, я же говорил. Но ты мне не верил, ведь нет же? Ты потерял веру в меня. Ты усомнился».

Вы делаете вид, что вовсе нет, никогда не было и тени сомнения, и вы были уверены в нем с самого начала, и всегда будете, до самого конца. Но сами понимаете, что это ложь. В вас всегда будет сидеть это крошечное зернышко сомнения, да и в нем, возможно, тоже. Здесь ни в чем не может быть гарантий. Даже лучшие из охотников иногда ошибаются. Никто не безупречен, никто не бывает прав всегда.

В этом я уверен на сто процентов.

5. Приглашение

– Я хочу позвать кое-кого к нам на ужин, – объявил я однажды, вернувшись домой из школы.

Моя мама изобразила радость. Она всегда твердила мне, что мне нужно больше общаться с людьми. Но теперь, когда дошло до дела, на первый план, вероятно, вышло неудобство.

– Ах, как… замечательно, – сказала она с легкой заминкой, которая намекала на то, что на самом деле нет. – Не посреди недели, я надеюсь? А то столько уроков…

– В пятницу, – сказал я.

Против пятницы нечего возразить. После пятницы идут целые выходные. Нельзя заставить человека делать уроки в пятницу.

– Тогда, думаю, можно. А кто это? Твой одноклассник?

– Одноклассница, – поправил я.

Она посмотрела на меня.

– У тебя есть подруга?

– Да. Только не нервничай, – сказал я. – Она мне не подружка. Просто друг женского рода. Девочка, с которой я дружу. Как тебе удобнее.

– Ясно.

– И я предупреждаю, у нее шрамы.

– Шрамы?

– Отсюда досюда.

– Ах, какой ужас.

– Вовсе нет. Они ей очень идут.

– С ней что-то случилось?

– Нет, ничего страшного. На самом деле, они так здорово смотрятся, что я даже хочу себе такие.

– А ну-ка послушай меня, Кристьен! Даже не думай…

– Да я просто так сказал, мам. Я бы никогда их не сделал, – признался я. – Это, наверное, очень больно. Она сказала, что сперва ей дали что-то выпить, от чего лицо онемело, а потом взяли острый нож и…

Мама изменилась в лице.

– Хватит с меня подробностей. И эта девочка придет к нам на ужин?

– Если ты не возражаешь.

Ну, это я так думал, что она придет к нам на ужин. Ее я еще не спрашивал. Может, она собиралась уехать со своей мамой охотиться за облаками, но я сомневался в этом. Неделя выдалась сырой и туманной, облака были повсюду. Уезжать на выходные не было необходимости. Баки на корабле, наверное, и без того переполнены.

– Я даже не знаю…

Но она не могла мне отказать. Если бы она мне сейчас отказала, это пошло бы вразрез со всем, чему меня учили родители – о толерантности и интеграции, тому, что нельзя относиться свысока к меньшинствам, и всему в таком роде. Так что единственное, что она могла мне ответить, это процедить: «Тогда, наверное, можно». Именно этот ответ я и получил.

– Посмотрим еще, что скажет твой отец.

Я думал, ничего он не скажет. Я только представлял, как он уставится на мать Дженин, если та придет забрать ее после ужина, и как отвиснет его челюсть при виде этой высокой женщины с черными волосами и зелеными глазами и шрамов на ее лице.

Его, наверное, как ветром сдует.

Думал я.

Только вышло так, что я ошибался.

Мама рассказала ему о моей просьбе тем же вечером.

– Девочка со шрамами, судя по всему, – сказала она.

Папа оторвался от газеты с интересом во взгляде.

– Охотник за облаками? – спросил он.

Я кивнул.

– Ээ… ну… да… в общем-то, – сознался я.

Он кивнул мне в ответ.

– Отлично, – сказал он. – зови ее к нам.

С другой стороны, наверное, нельзя всю жизнь проработать в межостровной торговой небесной компании, руководя погрузкой и разгрузкой барж и судов, видеть корабли со всех островов системы и ни разу не столкнуться с охотниками за облаками.

Я решил, что недооценивал его. Может, мой отец регулярно имел дело с такими людьми, как Каниш и Карла, торговался с ними и спорил из-за количества воды в цистернах и качества риса в трюмах. То, что он нечасто куда-то выезжал, совсем не мешало ему быть человеком широких взглядов. Может, он встречал на своем пути больше людей с большего числа островов, чем те, кто проводят в дороге всю жизнь. Он хорошо владел пятью языками, включая общий диалект, и более-менее мог изъясняться еще на нескольких.

– Пускай приходит, – сказал он. – Поглядим на нее.

И я сказал, что она придет.

Правда, для этого мне сначала предстояло уговорить ее.

В итоге я решил, что главное – порядочность, или, как минимум, видимость таковой. Моей маме, например, было очень важно, чтобы ее считали порядочной. Возможно, для нее это было даже важнее самой порядочности.

Но мать Дженин, с двумя глубокими шрамами на лице и копной черных кудрей, рассыпанных по плечам, и ее ищейка Каниш, который выглядел так, будто ему ничего не стоит прикончить человека, просто попавшего ему под руку, когда он в плохом настроении, и ничего не стоит прикончить человека на потеху, когда он в хорошем, и сама Дженин, у которой были не только шрамы на лице, как и у ее матери, но и замысловатые орнаменты на руках, нарисованные хной, – эти трое были добрейшими и заботливейшими людьми из всех, кого я знал, а ведь по их внешнему виду этого точно нельзя было сказать. Он выглядели, как… как же они выглядели? Можно было сказать, что выглядели они как разбойники, или ренегаты, или беглые преступники. Как же мои порядочные родители отпустят меня поохотиться за облаками с такой командой? Будь они больше похожи на священников или хористов, все могло бы быть куда проще.

Но внешность, ясное дело, может быть обманчива. Стоит узнать человека поближе, как все ваши предрассудки и заблуждения отпадут сами собой. Вскоре обнаружится, что сходств между вами больше, чем различий. И покажется сущим пустяком, что они пахнут мускусным маслом и носят заточенный нож в ножнах на поясе, что у них шрамы и татуировки. Я был уверен, что мама тоже это поймет.

Вернее, надеялся, что так и будет.

Однако мне потребовалось немало времени, чтобы понять еще одну вещь – на это ушла половина путешествия, которое мне еще только предстояло. Дело в том, что люди никогда не видят себя такими, какими видишь их ты. Они могут ненавидеть в себе то, что тебя восхищает, или ценить то, что тебе кажется недостатком. Взять хотя бы шрамы Дженин. Большинство людей считали ее девушкой редкой красоты, которую шрамы только подчеркивали. Но она противилась этому всей душой. Она чувствовала иначе и шрамы свои ненавидела. Это казалось мне невероятным, но Дженнин считала себя уродливой.

6. Отказ

– Спасибо, нет.

Я не ожидал, что она скажет «нет». Я думал, она обрадуется и даже будет польщена.

Ведь я гостеприимно распахивал перед ней двери своего довольно большого дома. Богаты мы не были, но были вполне обеспеченными. У нас был дом на побережье, откуда открывался вид в пустоту, от которого немного перехватывало дыхание каждый раз, когда ты смотрел вниз.

Пройдя всего несколько шагов от нашего дома, ты оказывался на берегу. И там, впереди виднелись другие острова, а внизу простиралась пучина пустоты. Это было головокружительно. От такого подкашивались ноги, и перед глазами плыло каждый раз, когда ты приближался к краю. Но я не боялся упасть, ведь я неплохо плавал в воздухе – метров триста-четыреста я бы проплыл запросто.

Если вам кажется, что я имею в виду полет, вы ошибаетесь. Это совсем другое действие, которое намного больше похоже на плавание в воде, чем то, что делают птицы. Атмосфера здесь плотная и тяжелая, так что если как следует выучиться технике, в воздухе можно плавать и даже парить. Как воздух на прежней земле мог выдерживать вес большого орла, так и здесь воздух может выдержать человека, если он знает, как вести себя в воздушном потоке.

Но стоит запаниковать или испугаться, и ты упадешь. И чем дольше будешь падать, тем сильнее будешь ускоряться, и тем сложнее будет остановиться. А в какой-то момент это станет совсем невозможно. И ты камнем полетишь в огонь – хотя, вероятнее всего, ты потеряешь сознание задолго до того, как достигнешь его, если это может служить утешением.

Я плавал по воздуху с раннего детства. Неподалеку от нашего дома был пляж с широченной страховочной сеткой, подвешенной на столбах, расставленных вдоль берега. Здесь было не страшно потерять баланс. Далеко тут не упасть, сетка спасет. Большинство людей учатся плавать с ранних лет. Ты в безопасности, если умеешь плавать, и небо не может навредить тебе. Это просто окружающая стихия. Это твой дом.

Родители таскают на пляж детишек, которым всего несколько месяцев от роду, чтобы те в первый раз испытали, каково это – плыть в открытом воздухе. Это такой возраст, когда ты еще не умеешь бояться. Но если отложить первый опыт на потом, когда ты уже достаточно взрослый, чтобы испугаться, то при виде этого бездонного обрыва тебя может сковать такой непреодолимый ужас, что ты вцепишься в землю и никогда не сможешь от нее оттолкнуться.

Некоторые островитяне так и не научились плавать и уже никогда не научатся. Они всеми правдами и неправдами будут сторониться берегов. А если им когда-нибудь придется путешествовать, они нацепят на себя два-три спасательных жилета и привяжут себя к палубе страховочными канатами. Потому что вниз лететь долго, и оттуда не вернуться. Это чем-то похоже на чувство, что ты тонешь. Ты тонешь в пламени солнца.

– Нет? – я был не просто разочарован, я был озадачен. – Не придешь к нам на ужин? Почему нет?

– Может, я просто не хочу, – ответила Дженин.

Что ж, пожалуй, резонно, но мне все равно такое объяснение казалось недостаточным. Не было похоже, что дело только в этом.

– Можешь сама выбрать, что будет на ужин, – предложил я, чтобы звучало заманчивее.

– Еще раз спасибо, но я все равно пас.

Тогда я понял, в чем дело. Или мне показалось, что я понял. Дело было в ее внешности: в одежде, темных волосах и загорелой коже, в длинных ногтях, обточенных и заостренных, почти как когти. Еще и два шрама на лице. Она выглядела неприступной, неуязвимой. Но, может, в душе она совсем такой не была.

Может, за самыми суровыми лицами скрываются самые ранимые натуры. Внешность может отпугивать, может быть непроницаемой раковиной, защищающей нежные внутренности.

Она была робкой и замкнутой, и в чужой стихии чувствовала себя не в своей тарелке. Должно быть, дело в этом.

С учетом обстоятельств, у нее были на то основания. Мы, наверное, казались ей такими же непонятными, экзотичными и чужеродными, как нам – она с матерью и Канишем.

Она жила на корабле и спала прямо на палубе, и провела так, возможно, большую часть своей жизни. Она видела, как ее родного отца вышвырнуло за борт в разгар сильнейшей солнечной бури – так нам говорили. Она видела, как его швыряло и носило в воздухе, как лист на ветру, и видела, как он падал. Так говорят.

Может, она даже видела, как вниз за ним ринулись небесные акулы, дергая плавниками и сверкая выпученными глазами, с вечно приоткрытыми пастями, словно у них слишком много зубов, и пасть до конца не закрывается. Плавники у небесных акул широкие, совсем как крылья. Они никогда не падают – только в самом конце, когда умирают. Они могут подплыть к солнцу так близко, что температура станет невыносимой, и все равно потом подняться обратно.

Несмотря на устрашающий вид, небесные акулы большие и грациозные, грозные и в то же время прекрасные. Иногда они летят так близко к земле, что видно, как они следят за тобой своими глазками-бусинками. Если они опускаются слишком низко, люди разбегаются по домам или запасаются камнями и достают рогатины. Но до этого редко доходит. Небесные акулы не любят людей и не любят сушу. Они боятся, что окажутся на земле и не смогут снова взлететь.

Мне бы хотелось расспросить Дженин о том, что случилось с ее отцом. Но как можно спрашивать о таком? Едва ли можно взять и сказать: «Слушай, а правда, что твоего отца сдуло за борт в бурю и его заживо съели небесные акулы?»

Это было бы, что называется, нетактично.

Так что я просто продолжил уговаривать ее.

– Почему нет? Почему ты отказываешься?

– Я не люблю дома, Кристьен, – сказала она. – Извини, но в них я чувствую себя как в клетке, как в камере. Даже в классе у меня клаустрофобия.

– Но у нас большой дом. Он больше вашего корабля.

– На нем что же, и палуба есть?

– Есть балкон. Можем поесть на воздухе, если хочешь.

– Я умею пользоваться ножом и вилкой!

– Я не это имел…

– И мне не нравится, когда на меня глазеют.

– Никто не будет на тебя глазеть.

– Ты же глазеешь. Постоянно.

– Да, но это совсем другое. Это…

– Что?

Не мог же я сказать ей, что это потому, что не могу отвести от нее взгляд. Так что я решил все отрицать.

– Мои родители очень вежливые и никогда бы не стали ни на кого глазеть, – сказал я.

– Все равно про себя они будут думать всякое.

– Да, например, как приятно с тобой познакомиться.

Она закатила глаза. Я знал, что это дешевый трюк. Но если говорить людям приятные вещи, это может сработать – иногда чем проще, тем лучше.

– Мы даже можем поплавать в небе, – сказал я, соблазняя ее. – Около моего дома есть пляж. С сеткой. Там безопасно. И водяной бассейн тоже есть. Он не всегда используется. Мы не всегда можем позволить себе воду. Но сейчас там есть вода. Не до краев, но хватает. Он, конечно, небольшой, но…

Водяной бассейн стал решающим аргументом.

– Ладно, – сказала она. – Приду. Я не плавала в воде уже… ох, так долго, что и не помню даже.

– У тебя есть купальник? – спросил я.

– Ну не буду же я плавать без купальника! – ответила она.

Но мне-то откуда было знать? С охотниками за облаками никогда не угадаешь. Они не очень-то похожи на других людей. Они из другого теста. Правила как будто писаны не для них. Охотники за облаками могут делать все, что им вздумается.

7. Острова небесных тюленей

Вероятно, вы задаетесь вопросом, как мы тут путешествуем, как перемещаемся между островами. Что ж, чаще всего все пользуются небесными кораблями, которые, сказать по правде, движутся довольно медленно. В таком ленивом темпе. Небесные корабли или их разновидности – это, в общем-то, единственный способ куда-либо добраться. Хоть до соседнего острова, хоть за пять, десять, пятнадцать километров. Так мы и путешествуем.

Есть у нас небесные автобусы и небесные паромы, которые развозят пассажиров по местным островам и за пределы своих секторов. Но корабли дальнего следования ходят нечасто, и билет на них стоит недешево. Так что если средства позволяют, выгоднее иметь собственный транспорт.

Никто никогда не добирался до крайних границ всех секторов, никто даже так и не составил их полную карту. Впереди всегда есть еще небо. У него нет ни конца ни края. Наверное, можно провести в плавании всю жизнь и все время открывать что-то новое.

Хоть мы и живем в небесах, от самолетов здесь было бы мало толку. Реактивные двигатели моментально нагреются и перегорят в тяжелой атмосфере. Как если бы в них вместо воздуха попадал сироп. Самолеты не смогли бы перемещаться быстрее кораблей, так что какой в них смысл? Корабли, на которых путешествуем мы, парят в воздухе, гонимые ветрами и питаемые солнечной энергией.

Здесь нет больших континентальных плато, как это было в прежнем мире, и совсем нет морей и океанов, ни единой капельки. Есть только острова, вращающиеся, подобно спутникам, на разных уровнях вокруг огненного ядра, они дрейфуют в плотном воздухе, как гигантские плоты, покачиваются огромными плоскодонками на волнах небесного океана.

Острова почти всегда стабильны, но иногда их подбрасывает воздушными течениями или на них обрушиваются магнитные бури. Острова тогда содрогаются, как при землетрясении. Чувствуешь, как земля у тебя под ногами ходит ходуном, и слышно, как в буфете дребезжат тарелки. От этого может даже начать подташнивать. Но постепенно остров становится на место, и тошнота проходит.

Острова бывают самых разных размеров, и большие, и маленькие. Есть острова всего в пару сотен метров шириной, а есть и такие, которые за несколько дней или даже недель не пересечешь. Но это все равно лишь острова. Острова в небесах. Даже самые крошечные будут стоять на одном месте, если их форма позволяет им удержаться на плаву. Но если остров треснет или рассыплется, или соскользнет с орбиты и врежется в соседний остров, то упадет вниз, и конец истории.

Наша плотная атмосфера насыщена кислородом, но если ты не привык к местному воздуху, то начнешь задыхаться. Твоим легким будет непросто даже сделать обычный вдох. Ты будешь глотать воздух и сипеть, и хотя само по себе это не смертельно (разве что для человека со слабым сердцем), у тебя больше ни на что не хватит сил, ты так и будешь сидеть и старательно дышать, вдох-выдох. Ты будешь бороться с дыханием днями напролет, пока наконец не акклиматизируешься, на что может уйти целый месяц, а то и больше.

Люди дышат этим воздухом уже много поколений, с тех самых пор, как пришли первые поселенцы. Этим первопроходцам, должно быть, пришлось туго, когда они впервые робко приподняли щитки своих скафандров и осмотрелись, обводя взглядом эту дивную новую землю. Но мы, их потомки и преемники, эволюционировали и адаптировались. Легкие у нас как у альпинистов.

Умеренные острова, которые мы населяем, находятся на среднем уровне. Обитаемые острова есть и выше, и ниже – на нижних жарче, на верхних холоднее. Говорят, что на каких-то верхних островах даже идет снег, но я там никогда не был и сам не видел. Умеренный пояс довольно узкий в масштабах всего островного мира. Просто небольшая полоса островов, пригодных для проживания. Те острова, что далеко внизу, слишком жаркие, те, что далеко вверху – слишком холодные. Климат на них, может, и подходит каким-то формам жизни, но не нам. Мы можем подниматься выше или опускаться ниже в пределах разумного, но все, что за гранью, неизбежно приведет к гибели.

Разные острова населены разными людьми, разные погодные условия приводят к разным нравам. Почему так – никто не знает. Но так уж складывается. Одни предпочитают праздность, другие вечно в заботах, одни постоянно с кем-то воюют, другие и мухи не обидят.

Согласно одной теории, когда-то давно все острова были частью единого шара, но потом его ядро взорвалось, и планета разлетелась кусочками по всей атмосфере. Все сразу же изменилось, включая и плотность воздуха. Ядро осталось на месте, но осколки так никогда и не встали обратно на место. Они вышли на орбиту, и вот мы здесь.

А потом пришли колонизаторы из других, перенаселенных, удушливых, загрязненных миров. Один за одним они освоили острова. Тогда места было предостаточно для всех, и сейчас тоже. По сей день множество островов так и остается необитаемыми – может, целые тысячи.

Казалось бы, странный образ жизни – на небольшом острове в небе, но для меня это самое обычное дело, ведь другой жизни я не знаю.

Самые маленькие острова не больше приусадебного участка, и встречаются чудаки, которые в одиночку поселяются на этих клочках земли, счастливые – или не очень – в своем уединении. Отшельники и затворники обосновываются там и проживают в изоляции всю жизнь.

Когда плывешь по небу, можно встретить таких одиночек, они или приветливо машут тебе рукой или, наоборот, провожают тебя свирепым взглядом, зажимая в руке рогатину или арбалет в знак предостережения: не приближайся, и даже думать не смей встать здесь на якорь.

Но не только они облюбовывают эти изолированные булыжники. На них любят поваляться еще и небесные тюлени: большие, надутые, как воздушные шарики, существа, неповоротливые, с толстыми складками кожи, щетинистыми усами и громким, грозным рыком. Но они такие, что лают, но не кусают. Они слишком жирные и ленивые, чтобы что-то сделать, разве что могут слезть со своего булыжника, когда мимо пройдет косяк небесной рыбы, которой можно, особо не напрягаясь, поживиться.

8. Пловцы

Дженин все-таки пришла на ужин, и все прошло очень благопристойно и цивилизованно (чтобы не сказать, официозно и чопорно, по крайней мере, пока рядом были мои родители). Она даже оставила свой нож дома на корабле. Все равно ей запрещали носить его в школу. Но я видел ее на пристани, и тогда нож точно был у нее за пазухой. И мать, и их ищейка Каниш тоже носили при себе ножи.

– Она кажется милой девочкой.

По крайней мере, так сказал папа, когда Дженин ушла. Мама, кажется, вздохнула с облегчением уже потому, что моя подруга не притащила с собой нож.

– Да и потом, эти шрамы! – сказала она. – Так изуродовать юную девочку.

– Это традиция, – пожал плечами папа. – У тебя же проколоты уши, – заметил он.

– Тоже мне, сравнил, – отмахнулась мама.

Я не понимал, в чем разница. Разве что не так заметно. Не так радикально. Но ведь по сути это одно и то же.

Дженин в основном помалкивала, пока родители были рядом. И по ее виду нельзя было сказать, что она впечатлена. Но когда я показал ей свою комнату, у нее глаза на лоб полезли от обилия всякой всячины. Хотя меня все равно не покидало ощущение, что жить здесь ей бы не захотелось, и что она ни за что не променяла бы свой спальный мешок на палубе и гамак под навесом на всю мою мебель и прочие штуки.

Поужинав, мы посидели немного во дворе, а потом спустились к обрыву полюбоваться видом. Она стояла на самом краешке острова и совсем не боялась упасть. Внизу была натянута страховочная сетка, но Дженин это не нравилось, как будто сетка была ниже ее достоинства. Так что мы прошлись вдоль берега, пока не добрались до таблички, надпись на которой гласила: «ОСТОРОЖНО: ТОЛЬКО ДЛЯ ОПЫТНЫХ НЕБЕСНЫХ ПЛОВЦОВ». Здесь не было страховки, которая не даст тебе упасть – только простирающаяся вниз пустота.

Она присела на край обрыва и выглянула вниз.

– Давай же, Кристьен, – позвала она. – Иди сюда. Чего ты ждешь?

Я ждал, пока пройдет головокружение.

– Ну что? Или ты боишься?

Нельзя было допустить, чтобы она так думала, так что я встал на краю рядышком с ней. Я выглянул в бездонное небо.

Под нами, за бесконечные километры отсюда, горело наше солнце. Нас разделяли сотни тысяч островов, которые на разных уровнях вращались по своим орбитам. Некоторые были так далеко, что казались отсюда маленькими пятнышками. А если задрать голову и посмотреть вверх, над головой было еще много тысяч других островов.

Дженин стояла на самом краю, ее пятки упирались в землю, а носки уже были в воздухе. Мне стало страшно, что она сейчас упадет и не сможет удержаться. Запаникует, забудет, как плавать. И будет падать и падать все ниже, до самого солнца, пока не сгорит, как спичка, оставив после себя лишь струйку дыма и частички пепла. Падение – это мгновенная кремация. Или я сигану вслед за ней и героически спасу.

– Я бы на твоем месте… – начал я.

– Ты бы – что?

– Э-э… короче… я бы был осторожнее.

Она улыбнулась мне и стала демонстративно балансировать на обрыве.

– Ты волнуешься?

– Нет.

– Волнуешься, волнуешься. О чем ты волнуешься?

– Ни о чем. Ни о чем я не волнуюсь.

– Ты говорил, у тебя есть водяной бассейн?

– Говорил. Есть.

Мы ушли с берега и вернулись к дому. Я скрутил настил, которым мы прикрывали бассейн, чтобы вода не испарялась. Воды было чуть меньше половины. Папа сказал, что дольет еще, когда цены на воду упадут, или когда пойдет дождь. Но глубины хватало, чтобы плавать, если не нырять. Мы переоделись и поплескались немного в воде, проплыли пару кругов. А потом легли на надувные матрасы и лежали на воде, ощущая спинами теплый воздух.

– Дженин, – сказал я.

– Мм?

– Что ты будешь делать после окончания четверти, когда начнутся каникулы?

– Мы отправимся охотиться за облаками.

Я это знал, конечно. Но я спрашивал не для того, чтобы получить ответ. Я спрашивал, чтобы подвести к следующему вопросу.

– А как далеко вы поплывете? Просто на день?

– Нет. Дальше. Намного дальше.

– А куда?

Она приподняла голову с подушки матраса и посмотрела на меня.

– Почему ты спрашиваешь? – спросила она. – Почему ты вообще со мной дружишь, Кристьен? Зачем тебе это?

Я пожал плечами – что не так-то просто, когда ты лежишь на резиновом матрасе в бассейне.

– Ни зачем. Ты мне просто нравишься. И спрашиваю просто потому, что мне интересно. В этом же нет ничего плохого, ведь нет?

– Пожалуй, нет. В этом нет ничего плохого.

Она подгребла к краю, который был бы глубокой частью бассейна, будь он полон, а затем обратно, легонько шевеля в воде пальцами рук и ног.

– Так куда вы поплывете? – настаивал я. – Куда приведет вас это далекое путешествие?

– Обычно мы заплываем за Запретные Острова, – ответила она. – И доходим до самых Островов Инакомыслия.

– Зачем? – удивился я.

– Мы привозим им воду, разумеется, – ответила она. – Мы всегда так делаем. Раз или два в оборот. Нашей воды и того, что они добывают сами, им хватает до нашего следующего приезда. Они рассчитывают на нас, – сказала она. – Мало кто туда суется. Только охотники за облаками.

– Почему нет? Почему другие туда не приезжают?

– Боятся.

– Чего?

– Их соседей. Запретные Острова от них совсем близко.

– А вы не боитесь?

– Конечно, боимся. Но мы ведем себя осторожно.

– И вы все равно плывете и снабжаете инакомыслян водой?

– Если бы не мы… – она не закончила и отвернулась от меня, как будто задремав на солнце.

Я брызнул на нее водой.

– Эй!

Она брызнула на меня в ответ, да так, что я сразу промок до нитки. Девчонки – они такие. Их ответные удары всегда чересчур. Они не отвечают тебе тем же, они отвечают в десятикратном размере.

– Эй! – сказал я. – Зачем это ты?

– Ты первый начал.

– Да на тебя только капля попала.

– А на тебя попала очень большая капля. Будешь знать теперь.

– Я хотел, чтобы ты закончила, – сказал я.

– Что закончила?

– Рассказ.

– Какой еще рассказ?

– Про Острова Инакомыслия; ты сказала, кроме вас, туда никто не поплывет, и если бы не вы… Но ты не сказала, что случится с островитянами без вашей воды.

Она посмотрела на меня из-под полузакрытых век, щурясь от солнца.

– Умрут, естественно, – ответила она. – От жажды. Все до единого.

Какое-то время я не трогал ее, а потом подплыл ближе к ее матрасу.

– Дженин, – сказал я. – Каково это – охотиться за облаками?

Она приподняла голову, подперла подбородок руками и ответила:

– Не знаю. Как это можно описать? Каково это – жить в большом доме на побережье и иметь собственный водяной бассейн?

– Не знаю, – ответил я. – Это просто есть, и все, наверное. Это то, к чему ты привык, что тебе понятно. Но интересно-то ведь не это, верно? Самое интересное ведь то, чего ты не знаешь.

– Хмм, – протянула она. – Может, и так, – и потом она сползла с матраса и поплыла к ступенькам.

Все равно я надеялся, что она как-нибудь пригласит меня отправиться с ними на выходные. Но она не поняла моего намека. Может, я слишком его завуалировал. Может, нужно быть прямолинейнее.

Позже за Дженин пришла ее мать. Не знаю, зачем. Дженин и сама была в состоянии найти дорогу домой, да и потом, я бы обязательно ее проводил. Может, Карле просто было любопытно. К двери подошел папа. Он тепло поприветствовал Карлу и пригласил войти. Но она учтиво отказалась и сказала, что Дженин пора возвращаться домой, и что завтра им очень рано вставать.

Вышла поздороваться мама. Рядом с Карлой она смотрелась как кошка рядом с тигрицей – здесь у нас, конечно, не водится ни тех, ни других, но я видел на картинках. Одна домашняя, другая дикая, и обе смотрят друг на друга с опаской, но все же принадлежат к одному семейству, хоть родственные связи и очень дальние. Друг с другом они были вежливы. Моя мама любит говорить, что самое главное – это вежливость. Ей кажется, что это в любой ситуации палочка-выручалочка.

Дженин попрощалась, и они вместе с Карлой ушли. Они не обернулись, ни разу. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись из вида. Да, они были похожи на двух тигриц, которые нога в ногу ступают рысцой с кошачьей грацией, проворные и гибкие, тигрица-мама и ее тигренок.

Они шли, а в небе, примерно метрах в пятистах, показались два небесных дельфина. Они кувыркались и резвились, а потом уплыли дальше, и несколько минут спустя показалась небесная акула. Похоже, она выслеживала дельфинов и плыла прямо за ними. Если она их нагонит, земля здесь наутро будет закапана кровью.

На следующей неделе в школе Дженин и словом не обмолвилась о своем визите к нам. Что до намеков, я понял, что хоть сто раз ей намекай, она не догадается. Если я хотел чего-то добиться, нужно было спрашивать прямым текстом.

– Не попросишь – не получишь, – говаривал папа. – И если попросишь, тоже не всегда получишь. Но так у тебя хотя бы есть шанс, верно?

Я не соглашался с ним по многим вопросам, но в этом я не мог с ним поспорить.

9. Запретные острова

Запретные Острова – о них стоит упомянуть отдельно. Это архипелаг, который находится прямо под Островами Ночи, к востоку от Главного, нашей крупнейшей магистрали, небесной дороги, по которой можно добраться практически куда угодно.

Во-вторых, нельзя не отметить, что свое название Запретные Острова получили не просто так. И в-третьих, знайте, что если у вас нет острой необходимости туда ехать, вы туда не поедете.

А если поедете, то у вас точно не все дома – как у запретноостровитян. А это, знаете ли, говорит о многом. Потому что там вы найдете все существующие на свете виды безумия – сколько их ни есть на островах, этот остров собрал полную коллекцию.

Эти острова не потому «запретные», что туда нельзя приезжать. Ты волен ехать, куда тебе вздумается, только не забывай строго соблюдать местные обычаи. Но если забудешь, пеняй на себя, потому что в таком случае можешь уже никогда не покинуть остров.

Правда, некоторые из Запретных Островов не принимают приезжих вообще. Какие именно – понять легко. Их берега по периметру окружены летучими минами. Врежешься в такую, и разлетится твой корабль вдребезги. Тебя самого по кусочкам будут находить за многие километры оттуда.

Но, строго говоря, Запретные Острова зовутся запретными из-за того, что там запрещено. Или напротив, из-за того, что настоятельно рекомендуется. Иногда одновременно.

Например, на Запретном Северном женщинам нельзя коротко стричься – волосы непременно должны прикрывать уши. На Запретном Южном мужчины обязаны быть гладко выбриты и не отпускать бороды. Провинившимся женщинам Северного острова отрубают уши. Провинившимся мужчинам Южного острова отсекают нос. Большинство людей (среди них – коротко стриженные женщины и бородатые мужчины) предпочитают избегать этих мест. И так далее в том же духе практически на каждом острове. Есть такие, где мужчины обязаны всегда ходить с покрытой головой, а женщинам запрещено покрывать голову – по соседству с теми, где женщины обязаны носить головные уборы, а мужчинам это запрещено.

Толерантностью Запретные Острова также не славятся. Там живут все виды нетерпимости и причуд, какие только можно себе представить. Но приземлиться на них может кто угодно, надо только быть готовым к такому риску и – хотя бы на время – смириться.

Самый большой риск, на который ты идешь – это риск никогда оттуда не вернуться. Потому что, случись какая-нибудь заварушка, тебя запросто могут сцапать или арестовать как шпиона, и следующие двадцать лет ты проведешь в камере размером с мусорный бак. При этом местные еще будут считать, что обращаются с тобой по-человечески, если станут давать хлеб с водой через сутки, и раз в месяц разрешат воспользоваться тюремной зубной щеткой – без пасты, потому что та давным-давно закончилась. Наказание за нарушение местных обычаев может быть самым суровым: в частности, тебя могут подвесить на столб на горе и оставить там на растерзание небесным акулам.

Жители абсолютно каждого из Запретных Островов ни в чем не согласны со взглядами, обычаями и постулатами своих соседей, как будто из принципа. Они даже с завидным постоянством ходят друг против друга войной – этого никто не запрещает.

Это самый агрессивный и нетерпимый народ во всей системе. Другого столь же опасного сектора просто не существует. В мире, где есть место и остров для каждого, запретноостровитяне никак не могут усвоить, что другие люди имеют полное право от них отличаться.

Справедливости ради стоит сказать, что приезжие десять раз будут предупреждены и поставлены в известность о том, во что они ввязываются. По всем тамошним портам и причалам развешены вывески с перечнем здешних обычаев. Пропустить их нельзя. Они отовсюду вещают о том, что женщинам нужно снять головной убор, а мужчинам надеть головной убор, или что там еще у них принято. И это серьезнее, чем причуды аборигенов – это вопрос жизни и смерти.

На Запретном Нижневосточном, например, все до единого должны носить перчатки. Никто толком не объяснит, почему, скажут лишь, что ходить без перчаток якобы негигиенично. Наказание за ослушание – обрубание руки без перчатки. Снимать перчатки можно только у себя дома, в присутствии семьи. Снять перчатки в присутствии других людей считается тяжелейшим оскорблением и карается соответствующим образом. На острове живут люди, у которых вообще нет рук. И никто их не жалеет, ведь они сами виноваты в случившемся.

Но смехотворные войны и распри на Запретных Островах имеют и серьезные последствия: из-за них путешествовать и торговать в этом регионе очень опасно. Запретноостровитяне придерживаются той позиции, что если ты не на их стороне, то ты на стороне их противника, а значит, ты против них.

Так что Запретные Острова лучше обходить стороной. Потому что никогда не знаешь, какая дикая секта объявится там в этот раз. Вдруг ты узнаешь, что какому-то народу не по нраву, когда люди дышат, или говорят, или свистят, или полдничают. И когда они обнаружат, что ты делаешь что-то из этого списка, тебя убьют. Просто чтобы продемонстрировать, как ты неправ.

А рядом с Запретными Островами находятся Острова Инакомыслия. Бо́льшие противоположности сложно и вообразить.

Туда с Запретных Островов перебирались те, кто не смог принять нетерпимость и тиранию. Они формировали собственные сообщества. Каковы бы ни были их личные взгляды, их главным девизом стала толерантность. Они не стремятся убить всех инакомыслящих. Они хотят просто жить в согласии.

Суть их философии сводится к тому, что большинство всегда ошибается, а абсолютная убежденность чаще всего – заблуждение, так что люди всегда должны найти в своей душе место для сомнения. Хотя, конечно же, они не уверены в этом на сто процентов, ведь это противоречило бы всему, что они исповедуют.

Инакомысляне – самые приятные люди во всей системе, и их соседи с Запретных Островов относятся к ним с глубоким недоверием и неприязнью. Торговать с ними и поставлять им воду они также отказываются.

Земли Островов Инакомыслия прекрасны, но засушливы и неплодородны. Редкие растения приживаются здесь, разве что какие-нибудь горькие, несъедобные сорняки. Что удается, инакомылсяне выращивают в теплицах, но это требует постоянной поливки. У них есть конденсаторы, которые используются, чтобы добывать из воздуха хоть немного воды, но воздух в этих краях такой сухой, что собирают они всего ничего.

Раз или два за месяц может пройти дождь. Инакомысляне собирают дождевую воду и хранят ее, пока могут. Они обращаются с ней бережно и не выливают после первого же использования. Использованную воду они фильтруют и очищают, чтобы снова пустить в ход. Ни одна капля не пропадает даром.

Если опрокинуть какую-то жалкую чашку с водой, это вызовет бурю недовольства и негодования. Детей не подпускают близко к резервуарам – это не игрушка.

Может сложиться впечатление, что при такой нехватке воды все инакомысляне должны источать зловоние, но на самом деле они очень чистоплотны. Вот только где другим потребуется полная ванна, инакомысляне управятся и миской; где другим понадобится душ, им сойдет и губка.

Но сильнее всего их страшит не враждебность запретноостровитян и не неприятный запах застарелого пота. Больше всего на свете они боятся пожара, потому что у них нет воды, чтобы его затушить.

От приездов охотников за облаками всецело зависят жизни инакомыслян и все их хозяйство. Никто из других торговцев не рискнет показаться вблизи Запретных Островов. Только охотники за облаками.

Так что я долго размышлял о словах Дженин о том, что, когда начнутся школьные каникулы, они повезут воду на Острова Инакомыслия. Похоже, приключение могло бы выйти то еще. И мне хотелось знать, как они намерены туда добираться.

Самый простой и безопасный маршрут пролегал через Главный Поток. Но он шел в обход, был довольно утомителен и слишком долог. Самый быстрый путь проходил через Острова Ночи, но мало кто отваживался туда соваться. Особенно с тех пор, как люди, что шли этой тропой, перестали возвращаться назад.

Этот маршрут также пролегал поблизости от Запретных Островов, которые в очередной раз воевали друг с другом и настороженно относились ко всем чужакам – чье присутствие даже их могло объединить против общего врага. Стоит им увидеть Каниша, как они вцепятся в корабль и за считанные минуты возьмут его на абордаж.

Проблема с Канишем была в том, что выглядел он совершенным дикарем, каковым, собственно, и являлся с головы до пят. Я не хочу сказать о нем ничего плохого, но одним своим видом он словно оскорблял любое цивилизованное общество, а ни один запретноостровитянин с массой предрассудков не станет такого терпеть. И хотя Каниш влегкую мог постоять за себя, он ведь был всего один. Даже он не смог бы в одиночку побороть экипаж целого военного корабля запретноостровитян.

Охотники за облаками как класс – народ независимый и бесстрашный. Они странствуют, где хотят, и торгуют, с кем хотят. Охотники за облаками никого не боятся. Точнее, наверняка боятся, но хорошо это скрывают. А иногда видимость бесстрашия даже лучше настоящего бесстрашия.

Я думаю, охотники разделяют точку зрения инакомыслян о том, что большинство всегда ошибается, и что закон всегда нуждается в переработке, а все установки – в переосмыслении, и все запрещенное, пожалуй, все же нуждается в разрешении.

Они ведь могли где угодно сбыть свою воду. Они не были обязаны торговать с Островами Инакомыслия. Путь туда был долог и тернист, но они снова и снова шли этой дорогой и не собирались сворачивать. И той воды, которую они продавали на острова, было как раз достаточно, чтобы их жители могли протянуть до очередного возвращения охотников.

Инакомысляне иногда сами пробовали ловить облака, но практически безуспешно. У них не было ни оборудования, ни традиций, ни навыков. К тому же их соседи, Запретные Острова, своими компрессорами и дистилляторами всасывали каждое облачко, стоило ему только наметиться.

Пару раз между ними на этой почве случались стычки, но запретноостровитяне, превышающие по своей силе инакомыслян, быстро смели тех с воздушного поля.

Когда доходит до войны, можете быть уверены, пацифисты никогда не выигрывают.

10. Смертоносцы

Не попросишь – не получишь.

И вот, я решил, что пришла пора просить. Сначала самую малость, потом немного больше. Терять мне было нечего, кроме воли, которую всю пришлось собрать в кулак, чтобы задать один единственный вопрос.

Кто-то мог бы обидеться отказу. Но я не из обидчивых, обычное «нет» меня не остановит. Оно в любой момент может превратиться в «да». Всего-то и нужно, что проявить немного упорства. Как заставить человека передумать? Не униматься. Взять хотя бы ребенка, который хочет мороженое, когда его родители говорят «нет». Он кричит, он плачет, он сучит ногами по земле, он задерживает дыхание до посинения. И возможно, все это окажется впустую. А возможно, он получит свой рожок мороженого.

Кроме того, больше никто не приглашал Дженин к себе в гости искупаться в полупустом водяном бассейне. Почти все в школе сторонятся ее; они такие зазнайки, что ни за что бы не подпустили охотника за облаками к своему дому, разве что те доставляли им воду. И то, охотникам велели бы оставаться на пороге и топтаться там на коврике с ироничной надписью «Добро пожаловать».

Я решил начать издалека.

Как-то утром я пересекся с Дженин и поинтересовался, когда она планирует снаряжаться на очередную охоту.

– На этих выходных, скорее всего, – сказала она. – Смотря по погоде.

– Хорошая, наверное, будет поездка, – сказал я. – Сам-то я никогда не охотился за облаками.

– Не охотился? – переспросила она. – Ну да, действительно. Ты не охотник, и охотничьей лодки у тебя нет, так что с чего бы тебе охотиться?

Вот и все. Тонкие намеки такие тонкие.

На следующее утро я предпринял еще одну попытку. Мой папа накануне случайно подкинул мне полезную информацию во время беседы за ужином.

– Привет, Дженин.

– Привет.

– Дженин…

– Что?

– Правда ли, что согласно традициям охотников, на гостеприимство принято отвечать той же монетой?

– Чего?

– Ну то, что приглашение в гости влечет за собой ответное.

Мне показалось, что ей хочется улыбнуться, но она сдержалась.

– Справки навел, значит? – сказала она. – По обрядам и традициям племен?

– Вовсе нет, просто… случайно услышал.

– Кристьен, к чему ты клонишь?

– Ну, раз уж я звал тебя в гости… ну, ты понимаешь…

– Ты хочешь, чтобы я тебя позвала в гости? Хочешь поесть нашей пищи? Миску риса и летучую рыбу? Палочками? Сидя в позе лотоса на палубе? Как же ты без красивых столовых приборов и удобных кресел? И с салфетками у нас не очень.

– Ничего страшного. Но я бы хотел дольше, чем просто на ужин.

– Да неужели? И что именно ты имеешь в виду?

– Как насчет того, чтобы я поехал с вами поохотиться за облаками? Как-нибудь на выходных?

– Ты?

– Я.

– И что ты будешь делать?

– Путаться под ногами.

– Не сомневаюсь.

– Да нет, я пригожусь. Я буду помогать.

– Помогать? Чем?

– Если вы покажете мне, что делать, я пригожусь.

– Хмм…

– Это значит «да»?

Это не значило «да».

– Мне сейчас в эту сторону, – сказала она. – А тебе, кажется, в ту, да? Еще увидимся.

Но «нет» она тоже не сказала. Когда я стал снова ее расспрашивать, она только пожала плечами и ответила, что спросит у матери, если, конечно, не забудет.

На случай, если она вдруг забыла, на следующий день я ей об этом напомнил.

Прошла целая неделя, пока я не получил внятный ответ. Но ожидание того стоило.

Как-то раз Дженин подошла ко мне во время большой перемены и сказала безо всяких предисловий:

– Если хочешь с нами, мы уплываем на этих выходных, после обеда. Нас не будет две ночи. Так что тебе понадобится спальник. Будь на месте не позже пяти. Ждать мы не станем. Не придешь – просто уедем. Вернемся в день отдыха, часов в шесть вечера.

Вот и все.

Днем отдыха сейчас называли прежнее воскресенье. Все те названия, от понедельника до воскресенья, вышли из употребления. Время у нас делится по тому же принципу, что и прежде, и количество дней недели осталось прежним, но мы пользуемся другими названиями. День отдыха это воскресенье, день первый – понедельник, и вы наверняка догадаетесь обо всех остальных.

Я пошел домой, переживая, что мне не разрешат уехать так поспешно. У папы будет обеспокоенный взгляд, а мама наверняка скажет: «А как же уроки? А это не опасно? А можно ли им доверять, этим охотникам за облаками? Можно ли на них положиться?»

И так далее. Но у меня были заготовлены ответы – противоядия от любого возражения. Уроки можно сделать и на борту. Конечно, им можно доверять, слово охотника тверже камня. Конечно, они же приличные люди, ты же сама их видела. Конечно, все безопасно, не зря же их называют лучшими охотниками во всей системе. И Каниш легко разберется с любой неприятностью. Да и Карла, если уж на то пошло – и так далее, и тому подобное.

Переступив порог дома, я тут же стал отпрашиваться.

Родители ответили, что подумают.

Сдается мне, некоторые люди чересчур любят все обдумывать. Может, если обдумывать чуть меньше, а делать чуть больше, получится не так уж плохо.

Пока они думали, в новостях передали экстренное предупреждение. Мы привыкли к такому и не особенно переживали. Но на сей раз все вышло не так, как обычно. Какой-то небесный торговец заметил двух смертоносцев – двух небесных медуз, проще говоря – в непосредственной близости от острова, и судя по направлению преобладающих ветров, их несло в нашу сторону. Они могли пройти мимо острова, а могли пролететь над ним. Нам нужно было быть начеку, чтобы вовремя спрятаться. Если они окажутся близко, заработают сирены, и люди стремглав бросятся по домам.

Девять раз из десяти такие предупреждения ни к чему не приводили: смертоносцев сдувало в сторону, или их уносило высоко вверх восходящим ветром, или, наоборот, они натыкались на холодное воздушное течение и опускались под остров.

Люди часто присваивают знакомые названия незнакомым вещам – может, так им спокойнее, – вот и небесные медузы не были исключением. Совсем как морские медузы прежнего мира, эти существа могут быть мелкими и безобидными, а могут – гигантскими и смертельно опасными; за такими порой волочатся длинные ядовитые щупальца.

А смертоносцы – самыме огромные из всех медуз. Вид этих громадин повергает в шок. Они могут достигать размеров целого острова. Их щупальца тянутся за ними на колоссальные расстояния. На то, чтобы один гигант-смертоноцец прошел у тебя над головой, может понадобиться целый день, а тебе тем временем ничего не остается, кроме как прятаться в помещении и ждать, когда медуза скроется из вида. На каждом ее щупальце множество мешочков с ядом, и если она заденет тебя, на всю жизнь останется шрам, от этого даже можно умереть, притом долгой и мучительной смертью.

Даже когда смертоносцы проходят, они оставляют после себя неприятности. Волочащиеся щупальца цепляются за дома и камни и отрываются от парящего в вышине гигантского прозрачного туловища. Потеря нескольких щупальцев нимало их не беспокоит.

Оторванные щупальца так и остаются лежать, распластавшись по крышам и свисая со стен лентами желеобразной слизи, которая опасна и губительна для всего живого. Их волокна содержат воду, так что много времени уйдет на то, чтобы останки испарились. Поэтому их обезвреживают химикатами, а потом сжигают или соскребают рабочие в толстых перчатках, защитных костюмах и специальных очках.

Слизь остается повсюду: на твоих дверях и окнах, на стенах, на кнопке звонка, на дверной ручке, на тропинке в саду. Это жуткая, вонючая дрянь, которая выглядит так же омерзительно, как и пахнет.

Хорошо, что медузы-смертоносцы пролетают довольно редко. Мы часто слышим предупреждения, но до дела доходит редко. Ветер меняется, и смертоносцев сносит в сторону.

Иногда в воздух поднимается артиллерийский корабль, пытаясь создать турбулентность, чтобы медузам пришлось сменить курс. Бывают случаи, когда их попросту взрывают, и тогда куски ядовитого желе разлетаются повсюду, а трупы падают вниз.

Небесные медузы часто плавают в сопровождении детенышей, небольших пульсирующих созданий не больше воздушного змея с щупальцами всего в несколько метров, похожими на серпантин. Детеныши выглядят даже симпатично. Они еще не полностью прозрачны, а ярко-красного с розовым цвета. Но точно так же ядовиты.

Я гулял по пляжу, когда прозвучали сирены. Высоко в небе я увидел пятно. До дома было рукой подать, но я все равно пустился бежать.

Когда я прибежал, родители были уже дома – они пораньше вернулись с работы. Мы заперли двери и окна, и я поднялся к себе. Я сидел в своей комнате, упершись локтями в подоконник, и глядел в окно. Небо постепенно темнело, и в поле зрения показалась череда смертоносцев. Мне стало интересно, что делает сейчас Дженин. Наверняка они с мамой и Канишем уже задраили все шлюзы и укрылись в трюмах своего корабля.

Смертоносцы пришли, лениво волоча по крышам домов щупальца, словно нежно поглаживая их пальцами. Первая волна прошла без происшествий, но потом показалась вторая. Эти были крупнее и шли чуть ниже в небе. Их щупальца ползли по всему острову, оставляя за собой капли слизи.

Я наблюдал, как они плывут в сторону нашего дома. И тут я услышал вопль – тот, кто кричал, был охвачен ужасом. Он явно пропустил мимо ушей ранние предупреждения или не услышал их, и оказался теперь заперт снаружи.

В ужасе он бежал по полю, а смертоносцы были прямо за ним. Щупальца волочились, как шторы из бус, которые вешают на входе в продуктовые лавки, чтобы пропускать свежий воздух, но не насекомых.

Он бежал и звал на помощь, в отчаянии ища укрытие. Он стучал в двери и колотил в окна, но никто не отваживался его впустить.

Так он и бежал, преследуемый смертоносцами, которых подгонял ветер. Вот он споткнулся и упал. Поднялся, снова споткнулся, и снова поднялся. Он устремился вперед, с гримасой боли волоча за собой ногу, которую, похоже, подвернул.

Смертоносцы нагоняли его, хотя и парили в воздухе с безупречной легкостью. Они были так красивы, что сложно было поверить, до чего они опасны. Можно было принять их за распустившиеся бутоны гигантских цветов.

Прихрамывая, человек бежал дальше. На минуту я упустил его из вида, но потом снова услышал его вопли и мольбы о помощи, когда он стал колотить в нашу дверь. Наш дом – крайний на острове. Другого шанса на спасения у человека не было.

Я ринулся к лестнице, но папа был уже в прихожей. Он распахнул входную дверь и втащил человека внутрь. Тот потерял равновесие и рухнул на пол. Папа плотно захлопнул дверь, и как раз вовремя, потому что секунду спустя послышалось мягкое вялое шуршание щупальцев за дверями. В доме стало темно, как ночью. Мы включили свет, стали ждать и прислушиваться. Наконец небо просветлело. Смертоносцы прошли. На оконных стеклах остались слизь.

Папа помог человеку подняться и отвел его на кухню, где мама перевязала ему лодыжку. Она предложила ему чаю, но отец налил ром. Человек горячо благодарил нас за все.

Мы проводили его до дверей и увидели, что краска на уличной стороне двери облезла и стала пузыриться, как шрам от ожога, в том месте, где ее коснулись небесные медузы. Она источала едкий, резкий запах.

Уставившись на отметину, мы все думали об одном и том же, хотя не обмолвились и словом: что это запросто могло случиться с прибежавшим человеком, а не с дверью. Он мог сейчас лежать здесь на пороге, корчась в предсмертных судорогах.

Хорошо, что теперь они прошли, и мы еще долго о них не услышим.

Так мы надеялись.

Но ветер подул в другую сторону, и они вернулись.

И на этот раз они пришли за Дженин.

11. Смертельный вальс

Смертоносцы вернулись на следующий день, когда мы были в школе.

Сначала мы услышали сирены и приказ возвращаться в школу и запереть все окна и двери. Потом мы увидели и их самих. Сирена смолкла, и в мире наступила тишина. Учителя заперли все входы и выходы.

Мы столпились у окон поглазеть на них. Для нас это было словно представление. Они неслись в воздушном потоке и развевались на ветрах. Они почти заслоняли свет. Напряженная, тяжелая тишина укутала все как одеялом и накрыла собой, казалось, весь остров. Мы толкались, пытаясь встать так, чтобы было лучше видно. Некоторые залезли на парты, но учительница ничего им на это не сказала. Мы смотрели, слушали и ждали.

Дженин стояла передо мной у самого окна. Я наблюдал за ней, когда показались смертоносцы. Она словно лучилась. Остальные смотрели кто заворожено, кто настороженно, но Дженин только улыбалась, словно и она и небесные медузы были посвящены во что-то остальным неведомое – в некую природную необузданность, что-то неприрученное и опасное.

– Разве они не прекрасны?

– Прекрасны и опасны, – заметил я.

Она не ответила и лишь продолжала смотреть.

Может, дело было в том, что они тоже были путешественниками и скитальцами. Или в том, что они тоже были свободны и вольнолюбивы. Но какова бы ни была причина, она улыбалась их приближению, словно они были в родстве, словно понимали друг друга.

Смертоносцы были уже совсем низко.

– Да их же сотни, – сказал кто-то.

– Тысячи!

– Миллионы!

Я бы сказал, порядка шестидесяти. Тут были и уже взрослые особи, и еще не до конца сформировавшиеся, и как будто совсем малыши. Их прозрачные туловища и длинные щупальца плыли к нам. Можно было разглядеть их глаза и вены. Их сердца были видны сквозь прозрачные тельца, и даже их сердцебиения: сердца то сжимались как кулак, то расслаблялись, потом снова сжимались, продолжая качать кровь.

Они плыли так вальяжно! Так могли бы плыть кувшинки по поверхности пруда. Они продвигались вперед, и это было словно наступление армии цветов.

На нас они как будто смотрели свысока. И дело было не в том, что они физически плыли у нас над головами, а в чем-то другом, в этой грациозной лени в их движениях, из-за которой ты казался себе неуклюжим, неловким и скованным. Они смотрели на нас со снисхождением, большие и величавые, бесстрастные, с загадочными улыбками Будды.

Однако, если верить книгам, они едва ли отдавали себе отчет в собственном существовании. Мозги у них были непропорционально крошечными, разум практически отсутствовал. При взгляде на них были отчетливо видны их глаза, сердце, пищеварительный тракт, но что до мозгов, сложно было догадаться, где они.

Скорее всего, мозг – вон то серое пятнышко за глазами, размером с крупную небесную креветку. Сложно было поверить, что такие величественные, красивые и опасные создания были, по сути, совершенно тупы, сообразительностью мало отличаясь от овоща, и, вероятно, уступая в ней даже насекомым.

Но тем не менее зрелище было захватывающим.

– Едва отдают отчет в собственном существовании, – сказал я. – Мозг такой крошечный, что они даже не знают, что он у них есть.

Дженин повернулась посмотреть на меня.

– Я встречала таких людей, – сказала она.

– Да, – согласился я. – Я тоже.

Раздался первый удар.

Щупальца одного смертоносца врезались в оконное стекло. Стекло специально для таких случаев было закаленным. Но мы все равно непроизвольно пригнулись. Кто-то свалился с парты, на которую залез.

Послышались крики и плач. Было слышно, как ревут в соседней аудитории младшеклассники, а учительница успокаивает их, уверяя, что все скоро закончится, нечего бояться, все будет хорошо.

Щупальца проскользили по стеклу, задержались на мгновение и поползли дальше, оставляя за собой слизяные потеки на окне.

– Фууу!

Это и впрямь было омерзительно. Но это же медузы.

Они заполонили все небо, как воздушные шары на фестивале. Добрый час уйдет на то, чтобы они все прошли. Учительница позволила нам посмотреть на них еще немного, но потом сказала, что пора возвращаться к уроку.

Она как раз велела рассаживаться по местам, когда мы услышали этот звук. Он доносился снаружи. Там кто-то протяжно скулил. Выглянув в окно, я увидел щенка. Это был песик детей нашего уборщика. Он находился сейчас около их дома, через двор от нас, сидел на земле, смотрел в потемневшее небо и жалобно скулил, а к нему медленно подбиралось полное беспощадного яда щупальце.

Мы как вкопанные смотрели за движением щупальца. Оно протащилось по грязи. Щенок, подвывая, продолжал сидеть, слишком перепуганный, чтобы двинуться с места. Под ним растекалась лужица. Щенок смотрел в небо, удивленный, завороженный и неподвижный от испуга. Щупальце прошло мимо. Всего в нескольких сантиметрах от щенка. Но уже подступали другие.

– Кто-то же должен ему помочь! – послышался голос.

Вот только кто? Кто станет рисковать своей шкурой? Ради собаки?

Заплакала девочка.

– Собачка, собачка, бедненькая!

Нам всем было жалко собаку, но мы ничего не могли сделать. Я не мог оторваться глаз, мне было и жутко, и сказать по правде, любопытно. Как в фильмах ужасов, когда ты с интересом следишь за развитием сюжета в наивысший момент напряжения – например, когда герой стоит на натянутой проволоке, и ты ждешь, сорвется он или нет. Только сейчас все было по-настоящему. Я не хотел, чтобы щенок погиб. Никто не хотел. Но всем было ясно, что это неизбежно. Десяток смертоносцев над нами плыли так кучно, что соприкасались туловищами. Как круглые шарики, они то прижимались друг к другу, то отталкивались, им-то был нипочем их собственный яд.

Щупальца их были, как лианы. Если хотя бы один из них заденет мягкую шерстку, тело щенка начнет разъедать ядовитая кислота, он испустит резкий истошный вопль – и все будет кончено.

Она спрыгнула с парты.

– Дженин, – окликнул я, – что ты делаешь?

– Если все остальные так и будут просто стоять…

И в мгновение ока она была такова. За ней со стуком захлопнулась дверь.

– Эй! – закричала учительница.

Слишком поздно. В двери оставили ключ. Секунду спустя Дженин уже была на улице и бежала по школьному двору. Учительница колотила в окно:

– Дженин! Вернись сейчас же!

Но Дженин не слышала или не хотела слышать. Она неслась к щенку. Тот заметил ее и сделал то, что не пошло на пользу никому из них: он пустился наутек. Он бежал в обратном направлении, прямо навстречу приближавшимся плотным занавесям щупалец, тысячами лент, протянутым смертоносцами с неба.

– Дженин! Вернись сейчас же…!

Куда там. Дженин побежала за щенком и загнала его в угол. Тот скулил и тявкал, почти комично растопырив лапы в попытках увильнуть от нее и вырваться в самое пекло, от которого она его спасала. Дженин схватила его за загривок и сгребла в охапку. Потом повернулась и побежала с ним в укрытие. Но было уже поздно. Смертоносцы повисли над ней, окружив ее своими щупальцами. Выхода не было.

Никто не проронил ни звука. Мы наблюдали из-за непроницаемых стекол.

Щенок замолк и перестал вырываться. Похоже, в ее руках ему стало спокойнее. Она гладила его по голове, убаюкивала. Она стояла и ждала – смерти.

А потом начала раскачиваться, и как ни странно, танцевать.

Конечно, это вовсе не было никаким танцем, хотя выглядело именно так. Она стояла на месте, следя за приближением щупалец. Но когда одно приблизилось вплотную, она качнулась в сторону, и когда оно прошло мимо, изогнулась, чтобы избежать второго. По мере их движения ее фигура стала казаться рябью миража на распаленном зноем горизонте. Щупальца словно специально тянулись к ней, словно моля о подаянии, но она не давалась им.

Я затаил дыхание. Мы все смотрели и молчали, как зачарованные, готовые в любую секунду услышать ее крик и собачий вой, когда оба они запутаются в этих ядовитых джунглях, этих смертельных висячих клумбах.

Но крика все не было. Смертоносцы шли над ее головой, волоча щупальца по земле. Они извивались и кружились, и вместе с ними извивалась и кружилась Дженин. Они как будто сами танцевали с ней, уступая ее то одному, то другому партнеру, когда очередное щупальце, повальсировав с ней мгновение, отвешивало поклон, и на его место приходило новое.

Сложно сказать, сколько мы так стояли, и сколько она так качалась и танцевала. Скорее всего, считанные минуты, но они тянулись долго, как часы.

Наконец они миновали. Зазвенел отбой тревоги. Дженин одна стояла во дворе, все еще держа на руках маленького песика. Повсюду на земле осталась слизь. Осторожно переступая ее, Дженин двинулась к школе. Ей открыли дверь и впустили внутрь. Послышался собачий лай, а потом дверь класса распахнулась, и вошла Дженин. С пустыми руками. Должно быть, передала собаку кому-то из учителей.

Ни слова никому не говоря, она вернулась на свое место, достала учебники и стала дожидаться продолжения урока. Все смертоносцы ушли, и в небе посветлело. Уборщик уже был во дворе, разбрасывая лопатой реагент на кучи слизи.

Учительница посмотрела на нас, словно хотела сказать что-то, что-то очевидное и бессмысленное, вроде: «Это был очень опасный и необдуманный поступок, Дженин. Ты могла погибнуть!»

Но слова не шли. Она, как и мы все, понимала, что поступок Дженин был не только опасным и необдуманным. Вдобавок он был бесстрашным и отважным.

Учительница подошла к ней и положила руку ей на плечо.

– Молодец, Дженин, – прошептала она. – Это было храбро. Опасно, но храбро.

Лицо Дженин оставалось таким же бесстрастным, как всегда. Она лишь улыбнулась легонько и открыла книгу, готовая приступить к уроку. Я внимательно посмотрел на нее: на ее загорелую кожу и лицо с идеальными пропорциями, на глубокие, безобразные шрамы, которые шли по скулам к губам. Никогда за всю свою жизнь я не знал таких, как она. За ней я отправился бы на край света.

Мне казалось, что я должен был сам попытаться спасти эту собаку. Что я трус, потому что этого не сделал. Но я также понимал, что если бы пошел туда, то лежал бы сейчас мертвым на щебне школьного двора, с кислотными ожогами по всему телу и ядом на коже. И щенок тоже был бы мертв. Так какой был бы в этом смысл?

Танцы не были моей сильной стороной.

В общем, в героизме без навыков мало толку. Он может так и остаться бессмысленным самопожертвованием или пустым жестом. Но Дженин не была самонадеянной, она знала, что нужно делать и как себя вести. Она не собиралась жертвовать жизнью ради собаки. Она хотела спасти щенка – и сделала это.

Может, как и смертоносцы, она и была дикой и свободной.

Но в отличие от них, у нее были мозги.

Мне удалось поговорить с ней, когда мы возвращались в тот день домой.

– Ты вела себя очень храбро, Дженин, – сказал я. – Разве что немного глупо.

– Совсем как ты, значит. Только наоборот, – парировала она.

Я не сразу сообразил, что она имеет в виду. Но она улыбалась. Так что я предположил, что это такая шутка.

– Так ты поедешь с нами? – спросила она. – Мы уплываем на эти выходные. Твои родители не против?

– Э-э… Строго говоря, они еще не ответили. Но надеюсь, они в конечном итоге согласятся, – ответил я.

– Ты всегда на что-то надеешься, да, Кристьен? – заметила она.

– Да, – решил я. – Так и есть, пожалуй.

Только она и половины моих надежд не знала. Не знала, какой важной их частью была она сама.

12. Такие люди

На папу рассказ об этом происшествии произвел хорошее впечатление, а вот на маму – нет.

– Какая дикость, – сказала она. – Рисковать жизнью из-за собаки.

– Но это же охотники за облаками, они вообще очень храбрый народ, – ответил папа. – И находчивый. Он наверняка будет в безопасности, если проведет пару дней с такими людьми.

– С такими людьми, вот именно, – повторила мама, но с другой интонацией. Было буквально слышно, что она говорит курсивом.

Ей очень сильно не нравились такие люди. У таких людей было слишком много татуировок, шрамов и колец в ушах, они пользовались ножами чаще, чем вилками, и не говорили «прошу прощения», когда выходили из-за стола (если у них был стол, из-за которого можно выходить).

– Не вижу вреда в этой поездке, – сказал папа. – Это же только на выходные.

– А как же его уроки?

– Сделает перед отъездом.

– Нет, они ведь уезжают сразу после школы.

– Значит, сделает на борту. В пути у него будет полно времени. Здесь же нет никаких облаков, верно? Они проплывут часов десять, не меньше, наверное, прежде чем найдут облако. К тому же, как эта девочка делает уроки и где? На борту и делает, надо полагать.

– Если она вообще их делает, – фыркнула мама.

Потому что, конечно, подумал я, не станут же такие люди тратить время на уроки.

– Все она делает, – ответил я. – Всегда и все без исключения, между прочим.

Я мог бы добавить, что по успеваемости она в пятерке лучших в классе. Но тогда меня спросят, почему я не в пятерке, а это был не тот разговор, который мне хотелось сейчас заводить.

– Ну же. Давай отпустим парня, – великодушно сказал папа.

– Ну…

Это был хороший знак. У мамы заканчивались возражения, и ее возражения исчерпывали себя.

– Ладно, так и быть – но только один раз. И уж постарайся не забыть про уроки, это все, о чем я прошу.

В этом вся моя мама. Она хорошая, но ужасно не любит идти на уступки. А если уступить все-таки приходилось, ей обязательно нужно было поставить свое условие. Можешь поехать, но выучи при этом уроки. Можешь взять еще конфету, но потом почисти зубы. Непременное какая-нибудь оговорка.

Иногда я даже жалел, что у меня нет брата или сестры. Тогда она могла бы не обращать столько внимания на меня одного. Если бы она пилила двоих, каждому доставалось бы вдвое меньше, надо думать. Но я был единственным ребенком в семье.

В большинстве семей было по одному ребенку – мы были маленькими принцами и принцессами. Все из-за воды – все вечно боялись засухи. Так много ртов, и так мало воды на всех. Однажды, с полвека назад, случилась затяжная засуха. Половина надгробий на поле поминовения датируется именно тем периодом.

Сложно вообразить, каково было жить в прежнем мире, на планете, которая практически вся состояла из воды. Но даже там, если верить учебникам истории, были пустыни – и это в мире, который сплошь был в морях и реках. Я раньше думал, что нам врут об этом. Только потом я узнал, что морская вода была испорчена солью и оттого непригодна для питья, а реки – загрязнены. Когда-то там были ледники из чистейшей воды, но они все растаяли.

– Значит, вы разрешаете? – спросил я маму.

– Ладно уж. Но…

Я не помню, что там было за «но». Предпочитаю по возможности не вслушиваться в такие вещи. Если обращать внимание на все эти «но», никогда никуда не уедешь и ничего не сделаешь. Ты будешь приножден к месту и не рискнешь сойти с него от страха, что тогда тебя может постигнуть нечто ужасное.

И что тогда хорошего будет в твоей жизни, кроме того, что ты молодец и послушный мальчик, который всегда моет уши с мылом? Все это замечательно и достойно всяческого уважения. Но жизнь не должна на этом заканчиваться, согласны?

Я получил разрешение ехать, значит, я еду. Если Дженин не успела передумать, или ее мать не передумала вместо нее. Что до Каниша, для него я наверняка буду бесполезной обузой. Он был невысокого мнения о тех, кто не являлся охотником за облаками. С другой стороны, всем не угодишь, кем бы ты ни был, не стоит и пытаться.

Бывало, Каниш стоял на палубе пришвартованного корабля и бросал ножи в мачту, целясь в вырезанный на ней кружок. Он никогда не промахивался. Когда ему надоедало бросать ножи с открытыми глазами, он зажмуривался. И все равно никогда не промахивался. Или же он поворачивался к мачте спиной и бросал ножи через плечо. Однажды я видел, как он промахнулся. Но только раз. Следующий бросок угодил в цель.

Насколько можно было судить, это было единственным развлечением и досугом для Каниша: выслеживать облака, играть в кости и бросать ножи. Я никогда не видел его с книгой, я сомневался, что он вообще умеет читать – если не считать языка неба, приближения облаков и образования пара.

Думаю, небо и было для него вроде книги: необъятный калейдоскопический фолиант с несметным количеством страниц, рассказывающий бесконечную и беспрестанно меняющуюся повесть. Она никогда не наскучивала ему, и он никогда не уставал ее читать. Она была художественной и научной, стихотворной и биографической, религиозной и развлекательной, мистической и энциклопедической, все в одном.

Его часто можно было встретить в порту. Он сидел на палубе в постоянной готовности поднять паруса и вглядывался вдаль, словно увидал облако за полсотни километров, и ему не терпелось до него добраться.

Нечасто он обращал свой взор на остров или с мало-мальским интересом смотрел на его обитателей. Остров и люди были пустой тратой времени. Значение для него имели лишь одни облака, словно они были важнее всего остального.

А иногда он просто сидел на палубе и бросал кости, снова и снова, как будто выпавшие числа могли о чем-то поведать ему. Но что бы это ни было, он держал это при себе.

Мне были любопытны отношения Каниша с матерью Дженин, Карлой. Было интересно, не занял ли он место ее отца. Но он вел себя скрытно, так что сложно было сказать. Карла у них по-прежнему была главной, на правах хозяйки судна. Бывало, она проявляла норов и отдавала чеканные распоряжения, которые Каниш либо упорно игнорировал, либо снисходительно выполнял, когда это было ему удобно.

Иногда они спорили. Можно было увидеть, как они стоят на борту, он– со скрещенными на груди руками, упрямый и неподвижный, а Карла обрушивается на него с ураганом упреков или брани, или кто знает, с чем. В гневе она уже не говорила на тех языках, которые я понимал, а переходила на какой-то диалект, которым, видимо, владели ее предки, прибывшие сюда вместе с самыми первыми колонизаторами много лет назад. Даже тогда они уже были кочевниками.

Не уверен, что Каниш сам понимал ее речь. Но какая разница! Ее жесты, интонация и язык тела сообщали все, что нужно было знать: она сердится, и лучше ей не перечить.

Ростом она была почти с Каниша, и его вид ничуть ее не пугал. Но ведь и она не пугала его. Он просто безучастно выслушивал Карлу, позволяя гневному потоку слов окатить его, пока ее злость не иссякнет. Тогда он отмахивался ото всего и возвращался в свой угол на палубе, где извлекал кости и начинал бросать их на пол, как будто ожидая от них подсказки, где искать следующее скопление облаков.

Зато в другие дни они сидели рядом и смеялись, или, устроившись под навесом, лениво потягивали вино, которое выменяли на несколько литров своей воды.

По вечерам зачастую именно Каниш готовил ужин. Пряный аромат трав смешивался с запахом томящегося риса. Вегетарианцами они не были, но и мяса не ели. Зато они ели небесную рыбу, которую ловил Каниш. В открытом пустынном небе выбирать особенно не приходилось: или небесная рыба, или ничего.

Вдоль Главного Потока небесной рыбы было в изобилии, но подлетать близко к земле они остерегались. Впрочем, рыб нетрудно было приманить при помощи удочки и лакомой наживки, и тогда уж ловить их неводом, где они будут беспомощно бить хвостами. Должен признаться, мы и сами ели рыбу. Мне было жалко смотреть, как она гибнет, но она очень вкусная.

Рис – вот наша основная пища. Рису для роста нужно много воды, и каждое зернышко, что попадает к нам на стол, привезено из других мест. Его выращивают на тех редких островах нашей системы, где воды хватает с лихвой. Они образуют обширный архипелаг за десятки тысяч километров отсюда. Их нередко обволакивают тучи, и еще там есть солидные подземные источники. Называются они, неудивительно, Рисовыми Островами. Пусть неизобретательно, зато отражает суть.

После ужина Дженин обычно отправлялась делать уроки, а ее мать оставалась на палубе – читать, отдыхать или заниматься делами, а иногда она пела, и ее голос разливался по теплому, нежному воздуху. Песни Карлы почему-то всегда были скорбными, как плач по давно минувшему, по утерянному, по любимым людям, оставшимся в памяти, по всем и по всему, чего уже не вернуть назад.

Звуки ее песен всегда вызывали улыбку у моего отца. Он слышал ее голос, эхом доносящийся с пристани, когда засиживался допоздна за работой.

– Настоящий охотник за облаками, – говорил он. – Счастлива лишь тогда, когда несчастна.

Но у него у самого взгляд в эти минуты становился мечтательным, как будто он пытался вызвать в памяти какое-то давнее воспоминание. И он всегда оставлял открытым окно в кабинете, чтобы слышать каждое слово ее песен.

Редко, но бывало, что над нашим островом проливался дождь. Это оборачивалось временными трудностями для охотников, потому что тогда никто не покупал у них воду. Зачем, спрашивается, когда вода течет бесплатно? Дожди могли не прекращаться неделю, и охотники не зарабатывали ни пенни. Но в конце концов дождь переставал на многие месяцы, и людям снова приходилось рассчитывать на надежные источники: природные ручьи то там, то сям, промышленное производство воды – и на охотников за облаками.

Охотник за облаками во время дождя.

В нашей семье это стало расхожей фразой. Это папа придумал.

– Да что с тобой стряслось? Ты как охотник за облаками во время дождя.

Это значило, что ты выглядишь безнадежно несчастным. И отчасти промокшим.

13. В порту

– Не забудь спальник, – напомнила мне Дженин в день нашего отплытия. Тем ее полезные советы и ограничились.

Времени у меня оставалось только на то, чтобы забежать домой, переодеться и прихватить вещи. Я второпях черкнул родителям записку – «пока, до скорого» – и побежал в порт.

Охотничий корабль был пришвартован у пристани, а под ним простиралась бесконечность. Я спустился с причала на палубу по короткому трапу. Парапета там не было. Взглянув под ноги, я увидел только пустоту, и лишь далеко-далеко внизу можно было различить россыпь других островов. Они были крошечными, как точки, которые иногда пляшут в глазах. А еще ниже пылало солнце.

Что, если я упаду, подумалось мне. Испугаюсь, потеряю плавучесть и не сумею выплыть обратно вверх? Что, если прямо сейчас я оступлюсь? Или поскользнусь?

Я поднял глаза и увидел, что за мной с недружелюбной улыбкой на лице наблюдает Каниш, наслаждаясь моим беспокойством.

– Здрасте, – промямлил я, но, когда спохватился, вылетевшего слова было не вернуть. Мне пришло в голову, что, может, стоит сейчас сплюнуть или выругаться. Может, это произведет на него впечатление. – Я… э… Кристьен, – объяснил я. – Дженин сказала, что мне…

Он кивнул и махнул рукой, жестом приглашая подняться на борт. Он не предложил мне никакой помощи. Гостеприимство исчерпало себя на кивке.

Я взошел на борт и опустил к ногам спальный мешок. Каниш тотчас куда-то его убрал. Мне кажется, где бы я ни оставил вещи, он бы в любом случае их передвинул.

Дженин была где-то в каюте. Они с мамой появились некоторое (крайне неуютное для меня благодаря обществу Каниша) время спустя. Он разбирался с дорожными припасами и перепроверял напоследок такелаж. Я решил, что лучшей помощью ему сейчас будет не путаться под ногами. Уверен, он бы с этим согласился.

– Привет, Дженин.

– А, Кристьен! Пришел все-таки.

– Ты думала, я не приду?

– Не знаю…

Дженин была как будто рада меня видеть. Я поздоровался с ее мамой, чьи запястья были увешаны тяжелыми браслетами. Она спросила, все ли у меня готово, и я ответил, что да. Тогда она предложила Дженин показать мне корабль, пока они будут готовиться к отплытию.

Судно оказалось простым и совсем без излишеств. В трюмах были резервуары для воды. Небольшой и относительно бесшумный в работе компрессор, которым конденсировали облачный пар, размещался прямо на палубе. Внизу были камбуз, пара кают, туалет, умывальник, и в общем, больше особо ничего.

Есть два способа приводить корабль в движение: ветер и солнечная энергия. В зависимости от того, пусты или полны баки, плавучесть судна нужно было корректировать, чтобы оно не проседало от лишнего веса (или наоборот). Это достигалось как регулированием выходной мощности солнечных панелей, так и парусами. Когда солнечные панели открывались, судно получало дополнительный приток мощности и взмывало вверх, когда закрывались – опускалось.

Паруса были нужны в качестве подмоги, чтобы прибавлять скорость, когда ветер дул в нужном направлении. Еще их использовали, когда не было видно солнца, и солнечные панели не работали.

Впрочем, даже без парусов судно могло продолжать ход, находись оно хоть в гуще облака, покуда в резервных аккумуляторах был заряд. Одного заряда такого аккумулятора хватало на добрых пять сотен километров пути, если не больше.

Осмотрев все внизу, мы вернулись на палубу, готовые поднять якоря и наблюдать, как остров остается позади. Каниш убрал заслонки с солнечных панелей, и корабль выплыл в небо. Вскоре мы преодолели первый километр, и я перегнулся за борт посмотреть на далекие острова, все на разных уровнях, и огромное нескончаемое небо под ними.

– Голова кружится? – спросила Дженин.

Я не признавался.

– Не особенно.

– По первости у многих бывают головокружения. И еще укачивает.

В этом я тоже не признавался, хотя от качки и впрямь начинало подташнивать. Но я не собирался говорить об этом без особой необходимости. Я видел, как Каниш искоса поглядывает на меня, как будто ему хотелось, чтобы меня стошнило; наверно, это доставило бы ему большое удовольствие.

– Если тебя будет тошнить, – посоветовала Дженин, – постарайся за борт.

А как иначе, интересно? Какие еще здесь варианты? Как она себе это представляет, что я себе под ноги это сделаю?

Карла спустилась вниз набрать воды во флягу. Она предложила мне попить. Я сделал пару глотков, хотя пить совсем не хотелось. Просто я подумал, что это поможет подавить тошноту, но нет, стало только хуже. Укачивать перестало только пару часов спустя, когда мы поели. Еще повезло, что тошнота не затянулась на весь день. Некоторых так и укачивает все путешествие.

Мы двигались прямиком в открытое небо, и совсем скоро остров остался далеко-далеко позади. Каниш как будто уже знал, куда направляться, хотя вокруг не было ни облачка. В воздухе было пусто.

Чем дальше мы заходили, тем больше встречали на пути разных существ. По-над нами то и дело проплывали косяки летучих рыб, иногда они чуть-чуть шли с нами вровень, как будто за компанию. Одна рыба сослепу угодила прямиком в натянутый парус, и отскочила от него, как теннисный мячик.

– Пойдем их покормим.

Дженин научила меня кормить с руки самых мелких и спокойных рыбешек. Летучие мальки подплывали вплотную и сжевывали корм прямо с ладони. Но попробуй поймать одного – и их след тут же простынет. А вот Каниш умел их ловить. Хватал голыми руками прямо из воздуха. Он чуть-чуть держал рыбу в руке, хохоча над тем, как она пучит глаза от беспомощности, тщетно вырываясь из его хватки, и выкидывал обратно в небо.

Дома я иногда покупал летучих рыбок специально для того, чтобы выпускать потом на волю. Я подбрасывал их вверх и смотрел, как они торопливо удирают прочь. Возвращать свободу пленным существам было приятно.

Пока Каниш был занят такой рыбалкой, мне стало любопытно, и я решил сосчитать его татуировки. Дойдя до двадцати, я махнул на это дело рукой.

14. Подаяние

На пути нам попался небесный траулер. С него была выброшена сеть длиной больше двух километров. Невод сперва развевался по небу, а затем его концы стянули вместе в мешок, лишая всю попавшуюся рыбу путей к отступлению.

Траулер волочил за собой свежий улов, небесную рыбу всех цветов радуги, форм и размеров, съедобную и несъедобную. В сеть попались и небесные клоуны, и небесные ангелы, и даже несколько мелких небесных акул – целое вертлявое ассорти из перепуганной, обескураженной живности. Рыбаки даже не стали утруждаться и поднимать улов на борт, а попросту двинулись в направлении своего родного острова, где бы он ни был, а может, ближайшего рынка, где можно было сбыть товар с рук.

– Омерзительно, – сказала Дженин, провожая их взглядом. – И бесчеловечно. Половина из них вообще несъедобны, и умрут ни за что. Их потом просто выбросят.

Хотя она и сама ела летучую рыбу. Но это, наверное, было другое. Охотники за облаками ловили лишь столько, сколько им было нужно, не проявляя лишней жестокости, и у них ничто не пропадало. Каниш убивал их мгновенно, одним взмахом ножа или ударом специальной дубинки, которую сам он воодушевленно звал «гуманизатором». Потом рыбья голова отправлялась за борт, брюхо вспарывалось, кости вынимались, и все остальное жарилось на сковородке.

Пожалуй, сильно проголодавшись, съешь все, что угодно – если только твои принципы не сильнее голода. А они мало у кого сильнее в такой ситуации.

Карла и Каниш предоставили нас с Дженин самим себе. Они были слишком поглощены обсуждением того, в какую сторону двигаться, в каком направлении искать облака.

Каниш стоял на носу корабля, вглядываясь вдаль. Карла взяла в руки штурвал. Придерживаться курса было несложно. Судно шло практически само по себе.

Позже Каниш спустился вниз готовить ужин. Спустя некоторое время он вернулся на палубу, переговорил с Карлой, и та сменила его на камбузе. Он перевел штурвал на автопилот и, усевшись на пригретую солнцем палубу, вынул кости.

Я подобрался поближе понаблюдать за ним. Он поднял на меня полный недовольства взгляд, но прочь не прогнал. Он собрал кости в пригоршню – пять шестигранных кубиков, на каждой грани которых были начертаны не цифры, а символы– какие-то неразборчивые иероглифы.

Он потряс их в ладонях, бросил на пол, изучил, три так и оставил лежать, но подобрал две оставшиеся, потряс их и снова сбросил. Из них он оставил одну, подобрал вторую, потряс и бросил. Снова изучил то, что выпало. Потом собрал все пять и повторил процедуру заново.

Затем он вернулся к штурвалу. Там он повернул судно под небольшим углом и приоткрыл солнечные панели, тем самым поднимая лодку выше.

Что ж, если в этом и заключался секрет навигации и обнаружения облаков, то сдается мне, все это пустые суеверия. Я не понимал, каким образом горстка брошенных костей может помочь что-либо обнаружить. Но Каниш как будто в это верил, и это он был ищейкой. Искать облака было его обязанностью, и если мы ничего не найдем, это будет на его совести.

К тому же не все без исключения поездки приносят плоды, я это точно знал. Это было написано на лицах охотников, когда их корабли понуро приставали к берегу, такие же пересохшие и пустые, как и до отъезда. Никто не застрахован от неудачи. Как говорит мой отец, тот, кто никогда не терпел поражений, никогда ничего не предпринимал. Ничего серьезного, по крайней мере.

Я собрался с духом и обратился к Канишу.

– Вам кости говорят, где искать облака? – спросил я.

– Они помогают, – процедил он сквозь зубы.

– Как?

– Это наша забота, – ответил он и удалился.

Да уж, Каниш был немногословным человеком. И немногие из его слов были ласковыми. Нет, разговоры не были его коньком.

Мы сменили курс, и впереди возник небольшой островок. По мере приближения к нему я обнаружил, что он населен. Численность населения: один человек.

– Дженин, – позвал я, – гляди. Человека выбросило на берег. Наверное, после кораблекрушения. Может, остановиться подобрать его?

Она усмехнулась и покачала головой.

– Это отшельник. Он совсем из ума выжил. Мы часто на него натыкаемся. Он не желает, чтобы его спасали. Он именно там, где ему хочется. Ему нравится быть в одиночестве. Что не мешает ему выцыганивать у нас припасы.

И точно, стоило нам сровняться с островком, его единственный житель засуетился и повел себя немного пугающе. Он подскочил к самому краю своего булыжника и остановился там, словно собирался сигануть в пропасть.

Он, наверное, не брился годами и месяцами не мылся – несло от него издалека. Он и его остров пропахли тухлой небесной рыбой, а по берегу были раскиданы рыбные скелеты и засохшие неборосли. В его грязные волосы были вплетены пестрые тряпицы. Его скромный скарб был весь разложен перед ним на камнях. Ничего особенного: койка, несколько кастрюлек, удочки с крючками да бочка для воды, вот и все.

– Люди добрые! – заголосил он. – Подайте праведнику на пропитание. Или купите журнальчик – у меня только прошлогодние, но им это не во вред.

Каниш ухмыльнулся, когда старик обратился к нему. (Если это вообще был старик. Мне так показалось. Я мог и ошибаться. Сложно было сказать наверняка. Может, он просто слишком оброс.)

– Это ты-то праведник? – крикнул Каниш ему в ответ. – Было бы праведно тебе помыться. Праведнее, говорят, некуда.

– Воды, братцы, – отвечал ему отшельник. – Несколько капель, будьте добры, смочить пересохшие губы.

– А с чего мы должны быть добры к тебе? – поинтересовался Каниш, хотя я заметил, что он уже крутил штурвал, поворачивая лодку к берегу. – Тебя кто-нибудь просил прятаться на этом Богом забытом булыжнике невесть где, или ты сам так придумал?

– Забытый, говоришь, Богом? – отвечал отшельник. – Как бы не так. Ежели есть Бог, то он здесь, добрый человек, с ответами на мои молитвы. Он прямо вот здесь, на этих самых камнях, во всей своей красе. Водицы, добрый человек, и я помолюсь за тебя. За вас за всех помолюсь. У меня с ним налажен духовный контакт.

– Не обольщайся, – ответил Каниш. – У тебя даже номер неверный. Если мне нужна будет молитва, я и сам смогу ее прочесть. И куда более славным богам, чем твой.

– Моими молитвами вы найдете облака.

– Моими мозгами да костями мы найдем их еще быстрее.

Отшельник наблюдал за приближением корабля. Он понимал, что, несмотря на грубые слова, Каниш собрался сделать остановку.

– Воды, друзья, и я скажу вам, где искать облака, – не унимался он. – Вы ведь охотники за облаками. Ну, разумеется, кем еще вам быть. Почетное ремесло для выносливого народа. Я мог бы помочь.

– День, когда мне понадобится твоя помощь, – сказал Каниш, – станет днем, когда я завяжу со своим ремеслом.

– Воды, люди добрые, сколько не жалко. Во рту пересохло, как в пустыне. У самого осталось не больше пригоршни.

– Так зачем ты здесь поселился, умирать от жажды?

– Господь меня не оставит.

– Без нас, стало быть, обойдешься.

– Вы – суть орудие в руках Господних, который не оставляет меня.

– Да ты что? И чем же Господь занят, пока мы тут за него его работу делаем? Вышел покурить?

Каниш был язычником, и гордился этим.

Мать Дженин услышала голоса и вышла на палубу. Увидев отшельника, она усмехнулась.

– О, прекрасная дева… – начал было тот.

– Оставь ему воды, – сказала Карла Канишу. – Сколько мы можем себе позволить?

– Каждая капля воздастся тебе пойманным облаком, о щедрая дева, – сказал отшельник. – Подать милостыню голодному – к удаче.

– Ты же говорил, что хочешь пить, – напомнил Каниш.

– И есть тоже.

Каниш остановил судно у самого острова. Отшельник устремился к нам, прихватив опустевшую бочку. Каниш взял ее, наполнил до краев и вернул отшельнику. Тот едва не присел под ее тяжестью. Споткнувшись, он опустил бочку на камни.

– Благодарю, друзья. Будьте стократ благословенны. Я помолюсь за вас, за попутный ветер и облака на пути.

– Ну и куда же нам плыть, отшельник? В каком направлении двигаться?

Отшельник уставился на Каниша, словно видел его впервые в жизни. Он понюхал воздух, огляделся по сторонам, затем поднял крючковатый костлявый палец и указал куда-то вдаль.

– Вон туда, – сообщил отшельник. – Облака уже начинают собираться, как собираются верующие вокруг проповедника.

Каниш кивнул, как будто ждал от него не столько направления, сколько подтверждения уже выбранного им курса.

– Вот, – сказал Каниш. – Будет чем поживиться, кроме рыбы.

Он бросил отшельнику пакет риса и пачку печенья.

– Благодарствую, добрый человек. Благодарствую и молюсь за тебя.

– Может, даже рискнешь и помоешься, – предположил Каниш.

– Божьей милостью, – снова отвечал отшельник. (Хотя какое это имело отношение к гигиене, я понятия не имел. Может, он ждал, пока Бог подкинет ему кусок мыла.) – Благослови вас Бог, господин, – добавил он, когда корабль начал отчаливать. – И вас, добрая дева, и вас, молодые люди. Благослови вас всех Бог, и приезжайте еще.

– И привозите еще воды, ты хочешь сказать, – ухмыльнулся Каниш.

– Подаяние бедняку – благословение подающему, – сказал отшельник.

– Ну что ж, не скучай, – Каниш махнул ему рукой и развернул корабль обратно в открытое небо.

– Истинный отшельник никогда не скучает в обществе собственных мыслей, – крикнул нам вслед отшельник. – Уединение – бальзам для наших душ. От людей один только шум да суета. Думы да молитвы – вот лучшая компания. Думы, молитвы и созерцание. Я буду молиться за вас и за мир всему миру, и пусть однажды все наши острова соберутся воедино, в один большой остров.

– Боже упаси, – сказа Каниш. – Только не на моем веку.

Отшельник оставался позади. Мне казалось, что, несмотря на подтрунивания Каниша, тот испытывал к нему уважение. К безумию отшельника, к его самопровозглашенной изоляции, к его упорной бескомпромиссности. Он уважал его за то, что тому удается в одиночку выживать на этом голом, бесплодном островке.

– Как он вообще туда угодил? – спросил я у Дженин. – У него даже лодки нет.

– Раньше была, – объяснила Дженин. – Отшельники заплывают подальше ото всех, находят себе островок, сгружают на него свои пожитки, а потом отпускают лодки падать к самому солнцу. Так и пускают корни. Обратного пути уже нет.

– И они никогда не умирают?

– Иногда. Но ведь все мы умираем, да? Каждый в свое время.

– Ну да, – вынужден был согласиться я. – Верно.

– С другой стороны, иногда к ним так часто наведываются, что их и отшельниками-то нельзя назвать, – сказала Дженин. – К ним приезжают за оберегами, заговорами, за всякими чудесами. К ним относятся, как к святым, и снабжают пищей. Нужно просто создать себе репутацию святого или мудреца, и уже не пропадешь.

Я подошел к корме и посмотрел назад. Усевшись на землю, отшельник жадно пил воду. Попив, он схватил пачку печенья, и в этот момент я увидел, что на острове он не один.

Зашевелился один из булыжников.

Это оказался небесный тюлень. Огромный и неподвижный, он грелся себе на солнышке все время, что мы разговаривали. Он был толстым, неповоротливым и сейчас неуклюже полз по камням к взъерошенному отшельнику, словно собирался покуситься на его воду и хлеб. Отшельник не то увидел, не то услышал (не то унюхал) его приближение. Он развернулся, подобрал с земли мелких камушков и стал пулять ими в тюленя, чтобы тот оставил его в покое. Тюлень замешкался, но ненадолго. Камушки не испугали, а лишь задержали его, и животное было все ближе. Отшельник схватил с земли железный прут – вероятно, оставшийся от его лодки. Бесстрашно приблизившись к тюленю, он начал колотить его жирную тушу и непропорционально маленькую, угловатую голову.

Небесный тюлень истошно закряхтел и завыл, но отшельник не остановился, пока тюлень наконец не отступил, спасаясь от побоев, и не сполз с берега прямо в небо. Было удивительно наблюдать, как парит такая глыба, но он летел, как воздушный шарик.

Тюлень спланировал к островку чуть пониже, где его не достанут чужие палки и он будет в безопасности. Отшельник, торжествуя, извлек из пачки печенье и впился в него зубами. Видимо, он заметил, что я наблюдаю за ним, потому что помахал мне и указал рукой на второй островок, где теперь расположился тюлень.

Я его прогнал, говорил он своим жестом. Ты видел? Тощий отшельник побеждает тюленя.

И я должен был признать, что он прав. Он, может, и был человеком духовным, но с палкой управлялся весьма умело.

Я помахал ему в ответ в знак одобрения.

– Так ему и надо, оленю! – прокричал я. Шутка казалась мне слишком хорошей, чтобы ни с кем ею не поделиться. – Слышала? Оленю – тюленю.

Дженин возвела глаза к небу.

– Смешно, – сказала она. – У тебя еще много в запасе?

– Ага.

– Ясно, – ответила она. – Этого я и боялась.

Я подумал, что мы с ней уже легко находим общий язык. Дела шли на лад.

15. Гряда облаков

Мы вышли далеко за пределы больших островных теней, так что темнота, а вместе с ней и ночь, должна была накрыть нас еще нескоро. Пока между нами и солнцем не встанет островной массив, день так и будет продолжаться без конца. Странное ощущение: испытывать усталость, ожидать наступления ночи, и тем не менее видеть, что свет даже и не думает меркнуть.

Все когда-нибудь устают, но не для всех наступает темень. На многих островах существует нормальная ночь, но многие живут в бесконечном дне. Наше солнце светит под нами. Но свет его освещает не только подножья наших островов – он освещает все вокруг, отражаясь от частиц в верхних слоях атмосферы. Так что света у нас обычно предостаточно. Проблемы возникают, когда нужна ночь.

Моему родному острову в этом смысле повезло. Пониже нас располагается еще один крупный остров, который регулярно проходит между нами и солнцем. Так что ночь наступает у нас каждый день (если можно так выразиться). Не кромешная тьма, но сойдет. А есть острова, которые находятся вдали от других. У них нет островов-спутников, и, стало быть, там всегда светло. Их жителям приходится самим создавать себе темноту: жалюзи, ставнями, балдахинами и, конечно же, плотными шторами, отмежевывающими свет.

Так что привычное деление на день и ночь у нас скорее дань традициям. Больше привычка, нежели необходимость. То же самое и со сменой времен года. У нас нет ничего похожего на тот круговорот природы, какой был в прежнем мире. Нет годичного цикла из весны, лета, осени и зимы. Нет времен года – и нет годов. Есть просто погода, холодная или знойная, в зависимости от того, на каком расстоянии от ядра вы находитесь. И солнце никогда не восходит и не заходит. Оно просто есть. Прежнюю систему времяисчисления мы переняли просто в знак памяти о прежних временах.

Но к этому привыкаешь. Да и почему бы не привыкнуть, когда ты в жизни не знал ничего другого? Привыкнуть можно почти ко всему на свете.

Бывает, что орбиты двух островов расположены так близко, и вращаются вокруг солнца так синхронно, что верхний остров всегда перегораживает собой свет, который мог бы отражаться и освещать нижний, и тому в итоге достается вечная ночь.

Это не означает, что такие места необитаемы. Очень даже обитаемы. Вопрос – кем. Такие места зовутся Островами Ночи. И если у вас есть голова на плечах (и вы хотите там ее и оставить), вы любой ценой будете избегать этих мест.

Пока мы плыли, приготовилась еда. Может, это был ужин, а может, обед – я потерял счет времени. Знаю только, что не завтрак. Поев, мы с Дженин вытянулись на палубе и болтали. На кристально голубом небе не было ни облачка.

Карла то и дело с опаской поглядывала на Каниша, и временами они заговорщически перешептывались. Они как будто спорили, и Карла сомневалась в правильности выбранного курса. Но Каниш не сворачивал с пути, и мы продолжали ход, куда бы ни лежал наш путь.

Взглянув на часы, я обнаружил, что перевалило за полночь. Я был измотан, но заснуть все равно не мог. Тогда Дженин предложила мне спуститься в каюту и завалиться там на одну из коек. Но никто больше делать так не собирался, поэтому и я отказался. Они не будут ложиться спать – тогда и я не буду. Мне изо всех сил хотелось доказать им, что я настроен всерьез и могу быть таким же стойким и выносливым, как они.

Было примерно без четверти час, когда Каниш развернул свой спальник, бросил его на палубу и улегся поверх. Он снял косынку, которую обычно повязывал себе на шею, положил ее себе на глаза и тут же заснул.

Я последовал его примеру, прикрывшись одной из своих футболок. Дженин тоже легла спать. Бодрствовала только Карла – она несла свою вахту.

Часа в четыре утра я проснулся оттого, что Каниш пинал меня под ребра. Я разлепил глаза и сонно посмотрел на него снизу вверх.

– Дежурить, – бросил он. А потом вместо объяснения добавил: – Пассажиров не берем.

Так что пришлось вставать, тащиться в носовую часть корабля и стараться бдеть и бодрствовать, пока остальные спали. Я был уставшим, раздраженным и чуть-чуть обиженным. В то же время было приятно, что мне предложили нести вахту, рассчитывая, что я приму в этом участие вместе со всеми. Мне не нужны были одолжения. Я хотел быть частью команды.

Я простоял так пару часов, наблюдая за косяками небесной рыбы, плавно проплывавшими мимо. Вдали я даже видел похожего на тучу небесного кита. Но настоящих облаков было не видать.

Однажды мне показалось, будто я что-то вижу, и я чуть не перебудил всех, но вовремя понял свою ошибку. Увидел я отнюдь не облако, по крайней мере, не облако пара. Это была туча насекомых под сто метров в вышину, они двигались, как торнадо, закручиваясь в воронку, будто бы пытаясь проделать дыру в воздухе.

Рой прошел на большом расстоянии от нашего корабля. Если бы насекомые налетели на него, у нас были бы серьезные проблемы. Они точно сбили бы нас с курса, и это еще не самое страшное. Известны случаи, когда небесная мошкара залетала человеку в рот и ноздри, в самые легкие. Рой небесных муравьев мог за несколько минут обглодать целую небесную акулу, оставив один лишь скелет. Островитяне живут в паническом страхе перед нашествием этих воздухоплавающих насекомых. Когда на остров прилетает рой, ему кидают мясо, и пока насекомые отвлечены, их травят химикатами или поджигают.

В шесть утра проснулась Дженин – мне даже не пришлось ее будить, – и сменила меня на посту. Я прикрыл глаза и проспал до восьми, когда меня разбудил запах завтрака. Каниш был на камбузе, Карла стояла у штурвала и всматривалась вдаль, поднеся к глазам бинокль.

Сначала я не расслышал ее слов, но повернулся к ней, когда она повторила команду громче и требовательнее.

– Позови Каниша, – сказала Карла. – Передай ему, что они здесь.

– Кто? – не понял я. – Кто здесь?

– А сам как думаешь? Облака.

Она дала мне бинокль. Облака были еще за много километров, еще в нескольких часах ходу. Они были как горы, как скалы, и складывались в фигуры слонов и драконов. Прямо у меня на глазах они меняли форму, как будто лепили себя из глины – творец и творение сразу.

Я спустился сообщить новости Дженин и Канишу.

– Облака! – выпалил я. – Появились облака!

Я не мог скрыть восторга в голосе.

– Как далеко? – поинтересовался Каниш. Он, казалось, не был ни удивлен, ни особенно доволен.

– Карла говорит, еще четыре часа.

Каниш кивнул и снова стал мешать что-то в котелке.

– Хорошо, – только и ответил он.

– Вы не подниметесь посмотреть? – спросил я, думая, что можно бы проявить чуточку больше энтузиазма.

– Сначала завтрак, – ответил он.

Впрочем, ему же все это не впервой. Видимо, в его списке приоритетов завтрак стоял выше.

Я повернулся к Дженин.

– Пойдем вместе на палубу, – попросил я. – Пожалуйста.

Она взглянула на Каниша, молча спрашивая, справится ли он тут без нее. Он только махнул ей рукой – мол, конечно, справится, – смерил меня взглядом, наполовину насмешливым, наполовину презрительным, и вернулся к готовке.

Не очень понятно, что заставляло так биться сердце, но тем не менее оно билось очень сильно. Это же простые облака, в конце концов, а не живые разумные существа. Они не попытаются убежать от нас, им не взбредет в голову оказать нам сопротивление. Они были обычным паром, влажностью, и все, дымкой тумана в верхних слоях атмосферы. Но все равно они вызывали восторг.

По очереди мы смотрели в бинокль. Облака были большими и пушистыми, белыми, серыми, чуть тронутыми розовым. Они постоянно менялись и перераспределялись, не находя себе покоя. Они смешивались и увеличивались, разъединялись и сходились, без конца меняя формы.

– Откуда они берутся?

Дженин посмотрела на меня совсем как Каниш, с той же насмешкой во взгляде.

– Чему ты так радуешься? Ты же не в первый раз в жизни видишь облака.

– Да, но…

Но не высоко над землей, не в широком небесном просторе, когда под ногами и над головой только небо, не в обществе девочки с глазами цвета изумрудов и прекрасным загадочным лицом, перерезанным линиями шрамов, которые делали ее еще прекраснее, еще загадочнее – мне так казалось.

Может, дело было вообще не в облаках. А только в ней. И, может, она это понимала.

Я передал ей бинокль.

– Почему они возникают именно здесь, а не где-нибудь в другом месте?

– Потоки воздуха… температура… влажность. Просто условия должны быть подходящими.

– И они останутся здесь?

– Не обязательно. Иногда облака тают прежде, чем ты до них добираешься.

– И что тогда?

– Надо искать дальше.

– А если ничего не найдете?

– Возвращаться с пустыми руками.

– И что тогда? Если у вас не будет воды и нечего будет продавать?

Она снова посмотрела на меня насмешливо.

– Придется ходить голодными.

Она не шутила? Никто же не ходит голодным в прямом смысле? Не в наше же время. Мое недоверие, должно быть, читалось у меня на лице.

– Понимаешь, Кристьен, – начала объяснять она, – у твоих родителей есть работа, верно? Работа, зарплата, повышения, страховка и пенсионные фонды.

– И что?

– Они работают на небесных торговцев?

– Папа – да. Он администратор. В крупной компании.

– И что будет, если компания потеряет все корабли?

– Такого не может быть.

– Почему нет?

– У них огромный флот – это просто невозможно.

Они присела на поручни и посмотрела в бинокль.

– Всякое может случиться, – сказала она. – Весь мир живет в риске. Никто не застрахован от всего. Тебе кажется, что все стабильно, но это не так. Это лишь иллюзия. Ты думаешь, у тебя под ногами твердая почва, но на самом деле это– облака. А облака могут растаять в любой момент. Ты рискуешь так же, как и мы. Просто ты пока еще этого не понимаешь.

Она повернулась посмотреть на скопление облаков.

Их уже можно было прекрасно рассмотреть даже без бинокля. Они продолжали сгущаться, скучиваться и темнеть. Дженин позвала свою маму.

– Если мы не успеем вовремя, пойдет дождь.

– Знаю.

– Это плохо? – спросил я.

– Ну конечно, плохо. Если пойдет дождь – облаков не станет. Думай головой.

Наверное, я покраснел, потому что Карла засмеялась.

– Не принимай все так близко к сердцу, Кристьен, – сказала она.

– Мы можем идти быстрее? – спросила Дженин.

В этот самый момент на палубу поднялся Каниш, неся в руках котелок с едой и несколько мисок, которые раздал нам.

– Сгущаются тучи, – сказала ему Карла. – Сколько до них, если идти на полной?

– Пару часов, – ответил он. – Но приятного будет мало.

– Полный вперед.

Он пожал плечами и направился к приборной доске у самого штурвала. Поднял заслонки, открывая солнечные панели, потом велел мне подойти и помочь ему, пока он поднимает паруса. Ему стоило позвать Дженин – толку от меня было немного, он и сам понимал это. Но он позвал меня. Мне кажется, он просто желал продемонстрировать, какой я бестолковый неумеха. Но, может, он на самом деле хотел меня чему-то научить. Так или иначе, я запомнил, что нужно делать, и в следующий раз все сделаю правильно.

Еда успела остыть, когда я сел завтракать, но я все равно все съел. Мы шли теперь намного быстрее, так что мне даже пришлось надеть куртку, чтобы не замерзнуть. Корабль вскидывало и перекатывало по волнам воздушных потоков, иногда он резко подскакивал на двадцать, тридцать, а то и пятьдесят метров вверх, а иногда нырял на столько же вниз.

– Спасательный жилет дать? – спросил меня Каниш.

– Я умею плавать, – ответил я.

– Да ладно?

– Умею.

– В открытом небе? В таком течении?

– Ну, с берега – умею…

Он бросил мне жилет.

– Надевай.

Мне было немного неловко, но я увидел, что и Дженин надевает спасательный жилет. Да и вообще, он был прав: мне еще никогда не доводилось плыть при сильном течении, которое может запросто зашвырнуть тебя на двадцать метров в любом направлении, как швыряет перышко ураган.

Тучи отступали назад, но не так быстро, как мы их нагоняли. Серое сгущалось в черное. Я увидел темную пелену, падающую вниз.

– Дождь! – зло пробурчал Каниш, прибавив что-то, подозрительно похожее на ругательство на незнакомом мне наречии. Но дождь шел недолго. Облаков после него осталось еще достаточно, целые массивы облаков, которых хватит наполнить баки до самых краев.

Чем ближе мы подступали, тем сильнее меня захватывало происходящее. Все остальное отодвинулось в сторону, существовали только мы и облака. Мне казалось, что это идеальная охота: она будоражила чувством опасности, в ней была погоня, был риск потерпеть поражение, и самое прекрасное – никто не страдал, не умирал и не был ранен, ничто живое не было уничтожено.

Добычей служила простая вода. Не нужно было пускать в ход нож и перерезать кому-то горло. Воду нужно было просто собрать. Свежую, прозрачную, чистую воду – две трети водорода, треть кислорода с капелькой других элементов. Облака были как отара гигантских мирно пасущихся обросших шерстью эфемерных овец.

Пар продолжал сгущаться. Корабль шел, рассекая воздух. Длинные косы Карлы развевались на ветру. Каниш подошел и встал рядом с ней, положив руку на штурвал, почти касаясь ее ладони, но не совсем.

– Сколько еще? – спросила она.

– Несколько минут. Пойду проверю компрессоры. Эй, ты, – крикнул он в мою сторону. – Поди сюда.

Я пошел с ним проверять аппараты для конденсации.

– Как тебе кажется, все в порядке? – спросил он все с той же насмешливой интонацией.

Я кивнул. Понятия не имею, на что я смотрел и что должен был увидеть, но если Каниш считал, что все в порядке, значит, все было в порядке.

Пока мы проверяли оборудование, я косился по сторонам в поисках Дженин. Она стояла у поручней, козырьком приложив руку ко лбу, чтобы защитить глаза, и смотрела на что-то по левому борту. Не на облака, потому что те были прямо по курсу. Секунду спустя она обернулась и закричала:

– Каниш!

– Чего?

– Посмотри туда.

Мы перевели взгляды влево, туда, куда указывал ее палец. Каниш снова выругался, еще крепче, чем прежде. Карла тоже что-то пробормотала. Она посмотрела на Каниша, и тот махнул рукой, как будто жестом хотел кого-то сглазить или наслать порчу.

– Что такое? – спросил я у Дженин. – Я ничего не вижу. Что происходит? Где…?

Ни слова не говоря, она протянула мне бинокль. Черная крапинка к западу от нас стала различимой и четкой. Это был корабль. Точно как наш.

– Это тоже охотники за облаками, да?

Она забрала у меня бинокль и снова посмотрела в него.

– Вроде того, – ответила она.

– Куда они направляются? – глупо спросил я.

– А сам как думаешь? – огрызнулась она.

Тут я понял, что это уже не просто охота. Это еще кое-что. Это гонка. Соревнование, кто первый достигнет облаков. Две команды охотников, нацелившиеся на один улов. Уступать не входило ни в чьи планы.

16. Беспощадная конкуренция

Мы смотрели, как приближается чужой корабль. По конструкции он был похож на наш, только его резервуары для воды были залатаны и запаяны – вероятно, их недавно повредил метеоритный шторм. Весь корпус судна был измят выбоинами.

Мы были почти на одинаковом расстоянии от облаков. Второй корабль несся, как и мы, на всех парусах, настежь распахнув все солнечные панели. На нем были решительно настроены добраться туда раньше нас.

– Можно прибавить скорости? – спросила Карла.

Каниш покачал головой.

– Нет. Но у нас преимущество в парусах.

То есть ветер дул в спину нам, а не им. Они шли галсом: это значит, паруса их ловили ветер под небольшим углом, потому скорость у них была ниже, хотя, с другой стороны, до облаков было уже рукой подать.

– Ты их знаешь? – спросила Карла. – Узнал корабль?

Каниш покачал головой и крепче вцепился в штурвал.

Дженин снова поднесла к глазам бинокль и настроила резкость. С негодованием она опустила бинокль.

– Никакие они не охотники. Они варвароны, – сказала она.

– Ты уверена?

Мать взяла у нее из рук бинокль, посмотрела в него сама, потом повернулась к Канишу и кивнула.

– Она права.

Каниш снова выругался. Он потянулся к ножу у себя за поясом, как бы убеждаясь, что он под рукой на случай необходимости.

– Варваро-кто? – переспросил я у Дженин.

– Так мы называем таких, как они – обобщенно. Другими словами, разбойники, пираты, головорезы. Дикари. Никаких традиций, никакой культуры. Вот мы их так и называем.

– Они ваши конкуренты?

– Можно и так сказать.

– И что?

– С ними нельзя договориться. Они не настоящие охотники за облаками – не то, что мы. Они абсолютно беспринципны и украдут все, что плохо лежит.

– В каком смысле?

– В таком, что они попытаются стащить эти облака во что бы то ни стало. Им все равно, доберутся они до них первыми или вторыми.

– И что нам делать? – наивно спросил я.

– Помешать им, естественно.

– Но как мы их остановим?

Они все втроем уставились на меня, но никто не сказал ни слова. Единственный ответ я получил от Каниша, который извлек свой нож, подушечкой большого пальца проверил, достаточно ли остро заточено лезвие, и только потом снова сунул его за пояс.

Охотники за облаками обычно знают друг друга, к тому же все они, за редким исключением, общих корней. Исключения бывают. Купить рыбацкую лодку, снарядить ее и пуститься на поиски облаков может любой желающий. Что номинально и делает человека охотником за облаками. Да только на практике все несколько сложнее.

Во-первых, немаловажную роль играет признание. Если другие охотники за облаками не сочтут вас полноправным охотником или решат, что вы не обладаете соответствующими знаниями традиций и обычаев, они, конечно, не станут вам препятствовать, но и помогать вам, окажись вы в беде, тоже не станут. В их глазах вы не будете боевым товарищем. Вы будете браконьером, вором.

И самое важное, они не станут играть с вами по правилам. Будут уводить облака прямо у вас из-под носа, и ничего вы с этим не сможете поделать.

Каких-то конкретных правил не было, но существовал неписаный, единогласно одобренный кодекс, который складывался долгие годы и служил для того, чтобы свести возможные конфликты к минимуму.

Первое: облака принадлежат всем. Когда их в изобилии, никаких споров возникать не должно. Если облаков достаточно на всех, каждый охотник имеет право на свою долю.

Но когда облака скудны и их едва хватает на то, чтобы заполнить баки на одном корабле, тогда право на них закрепляется за тем, кто первым достигнет их и включит свои компрессоры. Остальные корабли обязаны отступить. Это соглашение существовало всегда, и ему обычно подчинялись беспрекословно.

Но правила соблюдают не все. Вода есть вода, как ни крути. Она стоит денег, и поэтому всегда существует угроза пиратства. И сейчас мы могли в этом убедиться собственными глазами. А против лома, как ни прискорбно, нет приема. В открытом небе не действуют настоящие законы. Конечно, существуют определенные международные постановления, но у властей редко получается следить за их исполнением. Законы островов не вполне применимы здесь, где нет острова, к которому можно их применить. Единственными людьми, кто мог защитить наши интересы, были мы сами.

Карла спустилась в каюту, а когда вернулась, у нее из-за пояса тоже торчал нож.

Я задумался, не лучше ли мне было остаться дома. Каниш, видимо, тоже об этом подумал.

– Не нужно было его брать, – пробормотал он Карле, полагая, что я не слышу. Но я услышал.

– Он ее друг, – ответила Карла. – Она слишком много времени проводит одна. Он хотя бы ее сверстник.

Каниш отвернулся и сплюнул за борт.

– Водить дружбу с островитянами! Ходить в школу! – процедил он. – Толку-то? Чему она там научится, чему не может научиться здесь? Не класть локти на стол?

– Такому, о чем тебе никогда не узнать, – сказала Карла.

– Мне и не нужно, – парировал Каниш.

– Ну конечно, потому что только вот этим ты и будешь заниматься всю жизнь, – не выдержала Карла.

– А чем она будет заниматься? – спросил Каниш сердито и вздорно. – Где она еще нужна теперь, это со шрамами-то на лице? Слишком поздно. Она меченая, и ты это знаешь. Она чужая, где бы ни оказалась. Изгой, как и мы все.

– Этого хотел ее отец, а не я, – ответила Карла. – Мы ссорились из-за этого. Я говорила ему, что она еще слишком мала, что это плохая традиция, пережиток прошлого. Это должно прекратиться. Мы должны прекратить это.

– Что сделано, то сделано. Тут уже ничего не изменишь, – сказал Каниш. – Она охотник за облаками, и всегда им будет, как ты и я. На ней наша печать. Куда ей податься? На каком острове ей будут рады? Куда бы она ни направилась, ее шрамы расскажут о ее прошлом. Она – охотник за облаками. А они все пьют воду и свысока смотрят на тех, кто собирает ее для них. Не могут обойтись без нас, но считают нас варварами.

– Предрассудки созданы для того, чтобы побеждать их, – ответила Карла твердым, как кремень, голосом.

– Ха! – На Каниша ее слова не произвели впечатления. – Пойми, – продолжил он, – никто никогда не закроет глаза на ее шрамы, точно так же, как никто не закроет глаза на мои татуировки и цвет моей кожи.

– Она у нас одного цвета, – заметила Карла.

– Вот именно.

– На свете тысячи островов, и на них живут люди с тысячами оттенков кожи. Место найдется для каждого.

– Кроме нас. Мы охотники. У охотников нет дома. Только дорога да небо. Это у нее в жилах, как и у нас с тобой.

Карла ответила не сразу, а потом заговорила тихим голосом, будто разговаривая сама с собой.

– Если бы в будущем она встретила островитянина и вышла замуж, то, возможно, ее дети…

Я подумал тогда: я же островитянин. Я юн и холост. А что, если…

Каниш пожал плечами.

– Возможно… – он обернулся посмотреть на второй корабль. – Но кто возьмет такую в жены?

Дженин их не слышала – она была у другого борта. Зато я слышал каждое слово. Раньше я никогда особо не задумывался о том, что шрамы, украшавшие их лица, были не просто обрядом и орнаментом. Они ведь вычеркивали их из остальной жизни. Собственными руками они обособляли себя, как будто без изгнания, без отсутствия альтернативы, без неодобрения окружающих не может быть и самого охотника за облаками.

Да, человека с подобными шрамами нельзя было увидеть на спокойной и благополучной кабинетной работе или за банковским окошком. Самый их внешний вид распугает клиентов. А уж перспектива одеть Каниша в костюм и повязать ему галстук… с тем же успехом можно нарядить так акулу, смотреться будет одинаково органично. Возможно, небесная акула произведет даже лучшее впечатление, и чувствовать себя будет комфортнее.

Нет, даже если бы Каниш отказался от вечной погони за облаками и стал бы образцовым госслужащим, он все равно пугал бы окружающих своим внешним видом. Едва завидев его шрамы, вы немедленно уплатите все подоходные налоги, даже не уточняя, верна ли сумма.

Дженин обернулась. Я взглянул на нее. Возможно, она и слышала. Возможно, они не сказали ничего для нее нового. На мгновение ее лицо стало печально, и она провела пальцами по шрамам на щеках. Я попытался представить ее без них. Но ведь тогда она была бы такой же, как все, самой обычной девушкой – или я не прав?

Даже без них она все равно была бы ни на кого не похожа. Уверен, я бы обратил на нее внимание среди тысяч других лиц вне зависимости от шрамов. В ней было что-то… что-то в ней было. Что-то необычное, что-то вольное. И эти изумрудные глаза.

Или все это шло в одном комплекте: шрамами ты расплачивался за свободу, но именно свобода ставила на тебя печать чужака, обрекала на вечные скитания и, по сути, на изгнание и одиночество. Похоже, в жизни каждый плюс идет под руку с минусом, и даже свобода не дается просто так. Даже у нее есть своя цена.

– Дженин…

Мне хотелось что-нибудь сказать ей, как-то подбодрить и утешить.

– Что?

– Твои шрамы… Я считаю, они делают тебя… особенной.

(Все не то. Криво. Совсем не то я хотел сказать.)

– Они делают меня пугалом, Кристьен. Я и есть пугало. Увечное, уродливое пугало. Разве не так все считают?

– Да нет. Нет. Что ты. Нет.

– А вот и да. Я сама слышала.

– Только не я. Вовсе я так не считаю. Ты очень красивая.

Она стояла и смотрела на меня своими пронзительными зелеными глазами.

– Кристьен, – сказала она просто, – не говори глупости.

Она ушла на нос часть корабля и села там в одиночестве. Я не стал ей мешать. Что мне было сказать? Как она могла считать себя уродливой? Я в жизни не видел никого красивее ее.

Я подошел к ней попозже. Боковым зрением я видел паруса. Наши соперники неслись во весь опор, на раздутых поднятых парусах, с распахнутыми настежь солнечными панелями.

– Расскажи мне об этих варваронах, – попросил я. – Кто они такие? И что это за слово?

Я никогда не слышал его прежде, но даже совсем незнакомые слова могут означать самые понятные вещи.

Дженин рассмеялась.

– Это соединение двух слов, – объяснила она. – Гибрид варвара и фанфарона.

– Фанфарона?

– Я думала, это ты у нас умный.

– Невозможно знать все на свете. Только дураки считают, что можно.

– Фанфарон – это жалкий человек. Позер. Клоун. А варвароны ненадежны, непредсказуемы и нередко кровожадны.

Другими словами, разбойники и головорезы, как я и думал.

– А как эти варвароны зовут охотников за облаками? – поинтересовался я.

Она или не знала, или предпочла не отвечать.

– Почему бы тебе самому у них не спросить? – предложила она. – Мы скоро поравняемся.

Мы и впрямь нагоняли их, а вскоре были уже метров на двести впереди. Мы вошли в первые внешние хлопья облака. Я протянул руку, пытаясь коснуться его. Хотя это и невозможно. Облака же ведь не больше, чем призраки воды.

– Подержи штурвал.

Каниш оставил управление и направился к компрессорам. Мы вошли в гущу облака. Каниш включил насос, и машина ожила.

– Все. Готово.

Мы первыми достигли гряды. Мы обозначили свое первенство. Вопрос в том, признают ли это соперники? Развернет ли теперь их экипаж свой корабль и позволит ли нам тихо и спокойно собрать воду?

Ответ не заставил себя долго ждать.

И ответом было однозначное «нет».

17. Крайние меры

Окутанные туманом, они теперь были все равно что невидимы. Их корабль затерялся в облаке. Но мы услышали рев мотора, за которым последовал гул другого компрессора.

– Эй, вы! – прокричал в туман Каниш. – Выключите сейчас же!

То ли они не услышали, то ли притворились, что не слышат, но гул не прекратился.

Я снова протянул руку в облако. Рука пропала, а потом снова появилась. Наверное, о чем-то похожем шла речь в книгах прежнего мира, где описывали человека, впервые увидевшего снег. Наполовину чудо, наполовину нелепость. От этого хотелось смеяться.

Дженин заметила меня и улыбнулась моему непомерному удовольствию от такой обыденной, с ее точки зрения, вещи.

Другой корабль оставался по-прежнему скрыт из вида – незримый, но слышимый даже сквозь перестук наших собственных компрессоров. Они крали наши облака, нашу воду. Неужели Каниш так и спустит им это с рук? Его не назовешь всепрощающим типом. Однако ни он, ни Карла даже не пошевелились, чтобы помешать им.

Потом Каниш сделал странное. Он отключил наш компрессор. Но зачем? Что он задумал? Неужели вот так сдался, позволяя им забирать все, уступая им трофей? Потом я догадался, что он собирался выследить скрытое в облаках судно по шуму его двигателей.

– Сюда.

Карла кивнула и направила корабль в нужную сторону. Гул чужого компрессора и звук работающего насоса стали слышны отчетливее. Облако вокруг нас еще сильнее сгустилось. Теперь оно было таким темным и серым, что даже палубу было видно с трудом. Дженин то исчезала, то появлялась снова. Вот она здесь, и вот ее уже нет – как видение.

Я покрылся мурашками. Было холодно, и одежда моя совсем промокла. Внешнего мира больше не существовало: был только туман, плотный, немой, скрывающий, глушащий любые звуки, как плотная штора. Даже пульсация чужого компрессора доносилась как будто из-за стены. Потом неожиданно в поле зрения возник и тут же пропал темный силуэт.

– Ага!

Карла крутанула руль, преследуя пропадающую тень.

– Эй, вы! – позвал Каниш.

Ответа не было. Молчание. Может, они думали, что если не обращать на нас внимания, мы просто уйдем.

Но Каниш был не из тех, кто просто уходит.

Жестом он велел Карле снова развернуться. Она так и сделала, и Каниш вскарабкался на поручни, одной рукой держась за реи. Снова из тумана возник второй корабль. Теперь можно было различить силуэты трех человек на борту. Они были похожи на призраки.

– Ровно держи.

Каниш достал из-за пояса нож. Он поймал равновесие на поручнях, привстал на мыски, отпустил канаты – и прыгнул. Он нырнул в облако и был таков. Туман опять сомкнулся вокруг нас.

Карла удерживала корабль. Дженин подбежала к ней и остановилась на том месте, откуда сиганул Каниш. Я встал рядом с ней. Мы прислушались. Были слышно только биение наших сердец да слабый шум компрессоров, а потом…

Голоса. Громкие, сердитые. Звуки ругани. Я явственно слышал Каниша. Он спрашивал у кого-то с чужого корабля, что они о себе возомнили, и неужели они не в курсе законов и обычаев. Потом раздались другие голоса, они возражали, не соглашаясь с его заявлением о том, что право первенства принадлежит нам, потому что мы шли быстрее и раньше дошли до места.

Спор начал набирать обороты. Послышались крики, угрозы и звуки драки.

Снова стало тихо. Замер их компрессор. Потом раздался возмущенный, негодующий возглас. Потом снова наступила тишина, и густое облако зашевелилось вокруг нас. Я вымок и задрожал еще сильнее, и от холода, и от волнения.

Каниш. Что с ним? Что он натворил?

Наш корабль резко содрогнулся от столкновения с другим судном, нос которого на мгновение показался из тумана. Оба судна скользили друг рядом с другом, и в какой-то момент я разглядел на канатах соседнего корабля человеческую фигуру. Тень прыгнула в нашу сторону и мягко приземлилась у нас на палубе. Не медля ни секунды, Карла выкрутила штурвал, делая крутой поворот, и второго корабля снова не стало. С умолкшим компрессором он дрейфовал прочь.

Каниш вернулся. Его лицо блестело от воды, по лицу расползлась улыбка. Он вытер о повязку на шее и сунул себе за пазуху свой нож. Карла вопросительно посмотрела на Каниша. Вместо ответа тот провел пальцем себе по горлу, как бы перерезая его, и усмехнулся. Карла тоже улыбнулась в ответ в знак одобрения, мол, хорошо сработано. Каниш пересек палубу и снова включил компрессоры. Теперь это был единственный звук. Никакого соперничества. Все соперники были устранены.

Мне стало не по себе. Уже не из-за качки. Это была старая, добрая, идущая из самого нутра тошнота. Я подошел к поручням и посмотрел вниз, надеясь увидеть наконец синее небо и почувствовать солнце.

Это они были варварами. Они. Каниш. Каниш перерезал горло человеку. Убил его за право обладать кучкой облаков, которые, по сути, должны принадлежать всем. Каниш убил человека, а Карла одобрила это. Может, Каниш прирезал всех троих, не только капитана. Он на это способен, пожалуй.

Я бросил взгляд на Дженин. Она стояла и смотрела, как клубы пара набиваются в раструбы компрессора, который втягивал облака в свои легкие, как курильщик втягивает дым. Она тоже выглядела совершенно безмятежно, как будто произошло рядовое событие. Возможно, так и было.

Я перевел взгляд на Каниша. Он достал свой нож и вырезал у себя на руке новую полосу, которой потом предстояло превратиться в шрам. Как стрелок делает зарубки на стволе оружия: по одной на каждого убитого.

Я отвернулся. Как бы я хотел оказаться дома! Как бы я хотел никогда не приезжать сюда! Я знал, что в небе законы не действуют, но чтобы так… Я бы хотел, чтобы меня вырвало – я пытался, но ничего не выходило. Я повернулся ко всем спиной и положил голову на холодные перила. Волосы были мокрыми от облачного пара. Я ненавидел их всех, включая Дженин. Как Каниш мог так поступить? Убить человека из-за бака воды? И остальные поощряют такое? Может, мама и была права. Может, в глубине души все они дикари.

– Кристьен? Что с тобой? Тебе плохо?

Рядом стояла Дженин. Я ей не ответил.

– Да что случилось? Ты весь бледный, тебя укачало?

Я поднял голову и посмотрел на нее. В ее глазах читалось искреннее сочувствие, на лице было написано беспокойство. Ее лицо, как и мое, было мокрым от влаги. Капли воды поблескивали в ее косах маленькими бриллиантовыми шариками.

– Как вы… как он…?

– Что? О чем ты? Что?

Она искренне не понимала, о чем речь, и от этого было еще хуже. Она растерялась. Каниш только что убил человека, перерезал ему глотку из-за спора о паре облаков, вернулся гордый, еще и ожидая похвалы и поздравлений, которые не заставили себя долго ждать. Как будто так и надо. А ей невдомек, чем я расстроен.

– Как он мог?

– Что? Кто?

– Каниш. Как он мог так?

– Он защищал нас. Мы должны бороться. Всегда уметь постоять за себя. Иначе нам конец. Стоит лишь раз сдать позиции – и пиши пропало.

– Почему нельзя было поделиться?

– Таков обычай, это закон неба. Мы были первыми. Облака – наши. Они знали, что правда не на их стороне.

– Но совершить такое…

– Какое – такое? О чем ты? Что такого ужасного произошло?

Я с нажимом провел пальцем по горлу, подражая жесту Каниша и вкладывая в него весь его смысл.

Дженин посмотрела на меня сперва с недоумением, потом как будто с обидой, и наконец с изумлением. Она расхохоталась. Каниш и ее мать посмотрели на нее, не понимая, что вдруг на нее нашло.

– Честное слово, Кристьен, – сказала она, – у тебя слишком бурное воображение. Мне кажется, ты перечитал книжек.

– Книжек много не бывает, – ответил я кисло, потому что мне не нравится, когда надо мной смеются, а я еще и не понимаю, почему. Что смешного в убийстве человека?

– Тогда пора переходить на другие книжки, – посоветовала она. – Что-нибудь не такое кровожадное. Каниш! – позвала она через всю палубу. – Иди-ка сюда!

– Я занят, – огрызнулся он, хотя насколько я мог судить, всю работу за него делал компрессор. А он только любовался на свой новый шрам и сравнивал его с остальными, не уступает ли тот им.

– Нет, правда, иди сюда!

С выражением любопытного кота он прошлепал по палубе.

– Ну?

Дженин ткнула в меня пальцем.

– Ни за что не угадаешь, что, по мнению Кристьена, ты сделал.

– Ну?

Дженин провела пальцем себе по горлу.

– Ну да, – проговорил Каниш. – Так и есть. И что такого?

– Скажи ему, что ты перерезал, – сказала Дженин.

– Компрессорный шланг, естественно, – ответил Каниш. – Что же еще?

Мне стало так стыдно, что я весь залился краской. Даже в окружающей нас серости облака мои щеки наверняка пылали ярче маяка.

– Он думает, ты перерезал горло капитану! – воскликнула Дженин.

Каниш посмотрел на меня с выражением отвращения на лице и покачал головой.

– Болван, – только и сказал он. Потом зашагал обратно к компрессору проверять его работу.

Так я себя и чувствовал. Последним болваном. Таким, что хоть медаль давай.

– Даже не знаю, как извиняться… – пролепетал я.

– Вот и не извиняйся, – перебила Дженин.

– Я его обидел? – спросил я.

– Вряд ли, – ответила она. – Не должен был. Его не так-то просто обидеть. Он еще и рад будет, что ты считаешь его способным на такое.

– Он, наверное, и впрямь способен, да? – спросил я.

Она пожала плечами вместо ответа, мол, а сам-то как думаешь?

– В общем, мне все равно очень жаль.

– Ну да, зато теперь ясно, какого ты о нас на самом деле мнения, да?

– Нет-нет, честное слово, нет… Я ничего такого не думал, просто… недопонял.

Дженин опять пожала плечами, как будто это все равно не играло никакой роли.

– Может, в следующий раз попробуешь думать о нас лучше, – сказала она. – Чуть больше доверия не помешало бы.

– Да, я попробую… то есть буду…

– Расслабься, я же просто дразню тебя, – сказала она.

Чаще всего я не знал, как ей отвечать. Я хотел хоть что-то сказать, но ничего не выходило, и я боялся ляпнуть что-нибудь не то.

Она уселась прямо на палубу и похлопала по полу, приглашая меня присесть с ней. Я плюхнулся рядом.

– Поверить не могу, что ты такое подумал, – сказала она. – Ты сам-то в это верил?

– Ну, понимаешь…

– Чтобы Каниш – перерезал кому-то глотку?

Я посмотрел в его сторону. Он тоже сидел сейчас на палубе в позе лотоса, затачивал нож небольшим камнем и полировал тряпкой лезвие.

Улыбайся, сколько хочешь, Дженин. Может, ты и знаешь его намного лучше, чем я, но все равно мне кажется, что он способен перерезать человеку глотку. Честно говоря, я не удивлюсь, если окажется, что глотку-другую он уже перерезал и планирует при первом удобном случае перерезать еще парочку, пока никто не будет видеть. Да, мне он казался вполне себе опытным и знающим свое дело головорезом.

Я поймал себя на том, что моя рука непроизвольно потянулась к шее, и пальцы боязливо трогали кадык. Каниш поднял на меня взгляд и застал меня так, с рукой, опасливо вцепившейся в горло. Он усмехнулся мне белозубой хитрой улыбкой и продолжил начищать нож.

18. Насекомые

Мы болтались в холодном сыром тумане, и компанию нам составлял только шум компрессора. Другой корабль давным-давно пропал из виду. Постепенно облако вокруг нас, вытянутое из неба, прохудилось. Я почувствовал, как до нас начинает дотягиваться тепло, и вокруг, как прорехи на ткани, постепенно расползались пятна синевы.

Послышался булькающий звук. Каниш отключил компрессор, и в мире снова стало тихо. Вода немного перелилась через край и выплеснулась на палубу. Каниш отсоединил от аппарата шланг и слил из него остатки воды в кружку.

– Ну как? – спросила Карла.

Он попробовал воду на вкус, остался доволен и передал кружку ей. Она затем передала воду Дженин, а та, в свою очередь, мне. Вода оказалась свежей и ледяной, с легким непознаваемым привкусом, то ли какого-нибудь минерала, то ли попросту неба. По моей оценке, это была первоклассная десертная вода. Хотя меня сложно назвать экспертом.

Если верить часам, наступила очередная ночь, но на освещении это не сказывалось. Вода была собрана, и пришла пора спать. Карла развернула корабль и взяла курс домой. Мы спали и, как и прежде, по очереди дежурили.

Карла не стала спать на палубе, а спустилась в каюту. А потом была моя очередь нести вахту. Каниш тоже ушел вниз. Думаю, ему просто хотелось спрятаться от дневного света и нормально выспаться в темноте.

Когда Каниш сменил меня на посту, я развернул спальник на палубе. Накинул на глаза футболку, но заснуть не мог. Так что я убрал ткань с лица и просто лежал, ощущая ход идущего по небу корабля.

Я повернулся посмотреть на Дженин, которая спала, свернувшись калачиком. Мне захотелось быть к ней поближе, так что я пополз через палубу, извиваясь в своем мешке, как куколка в коконе, убеждая себя, что каждая куколка внутри – бабочка, надо только дать ей время и возможность вылупиться.

Теперь я был совсем близко. Так близко, что почти слышал ее дыхание. Но я придвинулся еще поближе – чтобы уловить запах ее волос, рассмотреть, как глазные яблоки вращаются под ее закрытыми веками, пока она видела сны.

Внезапно она заворочалась во сне, резко вскинув руки и ноги, при этом неслабо засадив мне рукой по голове и коленом – в живот. Я вскрикнул и, потирая нос и сгибаясь пополам, отвернулся.

Боль не проходила целых несколько минут. Только тогда я услышал тихое хихиканье. Я приподнял голову и посмотрел на Каниша, облокотившегося на штурвал. Он все видел.

– В следующий раз спроси разрешения, – сказал он, посмеиваясь. – Знаешь, в чем твоя беда, парень? Ты слишком стараешься.

Но насколько я мог судить, Дженин крепко спала. Я не думал, что она ударила меня намеренно. Я полежал немного, глядя в небо. Каниш ушел в носовую часть судна. В своем мешке я подвинулся к Дженин поближе.

– Дженин…

– Да?

– Ты спишь?

– Сплю и вижу сны.

– Дженин…

– Чего?

– Тебе когда-нибудь бывает одиноко?

Она повернулась ко мне лицом и открыла глаза.

– Иногда. А что?

– Одиноко, даже когда на самом деле ты не одна?

– Иногда.

– Мне тоже. – Мы помолчали. – А сейчас тебе одиноко?

– Чуть-чуть.

– Мы могли бы обняться, – предложил я. – Тогда нам не будет так одиноко. Согласна?

Она вздохнула.

– Наверное, Кристьен, – сказала она. – Наверное, согласна.

– То есть – можно?

– Да. Можно.

Так что я подвинулся еще ближе и обнял ее одной рукой, и она накрыла мою руку своей. И мы заснули.

Но спали мы недолго. Когда я проснулся, ее рядом не было. Только ее спальный мешок лежал на палубе.

А разбудил меня сильный грохот. Удары сыпались один за другим, сотрясая корабль. Мне почудилось, что мы падаем по небу вниз, потеряв баланс, и стремглав валимся навстречу палящей печи солнца.

Так оно и было.

– Эй, парень!

Мне под ребра впились пальцы ног Каниша. Это, похоже, было его излюбленным методом привлечения моего внимания. Зевнув, я посмотрел на него.

– Что?

В руках он держал багор.

– Бери и принимайся за работу. У нас гости.

В полудреме я кое-как поднялся на ноги. Осмотрелся. Дженин стояла у штурвала, Карла – у поручней. Перегнувшись через них, она орудовала ломом, старательно сбивая что-то с корпуса корабля.

– Что случилось?

Я подошел к перилам, посмотрел вниз и тут же получил ответ на свой вопрос. Оттуда выглядывало самое отвратительное и уродливое создание, что мне доводилось видеть. Словно огромный клоп или вша-переросток. Их, снятых под микроскопом или увеличительным стеклом, я видел на картинках. Но для этих созданий никаких микроскопов не требовалось. Ни на какой картинке не изобразить их во всей красе.

На меня смотрела обвисшая, в рытвинах, морда со складками шкуры на подбородке, острым и тонким, как бур, хоботком, двумя парами усиков, и в довершение картины – парой сверкающих бессмысленных глазок. Туловище у существа было чем-то средним между туловищами жука и слизня. То тут, то там из-под кожи торчали клочья жесткой, спутанной шерсти. Лапок у него было явно больше, чем может быть необходимо живому существу.

– Кто это? Какие-то небесные всадники? Я никогда таких не видел.

– Нет, – ответил Каниш. – Это блохи.

– Откуда они взялись?

– Откуда мне знать! Отцепились от спины какого-нибудь небесного кита, да мало ли.

Когда слышишь о китовых блохах, начинаешь особенно ценить то, что у тебя есть руки. Это же такое преимущество – иметь руки, пальцы и возможность почесаться, превращая раздражающий зуд в удовольствие. Это почти наслаждение – хорошенько почесаться, если сильно свербит.

Когда ты небесный кит в бескрайнем небе, в которого вцепился такой паразит, норовящий зарыться под кожу, у тебя нет никакой возможности избавиться от него, и остается только терпеть эту пытку, пока не подвернется что-то, обо что можно потереться, или услужливый небесный клыкач не возьмется тебя почистить.

Когда небесные киты заболевают и умирают, они падают вниз к солнцу. Иногда они ныряют туда специально, чтобы положить конец своим мучениям.

– У этих блох и крылья есть! – удивился я.

Я меньше всего ожидал увидеть прозрачные надкрылья и трепещущие крылышки под ними. Блохи были огромными, не меньше метра в длину. Если такая опустится на тебя, или вонзит в тебя свой хоботок, или ее мерзкая клыкастая морда…

– Отгоняй их! Они хотят пить, это вода их привлекла.

Блохи пытались пробурить корпус корабля прямо до резервуаров. Хоботками они пользовались как долотом.

– Как это делать?

– Вот так.

Каниш взял багор, просунул его между блохой и досками и отковырнул гадину. Блоха падала пару секунд, а потом раскрыла крылья, взлетела и уселась на прежнее место.

– Ну а если это не помогает…

На этот раз он замахнулся багром – чтобы бить насмерть, а не отгонять. Острие опустилось и вошло твари прямо между головой и грудью. Блоха содрогнулась, ослабила хватку и отпала. Теперь уже насовсем. Карла с ломом отбивалась от остальных насекомых. Дженин вела корабль, не давая ему сбиться с курса.

Я робко выглянул за борт и выбрал блоху для атаки. Несмело протянул к ней багор. Блоха посмотрела на меня и усиком отмахнулась от багра. Я старательно продел под нее багор и попытался отодрать ее, но она была как намертво приклеенная.

– Не нежничай, – фыркнул Каниш. – Избавься от нее.

Я отвел багор, чтобы сделать замах. На этот раз я опустил острие со всей силой, на какую был способен.

Послышался отвратительный звук, не менее гадкий, чем внешний вид насекомого. Гадина срыгнула и посмотрела на меня как-то укоризненно, ожесточенно дергая усиками и отчаянно пытаясь зацепиться лапками за борт. С ужасным пронзительным криком она стала падать вниз, оставляя за собой следы крови. Кровь была желтого цвета.

Два изнурительных часа ушло на то, чтобы избавиться ото всех блох. После них корпус корабля стал липким и склизким, и в тех местах, где они присосались к лодке, остались желеистые лужицы. Стоял запах гнили и падали, который еще долго не выветривался, как будто тоже прицепился к кораблю и плыл вместе с нами.

Я накачал воды и вымыл руки. Когда я отскребал остатки желтой гадости с ладоней, ко мне подошел Каниш и похлопал меня по спине.

– Хорошо, однако, поработали! – сказал он. – Хорошо!

Что ж, его представление о хорошей работе явно не совпадало с моим.

– С ракушками еще хуже, – добавил он.

У меня в голове не укладывалось, как такое вообще возможно.

– Как прицепятся к спине – вот веселье-то!

Он усмехнулся себе под нос каким-то своим счастливым воспоминаниям о схватке с ракушками. Потом он удалился к себе в каюту. Ну, хотя бы он не презирал меня так, как раньше.

Позже я увидел его, когда он делал зарубку на мачте. Таких там было уже очень много. Целая россыпь решеток – четыре вертикальные полоски, одна поперечная диагональная. Я спросил у Дженин, что они означают.

– Столько он убил.

– Чего убил?

– Небесных блох. И других тварей.

– Он что, делает зарубки всегда, когда избавляется от чего-то?

– В принципе, да, – ответила она.

На других частях корабля я видел и другие зарубки. Я решил, что они не имеют никакого отношения к зарубкам на мачте, но означают что-то еще. Я не стал спрашивать, что именно. Мне совсем не хотелось знать. Может, это были ракушки – впечатляющее число, если так. Известно, что они бывают размером чуть ли не с человека, и говорят, им ничего не стоит раздавить тебе грудную клетку.

Я никак не мог выкинуть из головы небесных блох, и то, что блоха может сесть на тебя и заключить в свое мерзкое объятие. Надеюсь, у тех, кого мы убили, не осталось друзей, которые решат отомстить. Впрочем, наверное, у блох и не бывает друзей, а только соперники.

– Скольких ты убил? – спросила Дженин.

– Пятнадцать. Может, двадцать. И стряхнул еще больше.

– Неплохо. Мы еще сделаем из тебя охотника за облаками.

Она и не догадывалась – возможно, она говорила вовсе не всерьез, – но именно эти слова мне нужно было услышать.

19. Дома

До самой последней минуты я и не вспоминал об уроках. Дом уже показался на горизонте, и мы сидели на палубе, торопливо решая примеры. Мы закончили за пять минут до того, как причалили.

Стоило только пришвартоваться, и Каниш сразу отправился искать торговцев водой, чтобы привести одного на корабль. Мы с Дженин в это время прибирались на палубе.

Вскоре появился торговец. Тучный коротышка определенно запыхался, пытаясь поспевать за Канишем. Вразвалку он поднялся по трапу, поклонился Карле и присел с ней рядом, выжидая, пока Каниш наберет в кувшин воды из резервуара. Каниш вернулся с кувшином и двумя кружками, которые поставил между ними на палубе.

Карла разлила воду и протянула одну кружку торговцу. Он взял кружку из ее рук. Принюхался. Присмотрелся с напускным неудовольствием. И только потом осторожно поднес к губам. Отхлебнул, прополоскал рот и с гримасой проглотил воду.

– Гмм… – протянул он. – Что ж…

– Ну? – спросила Карла. – Сколько дадите?

– Что ж, – вздохнул торгаш, – мне от воды такого разлива толку мало, но думаю, я могу помочь вам и сбыть ее с рук. Вдруг кто-нибудь купит! Для мытья она вполне сгодиться, или, может, умываться, или там цветы поливать.

Глаза Каниша сверкнули. Торговец прекрасно понимал, что это вода отменного качества, но не мог не попытаться сбить цену. Это даже не привычка – это уже инстинкт.

– Не нравится, – процедил Каниш, – скатертью дорога. Найдем другого покупателя. Я могу продать воду частнику на раз-два.

И Каниш щелкнул пальцами прямо под носом у торгаша. Тот и бровью не повел. Он привык к ожесточенным торгам, он жил ими. Это был его хлеб с маслом.

– Каниш! – одернула Карла, призывая его держать себя в руках.

Каниш отошел в сторону, предоставляя ей решать вопрос. Начались затяжные переговоры. Торгаш снова попробовал воду. Согласился, что да, со второго глотка вроде не так уж плохо. Пить можно. Не «первоклассная десертная», конечно, но вполне приличная.

Так все и продолжалось, пока они не договорились о цене. Они пожали друг другу руки, и торговец ушел. Вскоре он вернулся в сопровождении своих рабочих. С собой они привезли большую бочку, которую подсоединили к корабельным бакам и осушили их. Потом торговец заплатил Канишу, Каниш пересчитал деньги – дважды, – и на том они разошлись.

И мне пора было уходить. Я поблагодарил охотников за то, что взяли меня с собой – как меня всегда учили.

– Не за что, Кристьен, – сказала Карла.

– Тогда увидимся завтра, – обратился я к Дженин.

– Конечно. Надеюсь, тебе понравилось.

– Понравилось.

– Тогда мы в расчете за гостеприимство.

– Пусть это не останавливает тебя, если решишь снова меня пригласить, – сказал я.

– До завтра, Кристьен.

Я кивнул Канишу. Он кивнул в ответ, чуть заметно. А может и не кивнул. Может, из-за качки на корабле мне так показалось. Потом я помахал им рукой на прощание и направился домой, со спальником за одним плечом и рюкзаком за другим.

Я шел по знакомой дороге, мимо знакомых мест и людей. Вскоре в поле зрения показался и мой дом, и сразу за ним – дивная панорама бескрайнего неба и далеких островов.

Мама возилась в своем маленьком садике. Из дырочек лейки в ее руках текли ручейки воды. Нужно иметь хороший достаток, чтобы позволить себе сад и бассейн, пусть даже только наполовину наполненный водой. Папа сидел и читал газету с напитком в руках. Он поднял голову и заметил меня, помахал мне рукой и окликнул маму.

Мне показалось, что я уже не являюсь такой неотъемлемой частью этой семьи и этого дома, как раньше. Я побывал там, где они не бывали никогда, видел чудеса, которых они не видали. Наверное, так это и случается: мало-помалу ты взрослеешь, мало-помалу отдаляешься от привычных вещей. А в один прекрасный день понимаешь, что отлепился от этого всего окончательно, и никто тебя больше не держит, не так, как раньше. Как будто ваши руки еще тянутся друг к другу, но пальцы уже не могут соприкоснуться. Вы выскользнули из их хватки; вы их отпустили.

– Хорошо провел выходные, солнышко? – спросила мама. – Понравилось тебе кататься со своими… – она замялась, обдумывая, как бы назвать охотников, и в конце концов сделала выбор: – …друзьями?

Я сказал, что все было хорошо, очень занимательно и крайне познавательно. Образовательный аспект я подчеркнул особо. Папа слушал меня с любопытством и в то же время с сомнением.

– Все уроки сделал?

– Конечно.

– Молодец.

Мне хотелось взять и рассказать им, что я принял важное решение, что я теперь знаю, чем хочу заниматься в жизни, кем хочу быть. Я знал, как хочу проводить свои взрослые годы и дни, пока мне не придет конец.

Когда я вырасту, я хочу стать охотником за облаками и уехать из дома…

Но даже мне самому это казалось на слух каким-то детством. Все из-за этого «когда я вырасту».

Я хочу стать охотником за облаками… однажды… в скором времени…

Так что я ничего не стал говорить. Еще не время. Я решил пока держать это при себе. Потому что я так и видел, как мамино лицо исказится негодованием и разочарованием, а папа скупо отмахнется, дескать, да пусть мечтает, скоро у него это перегорит. Как будто он знал все на свете, в том числе и то, что мои мечты – лишь кратковременный этап на пути к великой зрелости.

Нет уж, я оставлю свою цель при себе и буду шаг за шагом подбираться к ней. И однажды я уплыву. Я отчалю в широкое синее небо в поисках величественных бело-серых облаков. И тогда – тогда – я уплыву, чтобы никогда не возвращаться.

До школьных каникул оставалось учиться еще полтора месяца. Но это оставшееся до них время тянулось намного дольше, чем любые самые длинные каникулы. Вот он – я, и вот все мои великие планы, и нам подрезает дорогу вечность. Между нами выросло непреодолимое препятствие – время. Этот барьер никому не осилить. Эту стену никому не перелезть. И я не слышал, чтобы кому-то удалось изобрести прибор, который ускорил бы ход времени.

Я хотел снова отправиться в путешествие с Дженин, с ее матерью, даже с язычником Канишем, у которого кости с рунами, ножи и по зарубке на каждое убийство на руках и по всему кораблю. И на этот раз не на жалких два дня, а в долгое невообразимое плавание, за Главный Поток, и еще дальше, к Островам Инакомыслия, к Запретным Островам и за их пределы.

Вопрос в том, захотят ли охотники, чтобы я поплыл с ними? Да ладно «захотят», согласятся ли они хотя бы терпеть мое общество и взять меня с собой? А если согласятся или если их удастся уговорить, то что делать с моими родителями? Обычно в это время мы оправлялись в двухнедельный круиз. Я настолько к этому привык, что соглашался практически из одного только чувства долга.

Я мог вообразить, как удивится и огорчится мама, когда я сообщу ей, что в этом году не хочу с ними ехать, и что мне больше хочется проводить время в обществе неблаготворно на меня влияющих охотников за облаками, спать на палубе в мешке и отбиваться от небесных блох при помощи заостренного багра.

Намекать на свои планы я начал издалека. Вворачивал, что «я уже большой», и что хочу «чего-то нового в этом году», «может, вместе с друзьями» и «отдыхать отдельно».

Папа, как всегда, поглядывал на меня поверх газеты с благодушным скепсисом, как будто мои попытки отстоять толику независимости были для него одной сплошной шуткой. Или будто его забавляло наше с мамой противостояние по этому поводу. Думаю, себя он видел в качестве этакого арбитра, который постоянно сам ввязывается в спор, и которому достается от спорщиков.

Мама упорно отказывалась замечать мои намеки. Стоило мне заговорить о том, что было бы неплохо попробовать в этот раз что-то свое, она пресекала мою речь заявлением, что это огромная радость – побыть вместе всей семьей. А папа продолжал оставаться в стороне от наших препирательств. Он был наблюдателем, который смотрит за ходом сражения из кустов.

Вообще-то мне кажется, он был на моей стороне, но не мог или не желал в этом признаться, потому что не хотел, чтобы мама решила, будто мы ополчились против нее. Из-за этого он так и не высказался по существу, и когда мама взывала к нему в поисках поддержки, он мычал что-то невразумительное, не то поддакивая, не то отнекиваясь, пока она в досаде не махала на него рукой и не возвращалась ко мне.

Но и настойчивость, и упрямство я унаследовал как раз от мамы. Если охотники за облаками согласятся, я буду путешествовать с ними. Даже если мне придется улизнуть ночью через окно, оставив на столе записку: «Увидимся, когда я вернусь» без указания конкретного адреса и номера контактного телефона.

Но надо иметь в виду: если они будут согласны. Если.

Я бы соврал, если бы сказал, что Дженин как-то особенно потеплела ко мне после совместных выходных. По крайней мере, на людях она этого не показывала. Но если бы нам удалось пообщаться наедине, может, разница стала бы заметна.

Иногда я смотрел на себя в зеркало и пытался представить на своем лице длинные глубокие шрамы, которые тянулись бы по щекам до самой челюсти, пытался представить на руках орнаменты татуировок, опоясывающие их, как браслеты.

Могу себе представить, в какой ужас пришла бы мама, заявись я домой в таком виде. Так и слышу: «О нет! Кристьен! Что ты с собой сотворил!», и грохот мебели, который не заставит себя ждать, потому что она точно упадет в обморок. Тогда мне не останется выбора, кроме как стать охотником за облаками. Все мосты будут сожжены. Ни на какую другую работу меня не возьмут.

Некоторые люди верят, что судьба начертана у тебя на лице или на линиях ладони. Для кого как, а для охотников за облаками это совершенно верно. Их шрамы сочиняли их судьбу, каждую страницу, строку и каждое слово в их жизненной повести.

Лишь однажды я видел, чтобы человек с такими шрамами работал в месте, ничего общего не имеющем с охотой за облаками. Это была служащая в одном из отцовских отделений. Как и почему она оставила свое призвание, я не знаю. Но она сидела в углу офиса, заполняя бланки и составляя отчетности по грузам, как небесная рыба, лишенная неба, пойманная, запертая и несчастная, дикое существо, оказавшееся взаперти.

Однажды она ушла, и довольно внезапно. Вышла замуж за колонизатора, и они уехали на совместно купленный крошечный пустынный островок, чтобы жить там, туго затянув пояса. Таких островов тысячи – их можно выкупить за бесценок, но жизнь на них не сахар. Зато там никто не пялится на ее шрамы. Иногда единственный шанс влиться в общество – это или быть с такими же, как ты сам, или удалиться от всех, как отшельники.

Шрамы на лицах охотников так и приковывают к себе взгляд, несмотря на все твои попытки вести себя порядочно и не глазеть. Это грубо, конечно, но иногда ты просто не можешь не смотреть на них, размышляя о разнице между вами. Может, никакой разницы и нет, но внешняя оболочка производит такое впечатление. Шрамы становятся между вами. Не получается притворяться, что их нет или что ты их не видишь.

Думаю, у большинства людей есть место, которое они зовут своим. Но всегда есть те, у кого нет такого места, нет ничего – и охотники за облаками в их числе. У них есть их корабли, но если говорить об обыкновенной земле, о почве под ногами – нет такого места, которое они могли бы назвать своим домом. Их домом было только небо. Но что такое небо? Пустота, воздух. Так кто может им обладать? Небо не принадлежит никому. Даже наоборот. Мы его жители, и небо – это наше царство.

20. Бесплатный обед

Как-то раз, примерно недели за три до конца четверти, с неба пошел дождь из небесной рыбы.

Мимо нас проходил огромный косяк в сопровождении вездесущих хищников и падальщиков: небесных акул и иже с ними. Рыбы, мертвые и обессилевшие от изнеможения, валились с неба день напролет.

Достаточно было протянуть ладонь, и тебе в руку падала рыбина. А то можно было оставить во дворе пустую кастрюлю, и к твоему возвращению она была уже полной. Некоторые рыбины попадали даже в открытые люки на крышах, врезались в солнечные панели, падали в бочки с водой и там тонули.

«Нашествия» небесной рыбы время от времени случались. И не каждый раз это была съедобная рыба. Бывало, рыба оказывалась чем-то заражена или находилась в полете несколько дней кряду и падала уже отощавшей и костлявой.

Всю мертвую рыбу следовало собрать и уничтожить до того, как она начинала гнить. После школы я отправился в сад помочь с уборкой. Рыбины были холодными и скользкими. Их глазки смотрели безжизненно, а крылья были сложены.

Если раскрыть их, они напоминали продолговатые плавники, прозрачные и переливающиеся всеми цветами радуги. Жаль, что столько летучей рыбы умерло, но избавляться от них было необходимо, иначе запах разложения стоял бы невыносимый. Ничто не может источать приятный запах, если оно мертво уже не первый день.

Однажды я был в саду, и мне почудилось, что небо кровоточит. Я гонял мяч, и мне на руку упала капля. Я посмотрел вверх, но на небе не было ни облачка.

Я перевел взгляд обратно на каплю и увидел, что она красная. Вокруг меня продолжало капать. Прикрыв глаза ладонью, я посмотрел наверх. Высоко-высоко прямо надо мной я разглядел очертания двух небесных акул, сцепившихся в смертельной схватке. Они боролись несколько часов, две большие, извивающиеся, переплетенные тени. Когда я пошел спать, они так и продолжали драться.

Утром в саду лежало тело одной из них. Мама позвонила в совет, и оттуда приехали забрать акулу.

Рассказывают басни о том, как голодные небесные акулы хватают детей прямо с улиц, срывают их с велосипедов и выдирают из колясок. Но эти случаи всегда происходят с родственниками друзей чьих-нибудь приятелей и никогда с лично знакомыми мне людьми. Это просто детские страшилки.

На протяжении следующих недель я продолжал разворачивать на два фронта свою кампанию, роняя толстые и недвусмысленные намеки так, чтобы пройти мимо них не получалось при всем желании.

Я продолжал выпытывать у Дженин, каковы ее планы на каникулы, хотя мне было прекрасно известно, что все они – Дженин, Карла и Каниш – намерены везти воду на Острова Инакомыслия.

Я заметил, что в таком долгом плавании может пригодиться лишняя пара рук, и что я лично знаю такую пару, которая обойдется им совершенно бесплатно.

Дженин никогда не говорила ничего, что могло бы меня обнадежить, она лишь улыбалась, потому что, конечно, насквозь видела все мои ухищрения. Но я надеялся, что она все же передаст мои слова матери.

Дома я тем временем усердно проталкивал часть плана. Постоянно повторял, что «хочу чего-то нового в этом году». Жаловался, что как бы хорош ни был семейный отдых, человеку «моего возраста» нечем заняться на круизном лайнере, под завязку набитом «детворой и пенсионерами».

Я был мягок, как наждак. Мама на уговоры не поддавалась, но папа проявлял сочувствие: «Ну, если ему это не в радость…» и «Если он хочет побыть со сверстниками…»

Наступил день, когда у меня появилась возможность прийти домой и заявить, что «на каникулы меня пригласили в поездку на пару недель». Что, разумеется, было наглой ложью. Никто меня никуда не приглашал, но я соскреб в кучку остатки своей смелости и сам наконец попросился в плавание.

Дженин и ее мать решили, что мне можно отправиться с ними, что по сути значило: они готовы какое-то время меня терпеть. Вряд ли Каниш был того же мнения. Но он был в меньшинстве. И слава богу.

В конце концов родителям пришлось меня отпустить. Наш пункт назначения – Острова Инакомыслия – волновал моего отца не так сильно, как маршрут, который мы выберем. Он поговорил с мамой Дженин, и та успокоила его, сказав, что мы будем всячески избегать проблем и обходить неприятности за версту.

Таковы, во всяком случае, были их намерения. Но намерения по природе своей такая штука, что даже самые благие из них могут стать булыжниками, которыми вымостят дорогу в ад – и другие места, не менее жаркие и недружелюбные.

Я был рад, но встревожен. Так часто, когда получаешь то, о чем долго мечтал, ты начинаешь задаваться вопросом: а правда ли оно тебе нужно? Упорство, бесспорно, хорошее качество. Однако может оказаться, что ты добиваешься своего из вроде бы принципа, а добившись, обнаружишь, что двигали тобой не только принципы, но и удовольствие от самой борьбы.

Но мне было приятно думать, что меня взяли с собой просто потому, что Дженин нравится моя компания. Ведь если бы она сказала своей маме, что не хочет меня видеть, тем бы все и кончилось. Так я, по крайней мере, воображал. А почему бы и нет? Что толку в этой и без того тоскливой жизни, если даже помечтать нельзя? Мечты ведь даются даром и никому не причиняют боли – разве что самим мечтателям.

Пока я терпеливо считал недели, а потом уже и дни до конца четверти, корабль отчаливал и причаливал в бухту по своему обычному графику. Карла и Каниш, бывало, возвращались с пустыми баками, но чаще всего вскоре после их возвращения можно было увидеть, как к кораблю направляется торговец водой. У него всегда была походка человека, который владеет ситуацией. Но он никогда и не мешкал, чтобы добычу не увели у него из-под носа. Хороший продавец всегда должен изображать безразличие, но не переигрывать с этим.

Раз в несколько месяцев мимо нас проплывали большие водные флотилии Соединенных Островов. Так назывался гигантский архипелаг, богатый и величественный, в чьем владении находились миллионы квадратных километров. Мы не были его частью. Наш остров сам по себе, и называется он Монетным Островом. Не из-за какого-то особого финансового благополучия, а из-за формы. Круглый и плоский, очертаниями он похож на монету с холмами и камнями на поверхности. А если смотреть с высоты, его рельеф чем-то напоминает человеческий профиль.

Соединенные Острова никогда не пользуются услугами охотников. Их флотилии, состоящие из больших, длинных кораблей с огромными хранилищами, растягиваются на колоссальные расстояния. На мачтах у них развеваются флаги Соединенных Островов, а фюзеляжи раскрашены в национальные цвета. Добытую воду они используют для внутреннего потребления и продают ее крайне редко.

Их корабли тащатся друг за другом необъятными титанами, такие внушительные, что рядом с ними кажутся рыбешками даже небесные киты, выныривающие из-под кормы, трущиеся о фальшборты в попытке унять зуд и стряхнуть назойливых блох, сотрясая суда своими толчками.

Изредка мимо проплывали караваны кочевых торговцев. Они путешествовали длинными цепочками летучих кораблей, которых не счесть, ведомые ветром и солнцем, или же затянутыми в упряжь и намордники небесными акулами.

Если караван был большим, он шел мимо больше суток. Иногда корабли делали остановку и болтались неподалеку от побережья, чтобы жители острова на своих лодках могли подплыть к ним и посмотреть, что продают купцы, поторговаться и поспорить с ними о качестве товара. Кочевники иногда устраивали гонки, заставляя своих полуприрученных акул со всадниками на спине гнаться по небу наперегонки. Папа уверял, что гонки подставные, и что он никогда не стал бы на них ставить. Но большинство людей охотно делали ставки, и некоторые выигрывали целые состояния. Но проигрывали чаще.

Но наконец – наконец-то – четверть подошла к концу. Впереди были каникулы, и нам предстояло долгое плавание к далеким и манящим Островам Инакомыслия.

21. Отплытие

Отбывали мы утром. Ранний час и утренний холод не дали мне как следует насладиться моментом.

Мои родители встали пораньше, чтобы попрощаться со мной, и мы завтракали за столом с заспанными глазами, до конца не проснувшись. Ситуация не располагала к теплым напутственным речам. Более всего она располагала к тому, чтобы вернуться обратно в постель и с головой укутаться одеялом.

Папа предложил подбросить меня до пристани, но я ответил, что хочу пройтись пешком. Я тепло попрощался с обоими, благодарно принял деньги (немного на расходы и немного на крайний случай), на которые как раз надеялся. Потом взял вещи и ушел.

Не дойдя до калитки, я повернулся попрощаться еще раз. Они стояли в дверях, махали мне руками и казались такими хрупкими, ранимыми и почему-то старше, чем обычно. Может, потому, что они были все еще в пижамах, а может, ранним утром люди всегда выглядят более ранимыми и старыми. К собственному удивлению, я понял, что буду скучать – первая весточка тоски по дому накрыла меня еще до моего ухода.

– Увидимся через пару недель, Кристьен!

– Хорошо проведи там время!

– И… – я уже знал, что она скажет дальше, – …береги себя.

И почему родители всегда напоминают тебе беречь себя? Как будто все, что у тебя на уме, это быть неосторожным, угробить себя или угодить в больницу. Неужели им кажется, что ты только и думаешь, как бы этак навредить самому себе посильнее да побыстрее? А даже если ты неосторожный человек по своей природе, неужели наставление беречь себя действительно помогало кому-то уберечься?

Что-то сомневаюсь.

– Береги себя, Кристьен. Будь осторожен!

– Обязательно, мама! – крикнул я в ответ. – Буду.

Не скажешь же ей, что нет, не буду.

Несмотря на ранний час, жизнь в порту бурлила: рыбаки и моряки – ранние пташки. Пара небесных траулеров готовилась к выходу в небо, и рыбаки проверяли тралы. На подлете к берегу парило и ожидало возможности пришвартоваться грузовое судно отцовской компании. Это была плоскодонка с минимальным воздухоизмещением. Прямоугольные резервуары были аккуратными кирпичиками составлены на палубе.

Дженин увидела меня издали и поприветствовала. Карла помахала рукой. Каниш оторвался от приготовлений и отметил мое появления полудружеской гримасой. Все равно я поздоровался и с ним, хотя, может, это его только разозлило. Судя по всему, все было готово к продолжительному путешествию. На борту было полно припасов, а вода – вода была всегда.

Я полагал, что маршрут до Островов Инакомыслия, выбранный Карлой и Канишем, пройдет через внележащие поселения. Это не кратчайший из возможных путей, зато он огибает самые сложные регионы Запретных Островов, не приближаясь к ним на опасное расстояние.

Всего Запретных Островов было значительно больше, чем я успел упомянуть. Едва ли не каждый месяц там разгорался очередной конфликт, и новая секта отщепенцев покидала острова и населяла какое-нибудь необитаемое прежде место. Люди как будто специально шли на все эти ухищрения, чтобы сделать свою жизнь как можно более несчастной и сложной.

Это были не единственные опасные острова в системе, однако в других местах причиной опасностей становились не жители, а местные красоты. Яркий пример – Острова Соблазна, благоуханные и чарующие, их берега источают дивные и дурманящие ароматы, завлекая на свои земли проплывающих мимо воздухоплавателей. Они кажутся райскими островами, настоящим Эдемским садом.

Вот только ароматы эти источает ядовитый лишайник, покрывающий камни. Моряки иногда бросали свои корабли, не обращая внимания на приказы своих капитанов, и проворно добирались вплавь до этой манящей земли. Стоило им ступить на остров, как они в считанные минуты умирали, покрываясь тем самым лишайником, и вскоре оказывались погребены под ним, превращаясь в клумбу для растения.

Ходили легенды об острове, который населяли летающие существа: обычные люди, эволюционировавшие в людей-птиц. Это все сказки, конечно. Но как знать, что будет через десятки миллионов лет? Может, однажды и это станет былью.

До Островов Инакомыслия было пять-семь дней ходу, столько же обратно, плюс четыре дня на погрузку, отгрузку и на поиск облаков. Обычно корабль прибывал на острова с полными баками воды, разгружался, уходил за новой водой, снова возвращался, и так несколько раз.

Конечно, на тот момент я не знал, что ловить облака и собирать воду было не единственной целью нашего путешествия. Это было лишь частью плана. К тому же второстепенной, я бы даже сказал, эпизодической. О настоящей цели плавания мне не сообщили, а сам я о таком и помыслить подобного не мог. На самом деле наше плавание было операцией по спасению с приложением мести и даже, не исключено, чьей-то смерти.

И с собой меня взяли не потому, что жаждали такого спутника и собеседника, а потому, что четыре пары рук в данной ситуации были предпочтительнее трех. Одна пара – держать штурвал, три – спасать человека, а если нужно, то и убивать.

Но в то раннее утро все это было неизвестно ни мне, ни тем более зевакам и провожающим, собравшимся у причала помахать кораблям вслед.

Но знали они – и Карла, и Дженин, и Каниш. И конечно, им стоило сказать мне обо всем заранее, а не тогда, когда стало уже слишком поздно поворачивать назад. Но я ни в чем не винил и не виню их. Ни сейчас, ни тогда. Да и как можно, когда знаешь их историю?

Так или иначе, дело обстояло таким образом, что, вместо того чтобы обойти Запретные Острова за версту, мы, напротив, направлялись именно к ним.

Мы держали курс на кишащий самыми страшными опасностями и чудовищами Запретный Остров Квенанта. Малейшая оплошность здесь грозила наказанием – суровым и диким, одним на все случаи жизни, – а оскорбить чьи-либо чувства здесь было проще простого.

Впрочем, пока что все эти сложности были мне невдомек. Мы уже отплывали, и тут в самый последний момент на пристань прибежали мои родители, которые, невзирая на мои просьбы не затягивать прощание, все же решили меня проводить. Я помахал им, прощаясь с ними и со всеми остальными провожающими заодно.

Мне всегда казалось удивительным, с какой готовностью люди искренне машут кому-то вслед, даже если это посторонний человек. Матери держали на руках своих малышей и уговаривали их помахать ручкой отплывающим кораблям, рыбакам, торговцам, груженым лайнерам, охотникам за облаками. Это словно какой-то инстинкт, непроизвольный момент сопереживания путнику.

Похоже, вопреки всем нашим прегрешениям, в глубине души мы все равно желаем добра другим людям. Несмотря ни на что, мы все равно хотим друг для друга только хорошего. Мы не хотим, чтобы в пути с кем-то приключилось несчастье, чтобы кто-то вернулся ни с чем. Пусть даже это делается из простого суеверия, вроде как когда стучат по дереву. Пусть и наши странствия, в свою очередь, тоже пройдут успешно. Тому, кто сеет добро, оно возвращается сторицей.

Мы отдали швартовы и тронулись в путь, подгоняемые легким, чуть колышущим паруса ветерком. Те, кто провожал нас на причале, постепенно превратились из обычных фигур в мелкие крапинки там, где в каком-нибудь другом мире был бы горизонт. Но здесь не существует горизонта – лишь бесконечная, неопределенная даль и синеватая дымка с рябью знойного жара.

Вскоре и остров, который я звал своим домом, стал крапинкой. Нас, плывущих по этой изначальной лазури, проглотило пространство. Мы и сами были тут как облака – эфемерные, неразличимые, незначительные, всего лишь дуновения влажного пара, меняющие свои неясные очертания, порожденные чьим-то воображением.

Но чьим? Какого-нибудь творца, создателя? Или это мы сами вообразили его, и себя вместе с ним?

Вглядываясь вдаль, я размышлял о сверхъестественном и о духовном, и о том, что из этого реально, а что нет. И если Творец все-таки где-то есть, какая из множества существующих конфессий попала в точку? Или все учения имеют одинаковое право на жизнь, одинаково честны, одинаково спорны и, наконец, одинаково недоказуемы?

Я видел перед собой только небо. Небо без ответов. Прекрасное и нескончаемое. Я слышал ветер, забирающийся в парусину и наигрывающий в снастях какую-то мелодию. Рядом стояла Дженин. И мне казалось, что старую жизнь я оставил позади, а новая только начинается.

22. Мусоровоз

Первые дни прошли легко и спокойно. Делать было особо нечего, вот мы ничего и не делали, притом очень основательно. Ничегонеделанье – это искусство своего рода, и чтобы отточить владение им до совершенства, требуется усердно практиковаться.

Большую часть поездки Каниш проводил, развалившись на палубе под палящим солнцем. Время от времени он менял позу, чтобы забросить за борт удочку и выловить пару рыбешек. А после еды он собирал посуду и совал ее мне в руки, намекая, что хотя бы на этом поприще я могу проявить себя.

Когда с посудой бывало покончено, делались всякие простые рутинные дела, которые хорошо помогали скоротать время: нужно было что-то подлатать, что-то подремонтировать, где-то подкрасить, чтобы все на корабле было на ходу и в полном порядке.

Я взял с собой несколько книжек, Дженин тоже (среди них были и учебники), и мы читали их вместе, проверяя друг друга на знание правил и фактов. Я просил ее научить меня паре слов на ее родном языке, но он был сложным, гортанным и тяжелым для произношения.

– Когда мы уже будем там? – спросил я у Каниша как-то раз ленивым знойным днем.

Но он только посмотрел на меня вопросительно, словно интересуясь: где это «там»? Что за место такое? Есть только «здесь». А ты разве не знал?

Казалось, «там» и «здесь» были равны для него, и он уже был именно там, где хотел быть. А все, чем он хотел заниматься – это быть. Для него не имело значения, где этим заниматься, главное – сам факт.

– День-другой, – ответила за него Карла. – Зависит от облаков. Сперва нужно наполнить баки. Тогда мы пойдем к Островам Инакомыслия и продадим им воду. А потом…

Она не договорила. Повернулась посмотреть на огромного небесного моржа, примостившегося на крошечном островке чуть побольше булыжника. Животное выглядело печальным и нелепым, как смешной рисунок, с его длинными бивнями, и опущенными усами, и меланхоличным выражением, как будто он уже давно ничего не ел.

Увидев моржа, Дженин подобрала рыбешку из улова Каниша и бросила ее в небо. Туша спрыгнула со своего насеста и нырнула вниз, нагоняя падающую рыбину. Поймав ее, морж вернулся, водрузился обратно на свой островок и принялся жевать. Но радости в его глазах не прибавилось. Он казался таким же грустным, как и прежде.

– Всегда пожалуйста! – крикнула ему Дженин.

В ответ небесный морж зычно срыгнул, и до нас долетел стойкий запах тухлой рыбы.

– Мерзость какая!

Я отмахнулся от запаха ладонью.

– Ему тут, в общем-то, больше и нечего есть, – заметила Дженин.

Справедливо. Но запах от этого приятнее не становился.

– Мятных пастилок бы ему, – сказал я.

Это заставило ее улыбнуться. Чем больше проходило времени, тем чаще у меня это получалось.

Несколько часов спустя мимо нас проплыла старая потрепанная баржа, трюмы и палуба которой переполняли горы отбросов. Воняло испорченной едой, затхлыми мусорными баками и антисептиком.

– Смотри, – сказала Дженин, – мусоровоз.

Я заглянул в подзорную трубу. Все члены его немногочисленного экипажа были одеты в защитные костюмы и респираторы.

– Куда он направляется?

– Он набит доверху, так что вряд ли идет сейчас за мусором. Скорее всего, движется на свалку. Это на Мусорных Островах.

Название которых точно соответствовало сути. Это были необитаемые острова, где не было ничего, кроме мусора. Некоторые виды мусора сбрасывались за борт прямо в небо, где он и сгорал. Но в основном мусор или вовсе не падал вниз, или падал на острова, попадавшиеся на его пути. Так что от той горы мусора, которая у нас накапливалась, нужно было избавляться другими способами. Решением стали отдаленные острова.

На данный момент существовало уже несколько крупных островных свалок, массивных мусорных айсбергов в небе, на полкилометра погрязших в отбросах и грязи. Когда свалка переполнялась, находили новую. Наверное, через несколько тысяч лет все до единого острова в этом секторе превратятся в мусорные. Но пока что об этом не беспокоились. Решать эту проблему придется кому-нибудь другому.

В тот же день мы заплыли в плавучие заросли – поле небесных цветов, раскинувшееся посреди неба. Растения, воздушные и невесомые, цвели буйным цветом и колыхались на ветру ярко-желтой и ослепительно-зеленой зыбью. Косяки небесных рыб накидывались на цветы и поедали их. Говорили, что на вкус те напоминают горчицу и кресс-салат, но сам я паньше их не пробовал. Цветы считались деликатесом.

Мы проплыли по полю, рассекая волны цветов носом корабля. За кормой они снова смыкались. Чтобы взять цветок, оказалось достаточно протянуть руку. Он был хрустким и свежим, и немного перченым на вкус, а мой язык после него пожелтел. Дженин посмеялась надо мной и сказала, что я похож на клоуна. Но у нее у самой губы стали желтыми, и она как никогда стала походить на инопланетянку. Хотя, кто знает, может, все мы – инопланетяне, а здесь просто в гостях, сделали остановку в пути. И всех нас на самом деле ждут где-то еще.

– А как именно мы туда идем? – спросил я у Карлы тем вечером. – К Островам Инакомыслия? Какой у нас маршрут?

В школе мы проходили географию и небоплавание. Если ты хочешь когда-нибудь путешествовать самостоятельно, обязательно нужно уметь читать навигационные карты. Это не какая-нибудь теория или абстракция, а реальный, необходимый навык.

Услышав мой вопрос, Каниш поднял голову, и они с Карлой переглянулись.

– С точным маршрутом мы определимся попозже, – ответила она. – Когда найдем облака.

Но мне хотелось блеснуть своими знаниями.

– Я думаю, у нас есть два варианта, – сказал я. – Можно пройти окольным путем по торговому пути вдоль Главного Потока, мимо внележащих поселений, или напрямик через Острова Ночи. Но поскольку они считаются слишком опасными для всех судов, кроме вооруженных конвойных, наверное, остается Поток. На Острова Ночи никто не заплывает – кроме пиратов, контрабандистов, беглых преступников и тех, кто что-то замышляет. Верно?

Но видимо, я сказал что-то не то. Потому что мне никто не ответил. Потом, после продолжительной паузы, Каниш оторвался от резьбы по дереву, которой был увлечен, и лаконично добавил:

– И охотников за облаками.

Я не сразу понял, что он хочет этим сказал.

– Простите?

– И охотников за облаками, – повторила за него Дженин. – Ты пропустил их в своем списке. Охотники тоже используют маршрут через Острова Ночи. Вместе со всеми остальными, кто «что-то замышляет».

– Минуточку, я не имел в виду…

Через всю палубу просвистел нож Каниша и глубоко вонзился в центр вырезанной им на мачте небольшой мишени. Каниш позволил себе скупую довольную улыбку. Потом он встал на ноги, распрямляясь, как кусок проволоки, и подскочил к ножу, чтобы извлечь его из дерева.

Но они чего-то не договаривают, подумалось мне. Я так и не выяснил наш маршрут. Они уклонялись от ответа.

– Но ведь дорога через Острова Ночи очень коварна, – не унимался я. – Разве нет?

Каниш выдернул нож из мачты.

– Естественно, – ответил он. – А как иначе?

Было похоже, что ему доставляет ощутимое удовольствие перспектива встречи с этим коварством. Он повертел нож, ловя лезвием блики света, и наклонил его так, что солнечный зайчик попал мне прямо в глаза.

– Эй!

Я заслонился ладонью.

– Каниш, не трогай его, – сказал Дженин.

Он усмехнулся, но спрятал нож.

Острова Ночи, значит. Таков наш маршрут? Если так, то они не были достаточно честны со мной, раз не предупредили заранее. Если бы мои родители знали, они вряд ли отпустили бы меня.

Маршрут, пролегший через Острова Ночи, был любим отважными глупцами, которые спешили, преступниками, которые скрывались, и разумеется (нужно ли это повторять?) охотниками за облаками. Это было известное логово ренегатов, бандитов и разбойников – мерзавцев всех мастей.

Давным-давно нескольким исследователям удалось вернуться с Островов Ночи с рассказами о бледных, как полотно, гигантских слизнях, слепых или вовсе безглазых. Они привезли с собой и образцы ядовитых растений: те были бесцветными, выбеленными, с продолговатыми бледными усиками, которые якобы парят в темноте, протягивая к человеку свои листья, как руки в поисках прикосновения.

Что до тех странников, которые так и не вернулись, то кто знает, кто может представить, что они повстречали на своем пути, и что помешало их возвращению? Может, вы и можете представить – но стоит ли? Вы же не хотите, чтобы вас потом мучили кошмары.

Я посмотрел на Дженин. Ей как будто было неловко.

– Мы так уже ездили, – сказала она позднее, стараясь приободрить меня. – Этот путь короче на несколько дней, он экономит время. Не так уж там и опасно. Люди преувеличивают. У нас никогда не возникало проблем – ну, ничего серьезного. Ты ведь не боишься темноты, а?

– Нет, – ответил я честно.

Я ничуть не боялся темноты.

Я боялся существ, которые в ней живут.

– Честное слово, Кристьен, все будет в порядке, – сказала Дженин. – Зато какое будет приключение! Ты же именно этого хотел. Да?

– Да, – согласился я. – Похоже на то.

И в чем-то она оказалась права. Это было приключением. Правда, не таким, которое хочется снова повторять.

23. Не несчастный случай

На третий день путешествия появились облака.

На этот раз даже не нужно было быть ясновидящим смотровым с соколиным взглядом (а еще с шестым чувством, интуицией и пятеркой игральных костей), чтобы их найти. Они просто возникли, просто сгустились вокруг нас. Совсем скоро они наполовину перекрыли нам свет.

– Облака! – закричал я, и Каниш посмотрел на меня, как на пустое место, чьим единственным убогим талантом в этой жизни было говорить очевидные вещи нецелесообразно громким голосом.

В то утро мы не стали завтракать. Сразу взялись за работу. Карла встала у штурвала и правила кораблем, пока мы с Дженин помогали Канишу подключать компрессор и оперативно проверяли, целы ли баки и шланги.

Вскоре мы погрузились глубоко в туман. Через некоторое время неподалеку мы услышали пульсирующий звук другого компрессора, очевидно, еще одних охотников. Но мы их так и не увидели, и Каниш не счел нужным делать им замечание. Сейчас облаков хватит всем желающим. Другие охотники прибывали и отчаливали серыми привидениями в серой ночи.

На то, чтобы наполнить все баки, ушло несколько часов. Когда работа была окончена, мы продрогли и промокли насквозь, зато вода чуть не лилась через края резервуаров. Их вес можно было чувствовать в изменившемся движении корабля, который стал куда менее маневренным.

Когда баки наполнились до отказа, Карла вывела корабль из гряды облаков в ясное, теплое небо. Просохли мы быстро. Настроение у всех поднялось, ведь корабль был набран под завязку. Теперь у нас было полно воды, был товар – мы ведь торговцы. Вода в трюмах – деньги в кармане.

– Что у нас на завтрак? – спросил я Каниша.

– Как насчет небесной рыбки – просто для разнообразия? – предложил он.

– Звучит отлично, – ответил я.

– Тогда будешь ловить вместе со мной.

Каниш забросил за борт две удочки. Пока мы рыбачили, мимо проплыл огромный плоский небесный скат. Он то ли скользил по воздуху, то ли летел, и разрезал воздух, как диск. Он махал крыльями, и те издавали гулкие хлопки. У него на боку я заметил небольшую ранку, порез, еще сочащийся кровью. Прошло несколько минут, и в небе появилась акула – она двигалась в том же направлении, лениво преследуя ската, как будто была уверена, что добыча никуда от нее не денется. Небесный скат был живым мертвецом.

Корабль наш отяжелел, и вперед мы продвигались медленнее, но так же уверенно. Вскоре вдали замаячило темное пятно, определенно отличавшееся от всего вокруг. Оно как будто всасывало в себя окружающий свет, вытягивая из него все жизненные соки. Это были два огромных земельных массива прямо друг над другом, и между ними пролег длинный черный туннель – дыра, тьма, обретшая плоть, смерть, подкормившаяся самой жизнью.

Я подошел к поручням и встал рядом с Дженин. Она поставила на них локти и подпирала подбородок руками.

– Так это и есть Острова Ночи? – поинтересовался я.

– Да, – подтвердила она. – Они самые. А это – коридор.

– Много раз ты там бывала?

– Приходилось.

Я не сразу задал следующий вопрос. Тема, которая меня интересовала, была щекотливой, и Дженин не могла не расстроится. Но это же не значит, что нельзя начать разговор. Может, Дженин хотела поговорить; может, это ей было даже нужно.

– Это здесь произошло? – спросил я в итоге.

Она посмотрела на меня с недоумением.

– Что произошло?

– Несчастный случай… в котором погиб твой папа.

Она выпрямилась и посмотрела на меня ледяным взглядом.

– Кто рассказал тебе такое?

– Не знаю. Кто-то. В школе. Кто-то что-то такое сказал. Уже не помню. Кажется, кто-то из учителей. Накануне твоего прихода. Учительница рассказала нам, что придет новенькая, из семьи охотников за облаками, и чтобы мы были помягче с тобой…

– Помягче?! По-твоему, я инвалид? Я что, не могу за себя постоять?

– Это же не мои слова. Я просто повторяю то, что говорили нам.

– Помягче. Ха! Это мне нужно советовать быть помягче, с вами со всеми!

– Ладно, Дженин, ладно, я просто сказал… В общем, мне жаль… насчет твоего отца. Учительница сказала, что был несчастный случай, и его смыло за борт термальной волной…

Мы помолчали. Она была чем-то оскорблена и как будто не могла решить, прощать меня или нет. В итоге она видимо решила, что я не хотел сказать ничего обидного.

– Это не был несчастный случай, – сказала она наконец.

– Что?

– Это не был несчастный случай, – повторила она. – Не было никакого несчастного случая. И он жив… пока что жив. Но, возможно, это ненадолго. Вам рассказали неправду. Ничего такого не было.

Я уставился на нее.

– Что же тогда случилось? И в каком смысле «пока что»?

– Он жив, – повторила она. – Сидит в тюрьме. И приговорен к казни. Мы перепробовали все законные меры, чтобы освободить его, и все без толку. Мы добились решения об отсрочке исполнения приговора, но никто не собирается это решение выполнять. Через восемь дней его повесят.

– Но… кто? Где? Почему? Что вы будете делать?

– Мы будем его спасать, – ответила Дженин. – И ты можешь помочь нам. Я надеюсь, что ты нам поможешь.

– Я? Но как? То есть, когда ты говоришь «спасать», что ты имеешь в виду? И что будет, если у вас не получится, что, если вас поймают?

– Разумеется, если нас поймают, то тоже казнят, ясно же.

Как ни странно, на какое-то мгновение это заявление показалось совершенно логичным. Разумеется, так все и будет. Нас убьют. Что ж тут удивительного! Как же не убить?..

– А значит, нужно, чтобы нас не поймали, – добавила Дженин. Она отвернулась и уставилась на приближающуюся тьму Островов Ночи. Потом снова обернулась ко мне. – Но предупреждаю, Кристьен. Если мы все-таки не успеем, и его казнят, нам придется убить кое-кого на их земле. Тогда мы будем квиты. Понимаешь?

Да, тогда вы, пожалуй, будете квиты. Как скажешь, Дженин. Значит, по-твоему все вот так устроено. Да, вроде, вполне разумно. Убьем кого-нибудь. Что нам еще остается? Но потом в моей голое полностью осело то, что сказала Дженин.

Спасать ее отца? От смертной казни? И в случае неудачи убить его палачей? Или быть убитыми в процессе? Таков наш план? Судя по всему, да. Это вполне резюмировало его основные положения.

Но мне никто ничего не сказал об этом заранее. А я взял и напросился с ними в поездку. Я думал, мы просто будем продавать воду. Я думал посмотреть мир. У меня в планах не было кого-то спасать и рисковать своей шкурой.

Интересно, не приключилось ли между нами в какой-то момент небольшого недопонимания. Так или иначе, кто-то явно зашел слишком далеко.

24. Квенант

– Это случилось примерно с оборот тому назад. Раз в пол-оборота мы возим воду на Острова Инакомыслия, – рассказывала Дженин. – В частности на Остров Свободы и Остров Хиппи. Иногда еще на некоторые острова поменьше.

Островов в этом секторе насчитывались десятки, возможно, даже сотни.

Дженин глядела на небо. Сейчас мы были в нем одни. На сколько хватало глаз, вокруг не было ни единого корабля. Слева от нас вровень с парусами шел косяк небесной рыбы – тысяч десять-двадцать. Рыбка, возглавляющая косяк, резко свернула в сторону, и весь косяк сделал то же самое. Можно было подумать, что у них одно тело и один разум на всех, словно они – единое существо с десятью тысячами частей тела.

Дженин повернулась ко мне.

– За эти года мы бывали на многих Островах Инакомыслия, – продолжала она. – Запретные Острова не сотрудничают с их жителями. Будь их воля, все инакомысляне просто передохли бы от жажды. Они бы и передохли, если бы не мы. У охотников за облаками и инакомыслян много общего.

С другой части палубы за нами наблюдали Каниш и Карла, но стоило мне посмотреть на них, как оба отвернулись.

– Острова Инакомыслия живут в основном за счет гидропоники, – объясняла Дженин. – В теплицах выращивают фрукты и овощи. Так что им нужно много воды. На большинстве островов есть собственные конденсаторы и экстракторы. Но покупная вода все равно необходима. Собственной никогда не хватает. Облака в этом регионе случаются совсем редко, да и те часто просто уносит ветром.

Еще инакомысляне занимаются разными промыслами и продают изделия на островных рынках, или обменивают на нужные им вещи. И убеждения у некоторых инакомыслян довольно адекватные, а вот у других – совершенно безумные…

– Например? – не удержался я.

– Когда-нибудь слышал о народе, который верит, что бог – это медуза?

– Нет, зато я слышал другие теории, такие же маловероятные.

– Смотри-ка, вон одно такое божественное явление, – сказала Дженин. – Собственной персоной.

По воздуху плыла среднего размера небесная медуза. Ничего божественного в ней не наблюдалось. Только что-то каучуковое.

– В общем, чудаки встречаются. Но есть и нормальные. Среди них есть свободомыслящие, квакеры, пацифисты, хиппи, язычники, колдуны, анимисты – в общем, кого только нет.

– И что?

– Понятное дело, соседи, запретноостровитяне, их недолюбливают. Они и друг друга-то недолюбливают. И им не нравится, что мы возим инакомыслянам воду.

– Они хотели вам помешать?

– Хотели. И предупреждали нас об этом. Мы собираем воду, а они посылают в нашем направлении вооруженное судно, просто в качестве угрозы. Но мы их или игнорировали, или маневрировали в облаках, чтобы оторваться от них. Рано или поздно им надоедало, и они отставали от нас.

– Но… – сказал я. – Здесь есть «но».

– Откуда ты знаешь?

– Всегда есть какое-нибудь «но».

Даже мой небольшой опыт говорил, что так бывало чаще всего.

– Но потом…?

– Но потом…

Она замолчала, и мы проводили взглядами проплывшую мимо нас медузу. Я видел ее жилки – они были похожи на ниточки.

Я ждал, когда она вернется к рассказу.

– Но потом… однажды… в нашу предыдущую долгую поездку… у нас возникли проблемы. Сгорел наш солнечный двигатель. Починить не было возможности, и требовались новые запчасти. Был практически штиль, так что паруса не спасали. Нам оставалось только дрейфовать на термальных течениях. Судьба распорядилась так, что вынесло нас прямо к Запретным Островам. И мы пристали к берегу наихудшего из них.

– Это к какому?

– К Острову Квенанта.

– И во что там верят?

– Проще сказать, во что там не верят.

– Во что же?

– В человеческую взаимопомощь. Квенанты – народ называется так же, как и сам остров – сильно не любят инакомыслян. Ни в каком виде, ни при каких обстоятельствах. Просто ненавидят их. Все инакомысляне объявлены еретиками, а ересь квенанты карают смертью.

– Смертью?

– Через повешение.

Я сглотнул.

– Но мы же не будем к ним соваться, правда? – спросил я.

Дженин посмотрела мне прямо в глаза.

– Нет, – ответила она. – Именно туда мы и сунемся.

– То есть… как? – не понял я.

– Мы туда плывем, – объяснила она. – Потому что именно там сейчас мой отец. Гниет в тюрьме.

– Но почему именно повешение?

– Они делают это в подражание.

– В подражание кому? Чему?

– Основателю их религии, который был приговорен к казни кучкой других таких же фанатичных мракобесов. Квенанта повесили, а потом последователи объявили его великомучеником и стали ему поклоняться. А из его казни квенанты сделали религиозный символ. Куда ни пойдешь, все о ней напоминает. По всему острову развешаны петли, большие и маленькие, в часовнях и храмах. А при входе в религиозное учреждение или при благословлении нужно обязательно изобразить знак петли.

– Знак петли? Это еще что?

Она мне показала.

– Примерно вот так.

Я попробовал повторить за ней. Жест показался мне одновременно и неловким, и каким-то зловещим.

– А что еще? – спросил я ее жадно, желая узнать об острове все, что ей известно.

– Запретный Остров Квенанта – жуткое место, – сказала она. – Первое, что ты видишь еще на подступах к острову, – это огромная виселица и эшафот на холме над причалом. Виселица гигантская, и на ветру развевается свисающая с нее петля. Она как будто то зазывает тебя и приглашает подойти поближе, то грозит, чтобы ты не приближался.

– Кошмар, – сказал я. – Какая мрачная символика.

Она задумалась.

– Хм… ну, да… наверное, – сказала она. – Мне сначала тоже так показалось. Но так не у них одних.

– В каком смысле?

– Сам посуди, взять, к примеру, другие религии, из старых и общепринятых. Там тоже встречается подобная символика. Например, христианство. Крест. Разве это привлекательный образ? Беднягу на нем распяли! Разве это не мрачно?

– Это совсем другое! – возразил я. У меня у самого родители были христианами, хотя и не особо воцерквленными.

– Это почему же? Чем это оно другое? Где разница?

Я не хотел с ней спорить, поэтому просто пожал плечами и позволил ей продолжать.

– Закон Острова Квенанта гласит, что любой чужак, в буквальном смысле ступивший на их землю, обязан принять их религию. Можешь пришвартоваться в порту, оставаться на борту своего корабля, островитяне будут приходить к тебе торговать – никаких вопросов. Но если сойдешь с корабля, пройдешь по трапу и поставишь ногу на землю острова, тебя могут схватить и принудительно обратить в свою веру.

– А если ты не захочешь и откажешься?

– Этим ты отринешь религию квенантов. Это ересь. А ересь карается…

– Ага, – сказал я. – Кажется, ты уже говорила.

По какой-то необъяснимой причине воротник больно стянул мне шею.

– Ты в порядке, Кристьен? – спросила Дженин. – Ты какой-то бледный.

– В порядке, – сказал я. – Так что же случилось потом, когда вы пришвартовались в порту Квенанта? Твой отец сошел на землю? Зачем бы он стал так рисковать?

– Принеси мне воды, – попросила она, – и я расскажу тебе.

25. Арест

Мы выпили воды, и она продолжила рассказ.

– В общем, у нас была поломка, и пришлось причалить к берегам Острова Квенанта. Туда уж нас вынесли термальные течения. Выбора у нас не было. Мы пришвартовались у причала. Долго ждать не пришлось: послышались шаги местных представителей власти, и они без спроса поднялись к нам на борт. Папа объяснил, что с нами случилось и что нам нужно починить корабль.

– И?

– Они ответили, что все в порядке, и к нам пришлют кого-нибудь, у кого можно будет купить нужные запчасти.

– А потом?

– Мы купили все необходимое. Слово они сдержали.

– Так что же…

– Наберись терпения, Кристьен. Хватит перебивать, дай мне рассказать все по порядку.

– Извини.

– В общем, так. За запчасти мы расплатились водой. Починили двигатель и уже готовы были отправляться в путь. Все случилось как раз перед нашим отплытием. Это было раннее утро, люди еще спали. На причале не было ни души. Мы готовились к отправлению, но услышали шум и какую-то возню.

– И что это было?

– Человек. Мы уже видели его раньше, тот еще тип, судя по виду. Он тащил за собой на веревке собаку. Собака явно была в ужасе, она всеми лапами упиралась и не хотела идти. Она все время гавкала и скулила. Но он продолжал волочить ее за собой. Он привел ее к виселице у причала – виселица принадлежала храму, где перед отправкой в путешествие молились квенантские моряки. Человек перебросил один конец веревки на шее собаки через виселицу, потянул за него и вздернул собаку.

– Не может быть! Зачем?

– Наверное, жертвоприношение. Подношение небесам. Он принес пса в жертву.

– А вы что сделали?

– Папа спрыгнул за борт. Он побежал по пристани и выбежал на берег. Того человека он ударил, освободил собаку, но не успел развязать веревку на ее шее, потому что человек позвал подмогу. Он что есть мочи вопил: «Иноверец на суше! Иноверец на суше!»

– А вы что?

– Каниша тогда с нами не было, только мы с мамой. Мы бросились папе на помощь, но он крикнул, чтобы мы оставались на борту, а то схватят и нас. Отовсюду начали стекаться люди, как будто они прятались и только и ждали, пока что-то такое случится, как будто…

– Все это было подстроено?

– Именно, как будто вся история с собакой была спланирована и разыграна, чтобы вынудить нас сойти на берег и вступиться за нее.

Я вспомнил Дженин в тот день, когда над школой проплывали небесные медузы, и как она рисковала жизнью, чтобы спасти щенка. Не было ли это вызвано тем, что она видела, как однажды точно так же поступил ее отец? Может, это было в его честь. Может, она просто не могла видеть мучений щенка. А может, дело было в том, что ничто так не вдохновляет нас, как живой пример для подражания.

– Что было дальше? – спросил я.

– Мы остались ждать. Мы все ждали, ждали, ждали. Несколько часов прошло. Несколько часов в страхе, панике и неизвестности. Наконец к нам вышел человек. Он был одет не так, как остальные, и выглядел важной шишкой. На шее у него висело ожерелье с узорным плетением, а когда он подошел ближе, оказалось, что это была очередная петля. Он представился священником. Сказал, что завтра папу будут допрашивать и предоставят ему выбирать между обращением в их религию…

– И?

– И смертной казнью, когда придет срок. В День Квенанта.

– А он что?

– Он отказался менять веру, естественно. Мы и не сомневались.

– Значит, его…?

– Пока нет. Он все еще под арестом. Его судили, все как полагается. Там любят выставлять законность напоказ, чтобы прикрыть тот факт, что все они – нетерпимые фанатики. Но вердикт бывает только один – виновен. Потом всех осужденных вешают на их ежегодном фестивале. Они любят отмечать это с размахом. Это происходит на День Квенанта. А поскольку он бывает раз в год, от приговора до казни может пройти как один день, так и целых двенадцать делений.

– И что вы сделали потом?

– Все, что было в наших силах. Только все зря. Квенанты не признают ничьих законов, кроме собственных. Они не подчиняются никаким верховным властям, кроме своего спасителя и искупителя, то есть самого Квенанта. Поэтому несмотря на то, что у нас есть запрет на приведение приговора в исполнение, полученный по межостровному закону, для них это пустой звук.

– Вы ходили по судам?

– Мы обращались в международный суд, и он решил дело в нашу пользу. Ну и что? Какой толк от решений, если их не исполнять? А у межостровных властей нет на это ресурсов. Они патрулируют миллионы километров неба, десятки тысяч островов. Каких только проблем у них нет – пиратство, контрабанда. Им плевать на жизнь отдельно взятого охотника за облаками. У них есть дела поважнее. Мы несущественны, мы просто песчинки. И политикам все равно. Спасение охотника за облаками от виселицы не прибавит голосов на выборах.

Я не спросил ее о других событиях того дня, а сама она не стала рассказывать. Однако теперь, когда она обрисовала ситуацию, я и так запросто мог догадаться об остальном.

Мы сидели на палубе. Ветер играл ее волосами. Ее зеленые глаза были темны и задумчивы. После долгого молчания она снова посмотрела на меня.

– Так что теперь мы обязаны туда вернуться, – сказала она. – Времени осталось совсем мало.

– Времени?

– До Дня Квенанта. Когда его повесят. Если мы не успеем его вызволить.

Я уже плохо понимал, во что ввязался.

– А если не получится? Или вы не успеете?

– Тогда, если будет возможность, мы найдем человека, виновного в том, что его арестовали.

– И что тогда?

– Мы убьем его, – просто ответила она. – Как иначе? Если отца будет не вернуть, мы отомстим.

– Но так же нельзя, – сказал я. – Нельзя просто убить его.

Она посмотрела на меня с недоумением.

– Почему нет? Это будет правильно.

– Нет, совсем не правильно, – не соглашался я. – Все эти… око за око…

Она все еще выглядела озадаченной.

– О чем ты? Какое еще око?

– Око за око – и весь мир ослепнет.

– Что это значит?

– Что мстить не стоит.

– И что, я должна позволить кому-то выколоть мне глаз и ничего не сделать в ответ? Это ты хочешь сказать? Просто не обращать внимания? Подставить вторую щеку, или как? Чтобы и по второй ударили? А потом снова по первой? Сколько ударов и оскорблений нужно снести, прежде чем дать отпор, а, Кристьен? Что, если бы его месте был твой отец?

– Допустим, но если у вас получится спасти твоего отца, что тогда? Тогда вы не будете мстить?

– Может, и нет. Поживем – увидим. Удача может и не оказаться на нашей стороне.

– Нужно искать справедливости законным путем.

– Но ведь все произошло по закону. По их закону. По закону квенантов. Чем ты слушал? Это был закон их острова. Кто угодно может сочинять законы и называть законом беспредел. Так что это – наш закон. Мы устали от вашего закона, Кристьен. Он бессилен. Он не нужен. Единственный настоящий закон – это тот, который ты можешь исполнить сам. Полиция не станет рисковать своими шкурами ради спасения моего отца. Они оставят его там им на растерзание. И ты хочешь сказать мне, что если кто-то взял бы в плен или убил твоего отца, ты бы не отомстил?

– Я этого не говорил. Я не говорил, что я бы ничего не предпринял. Но твой отец пока жив. Я просто…

– Что? Ты бы просто написал красивую, грамотно сформулированную жалобу, да? – перебила она с едким сарказмом. – Так бы ты поступил? Так вы решаете все проблемы в вашем чистеньком вежливом мирке? Просто напиши: «Уважаемый сэр… Хотел бы выразить свое глубочайшее несогласие с законами, по которым можно вешать собак и убивать людей, которые пытаются их спасти. Прошу великодушно, постарайтесь такого больше не допускать. Заранее спасибо…» Так бы ты восстанавливал справедливость?

Я молчал. Сейчас не стоило ничего говорить, ведь что бы я ни сказал, становилось только хуже. Если ее еще чуть-чуть распалить, жди колоссального взрыва.

Наконец я придумал нейтральную и не взрывоопасную тему – вопрос, который не должен ее разозлить.

– А кем вам приходится Каниш? – спросил я.

– Он мой дядя, – ответила Дженин. – Папин брат. Он поможет нам спасать папу – или сделать то, что должно быть сделано, – добавила она и умолкла.

– А я?

– Ты?

– Да, я. Что буду делать я? Зачем я здесь, Дженин?

– Ты хотел поехать с нами. Ты сам напросился, – ответила она с обезоруживающей простотой. – Тебе было интересно, какова она, жизнь охотника за облаками, и теперь ты это узнаешь.

– Дженин… Почему ты согласилась взять меня с собой?

– Так и быть. Мы надеемся на твою помощь. В спасении… и том, что нам, возможно, придется делать.

– А что, если я не захочу помогать и мстить? Что, если я не захочу иметь к этому отношения?

– Нам просто нужно, чтобы ты остался и присмотрел за кораблем. И все. Тебе не надо будет сходить на сушу.

– Тебе не кажется, что все это стоило бы рассказать мне заранее и заранее спросить моего согласия? – спросил я. – И объяснить, во что именно я ввязываюсь? А не откладывать разговор до тех пор, когда будет уже слишком поздно, и я не смогу никуда деться? А если я хочу отказаться и вернуться домой?

– Как хочешь, Кристьен, – сказала она. – Если ты боишься…

– Я не боюсь, просто… – Хотя к чему было врать? И я поправился – Да, Дженин, я боюсь, что в этом такого? Разве ты сама не боишься? Зачем притворяться, что мне не страшно, когда да, страшно? Страха не нужно стыдиться. Я живой человек, и это нормальная человеческая эмоция. Мы ничего не можем с этим поделать. Так что да, я боюсь, и это чистая правда. Я не гордый, и не дурак, и могу это признать. Тебе самой разве не страшно?

– Страшно, – ответила она. – Но какое это имеет значение? Это мой отец. Конечно, мне страшно. Но мы можем помочь друг другу быть смелее, что скажешь?

Я не ответил.

– Слушай, Кристьен! Мы не заставляем тебя ничего делать против твоей воли. Если не хочешь плыть с нами до самого Квенанта, ничего страшного. Мы ссадим тебя на ближайшем населенном острове. Позвонишь оттуда своему отцу, он приедет за тобой и заберет домой. Или даже сможешь сесть на небесный автобус. Просто я думала, ты хотел приключений.

– Хотел, да. Но…

– Всегда есть «но», говоришь…

– Но я не думал, что придется… убивать кого-то… или самому умереть.

– Если повезет, обойдется и без того, и без другого. А если и придется убивать, то нам – не тебе. Будешь просто смотреть. Точнее, просто отвернешься. Как тебе такой вариант?

Ветерок сдул длинные черные пряди с ее лица. Она ушла к другому борту, оставив меня наблюдать за клочьями облаков и размышлять, во что-то я ввязался.

Мне на ум пришли однажды прочитанные в одной книге слова. Там было сказано, что в жизни есть две трагедии: первая – это не получить желаемого, и вторая – получить это. Никогда не понимал, что же это значит. Теперь вот начал.

Она окликнула меня:

– Ну что, Кристьен? Высадить тебя на ближайшем острове? Или поедешь с нами дальше? Я бы хотела, чтобы ты остался. Но не хочешь – как хочешь. Это наша дело. Не твое. Мы поймем. Я не стану думать о тебе хуже.

– Нет, – ответил я. – Я останусь. Останусь.

Я ответил ей, не задумываясь. А потом задумался. Крепко и надолго. Я подумал, не сошел ли с ума. Но это было довольно приятное безумие. И я не собирался менять решение.

Я остался, потому что она сказала, что хочет этого. И это было единственной причиной.

26. Ныряльщики

Самое странное, что всего пару часов спустя меня уже почти не тревожило то, что ждет впереди. В конце концов, все живут с постоянно занесенным над головой мечом, просто немногие отдают себе в этом отчет.

Несчастные случаи, болезни, смерти, катастрофы – эти угрозы висят над нами каждую минуту каждого дня. Но мы стараемся делать вид, будто их не существует, мы учимся закрывать на это глаза, чтобы можно было просто жить и не вздрагивать каждую минуту.

Я утешал себя тем, что путь до Запретных Островов был долгим. Мы еще не там. Мы можем туда вовсе не добраться. Впереди нас ждали еще и Острова Ночи. Вдруг мы не осилим даже этого отрезка дороги?

Так зачем же бояться смерти от рук фанатичного квенанта, когда нас еще вполне могут успеть проглотить небесные акулы? Зачем дергаться из-за одной конкретной опасности, когда на каждом шагу поджидает еще с десяток других? Нет уж. Если переживать обо всем плохом, что только может случиться, то не успеешь порадоваться и тому хорошему, что время от времени происходит.

Мне было интересно, кто станет тосковать по мне, если я погибну. Родители, конечно; пара школьных друзей; или Дженин, если она сама останется в живых. Мне даже могут поставить красивый памятник в мемориальных садах. Кладбищ у нас нет, ведь мы никого не хороним. Все и вся в конце пути своего обращаются в прах. Солнце дарует нам жизнь, и солнце забирает нас после. Солнце – это тепло, светло и жизнь, а еще оно – смерть и тьма, кладбище и забвение. Там мы хороним своих мертвецов. Чистое пламя. Никакого гниения, никакого разложения. Просто долгая дорога вниз, где заканчивается сам воздух, к величайшему, негасимому, всепоглощающему огню. После поминальной службы мы выходим в небо, обернув покойника саваном, опускаем тело за борт и даем ему упасть.

В отсутствие могил нам остаются только памятники в мемориальных садах. Наша память и память о памяти. И покуда жив хотя бы один человек, который хранит память о нас, мы будем живы в ней. Вот во что мы верим.

Неподалеку от нашего дома есть поле поминовения – на мысе прямо над бездной. Некоторые имена на тамошних памятниках принадлежат еще колонизаторам – тем самым, которые попали сюда с перенаселенной, загрязненной, разрушенной войнами, умирающей Земли. Имена, даты, названия незнакомых городов и цитаты из древних стихотворений.

Я отдыхал на палубе, размышляя обо всем об этом, когда подошел Каниш и уставился на меня сверху вниз. Как всегда, за пояс у него был заткнут нож, и в кулаке он тряс кости. В кои-то веки он был дружелюбно настроенным, а по его меркам даже общительным.

– Эй, парень…

Я сощурился и посмотрел на него. Каниш ухмыльнулся.

– Значит, хочешь стать охотником за облаками?

– Возможно, – ответил я. – Когда-нибудь.

Я увидел, как за его спиной поднялась с палубы Карла.

– Ага, – сказал Каниш. – Если хочешь стать охотником за облаками, то и выглядеть должен под стать охотнику за облаками. А чтобы выглядеть, как охотник…

Он вытащил нож из-за пазухи и его кончиком указал на грубые шрамы на своем лице, идущие от глаз ко рту.

– Каниш…

Карла встала рядом с ним и приготовилась, если что, отобрать нож. Но он всего лишь посмеялся над ней – или, скорее всего, надо мной.

– Я просто предложил, – сказал он. – Вызвался оказать парню маленькую услугу.

И с этими словами он вернулся в рубку – посмотреть наши координаты и слегка подправить курс. Потом он принялся насвистывать, словно все ему было нипочем, и это не он только что предлагал мне внести незначительные хирургические изменения в свою внешность при помощи заточенного и скорее всего грязного ножа.

Про обезболивающее он тоже не упомянул.

Думаю, у него просто специфическое чувство юмора.

Еще один спокойный участок пути оставался позади, и мы приближались к темноте, которая появилась в поле зрения еще несколько километров назад.

– Сколько нам еще плыть? – спросила Дженин у матери.

– Часа три-четыре, – ответила та.

– Мы успеем понырять?

Карла подала Канишу знак закрыть солнечные панели и сбавить ход.

– Только недолго, – сказала она.

Дженин подошла ко мне и пнула по подошве ботинка.

– Эй, лежебока, – позвала она. – Пойдем, поплаваем.

Я встал.

– Пойдем.

Но заглянув за борт, я ужаснулся. Падать вниз было очень, очень далеко.

Мне нечасто приходилось плавать в открытом воздухе без страховочной сетки внизу. Одно дело, общественные пляжи и прыжки с обрыва у дома, но пляж был «лягушатником» по сравнению с этим местом. Глубокое воздушное пространство, небесный океан. Потеряешь здесь плавучесть – и уже не выкарабкаешься. Будешь падать без остановки, пока не превратишься в головешку.

– Готов? – спросила Дженин.

Она вскарабкалась на поручни и присела на перекладину, собравшись нырять.

– Если ты готова.

Без единого слова она оттолкнулась от перекладины, описала в воздухе плавную дугу, как выпущенная из лука стрела, и стала падать вниз.

Потом она резко затормозила и уже парила, лежа в воздухе на спине, и со смехом глядела на меня снизу вверх.

– Ну? – сказала она. – Идешь или нет? Воздух отличный. На корабле чувствуешь себя как взаперти. Так приятно немного размяться. Или ты передумал?

Каниш и Карла наблюдали за нами. Я уже умудрился упасть перед ними в грязь лицом, так что терять мне было нечего.

– Если прыгаешь – прыгай. У нас времени в обрез.

Прыгать я не решился. Я тихонько погрузился за борт, цепляясь за веревочную лестницу.

– Отпусти веревку. Просто отпусти и плыви. Это совсем как в воде. Отпускай.

Я отпустил.

Я был уверен, что сейчас умру. Или меня стошнит. Но ни того, ни другого не произошло. Я остался парить в небе, как облако.

Мы плавали недолго. Плотность воздуха позволяет нам не тонуть в нем, да только где-то внизу живота постоянно живет ощущение, будто какой-то пузырь вокруг тебя сейчас лопнет, и тебя начнет швырять по воздуху, как сдувшийся шарик, и в конце концов ты безвольно упадешь вниз и встретишь свою смерть.

Воздухоплавание – как хождение по канату. На плаву удерживает уровень мастерства, вера в себя и изрядная (возможно, даже необоснованная) самоуверенность. Ни в коем случае нельзя трезво оценивать тот факт, что все твое мастерство и уверенность – всего лишь иллюзия. Стоит задуматься об этом – и тебе крышка.

Поплавав минут десять, мы вернулись на корабль. Каниш опять открыл солнечные панели. Мы снова набрали скорость и нацелились на Острова Ночи. Далеко внизу в небе клубились высоченные столбы дыма и пылали огни. Я спросил у Дженин, откуда они.

– Огненные Острова, – объяснила она. – Они горят и плавятся уже не первый год.

– А почему не сгорают дотла?

– Наверное, когда-нибудь догорят.

Но пока что, затянутые чадом и серым дымом, они полыхали ярким оранжево-красным огнем, похожие на глаза дьявола.

Ночь.

Слишком часто у нас ее не бывает. Поэтому обнаружив ее, испытываешь восторг. А между Островами Ночи пролегла настоящая чернота и непроглядная темень – там стоит вечная ночь.

Эти острова протянулись на тысячу километров с лишним. Один нависает над другим, а между ними как на бутерброд намазана темнота.

Наш маршрут пролегал не вдоль островов, а поперек, пронзая их в самом узком участке. Так что поездка во тьме растягивалась не на тысячу, а сотни на три километров. Но эта дорога все равно была долгой и небезопасной.

До входа в черную дыру оставалось минут пятнадцать-двадцать, когда Каниш оставил Карлу у руля и спустился в каюту.

Мы с Дженин сидели на носу корабля и разглядывали подступающий мрак. Казалось, будто мы вплываем в распахнутую пасть чудовища, у которого вместо челюстей были два массива земли. Перед нами зияла темнота. Она как будто звала нас и улыбалась нам зловещей, угрожающей улыбкой.

«Заходите, заходите», – муху приглашал паук.

Каниш вернулся на палубу со спасательными жилетами в руках. Один он бросил в мою сторону, а второй вручил Дженин.

– Надевайте, – скомандовал он, – а то замерзнете.

И верно. По мере приближения к темноте температура понижалась. Холодок от воздуха и холодок от тревоги проникли в меня одновременно, они тянули друг друга за собой и подпитывались друг другом.

Скоро мы поравнялись с двумя громадинами островов – один был под ногами, другой над головой. Каждый остров отбрасывал на соседний огромную тень, создавая черный коридор. Считалось, что эти острова были неустойчивыми, вроде спящих вулканов, и однажды непременно должны были обрушиться друг на друга – не то завтра, не то через миллион лет. Осознание, что эти челюсти могли сомкнуться над нами в любую секунду, не могло не прибавлять энтузиазма.

Мы вошли во мрак. Я оглянулся. Свет позади нас стремительно тускнел. Я испытал минутную слепоту и запаниковал. Но постепенно глаза привыкли к темноте, и оказалось, что она была не такой кромешной, какой померещилась мне сначала.

Каниш зажег корабельные навигационные огни и включил мощный прожектор, водруженный на мачту. Энергии в солнечных аккумуляторах было вполне достаточно, чтобы провести нас сквозь тьму и снова вывести на свет.

Сначала – холод и темнота. Когда привыкаешь к ним, в первую очередь замечаешь тишину. Мы в ней плыли. Она обтекала нас со всех сторон, сверху и снизу, как беззвучные воды беззвучного ручья.

Пятнадцать минут спустя за спиной стояла почти такая же темень, как и впереди. Нам остался только бледный отблеск света с потерянного, широкого неба, как слабый огонек свечки в черной комнате, как булавочное отверстие в коробке.

Тишина была тяжеловесна и заразительна. Из-за отсутствия звуков казалось почти преступным нарушать ее. Как будто мы были в церкви, в просторном соборе, где немые, невидимые монахи усердно читали свои молитвы, поклоняясь незримым богам тьмы и покоя, и где слова звучали бы кощунством.

Тишину нарушил Каниш. Но даже он говорил приглушенным, если не благоговейным, то по крайней мере уважительным по отношению к этому сумрачному, чужому месту голосом.

– Смотрите…

Мы подняли глаза. Бледное, дряблое существо, внешне напоминающее кляксу, размером с половину нашего корабля, выпорхнуло из темноты и легко, невесомо проплыло мимо нас, чуть взмахивая плавниками.

– Какое гадкое…

Оно взглянуло на нас своими крошечными подслеповатыми глазками. Вряд ли зрение имело значение здесь, в царстве сумрака, где в игру вступали десятки других куда более важных чувств, которые помогали передвигаться и выживать.

– Что это такое?

– Небесный слизень, – ответила Дженин. – Они нам еще встретятся.

В этот момент существо вяло раскрыло пасть, обнажая ряды усов наподобие китовых. Это был его фильтратор. Пока слизень плыл, в усе застревали мелкие животные, насекомые и небесные мальки – все, что не нужно пережевывать. Слизень глотал их целиком. Пасть его была достаточно внушительной, чтобы вместить и любого из нас, так что я был рад, что он прошел мимо. Совсем не хотелось быть проглоченным каким-то ситечком-переростком.

Существа, которые приспособились к жизни в темноте, наверное, принадлежат к числу самых уродливых во вселенной. Оно и ясно: неважно, как ты выглядишь, когда тебя никто не видит. Но непонятно, почему уродство в природе взяло верх над красотой, даже в темноте. Пусть никто и не видит здешних обитателей, но разве обязательно выглядеть так омерзительно? Ведь в природе внешний вид никак не зависит от средств, и уж тем более от стараний.

Впрочем, может, все наоборот, и это мы, живущие на свету, уродцы. Нам кажется, что мы красивы, но мы ошибаемся. Просто это привычно для нас, а на самом деле, может, чудища – это как раз мы. Говорят же, что красота в глазах смотрящего. А если зрение у вас – не самое надежное из чувств, тогда восприятие красоты должно заключаться в чем-то другом, не в визуальных, а в каких-то других образах: в запахах, в звуках, в прикосновениях.

В общем, не знаю, какие за этим стоят законы природы, однако пока мы проплывали Острова Ночи, мы навидались самых невообразимых страшилищ. Среди них были существа, похожие на живых горгулий, и существа, над которыми (не иначе) ставились лабораторные эксперименты. Попадались такие, которых как будто скроили шиворот-навыворот, с внутренними органами там, где явно должны быть внешние. Все самые жуткие кошмары во плоти.

– Красиво, правда? – спросила Дженин, когда мимо проплыл очередной такой мутант. Он резко выкрутил шею, среагировав на звук ее голоса, и повернул к нам безглазую морду, покрытую чешуей. Открыв пасть, он издал пронзительный испуганный вопль и устремился прочь. Хорошо, что мы показались ему такими же страшными и мерзкими, как и он – нам.

Теперь он от нас отстанет.

Я на ощупь нашел руку Дженин и крепко сжал ее в своей.

27. Ночные создания

Чем дальше мы углублялись во мрак, тем больше встречали там живности. Некоторые существа были почти прозрачными. Многие были незрячими. Зато у других были огромные, как блюдца, глаза, жадно впитывавшие редкий свет. И все эти ночные создания были хищниками, живущими в состоянии постоянной войны, охоты на ближайшего соседа по пищевой цепочке.

Я увидел одно животное, которое заплыло прямо под свет нашего прожектора, и оно было прозрачным, как стекло. Внутри него сидел еще кто-то, расположившись во внутренних органах. Или не сидел, а был съеден. Кто пожирал кого – определить было невозможно. Не исключено, что они питались друг другом одновременно, и никто из них пока не знал, кто был едой, а кто – едоком.

– А это еще что такое?

– Паразиты, – ответил Каниш. – Эта местность ими кишит. Все ими кишит.

Похоже, Каниш был не самого высокого мнения о местной фауне.

Он стоял на носу корабля и держал в руках багор. То и дело он шпынял им подплывавших слишком близко существ, отгоняя их от нас.

Обычно одного удара хватало, чтобы отпугнуть их. Но один раз этого оказалось мало. Тогда он вонзил острие багра в приблизившегося слизня. Тот взвизгнул и отлетел прочь, истекая какой-то жидкостью, слишком черной для того, чтобы быть кровью, хотя как знать.

– Когда мы пройдем острова насквозь и выйдем с той стороны? – спросил я.

– Еще часов восемь, – ответила Дженин.

Мне было холодно. Усевшись на груде канатов, я дышал себе в ладони. Темнота мне не нравилась. И еще этот запах – сырости, ила и соли, зловонный, словно все живое вокруг нас разлагалось.

Свет прожектора выхватил из темноты заросли вьюна. Было непонятно, то ли он свисает откуда-то сверху, то ли тянется снизу вверх. Его стебли мягко колосились в воздухе, спутываясь друг с другом, как пряди волос.

– Жалоноски, – сказала Дженин.

Каниш кивнул Карле. Та тронула штурвал, забирая немного в сторону, и корабль обогнул заросли.

– А что это?

– Главное, не трогай, – предупредила Дженин. – А то узнаешь.

В этот момент из темноты показался еще один небесный слизень. Он обходил вьюны стороной, но те словно почувствовали его присутствие и потянулись к нему, как бы пытаясь дружески заключить его в свои объятия.

Слишком поздно слизень почуял опасность. Растения уже дотянулись до него. Там, где они коснулись его плоти, остались глубокие черные борозды. Слизень стал вырываться и извиваться. Потом он внезапно обмяк, и растения окончательно опутали его.

– Вот и славно, – сказала Карла, – теперь они нас не тронут.

Мы плыли дальше. Я оглянулся. Слизня не было. От него ничегошеньки не осталось. Вьюны распутались и выпрямились, напоминая собой живые гардины. По-своему очень красивые и ничуть не опасные на вид, этакое симпатичное и заманчивое декоративное украшение. Теперь в них появилось и кое-что еще – они были упитанными, лоснящимися и сытыми.

– Смотри…

Дженин указала на борт корабля, куда дотянулся один такой стебель. На древесине остался длинный черный след.

– Ого…

Непроизвольно я протянул к нему руку. Дженин отдернула меня.

– Не трогай. Что ты творишь?

– Оно и сейчас ядовитое?

– Ну конечно. Без пальцев останешься.

Каниш притащил шланг и выпустил на борт струю воды. Послышалось шипение, вода вскипела, и поднялись клубы пара.

Мы все плыли и плыли.

Время от времени нам попадались спутанные заросли вьюна. Иногда луч прожектора выхватывал отдельные предметы с поверхности нижнего острова. Были там обломки мачт, ошметки парусов, осколки солнечных панелей, останки разбитых кораблей, десятки брошенных грузов. Настоящий рай для барахольщика. Только никакой барахольщик не заплывет сюда, такие люди предпочитают трофеи попроще и безопаснее.

– Много кому не удается пройти острова? – спросил я.

– Неосторожным – не удается, – ответила Дженин.

Но я сомневался, что все так просто. Вряд ли дело было исключительно в опыте и навыках маневрирования. Что-то мне подсказывало, что и без удачи здесь не обойтись.

– Почему столько людей рискует здесь идти?

– Просто это намного сокращает время пути. Чтобы срезать дорогу, можно и рискнуть. К тому же, не все любят ходить по Главному Потоку. Там слишком много таможенных досмотров, а это не всем по душе.

Думаю, это относилось и к Канишу. Едва ли ему понравилось бы общаться с таможенниками. Его могли остановить, проверить все документы, сертификаты и допуски, лицензии и разрешения, его удостоверение личности и прочие необходимые бумаги, которых у него не оказалось бы.

У него даже могли бы потребовать налоговую декларацию и страховку. Тут уж точно возникли бы неприятности. Он, наверное, за всю свою жизнь не уплатил ни цента налогов. И наверняка планировал продолжать в том же духе.

Еще с час мы шли прямым курсом, избегая ядовитых зарослей с их вьющимся стеблями и отваживая попадавшихся на пути любопытных хищников, которым хотелось попробовать нас на зуб. Каниш ловко управлялся с багром, отгоняя всех, кто подходил слишком близко.

Луч прожектора на мачте прорезал темноту. Еще несколько часов, и мы снова выйдем на свет. Но стоило мне понадеяться, что и впредь все будет идти легко и гладко, из темноты выступила и нависла над нами тень. На этот раз это было не живое существо. Это был корабль. На котором, конечно, были живые существа – обычные люди, как и мы.

Каниш взял багор у меня из рук.

– Карла!

Он окликнул ее, обращая ее внимание на то, что предстало сейчас нашему взору.

– Кто это? Что такое? – прошептал я.

– Варвароны, – ответила Дженин. – Самые настоящие. Не какие-нибудь похитители воды, а пираты.

– Что им нужно?

– Как тебе кажется, а, Кристьен? Что обычно нужно пиратам? Твои деньги, например?

– У меня нет денег. То есть… совсем чуть-чуть.

– Может, тогда твоя жизнь? Жизнь у тебя есть?

Корабль еще приблизился, и даже в таком полумраке я разглядел там людей. Команда гребцов на борту судна загребала воздух при помощи широких плоских весел. Остальные члены экипажа выстроились на палубе, вооружившись ножами, кортиками и саблями. Их суровый вид наводил страх.

И еще страшнее становилось почему-то оттого, что они все до единого были слепы – незрячие глаза смотрели в никуда, а темные пустые глазницы делали их лица похожими на черепа.

И все равно казалось, что они пристально наблюдают за нами, как будто улавливая даже испуганные выражения наших лиц и ужас, сгущающийся в груди. Я уговаривал себя не паниковать, но пот уже струился по моей спине.

Я взглянул на Каниша и заметил, что капельки пота выступили даже у него на лице. Если Каниш беспокоился – значит, нам было о чем беспокоиться. И это ужаснуло меня еще больше.

Когда самым бесстрашным становится страшно, тогда можете быть уверены: вы в беде.

28. Варвароны

– У них же нет глаз. Они нас не…

Стоило мне произнести эти слова, как головы всех на борту приближающегося корабля повернулись в мою сторону.

– Они им не нужны… – прошептала Дженин. Головы снова повернулись, теперь к ней.

Каниш стукнул багром по борту корабля. Гулкий шум заставил незрячие лица обернуться к нему. Он принялся скакать по палубе, шумя и громыхая по пути. Потом побежал в обратном направлении, продолжая делать то же самое. Карла схватилась за нож и стала колотить его рукояткой в пустое ведро.

– Что они делают?

– Пытаются провести их, – объяснила Дженин. – Создают впечатление, что нас здесь много. Если им покажется, что нас тут целая команда, они могут не решиться нападать.

Головы поворачивались на каждый новый звук.

– Так ведь это любой дурак может.

– Но вдруг сработает! Они должны решить для себя, стоит ли им рисковать, блефуем мы или нет. Давай. Возьми что-нибудь. Пошуми. Как можно громче.

Мы присоединились к гвалту, стараясь наводить как можно больше шума по всему кораблю. Варвароны продолжали прислушиваться, склонив головы набок. Они напоминали любопытных экзотических птиц.

– Как они могут быть пиратами, если ничего не видят? – спросил я, звонко громыхая черпаком по бочке из-под воды.

– Они живут в темноте, – сказала Дженин. – Им не нужно видеть. – Она постучала миской о кружку.

– А если они возьмут корабль на абордаж, что тогда будет?

– Они захватят его. Заберут груз.

– А с теми, кто на борту?

– Им дадут выбор. Так же, как это делают квенанты.

– Какой выбор? Между чем и чем?

– Примкнуть к ним или умереть.

– Но в таком случае…

Она уже знала, что я собирался сказать.

– В таком случае, почему они все слепые?

– Да.

– Если ты выбираешь жизнь и соглашаешься стать одним из них, то лишаешься глаз. Чтобы ты ничем от них не отличался, тебя ослепляют. Нет глаз – нет зрения. Нет преимуществ и неравенства. Ты становишься одним из них.

– Но ведь… это же варварство.

– Они варвароны.

– Но ведь если бы на борту были зрячие…

– Не факт. Они могли бы сбежать. Или захватить власть. Но когда ты теряешь зрение, то остаешься с ними насовсем. У них не остается выбора.

– Всегда есть выбор. То, что ты слепой, вовсе не значит…

– Не значит. Но им отсюда некуда деться. Куда тут бежать? Разве что за борт.

– Они пропустят нас? Думаешь, они нам поверили?

– Не знаю… Скоро поймем.

– Зато мы их хотя бы видим.

– Не рассчитывай, что это тебя спасет, – сказала Дженин. – Знаешь историю о стране слепых?

Я знал. Когда-то мы читали этот рассказ в школе. Раньше говорили, что в долине слепых и одноглазый – король. В этой истории рассказывалось о человеке, который услышал это выражение и решил отправиться в далекую страну слепых, считая, что у него есть все права на то, чтобы стать ее правителем. Но там он обнаружил, что слепые жители страны куда лучше приспособлены к привычной им среде, чем он. И вместо того, чтобы стать их королем, он вынужден был стать их же рабом.

Корабль теперь был еще ближе. Мы продолжали грохотать всем, что попадалось под руку, пытаясь произвести впечатление многолюдного экипажа, где все вооружены до зубов и способны нанести противнику немалый урон.

Видимо, мы переусердствовали. Мы не учли самого очевидного: полностью укомплектованная команда не стала бы поднимать такой шум. Она вела бы себя тише. Даже сотня человек в случае необходимости может соблюдать тишину, может дружно затаить дыхание. Большая команда специально старалась бы вести себя потише, провоцируя врага на атаку, зная, что преимущество на их стороне. Они бы притихли. И только те, кого превосходят числом, будут пыжиться и так шуметь в неубедительной показной браваде.

Пустой чайник шумит сильнее всего, и мы только доказали свою пустоту и уязвимость. Если человек свистит в темноте, то скорее всего он делает это для бодрости собственного духа; он наверняка один, и за ним не следует его войско.

Корабль варваронов был от нас всего метрах в ста. Команда выстроилась на палубе, и это зрелище мало напоминало конкурс красоты. Те, кто не был похож на убийц, походили на что-то гораздо худшее. Те, что подобрее, убили бы вас быстрой смертью. Остальные растянули бы удовольствие от процесса.

Тот, кого я принял за капитана – потому что он был выше и крупнее остальных и больше говорил, – стоял на носу корабля, чуть отвернув голову, будто используя уши вместо глаз. Казалось, слух давал ему ту же ясность, какую обычному человеку дает зрение.

Он потянулся к гарпунному ружью, поднял его и прицелился. Каниш резко крутанул румпель, одновременно регулируя плавучесть корабля. Мы поднялись выше, но капитан почувствовал это и стал поднимать гарпун параллельно нашему подъему, неотрывно следуя за нашей траекторией.

Он нажал на спуск.

Гарпун вылетел из ружья, просвистел сквозь разделяющее нас пространство и впился в корпус нашего корабля. В этот самый момент синхронно взлетели еще три гарпуна, и наш корабль оказался пойман, как рыбка, зацепившаяся за крючок на конце лески.

Варвароны крепко схватились за веревки и потянули. Корабли стали сближаться. Каниш склонился за борт и попытался перерубить тросы. Но они были толстыми, и резать пришлось бы слишком долго, да и не до всех он мог дотянуться. Каниш перерезал один трос, но тут же в опасной близости от него в корабль вонзился очередной гарпун.

Он крикнул Карле:

– Включай насос!

Она метнулась к компрессору. Варвароны приближались. Их капитан ругался и кричал, без разбору стегая плетью всех, кто попадался под руку, командуя тянуть веревки, разрази их гром, а не то он так всем наподдаст – мало не покажется.

Совсем скоро они подберутся так близко, что смогут забраться на борт.

– Насос! – опять закричал Каниш. – Включай чертов насос!

Карла запустила компрессор. Сперва он только трясся вхолостую, но потом заработал.

Варвароны подобрались настолько близко, что до нас доносился их запах. Это была настоящая вонь. От них разило несвежей одеждой, немытой кожей, вшивыми волосами, кислым дыханием, нечищеными зубами и гнилыми деснами. Небольшая деталь, которую редко сообщают о пиратах и разбойниках: воняют они чаще всего так, что ни в сказке сказать.

Мы с Дженин были у борта вместе с Канишем. С ножами в руках мы перевешивались через поручни и резали веревки, поймавшие нас в силки.

Я перерезал одну и услышал свист, почувствовал движение воздуха, а следом за ним – вибрацию древесины, когда брошенный нож вонзился в корпус нашего судна в какой-то паре сантиметров от моего уха.

Неплохой, надо признать, бросок для слепца.

Глядишь, в следующий раз он не промажет.

Гудели компрессоры.

– Раскручивай! – велел Каниш. – На всю мощь!

Карла повернула рычаг. Гудение перешло в громкую пульсацию, а затем в ритмичную долбежку.

– Отлично. Готовься!

Каниш подскочил к шлангу компрессора. Он схватил его за мундштук и потянул. Моток стал раскручиваться. Со шлангом в руке Каниш вернулся на прежнее место. Дерево громко ударилось о дерево, металл лязгнул о металл, когда два корабля столкнулись. Варвароны теперь были совсем рядом. Буквально в одном шаге. Они уже протянули руки, нащупывая, за что ухватиться, шаг за шагом переставляли вперед босые мозолистые ноги. Ножи и сабли они держали наизготовку. Так близко, что я даже видел ржавчину и запекшуюся кровь на лезвиях.

– Давай! – крикнул Карле Каниш. – Переключай! На полную!

Карла переключила режим компрессора. Секундная пауза – и из шланга под огромным давлением хлынула мощная струя воды, белая и пышная. Она выстрелила, словно водяная пуля. Каниш с трудом сохранил равновесие, чтобы его самого не опрокинуло за борт силой одного только напора воды, бьющего у него из шланга.

Вода ударил по варваронам с силой отбойного молотка. Один из них, уже успевший ступить одной ногой на борт и занести свою саблю, грудью принял всю силу удара. Его сбило с ног и смыло за борт. Больше мы его не видели, только слышали, пока он стремительно падал во мрак. Он с приглушенным стуком приземлился на нижний Остров Ночи далеко-далеко внизу.

На борт стали забираться другие. От двоих избавился Каниш. Карла скинула еще одного багром. Мы с Дженин отчаянно продолжали рубить канаты. Чтобы дотянуться до последнего из них, Дженин пришлось свеситься вниз всем туловищем, а я в это время держал ее. Она рубила веревку, а варвароны кричали и ругались в недоумении и панике. Водяная пушка начисто выбивала почву у них из-под ног. Они поскальзывались и с грохотом валились на палубу.

– Готово!

Веревка была перерезана. Я втянул Дженин на борт.

– Полный вперед! – заорал Каниш. – Полный вперед!

Он не держал нападавших в прицеле водомета, а Карла побежала к румпелю. Она включила двигатели на полную мощность, и мы уплыли прочь. Пока мы шли на резервных аккумуляторах, но уже скоро должны были снова выйти на свет, если только варвароны не настигнут нас прежде.

Они следовали за нами, и быстро. Гребцы орудовали своими большими веерообразными веслами, зачерпывая ими воздух. Они яростно гребли в унисон, со всей скоростью и силой, на которую были способны.

Но им было не нагнать нас. Они отставали. Напоследок варвароны выпустили еще один гарпун, но он уже не долетел до цели. Вскоре даже их брань почти не доносилась до нас, и только тогда я заметил, что уже не чую их запаха. Их корабль стал черным силуэтом, тенью среди теней, и все уменьшался. Так мы и оставили их – один на один с их злобой и досадой, с их вечной темнотой, жестокостью и грубой силой, и, вероятно, непродолжительными жизнями. Оставили их дожидаться следующих беспечных путешественников, достаточно самонадеянных, чтобы срезать путь через Острова Ночи.

Каниш выключил компрессор. Проверил датчики.

– Что там? – спросила Карла.

– Пусто, – ответил он. – Нужно найти еще облаков.

Но даже потеря всей воды казалась невысокой ценой за наше зрение и наши жизни. Жизнь всего одна, а облака еще будут. Рано или поздно – точно будут, если подождать. Иногда только и остается, что ждать.

Конечно, легко мне рассуждать. Это был не мой товар и не мой хлеб. Это была не моя утрата, а их. Ко мне все это имело мало отношения. По крайней мере, пока не мучила жажда.

Но жизнь-то была моя. И я был к ней весьма привязан, и рад, что не расстанусь с ней – пока не расстанусь. Оставалось под вопросом, как долго продлится это «пока».

29. Китобои

Выйдя на свет из долгого темного коридора между Островами Ночи, мы вскоре заметили в отдалении какие-то смутные очертания. Что-то двигалось в нашу сторону.

Мы прищурились, еще не до конца привыкнув к нормальному свету. Если мы надеялись распознать в движущемся объекте гряду облаков, мы ошибались. Это было нечто иное. Китобойное судно.

Дженин поняла это первой.

– Это китобойная база. Видишь, какой формы носовая часть?

Небесное судно было внушительных размеров. Оно неслось вперед на двух гигантских парусах и несметном количестве солнечных аккумуляторов, капсулы которых сверкали, как роса. Корабль больше смахивал на военное судно, чем на промысловое, из-за того, что у него на палубе громоздились две огромных гарпунных пушки, крепко привинченные к полу.

Но впечатление производил не столько сам корабль, сколько груз, привязанный к его корпусу. По левому и правому борту он волок за собой две туши убитых китов с ярко-красными ранами в тех местах, где их проткнул гарпун. Китобои убили уже двух небесных китов. И сейчас преследовали третьего. Кит плыл впереди, пока не подозревая об охотниках.

– Живодеры! – Каниш сказал это мягко и негромко, почти беззлобно. Просто констатировал факт.

Не отводя глаз, мы следили, как китобои приближались к добыче. Безвинное и ни о чем не подозревающее животное плыло вперед непринужденно и неторопливо, время от времени меняя направление взмахом хвоста, который был больше всего нашего корабля. Его брюхо было темным, а спина – светлой, практически белой.

– Зачем они это делают? Можно же как-то…

У охотников за облаками явно было взаимопонимание с китом, и они позволяли себе сопереживать и сочувствовать ему. Может, у китов и охотников было что-то общее: и те и другие рождены быть свободными, но обречены на гонения. Тех, кто свободен, часто ненавидят за их свободу и завидуют ей. Люди охотятся на небесных китов и небесных акул по единственной причине: чтобы доказать, что они это могут, чтобы сказать потом, что одолели дикого зверя, как будто это невероятно героический поступок, хотя у животного изначально нет ни малейшего шанса. Если бы киты тоже были вооружены ружьями и гарпунами, тогда никто бы их и пальцем не тронул. Не рискнул бы.

– Зачем они это делают? – снова спросил я. – В чем смысл?

– Масло, мясо, жир, топливо. Всему этому есть множество заменителей, но китобои следуют традиции. Цивилизация обошла китобойные острова стороной, – ответил Каниш.

Из его уст такое звучало особенно внушительно.

– Да уж. Они только разбогатели и растолстели, но как жили в темных веках, так в них и остались, – добавила Карла.

И все же…

Я вспомнил кое-что. Духи, которыми пользовалась Карла. Мама говорила, что это называется мускус, и добывается он из китовых желез. Но вдруг она ошибалась? Стоит спросить об этом Дженин. Только в другой раз. Не сейчас.

Китобои не обращали на нас внимания. Рядом с ними наш корабль смотрелся скорлупкой. Их судно плыло по небу с торжественным величием, уверенно настигая своего третьего кита, до сих пор не догадывающегося о погоне.

На их верхней палубе началось оживление. Вперед вышли двое. Они расчехлили гарпуны, похожие на небольшие ракетные установки. Моряки зарядили стволы пушек гарпунами и проверили, на месте ли лебедки, чтобы в случае чего – если они промахнутся или кит высвободится – не лишиться гарпунов, а втащить их обратно и снова стрелять.

– Что нам делать? – спросил я Дженин. – Как их остановить?

– Никак, – ответила она, но потом задумалась. – Хотя…

Она скрылась в рулевой рубке. Ее не было около минуты. Стрелки на китобазе заняли боевые позиции и прицеливались в ожидании команды «пли».

– Что это у тебя? – спросил я, когда Дженин вернулась.

В руках у нее была жестяная банка размером примерно с небольшой огнетушитель. Наверху на банке виднелся красный наконечник в форме рожка. Из ушей у Дженин торчали желтые поролоновые затычки.

– Что это? – снова спроси я. Она меня не расслышала.

– Заткни уши, – сказала она.

– Чего?

– Не хочу тебя оглушить!

Я заметил, что Каниш и Карла уже заткнули уши. Так что я не стал задавать больше вопросов и последовал их примеру. Это немного приглушило звук, но никак не блокировало его.

Сначала я услышал, как командир китобазы скомандовал в рупор:

– Готовсь, цельсь…

И тут мои барабанные перепонки едва не лопнули.

Банка в руках Дженин оказалась воздушной сиреной. Дженин запустила ее, и та разразилась оглушительным тревожным воплем. Одного раза Дженин показалось мало, и она повторила процедуру. И еще раз.

При первом сигнальном гудке небесный кит замедлил ход и с любопытством огляделся. При втором он задергался. При третьем уже опустил голову, выпустил весь воздух из легких, чтобы изменить воздушный баланс, и нырнул.

А если точнее, камнем рухнул вниз. Всего через несколько секунд он был уже далеко и стал не больше рыбешки на вид. Потом мы увидели, как он замедлил падение и снова плавно заскользил по небу.

С китобойного судна раздалась громкая брань в наш адрес. Но Дженин верно заметила: что они могли нам сделать? Ничего противозаконного она не совершала. Просто испытала нашу тревожную сирену. Она, к счастью, оказалась в прекрасном рабочем состоянии.

И все же, чтобы перестраховаться, Каниш раскрыл солнечные панели. Мгновения спустя мы уже стремительно уплывали от китобоев и вскоре были на безопасном расстоянии от их гарпунов – мало ли что им взбредет в голову.

– Они и так поймали двух китов, – сказала Дженин. – Нечего! Ну сколько им нужно, чтобы наесться?

Она ушла в рубку поставить сирену на место.

Ее мать встала у штурвала, а Каниш занял привычное место на палубе и стал глядеть оттуда в пустое синее небо с непроницаемым, загадочным выражением лица. На нем можно было вешать табличку: «Не беспокоить». Это было его любимое времяпрепровождение: высматривать облака. И оно ему никогда не наскучивало.

Целый день ушел на то, чтобы найти новые облака и конденсировать из них воду. К этому моменту мы отклонились от нашего курса на полдня. Каниш «почуял» воду уже через пару часов, но много времени ушло на то, чтобы ее найти – не просто почуять, но и увидеть.

На самом ли деле он чуял воду, или просто вел нас наугад и наудачу, я так и не понял. Спрашивать у него, тем самым вслух усомнившись в его способностях, я не собирался.

Мы нашли облака, густые и холодные. Как только мы вошли в их гущу, мы с Дженин включили компрессоры, и баки стали медленно набираться. Делать было нечего, только ждать. Дженин встала у кормы, и я присоединился к ней.

– Что будем делать? – спросил я.

– Когда?

– Сейчас. Когда наберется вода.

– Поедем продавать воду, – ответила она. – На Острова Инакомыслия.

– А потом?

– А потом поплывем на Запретные Острова за моим отцом. И спасем его.

– Как конкретно мы это сделаем? – спросил я. – Как мы его спасем? Тебе приходило в голову, что это может оказаться не так просто?

– Мы и не рассчитываем, что будет легко. Мы никогда на это не рассчитываем.

Она подошла к аппарату проверить давление. Я пошел за ней.

– Дженин, ты все время увиливаешь. Я спрашиваю, как конкретно мы пришвартуемся на Острове Квенанта, как мы останемся незамеченными? – настаивал я. – Как мы спустимся на остров, чтобы нас не увидели? Мы же чужаки, неужели никто не обратит внимания, если мы станем гулять там по всему острову? А потом что? Вот так запросто найдем твоего отца, выпустим его из тюрьмы и уедем с острова, и никто ничего нам не сделает? Вы хотя бы знаете, где его держат?

Она наградила меня типичным для нее бесстрастным взглядом, словно напоминая мне, что я тут посторонний, и всегда останусь таковым, и что меня тут просто терпят.

– Не переживай, – сказала она. – Тебе ничего опасного для жизни делать не придется. Мы этого не требуем. Просто жди нас на корабле, смотри, чтобы никто не взошел на борт, и держи судно наготове к нашему возвращению.

– И как мне это делать? На острове, кишащем религиозными психами, где в каждой щели и на каждом углу развешаны петли? У них же любимый способ разобраться с человеком, который им не нравится, это повесить его.

– Тебе нужно будет только причалить с нами. Там мы спустимся на остров, а ты останешься стоять над берегом.

– Что, если меня увидят?

– Ну и что?

– Разве они не придут за мной?

– С какой стати? Ты ведь ничего не делаешь. Если они будут что-то предъявлять тебе, можешь просто выйти в нейтральную воздушную зону. Пока ты не ступил на их землю, они не смогут тебе навредить.

– Разве они не будут преследовать нас, когда вы вернетесь с отцом?

На самом деле, мне хотелось сказать «если вы вернетесь», но это прозвучало бы совсем плохо.

– Вполне возможно, да. Скорее всего, будут.

– И что тогда?

– Мы от них оторвемся.

– А если не оторвемся?

– Будем сражаться.

– А если мы проиграем? Тогда нас повесят.

Дженин улыбнулась. Из-за шрамов ее улыбка казалась особенно язвительной.

– Знаешь, Кристьен, ты вечно выискиваешь, что может пойти не так. Ты слишком много думаешь.

– Нужно ко всему быть готовым, – сказал я.

– Да ты у нас бойскаут!

– Надейся на лучшее, ожидай худшего, будь готов ко всему, – сказал я, цитируя один из любимых папиных афоризмов. – Мне это кажется самым разумным способом смотреть на вещи.

– Ладно. Значит, будем готовы ко всему. – Она постучала пальцем по датчикам. – Баки заполнены. Можно отключать компрессоры.

Баки действительно были налиты доверху. Вода переливалась через край. Корабль снова отяжелел, набрал вес, стал как-то устойчивее.

– Ну вот, – сказала она, – можно снова в путь. Курс на Острова Инакомыслия. Или хочешь сойти?

– Нет. Курс на Острова Инакомыслия, – решил я. – Живешь ведь только раз.

– Это точно, – сказала она.

Хоть в чем-то мы с ней были согласны.

Каниш и Карла уже возились с солнечными панелями.

– И знаешь что? – сказала Дженин. – Я ужасно хочу есть. Как только вернемся на курс, надо будет приготовить ужин.

Каниш завел запасные двигатели, чтобы вывести нас из облаков.

– Что будет на ужин? – спросил я.

– А ты угадай, – ответила она. – Даю тебе две попытки.

И конечно, я угадал верно.

30. Свидетель

Я был наслышан о странностях жителей Островов Инакомыслия. И как часто бывает с теми, кто сто раз слышит и ни одного раза не видит, меня переполняли беспочвенные предрассудки.

Инакомысляне слыли людьми, которые делают мало и делают подолгу. В общем, мне они представлялись кучкой длинноволосых праздных анархистов, которые верят только в то, что нужно наслаждаться жизнью, недолюбливают всякую власть и считают аксиомой, что большинство всегда заблуждается, а меньшинство неизменно становится жертвой нападок.

Но когда мы приблизились к островам, вместо упадка и хаоса, какие я ожидал там встретить, я увидел перед собой ряды аккуратных ухоженных домиков и оживление на улицах. На пристани ровными стопками были сложены рыболовные сети. Кто-то красил небесные траулеры, кто-то драил палубы. Остров был похож на любой другой, там также кипела жизнь, и везде был порядок.

Мне пришло в голову, что на самом-то деле люди везде живут одинаково и радикально различаются только их верования. Но к чему сводятся все эти различия в религиях? К каким-то ритуалам и обрядам? К парочке ограничений в рационе? Если вся разница в этом, зачем людям ссориться? Но они ссорились, и это продолжалось бесконечно. Люди готовы убивать друг друга из-за такого пустяка, как разные взгляды на жизнь, и чувствуют себя при этом правыми. Как будто самое сложное в жизни – это смириться с убеждениями, взглядами и позициями, которые не совпадают с твоими.

– Эгегей! Охотники!

Небо перед нами было пустым. Обернувшись, я с удивлением обнаружил, что нас нагонял другой корабль.

Если небесный корабль идет на одной только солнечной энергии, он может двигаться по небу тихо, как мышка. Даже от косяка рыбы шуму будет больше. Корабль подкрался к нам незамеченным и неуслышанным. Будь это корабль варваронов, нам бы уже перерезали глотки.

К счастью, экипаж этого корабля был куда дружелюбнее. И одного взгляда на их лица мне хватило, чтобы понять – они тоже были охотниками за облаками: высокие и смуглые, мускулистые и подтянутые. Их тела были покрыты татуировками, а шеи и запястья увешаны разнообразными амулетами и браслетами.

– Каниш!

Окликнувший выглядел почти так же угрожающе, как и сам Каниш: белые зубы, нож, татуировки, шрамы и зарубке на мачте.

– Эльдар! Как жизнь?

На корабле было пятеро: мужчина, женщина, маленький ребенок, девочка и старший мальчик примерно моих лет. Мне он сразу не понравился, и я ему, кажется, тоже. Меньше всего мне понравилось, как он улыбался Дженин, хоть по ней и нельзя было сказать, что она обратила на это внимание. Но отсутствие причин для ревности еще никого не останавливало. Даже наоборот, чем сомнительнее повод для ревности, тем более пышным цветом она расцветает.

Он отличался от остальных. Я не сразу понял, чем именно. В отличие от Дженин и взрослых, на его лице не было шрамов. Но это вскоре должно было измениться. И как выяснилось, именно поэтому они догнали наш корабль.

Охотники за облаками обычно не тратят время на пустые разговоры, когда нужно работать. Другое дело – в мертвый сезон или на постое в порту. Там они могут расслабиться, собраться вместе и обменяться новостями и байками.

Но иногда, даже когда работа в самом разгаре, обычаи и ритуалы требуют к себе внимания. Работа работой, но традиции берут свое.

Кранцы их судна заскрежетали о наши, когда корабли пришвартовались друг к другу. Мы бросили якоря, после чего возник небольшой спор, кто взойдет на чей борт, ведь роль хозяина сейчас была почетнее роли гостя.

Однако когда Эльдар сообщил, что остановил нас, потому что им нужны «Свидетели» (с большой буквы, потому что именно так произносил это слово Эльдар, заглавными буквами и напыщенным тоном), Карла и Каниш согласились, что подняться на борт их судна следует нам. Что мы и сделали.

Там меня поприветствовали с вежливой отстраненностью. Дженин объяснила, кто я такой и почему меня взяли в эту поездку. Эльдар и его жена заварили зеленый чай и, разлив его по пиалам, предложили всем собравшимся. Я сделал глоток, но чай был отвратителен на вкус, и я стал оглядываться, выжидая момент, чтобы вылить его за борт.

Они немного побеседовали, обсуждая погоду, торговлю, цены на воду и места, где нынче лучше всего искать облака. Они обсудили общих знакомых – кто родил, кто женился, кто заболел, кто умер. Но ни слова не было сказано ни о Запретных Островах, ни о суде над отцом Дженин, ни о вендетте. Это было личное, внутрисемейное.

Наконец они добрались до насущного вопроса.

– Значит, сын у тебя уже совсем взрослый, – сказал Каниш.

– Уже три дня как, – ответил Эльдар. – Вы первые охотники на нашем пути, кто мог бы засвидетельствовать – если вы нам не откажете.

– Разумеется, – кивнул Каниш. – Это честь для нас.

Я пока не понимал, что происходит, но начинал догадываться. И мои догадки подтвердились, когда я заметил растущее беспокойство на лице сына Эльдара. Он был похож на человека, которому вот-вот должны вырвать зуб, и он старается вести себя так, будто его это совершенно не пугает. Только выходило у него не слишком убедительно.

Мальчика звали Ален. Он стоял у штурвала вместе с Дженин и разговаривал с ней. Она вроде бы что-то ему объясняла, указывая на свое лицо. Пальцами она повторяла рисунок своих шрамов.

Его мать поднесла ему пиалу с чаем. Перед этим она откупорила пузырек бесцветной прозрачной жидкости и вылила его содержимое в чай. Вероятно, какое-нибудь обезболивающее, чтобы на некоторое время усыпить его нервные окончания.

Они еще о чем-то поговорили, но похоже, все просто выжидали, когда начнет действовать лекарство. Потом с разговорами было покончено. Эльдар вышел на середину палубы и с некоторой театральностью провозгласил:

– Друзья! Свидетели…

Он замолк для драматического эффекта, как актер на сцене.

– Они считают, что для тебя огромная честь присутствовать здесь, – прошептала мне Дженин. Но лично мне казалась сомнительной такая «честь».

– Ален…

Эльдар жестом подозвал сына, и тот встал под мачтой рядом с отцом.

На палубе стояла жаровня, на которой лежал узорчатый нож с мозаичной рукоятью. Лезвие ножа покоилось на раскаленных углях.

– Друзья, – повторил Эльдар, – сегодня наш сын становится мужчиной. Совсем как ваша собственная дочь, – обратился он к Карле, – уже стала женщиной и ступила во взрослую жизнь.

В знак согласия все горячо закивали.

– Сегодня, – продолжал Эльдар, – наступает пора оставить позади детскую беспечность и осознанно взглянуть в будущее, которое ждет впереди. Вступить в ряды единомышленников, в наше охотничье братство– и да будет это засвидетельствовано нашими друзьями и соседями, которые почтили нас своим присутствием. И приглашенным чужаком, – это он обо мне.

Карла и Каниш снова закивали и стали отнекиваться, что они вовсе никого не «почтили», и напротив, что это для них честь быть приглашенными на такое важное и памятное событие.

Потом Ален откинулся на мачту и поднял голову, глядя в небо.

Его отец потянулся к жаровне и взял нож. Остро заточенное лезвие горело красным огнем.

Младшая сестра Алена расплакалась. Мать взяла ее на руки. Младенец крепко спал, посапывая в колыбельке.

Ален закрыл глаза. Его отец опустил клинок в чашу с водой. Вода зашипела, и от чаши повалил пар.

– Мужайся, Ален, – раздался голос его матери.

Потом она посмотрела на мужа, как бы говоря: «А ты будь осторожен и не ошибись».

Эльдар приступил к делу.

Он взял нож и поднес его к лицу своего сына.

– Не шевелись, – тихо предупредил он. – Стой смирно…

Он вжал острие ножа в левую щеку сына, почти у самого глаза, так что надрез проходил буквально между нижних ресниц.

Ален поморщился, но промолчал. Он стиснул зубы. Его отец медленно и с хирургической точностью провел лезвием вдоль по щеке до самого рта. В прорезанной ножом дорожке проступила красная кровь, будто не ножом, а кистью он рисовал эту линию. Однако рана на глазах становилась рваной, а капли крови расползались пятнами и уже струились по его лицу.

Но Ален продолжал молчать и не проронил ни звука. Он стоял, зажмурившись и стиснув зубы, пока его отец споласкивал окровавленный нож в чаше с водой. Затем он поднес острие к нижнему правому веку мальчика и повторил то же самое, вырезая на красивом – приходилось признать – лице второй глубокий, страшный рубец.

«Как ты можешь? – думал я. – Как ты можешь делать такое со своим родным сыном?»

Но я понимал, что для Эльдара куда более страшным преступлением было бы не сделать этого, проигнорировать церемонию инициации своего сына, его вступления во взрослую жизнь. Оставить его без шрамов означало бы исключить его из собственной семьи, своими руками превратить в неприкаянного изгоя без роду и племени.

И все-таки казалось ужасно жестоким клеймить собственных детей и подставлять их под этот острый, непреклонный нож.

Теперь Ален весь был в крови. Казалось, что он плакал кровью, и крупные красные слезы градом катились у него из глаз. Кровь капала с его лица на голую грудь и стекала до самого пояса.

– Готово, – сообщил Эльдар. – Дело сделано.

Ален открыл глаза. Он даже улыбнулся.

Мать дала ему полотенце, чтобы вытереть и остановить кровь, и принесла чашку, в которой была мазь из каких-то пахучих трав.

С радостью и гордостью Эльдар обнял сына. Каниш, Карла и Дженин зааплодировали, и я присоединился к поздравлениям, просто из вежливости, потому что, по правде сказать, меня немного мутило.

Карла отлучилась на наш корабль. Вернувшись, она принесла браслет в форме свернувшейся кольцом змеи и преподнесла его сыну Эльдара. Он поблагодарил ее и надел браслет на запястье.

Тем временем его мать колдовала над компрессами. Она усадила Алена на палубу, велела ему задрать голову и наложила на раны мазь.

– А если шрамов просто не останется? – спросил я у Дженин.

– Эта смесь проникает в рану, – объяснила она. – Раны рубцуются быстрее и заодно становятся черными.

Я посмотрел на ее собственные шрамы. Я всегда полагал, что их сделали еще в раннем детстве. Но они, должно быть, куда свежее, чем я раньше думал. Если бы шрамы сделали в младенчестве, они бы растянулись и с возрастом стали совсем незаметны.

Она поймала мой обращенный к ней взгляд.

– Пойдешь следующим? – спросила она. – Ты же хочешь стать охотником за облаками?

Но прежде чем я нашелся, что ответить, она ушла и заговорила с Аленом.

Я немного завидовал. Непонятно, чему. Я вовсе не хотел, чтобы мне перекраивали лицо. Но у меня никак не шло из головы, что с парой таких вот шрамов я бы выглядел крутым и опасным, ну или по крайней мере интересным. Маму наверняка хватил бы инфаркт. Но на всех не угодишь.

Ален приходил в себя, терпеливо улыбаясь поздравлениям с его новым статусом и замечаниям о мужестве, с которым он прошел это испытание. Заварили и разлили по второй порции зеленого чая, который был выпит (и незаметно вылит за борт) тем же порядком, что и в первый раз.

Но когда с чаем было покончено, стало ясно, что церемония завершена, а Эльдару с семьей не меньше нашего не терпелось продолжать путь.

Дело было сделано, событие засвидетельствовано. Для праздников будет еще время и место. Но сейчас где-то ждали облака, которые нужно собрать, и вода, которую нужно продать. Охотники охотились, ищейки искали – не в их природе было бесцельно простаивать и болтать о пустяках. Охотники за облаками были бродягами и кочевниками. Их внутреннее «я» вело их вперед и не позволяло стоять на месте дольше, чем необходимо. Им было важно само путешествие, сама дорога. Не думаю, что их особенно интересовал пункт назначения. Им могло стать любое место.

– Что ж, друзья…

Каниш приступил к непродолжительным формальностям, которые предваряли прощание. Они пожали друг другу руки, обнялись, обещались встретиться при случае, пожелали друг другу хорошего улова и удачи.

Карла и Каниш сказали на прощание несколько слов Алену наедине – наверное, поздравляли, – подарили небольшие сувениры детям, на чьих ангельских личиках однажды тоже появятся шрамы.

Эльдар пожал мне руку и поблагодарил за участие, добавив, что для постороннего огромная удача стать свидетелем обряда инициации.

Я не знаю, правда ли это, или он сказал так из вежливости, или ему просто нравилось, как это звучит. Но мне показалось, что он говорит искренне.

Так что я ответил ему в том же духе, сказав, что для меня большая честь и редкая удача – что, вероятно, действительно так – присутствовать здесь, и что мне повезло оказаться в числе тех счастливчиков, кому довелось засвидетельствовать инициацию охотника за облаками.

Видимо, отвечая, я взял нужную ноту. Даже Каниш одобрительно кивнул, как бы в знак того, что наконец-то я сказал что-то внятное и толковое и подаю первые надежды на то, что могу оказаться не совсем уж конченым идиотом. Я открыл рот и, к чести своей, произнес что-то осмысленное.

Подошел и пожал мне руку Ален. Порезы перестали кровоточить, но с этими подсохшими мазками толченой травы на щеках и у рта он сейчас выглядел очень странно и зловеще.

Теперь, когда мы расставались, я уже не был так сильно настроен против него. Только вот Дженин оказывала ему слишком много внимания, на мой взгляд. Хорошо ему с этими шрамами. У него передо мной есть преимущество. Мне-то придется самому строить свою жизнь с нуля.

Я понимал, что Дженин однажды уедет от нас. И я могу больше никогда с ней не встретиться. Я это понимал, она это понимала.

Говорят, что имеем – не храним, потерявши – плачем. Но так бывает не всегда. Иногда ты прекрасно знаешь, что имеешь, понимаешь, что можешь это потерять и как тяжела будет такая потеря, когда придет час.

Чуть позже, когда мы с Дженин сидели на палубе после обеда, она повернулась ко мне.

– А ведь ты завидовал, да, Кристьен? – спросила она. – Я по глазам видела.

– Вовсе нет, – ответил я, и добавил: – Чему завидовал?

– Его шрамам.

– Может быть…

– Хорошо, что у тебя их нет, – сказала она.

– Ты думаешь?

– Да. Лицо у тебя и без них в порядке.

– Даже улучшать ничего не надо?

Она рассмеялась.

– Этого я не говорила. Нет предела совершенству.

– Значит, есть к чему стремиться, – сказал я.

– Да, – согласилась она. – Верно.

Она, конечно, считала себя ужасной забавницей. Но я в упор не видел тут ничего смешного.

– Ох, Кристьен…

– Ну что? – спросил я.

– Ничего, – ответила она. – Ничего. Не нужно тебе меняться. Ты очень хорош таким, как есть.

– И ты, – сказал я. – Ты тоже.

– Спасибо за комплимент, – ответила она и добавила: – Умеешь ты их говорить.

Иногда никак не находишь, что ответить. А когда отвечаешь, то выходит все равно невпопад.

Жизнь – штука сложная.

31. Инакомысляне

Острова Инакомыслия расходились кругами от самого большого, центрального острова, как орбиты лун вокруг планеты. Их главным поселением был город Инакомыслия, куда мы как раз направлялись, и большинство инакомыслян проживало именно там. Здесь были собраны все меньшинства и индивидуалисты, все белые вороны, которым не находилось места в черных стаях. Здесь были левши, сбежавшие с Острова Правой Руки. Дверь в дверь с ними жили правши, покинувшие Остров Левой Руки по схожим, хоть и зеркально противоположным, причинам.

Спрашивается, почему левши направились сюда, а не на Остров Левой Руки, где им были бы рады, и не наоборот? Дело в том, что все они хотели жить в мире, где к различиям относятся с пониманием и не превращают единообразие в закон.

Когда мы вошли в бухту, я заметил, как все на пристани насторожились. Люди прекратили свои дела. Заслонив глаза от солнца, они следили за нашим приближением. Один человек скрылся в доме и вышел, уже вооружившись арбалетом. Другие взялись за дубинки и биты. Какими бы толерантными ни были жители острова, это отнюдь не означало, что они не могли за себя постоять.

Но стоило им узнать наш корабль и услышать приветствия Каниша, они отложили оружие и приняли у нас причальные тросы, чтобы мы могли спокойно пришвартоваться.

Когда мы были совсем близко и мне стали видны лица островитян, я обнаружил, что кожа у них была пересохшей, а губы – потрескавшимися. Вывеска в порту гласила: «Вода – это жизнь. Берегите воду».

Так что нашему приезду они были более чем рады. Даже выкрутив на полную мощность все собственные компрессоры, они физически не могли выжать из атмосферы столько воды, чтобы ее хватало для жизни. Так уж вышло, что Острова Инакомыслия находились в регионе, где облака появлялись редко и почти никогда не шли дожди.

Вдобавок их собственные конденсаторы были уже старыми и постоянно ломались. На Запретных Островах неподалеку отсюда склады ломились от запчастей. Но там не стали бы продавать свои запасы – только не инакомыслянам.

Единственными «дикарями», с кем запретноостровитяне готовы были вести дела, были охотники за облаками, и то только потому, что им нужна была вода, а охотники все равно не здешние. Всегда проще договориться с людьми, которые скоро исчезнут из твоей жизни.

Все это снова заставило меня вернуться к мыслям об отце Дженин. Мне нужно было еще кое-что ей сказать.

Так что, когда мы сошли на берег, радуясь твердой почве под ногами, хотя ощущение качки все никак не проходило, я предложил ей прогуляться со мной и показать мне остров. Каниш и Карла остались договариваться с местными жителями и перекачивать воду с корабля в бочки, выставленные на берегу.

По каменистой дорожке мы вышли из порта и поднялись на холм, возвышающийся над городом. Отсюда был виден весь остров: и порт, и корабли, и отблески стеклянных теплиц на холмах, где местные выращивали продовольствие.

– Дженин, – начал я, – я тут подумал…

– Опять? О чем же на этот раз?

– Да о многом, по правде сказать. О твоем отце… и о Запретных Островах.

– Я тоже об этом думала, – сказала она – Я должна извиниться перед тобой. Было неправильно обманывать тебя и скрывать от тебя наши планы.

– Нет, – возразил я. – Все нормально. Я с вами. Я хочу поехать с вами.

– Что тогда?

– Я хотел спросить, правильно ли, что я буду просто сидеть на корабле, когда мы приедем туда?

Она посмотрела на меня вопросительно.

– Но если ты сойдешь с нами на берег, ты будешь рисковать жизнью. Не думаю, что твои родители придут от этого в восторг.

– Да, но сама посуди, вы трое… ведь кто вы такие, ясно как день. Когда вы сойдете на берег, стоит квенантам увидеть ваши лица – и они все поймут.

– Они не увидят наших лиц. Мы их спрячем.

– Допустим, но у меня-то нет шрамов. Меня никто не заподозрит. В отличие от вас. Так что, может, мне стоит пойти с вами. Мне даже не нужно будет прикрываться капюшоном. Будет выглядеть более естественно и не так подозрительно, если хотя бы один из нас будет идти с непокрытой головой и лицом.

Она задумалась.

– С чего бы тебе так рисковать ради нас?

– Просто. Чтобы помочь. Мы же друзья.

– Мы – охотники за облаками, Кристьен, – сказала она. – Единственные наши настоящие друзья – это такие же, как мы.

Она отвернулась и уставилась на каменистую тропинку.

– Но я такой же, как ты, – бросил я ей в спину. – Мы ведь все одинаковые.

Она остановилась и повернулась ко мне.

– Нет, – ответила она. – На самом деле – нет. Ты живешь в совершенно ином мире. Ты можешь стать кем захочешь. У тебя есть выбор – безграничные возможности. А у меня что? Моя судьба. И никакого выбора. Неужели ты не понимаешь?

– Тогда зачем ты согласилась взять меня с собой, раз я тебе совсем не нравлюсь? Раз мы не друзья?

Она вздохнула.

– Кристьен, я и не говорила, что ты мне не нравишься. Может, даже слишком нравишься. Может, поэтому все так непросто.

Она подождала, пока я нагоню ее, и только потом мы вместе вернулись к кораблю.

Наверное, она была права в том, что у охотников за облаками мало друзей. Но ведь и у меня их мало. Значит, что-то общее у нас было. И я очень дорожил теми людьми, кого мог назвать друзьями.

Когда мы вернулись, последние капли воды уже стекали в резервуары на причале. Карла и Каниш оживленно переговаривались с несколькими инакомыслянами. Они трещали на общем диалекте, на котором, несмотря на его якобы всеобщую распространенность в качестве единого международного языка, все говорили кое-как.

Я знал диалект достаточно, чтобы понять, что они, как и следовало ожидать, торгуются за воду. Какой бы договоренности они не достигли перед разгрузкой – должна же была быть договоренность – теперь, когда вода была перекачана, условия обсуждались заново. Каниш грозился перекачать воду обратно на борт. В деловых переговорах что Каниш, что местные ничего не имели против того, чтобы как следует поторговаться.

Наконец они сошлись на цене и обменялись рукопожатием. Деньги перешли из рук в руки. Потом нам на борт внесли несколько ящиков тепличных фруктов и овощей, и можно было отчаливать.

Но охотники за облаками никуда не спешили. Так что мы оставили корабль без присмотра – за сохранность вещей можно было не опасаться – и вместе с островитянами отправились в город. Там мы нашли кафе, где как следует поужинали за настоящим столом – он не раскачивался, и нам не подали небесную рыбу. Я осознал, как сильно привык к постоянному движению корабля, который вечно покачивался на воздушных течениях, как пробка на воде.

После ужина мы побродили по округе и только потом вернулись на корабль. По пути Каниш заскочил в одну лавку, откуда вышел со свертком и довольной улыбкой на лице.

На корабле он развернул сверток. Он купил себе новый нож. И это был не какой-нибудь хлебный нож, а такой, каким перерезают глотки и рубят сухожилия. Каниш метнул нож, чтобы проверить, хорош ли он будет в этом деле, и довольно покивал, когда тот с зычным звуком вонзился в мачту.

Мы отдыхали, лежа на палубе под навесом от солнца. Проспал я, наверное, больше часа. Открыв глаза, я обнаружил, что кто-то укрыл меня одеялом. Похолодало, и мы стали собираться в путь.

Пристань опустела. Остров спал. Мы размотали канаты со шпилей и тихо выскользнули в такое же тихое и пустынное небо.

Прошло какое-то время. Мы вплыли в облака. Я подумал, что сейчас мы остановимся и включим компрессоры, чтобы наполнить баки, но нет, мы просто собрали, сколько успели, пока проплывали в них. Наверное, охотники решили не перегружать корабль, чтобы легче было уходить от возможной погони.

Точки впереди в небе росли, постепенно превращаясь из точек в кляксы, из клякс в острова. В бинокль были видны их очертания, и каждый остров можно было найти на небесной карте. Вот мы и приплыли: Запретные Острова.

В порту каждого острова висела большая табличка с его названием, которую можно было прочесть, подплыв поближе. Сперва мы миновали Остров Избранных. Потом – Остров Благословенных, Остров Хозяев, Остров Необходимых, Остров Элиты, Остров Праведников, Остров Головных Уборов, и так далее, и тому подобное.

Рядом с табличками, сообщающими о вероисповедании и предпочтениях островитян, были другие, недвусмысленно заявлявшие, кому под страхом смерти категорически воспрещается высаживаться на данном острове.

«Белые не допускаются», – увидел я, проплывая мимо одного острова. «Черные не допускаются», – увидел я у другого. «Коричневые не допускаются», – у третьего. Не допускаются левши, правши, пьющие, трезвенники, без перчаток, без шапок, и даже (хотите – верьте, хотите – нет) собаки. А на одном из них я увидел табличку: «Не допускаются охотники за облаками».

Даже сами глыбы островов как будто разглядывали нас с неприязнью и недоверием, пока мы плыли мимо, как будто они бдительно следили за всеми, у кого не те обычаи и не те убеждения, как будто все это можно было вычислить одним лишь пристальным взглядом. Как будто острова заглядывали тебе в душу.

Мы плыли и плыли. Каниш стоял в носовой части корабля. Каждый остров, мимо которого мы проплывали, он провожал высокомерно-презрительным взглядом, исполненным крайней неприязни, словно острова были чем-то, недостойным его внимания, которое он им тем не менее великодушно дарил.

Я чувствовал, что на каждом из этих островов ты чужой, и каждый из них отворачивается от тебя. В портах многих из них были возведены стены с бойницами, из которых глядели ружья и пушки. Можно подумать, островитяне боялись, что какой-нибудь ветер перемен взбаламутит их флаги и непоколебимые истины, и нужно быть готовыми в любую минуту отгородиться от него.

Воздух вокруг этих островов был буквально заряжен злобой и враждебностью, как будто все в его окрестностях так и рвались в драку, выжидая какого-нибудь заезжего вольнодумца, который посмеет оспорить их мнения. Тогда уж те, кто лучше знает, перевоспитают его или, что доставит всем больше удовольствия, покарают.

Этим людям мало было просто правоты или просто веры. Гораздо важнее для них было доказать другим, что те неправы. Чужаков следовало просветить, указать им на ошибочность их пути и ткнуть носом в заблуждения. Ничто так не радует истинного фанатика, как лицезрение беспомощность еретика, которого со всех сторон обступает праведная толпа.

В самом сердце архипелага Запретных Островов расположился крупнейший во всем секторе остров – Остров Квенанта, к которому мы направлялись. И вот он уже надвигался на нас, становясь все больше и больше.

– Вот он, – сказала Дженин, – гляди.

Она вручила мне бинокль. Ясно и четко я увидел перед собой землю. На самой высоком холме, господствуя над всем островом, громоздилась виселица, с которой темным силуэтом на фоне неба свисала огромная петля. На такой виселице можно было бы повесить целого небесного кита.

32. Знак петли

– Дивный Остров Квенанта, – сказала Дженин. – Вот и он, вот и они. Тут и держат моего отца. Взаперти в какой-то темнице.

Я перевел бинокль ниже и навел фокус на порт. У края пристани высилась еще одна виселица с угрожающе болтавшейся петлей. «Держись отсюда подальше», – предупреждала она всем своим видом.

– Мы не будем заходить прямо в порт?

– Конечно, нет. Нас же схватят в два счета.

Каниш повернул корабль. Мы ушли в сторону от острова. Тогда Каниш снова взял немного вбок. Мы обошли остров кругом, держась на значительном и безопасном расстоянии. Нашему взору предстала рваная безлюдная береговая линия, испещренная заливами и ущельями – настоящий рай для контрабандиста, если, конечно, найдутся контрабандисты, которые пойдут на такой риск.

Карла опустила паруса, и нас понесло воздушным течением.

– Что дальше? – спросил я.

– Подождем, пока все уснут. В путь отправимся, когда станет тихо.

Так что мы ждали, дрейфуя в небе. Если течением нас относило слишком далеко, Карла ненадолго включала мотор, чтобы вернуться поближе к земле. Время тоже дрейфовало в своем ленивом неспешном темпе.

Хотел бы я, чтобы можно было как-то скоротать это время. Но в этот день время никак не хотело лететь. Оно еле плелось, как старик с клюкой, невыносимо медленными шагами.

Наконец наш час настал. Мы заплыли в пустынное ущелье этой безлюдной части острова. Пришлось повозиться, чтобы вписать корабль в узкий канал и не задеть острые каменистые выступы скал. Но в конце концов нам удалось причалить в хорошо укрытом от посторонних глаз месте.

– И что теперь? Мне ждать вас здесь? Или как? – спросил я.

Дженин покачала головой.

– Я передала маме и Канишу твои слова. Сказала, что ты вызвался идти с нами. Они хотят, чтобы ты присоединился к нам, если не передумал.

– Конечно, не передумал, – ответил я. – А корабль как же?

– Здесь его никто не найдет. А если и найдут, то не украдут – не посмеют, – ответила она. – Здесь вообще не смеют воровать.

– Почему?

– Угадай. Здесь одно наказание за все преступления. За мелкие проступки наказывают так же, как и за серьезные. Петля на шею – панацея от всех бед.

Я не до конца верил, что квенанты действительно могут меня повесить. Даже если нас поймают. Только не меня. Каниша, Дженин и Карлу – возможно. Но я был из уважаемой, обеспеченной семьи. Я расскажу им, кто мои родители, и конечно же, меня отпустят. Вот каким наивным дураком я был. Но вскоре убедился, что был неправ.

– Тогда пойдемте уже, – сказал я. – Пока я не передумал.

– Отлично. Значит, вперед.

Мы оставили корабль в укрытии и стали карабкаться вверх по скалам. С вершины утеса корабль можно было заметить, только если подойти к самому обрыву и свеситься вниз.

В трех-четырех километрах от нас под защитой холмов во всей своей сомнительной красе возвышался город Квенант. Он был похож порождение темных веков. И чем ближе мы подбирались, тем более мрачным и замогильным он казался, со всеми его переулками и бесконечными темными улочками, пересекающимися и разбегающимися во всех направлениях. Карта этого города, должно быть, напоминала тарелку спагетти.

Город еще спал. На этом острове не было естественных сумерек, так что островитяне создавали себе ночь своими руками: балдахинами, жалюзи, занавесками, тяжелыми шторами и ставнями, которые не пропускали бы свет.

Мы прошли, мягко шагая и не переговариваясь, мимо первых домов на окраине. На верхних этажах были опущены жалюзи и задернуты шторы. Но внизу за окнами были видны пустые комнаты. В каждом доме в окне нижнего этажа была подвешена небольшая петля. Это был знак веры и общности, и, несомненно, доказательство преданности. Повесить в такой маленькой петле можно было разве что куклу. Но мурашки по спине все равно бежали.

К тому моменту, как мы вошли в сам город, в воздухе уже витал запах свежего хлеба. Но кроме пекарей пока никто еще не проснулся. Каниш, Дженин и Карла натянули на головы капюшоны, пряча в их тени свои шрамы.

– Ты знаешь, куда мы направляемся? – спросил я Дженин.

– Каниш знает. У него есть знакомые, которые там бывали. Они рассказали ему, как пройти в центр города и в подземелья.

Поэтому он шел впереди и вел нас за собой. Все глубже и глубже мы проникали в лабиринт улиц, который становился городом Квенант.

Если бы не эти петли, город можно было бы спутать с любой другой островной столицей. Но петли были вывешены в каждом окне, они висели на каждой двери, как вездесущие обереги (хотя кого они оберегали?).

По пути мы миновали несколько маленьких часовен, и на каждой тоже была петля. Кое-где попадались даже небольшие виселицы с фигуркой висельника, со связанными руками и завязанными глазами. На фальшивом пергаменте, разукрашенном витиеватыми узорами, было выведено: «Великомученик Квенант». И ниже: «Квенант, укажи нам путь».

– Но во что они, собственно, верят? – шепотом спросил я у Дженин на ходу. – Кроме повешений?

Она пожала плечами.

– Они верят в то, что они правы, разумеется, – ответила она.

– Но в чем правы?

– Во всем. В своем понимании бога и того, что бывает с нами после смерти. В единственно верной форме поклонения. В том, как был создан мир. Обычный набор.

– И только-то?

– А что еще бывает? – спросила она, глядя на меня с укором, словно я в чем-то сглупил. – Где вообще это по-другому? Где хоть что-то по-другому? – добавила она.

Она прибавила скорости, чтобы не отставать от Карлы и Каниша, которые торопливо шли впереди.

А причины торопиться были. Мы рассчитали время не так удачно, как хотелось бы. Жители острова вот-вот начнут просыпаться. Квенанты рано вставали.

Город пробуждался и оживал. Люди вываливались из домов. Зашумели улицы. Загромыхали телеги, загрохотали бочки. Все здесь приводилось в действие людьми. На глаза не попадалось ничего механического. Даже ни одного вьючного животного не было. Не исключено, что их всех перевешали.

Что поразило меня больше всего, так это то, что все до единого здесь носили вокруг шеи небольшую петельку. Их носили как галстуки. Они были даже у детей – поменьше и поярче, сплетенные из хлопковых ниток, а не из пеньки, но все равно, у них на шеях висели петли.

Каниш нырнул в темный безлюдный закоулок и поманил нас за собой. Он остановился и огляделся. Завидев обмотанную кем-то вокруг столба бечевку, достал нож, перерезал ее, размотал, разрезал на четыре части и раздал их нам. Свою он завязал в виде петли и продел в нее голову.

Мы последовали его примеру. Моя петля оставляла желать лучшего, но ведь у меня совсем не было опыта в завязывании узлов.

Теперь мы совсем не вызывали подозрений и были лучше подготовлены ко встрече с местным населением. Мы вернулись обратно на главную улицу. За те несколько минут, что ушли у нас на изготовление петель, половина горожан успела высыпать из своих домов на улицу.

Сейчас там кипела жизнь. Мелькали сонные люди, занятые своими утренними заботами, только начинающие день. Открывались лавки и магазины, поднимались ставни, отпирались двери, товар выставлялся на витрины. И куда ни глянь, без исключения, у всех на шеях красовались петли.

Мимо нас шла дорого одетая женщина. У нее тоже имелась петля, вот только сделана она была из драгоценных камней, которые искрились и переливались на солнце. Женщина благосклонно кивнула приличного вида джентльмену, который шел ей навстречу.

– С добрым утром, правоверный.

– И тебя с добрым утром, правоверная, – ответил он. И сделал жест, как бы вычерчивая в воздухе петлю, а она ответила ему тем же, после чего каждый пошел своей дорогой.

– Знак петли, – прошептала Дженин.

Но это я и так понял. Непроизвольно я даже, как завороженный, попытался повторить этот жест.

Мы вышли на шумную площадь. На углу, судя по шпилю и куполу, расположился храм.

Каниш остановился и помедлил. До этих пор мне он казался человеком, лишенным всяческого любопытства к вещам, его не касающимся, но даже ему как будто хотелось заглянуть в храм.

Мы подошли к дверям церкви и проскользнули внутрь. У дальней стены располагался алтарь, над которым нависала прикрепленная к балке под потолком петля, сложным манером сплетенная из золотых и серебряных нитей. В красном стеклянном подсвечнике горел огонек.

Священник читал проповедь перед небольшим приходом. У него тоже на шее была петля, только нарядная, красивого плетения, совсем не похожая на хлопковые и пеньковые петли менее состоятельных верующих. Еще одна петля была завязана у него на рясе в качестве пояса.

Прихожане держали в руках псалтыри, у многих в руках были петли. Я заметил, что на некоторых петлях были завязаны узелки, отчего они становились похожи на четки с узелками вместо бусин.

– А сейчас, собратья, вместе прочтем заповеди петли.

Священник читал первым. Прихожане вторили. Петля, висящая над алтарем, покачивалась от сквозняка из открытого окна. Она как будто кивала, давала советы и добрые наставления, даруя свою мудрость, побуждая тебя не грешить. А не то…

Кто-то постучал мне по плечу. Это оказалась Дженин. Каниш и Карла уже ушли. Я пошел за ней следом к выходу, и мы вернулись на улицу.

Народ прибывал с каждой минутой. И чем ближе к центру мы подходили, тем очевиднее становилось, что тут вовсю готовятся к какому-то широкому празднеству. Повсюду были вывески, рекламы и специальные предложения.

«Великомученик Квенант. Купи новую петлю ко Дню Квенанта».

«Распродажа! Открытки ко Дню Квенанта».

«Праздничная программа Великого Повешения».

Когда Каниш увидел это, он остановился и дал мне немного денег.

– Иди-ка, – сказал он и ткнул пальцем в – программку на витрине магазина, – купи одну такую.

Я послушался. Когда я вышел с покупкой, он выхватил ее у меня из рук, даже не спросив сдачу. Пока он листал буклет, Карла и Дженин заглядывали ему через плечо.

– Ага. Вот оно…

Я тоже посмотрел. Буклет был раскрыт на странице «Мероприятия в День Квенанта». Нужная нам часть была озаглавлена «Церемония казни заключенных».

– В полдень, – прошептала Карла. – Завтра в полдень.

– Завтра, – сказал Каниш. Он свернул буклет и смял его в руках жестом, как будто сворачивал кому-то шею.

На счастье, в то утро Каниш, Карла и Дженин не были единственными людьми в плащах и капюшонах. Так были одеты очень многие. Наверное, местная мода диктовала набрасывать на голову капюшон, когда выходишь из дома.

Так что скорее смешиваясь с толпой, чем выделяясь из нее, вместе с плотным уже потоком людей мы продолжили двигаться в глубь города.

33. Нищий

Становилось все более очевидно, что завтра будет особый день. Повсюду продавались сувениры в честь Дня Квенанта. На торговых прилавках выстроились ряды миниатюрных сувенирных виселиц. Там же можно было найти сувенирные петли и сувенирные брелоки, сувенирные значки и сувенирные кепки, сувенирные ручки и сувенирные точилки, и на случай дождя даже сувенирные зонты.

Прилавки в булочных ломились от буханок праздничного хлеба, праздничных булочек и пирогов, а также выпечки, с виду напоминавшей круассаны или рогалики, но при ближайшем рассмотрении оказавшейся пряничными петлями, лоснящимися от сахарной глазури.

В каждом магазине до единого на витринах были представлены религиозные миниатюры с виселицами, петлями и висельниками, демонстрирующие приверженность хозяев своей религии.

В общем, все это было довольно похоже на Рождество, каким его описывали в книгах: в воздухе витал праздничный дух; что-то необычное и воодушевляющее было на пороге; что-то, чего хотелось ждать.

По такому настроению вокруг сложно было поверить, что гвоздем завтрашних торжеств станет церемониальная смертная казнь. Но это было так. Казнь была самым ожидаемым событием дня. И среди приговоренных к смерти был и отец Дженин.

– Посмотри на них, – шепнула мне Дженин. – У них у всех крыша поехала. Ходят с петлями на шее, а ведут себя так, как будто это совершенно нормально.

– Но это и есть нормально– сказал я. – Для них. И вообще… – мне вдруг пришла в голову одна мысль. – А во что верят охотники за облаками?

– В то, что нужно двигаться вперед и избегать неприятностей, – ответила она. – Самая лучшая философия.

– Из-за движения вперед вы как раз и попали в неприятности, – заметил я.

– Ну, топтание на месте тоже не всегда может уберечь от неприятностей, верно, Кристьен? – сказала она. – Взять хоть тебя, сидел себе спокойно дома, но устраивало ли тебя это? – и она улыбнулась мне обворожительной улыбкой.

На это мне было нечего возразить.

Мы вышли на центральную площадь. Слева от нас был собор. Я посмотрел вверх, где остроконечный шпиль на куполе переходил в виселицу, с которой свисала привычная и уже ожидаемая петля. Двери собора были распахнуты, и оттуда доносились голоса хора.

На ступеньках собора толпились нищие. Они выпрашивали милостыню, голося так, что их было слышно и за пределами собора. Они восседали живыми (или полумертвыми) грудами тряпья, их лица были частично скрыты накидками и капюшонами, словно чтобы придать им более жалкий, унылый вид и тем самым сильнее тронуть сердца прохожих.

– Подайте милостыню, правоверные! Квенанта ради! Подайте бедняку! Подайте! Подайте, и вам воздастся!

Каниш бросил одному из попрошаек монету. Она упала у ног нищего, и тот набросился на нее, как оголодавший человек набрасывается на еду. Он подхватил монету с земли и спрятал в складках своего плаща, пока ее не отобрали.

На площади трудились рабочие, стуча молотками, забивая гвозди: они строили виселицу и возводили эшафот, где наверняка и будут проходить завтрашние казни.

– Где держат твоего отца? – шепотом спросил я. – Где находится тюрьма?

– На Квенанте нет обычной тюрьмы.

– Нет тюрьмы?

– Есть только несколько камер здесь, внизу, в подземельях под городской ратушей.

– А почему нет тюрьмы?

– Слишком низкая преступность. Практически нулевая. В тюрьме нет необходимости. Нескольких камер вполне достаточно.

– А почему нет преступности?

– А сам как думаешь? Нет преступности, потому что наказание здесь одно – сразу в петлю. Я уже тебе рассказывала. Так что все очень стараются не нарушать закон.

– То есть как – сразу?.. Даже если просто… не знаю… намусорить?

– Даже если намусорить. Все, что угодно.

– Это как-то слишком.

– А ты много видишь мусора вокруг? – спросила Дженин.

Я огляделся. Ни соринки.

– Кого еще будут завтра вешать? – спросил я.

– Иноверцев, вероотступников, правонарушителей. Раз-другой в год кто-нибудь да нарушит закон. В приступе ярости, или на почве страсти, или потому, что перебрал домашнего вина. Их власти тоже держат в камерах до казни.

– На День Квенанта?

– На День Квенанта. А когда еще? Это придает празднику еще больший размах, говорят.

Внезапно я почувствовал странную, жгучую, почти неподконтрольную потребность взять и бросить что-нибудь прямо на тротуар. Просто чтобы посмотреть, что же будет. Просто увидеть выражения их лиц: их возмущение, удивление. Я даже полез в карманы, но к счастью, в них не нашлось ни клочка бумаги, не то, что-то мне подсказывает, я действительно бы это сделал.

Ратуша находилась на другом конце площади напротив собора. Неизбежная виселица и неминуемая петля красовались и на городском гербе, который сверкал на его фронтоне, как огромный медальон.

Двое служащих, держа в руках дипломаты, набитые важными (или якобы важными) бумагами, появились из главного входа и поспешили по своим делам. Следом за ними вышли мужчина и женщина в форме, вероятно, полицейской. Они одернули мундиры, поправили фуражки и двинулись в противоположных направлениях. В их форму были вплетены петли. Даже петлицы были в форме петель, и эполеты на плечах тоже.

– Теперь куда?

– Иди за нами.

Мы вышли на задворки ратуши. Тут на уровне цокольного этажа в землю была вкопана железная решетка, предназначенная, видимо, для того, чтобы в подземелье проникали свет и воздух.

– Здесь, скорее всего, и держат заключенных, – шепнула Дженин, когда мы подошли ближе. – Нам говорили, всех смертников сюда сажают.

– Туда, вниз? В камеры?

– Да. Здесь ты сходишь с ума, мучаешься и гниешь заживо, ожидая, пока тебе не накинут петлю на шею.

Мы двинулись дальше. Я заглянул за решетку, когда мы проходили мимо. Но я успел разглядеть лишь несколько темных фигур, которые могли оказаться заключенными, а могли – арестантами, и вообще кем угодно.

Мы не остановились. Это выглядело бы подозрительно. Мы просто шли себе, будто были туристами из другого города, которые приехали в центр на День Квенанта и любуются достопримечательностями.

Мы обошли ратушу кругом и вернулись обратно. Еще раз заглянули в подземелье. Снова не увидели ничего, кроме смутных очертаний и теней.

– Кажется, я вижу его, – сказала Дженин. – Кажется, вижу.

Но она просто видела то, что хотела увидеть, а не то, что на самом деле было перед ее глазами.

Я не мог понять, как нам спасать отсюда ее отца и как она себе это представляет. Я вообще не понимал, на что они рассчитывают. Я даже подозревал, что они и сами не до конца это понимают.

Но перед нами встала проблема более важная и срочная. Пока мы околачивались на центральной площади, следя за тем, как для завтрашних «торжеств» и «мероприятий» возводится виселица, выяснилось, что нас ждет еще и нелицеприятная репетиция.

На площади показался отряд вооруженных стражников в форме, и раздалась команда: «Дорогу заключенным!»

Вывели трех человек с бледными лицами и связанными руками. Их отвели к помосту: с них снимали мерки для завтрашней казни, чтобы мероприятие прошло без сучка, без задоринки. Безрадостная и бесчеловечная репетиция собственной смерти.

Вот только отца Дженин среди них не было.

– Кто из них твой отец? – когда арестантов увели обратно, спросил я, потому что ни у кого из них не было шрамов на лице.

– Его здесь нет.

– А где он?

– Не знаю. Они могли… уже убить его.

На ней лица не было. Даже ее шрамы побледнели. Она перевела взгляд на мать, которая посмотрела на Каниша с немым вопросом: неужели мы опоздали? Неужели и вправду?..

– Но как такое может быть? – сказал я. – Ведь казни разрешены только на День Квенанта. Как его могли казнить раньше времени?

– Все говорят, что такова традиция, таков закон… – сказала Дженин. – Но может, это просто слова. Кто знает, что на самом деле происходит в этих темницах?

Краешком глаза я заметил, что один из попрошаек на паперти у собора стал собирать свое тряпье, кряхтя поднялся на ноги и направился в нашу сторону. Не стоило Канишу подавать ему монету, подумал я. Глупо с его стороны было привлекать к нам внимание постороннего даже таким незначительным актом милосердия. Нищий явно шел к нам. Наверняка хотел выпросить еще денег.

– Но если его убили, как узнать это наверняка? – спрашивала Дженин. – Не можем же мы просто развернуться и уехать. Вдруг он еще живой!

– Сейчас нам лучше отойти куда-нибудь, – нервно заметил я. – Мы слишком долго тут стоим. На нас начинают обращать внимание. Давайте пройдемся.

Я оглянулся на приближающегося нищего. Он в каком-то старческом тике покачивал склоненной, спрятанной под капюшоном головой. Прохожие шарахались от него, словно он был заразен – хотя, может, так и было. Или же от него просто разило крысами.

– Пройдемся? – возмутилась Дженин. – Никуда мы не пойдем. Нужно узнать, где мой отец. Выяснить, что с ним.

– Мы ничем ему не поможем, если сами попадемся, – возразил я, надеясь говорить рассудительно, но вышло у меня скорее истерично. – Просто немного отойдем. Нечего стоять тут столбами, как какие-нибудь туристы, и вызывать подозрение.

– Пусть думают, что мы и есть туристы.

– Дженин… Сюда кое-кто идет.

Нищий был уже в нескольких шагах. Он прихрамывал и опирался на палку, держа в узелке свои скудные пожитки. Его рука уже была протянута в ожидании милостыни – наверняка самое привычное для нее положение.

– Подайте… подайте…

Каниш зыркнул на него.

– Убирайся. Тебе уже подали. Жадность всегда убивает милосердие. Не проси добавки. Радуйся тому, что есть.

– Еще. Еще подайте.

Нищему достаточно будет просто пошуметь – и все. Это привлекает внимание. Внимание вызывает интерес. Интерес притягивает зрителей. Зрители привлекают еще больше зрителей, и они становятся толпой. Потом толпа растет. Вскоре она обращает на себя внимание полиции. Которые будут сказочно рады повесить на День Квенанта дополнительно еще четырех еретиков.

Может, тем, кто находит и выявляет еретиков, даже полагается награда. А нищему попрошайке как никому придется кстати денежное вознаграждение.

– Подайте на пропитание, добрые люди. Подайте бедняку еще немного.

– Повторяю тебе, я только что дал тебе милостыню. Я что, по-твоему, денежный мешок? Скройся с глаз. Попрошайничай в другом месте. – Каниш грубо оттолкнул его.

Но нищий тут же вернулся.

– Подай, добрый человек. Подай, подай на пропитание.

Я потянулся к Дженин, чтобы взять ее за руку и отвести в сторону.

– Пойдем, – сказал я. – Просто пойдем.

Она вырвалась из моей хватки.

– Никуда я не пойду, пока не найду отца. Если он не в подземелье, то где?

Нищий был совсем рядом и прекрасно слышал каждое слово. Я толкнул Дженин локтем и приложил палец к губам. Но слишком поздно – попрошайка уже все слышал. И в подтверждение этого он сказал удивительную и неожиданную вещь.

– Быть может, он сбежал, дитя мое.

Мы уставились на него, на его грязное разодранное облачение, протершийся изъеденный молью плащ, на его перепачканные руки, его лицо, сокрытое в тени его капюшона. Из темноты на нас смотрели его пронзительные глаза.

– Отец? – сказала Дженин. – Это… ты?

– Михаил? – прошептала ее мать, ошеломленная голосом и видом нищего.

– Брат? – дрожащим голосом произнес Каниш. Впервые со дня нашей встречи он не мог найти слов и не знал, что ему делать. – Михаил, ты ли это? Какой ты грязный.

– Я думал, ты уже никогда не объявишься, Каниш, – ответил ему нищий. – Почему так долго? Ты и сам не намного чище.

Тогда я подумал, что нам конец. Потому что никогда еще я не видел такой явной, искренней и стихийной радости на человеческих лицах. Я подумал, что теплое и эмоциональное воссоединение вот-вот захлестнет всю площадь, прохожие из любопытства остановятся посмотреть и увидят четырех охотников за облаками со шрамами на лицах, которые обнимаются и целуются так, как могут только люди, которые думали, что никогда уже больше не встретятся. Казалось, они вот-вот пустятся на радостях в пляс. Я бы не удивился, если бы они действительно стали танцевать. А там уже и недолго было бы до обличительных криков: «Они же иноверцы! Еретики!» И вот – нас уже ведут на эшафот в День Квенанта.

Я их недооценил.

Краткий проблеск. Незаметный жест. Все остальное потом. Времени отмечать будет достаточно, когда мы окажемся в безопасности.

– Где корабль? – шепотом спросил Михаил – нищий и отец Дженин.

– В часе ходьбы, – ответил Каниш.

– Мы пойдем впереди и покажем дорогу, – сказала Карла. – Держись от нас поодаль, муж мой. Осталось недолго.

Но нищий покачал покрытой головой.

– Нет, – сказал он, – уходить нельзя.

Мы уставились на него.

– Но почему, отец? – спросила Дженин.

Он кивнул головой в сторону виселиц.

– Остальные заключенные, – ответил он. – Нужно забрать их с собой.

В глазах Каниша сверкнул гнев.

– Брат, мы пришли, чтобы спасти тебя, а не всех на свете. Мы не можем лезть в жизнь каждого встречного. Мы не мстители и не спасем вселенную. Мы простые охотники за облаками – мы спасаем своих.

– Нет. Их мы тоже спасем. Это наш долг. Никто, кроме нас, этого не сделает.

– Нет, брат. Так нельзя. Нельзя так рисковать из-за чужих людей. Мы сейчас же уходим, а ты иди следом и держись на расстоянии, чтобы никто не обратил на тебя внимания.

– Я не брошу своих сокамерников на произвол судьбы, – сказал Михаил. – Если бы не они, мне бы ни за что не сбежать.

– Мир жесток, брат. Тебе придется ограничиться словами благодарности. Поставь за них свечку, сделай подношение и помолись, чтобы на том свете они были счастливы. Но надо уходить. Нам пора.

– Пусть меня хоть повесят, но я никуда не уйду, – сказал отец Дженин.

Каниш внимательно посмотрел на него.

– Тебя повесят, если ты не уйдешь, – заметил он.

Дженин не говорила мне, кто из них двоих был старше. Ее отец или дядя? Сложно было сказать, потому что оба были одинаково упрямы и непреклонны. Может, они были близнецами.

Если бы дело между ними дошло до драки, думаю, они бы оба проиграли и оба выиграли. Они дрались бы до смерти, но не уступили бы. При этом они производили впечатление братьев, которые будут защищать друг друга даже ценой своей жизни, если только не подерутся между собой. Тоже до смерти.

34. Рассказ Михаила

– Кто этот мальчик? – поинтересовался отец Дженин. – Что он тут делает?

– Он на практике, – сухо обронил Каниш. Видимо, чувство юмора все же у него было. Или присутствие брата вдохновляло его на остроты.

– Это мой одноклассник. Он попросился с нами, – объяснила Дженин.

– Мы решили, что лишняя пара рук не помешает, когда мы приедем за тобой, – добавила Карла.

Мы расположились в маленьком кафе.

Еще на площади попрошайка – отец Дженин – резко развернулся и заковылял прочь. Наверное, решил, что мы похожи на компанию заговорщиков. Мы дали ему уйти и двинулись следом, держась поодаль и притворяясь, что разглядываем окрестности, товар на витринах и интересуемся приготовлениями ко Дню Квенанта. (Впрочем, я даже не притворялся – мне действительно было интересно, пусть все и приводило меня в ужас.)

Отец Дженин провел нас по лабиринту узеньких улочек. Он остановился, оглянулся на нас и скрылся в кафе, которое не выглядело ни особенно дорогим, ни особенно чистым. Похоже, там привечали всякую публику. Если в этом обществе и были преступники (а сколько-то их наверняка должно быть, пусть даже за малейшие проступки им грозила смерть, нависая над головами и норовя обвить шеи), то это заведение было именно тем местом, где они могли бы (простите мне этот вульгарный оборот) «зависать».

Мы вошли следом за одетой в лохмотья фигурой. Михаил уже занял место за столом.

– Не снимайте капюшонов, – предупредил он, когда мы сели рядом. Это, впрочем, не относилось ко мне, ведь мое лицо без шрамов не нужно было прятать. По мне нельзя было так сразу сказать, что я приезжий. – Против преступников здесь ничего не имеют, а вот иностранцы не в почете, – прошептал он.

Оказывается, даже там, где есть воровская честь, не укрыться от некоторых предрассудков относительно чужаков.

– Что вы будете? – спросил Михаил, когда подошел официант с лицом чумазым, как его тюрбан, в свою очередь засаленный, как его фартук, такой же, в общем-то, грязный, как и заткнутое за него полотенце, которое оттенком совпадало со скатертью. – Советую чай, – сказал он. – Это единственное, что здесь можно пить.

Так что мы заказали чай. И тогда он взглянул на меня и спросил:

– Кто этот мальчик? Что он тут делает?

Когда выяснилось, кто я такой, всем захотели узнать, как жилось Михаилу, и как ему удалось сбежать.

– Было несложно, – ответил он. – Точнее, сбежать из тюрьмы – довольно просто, а вот убраться с этого треклятого острова – уже другое дело. Нас было четверо приговоренных к смерти, всех нас держали в темнице в камерах. По утрам нам приносили завтрак. Мы договорились с остальными, чтобы они подняли переполох, когда утром мне принесут еду. Они так и сделали. Стражник отошел разобраться с ними, на минуту оставив дверь моей камеры незапертой. По плану я должен был выйти, задушить стражника или перерезать ему горло, и освободить остальных.

Задушить, перерезать горло – он говорил об этом будничным, спокойным деловым тоном. А остальные только кивали в знак согласия. Даже Дженин. Все как будто сходились во мнении, что такие меры были и необходимым, и неоспоримым, и неизбежным элементом повседневной жизни.

– Однако только я собрался его задушить – перерезать горло не вышло бы, так как ножа у меня не было, – по лестнице спустилось еще двое стражников, которых там никак не должно было быть, потому что завтрак разносил всегда только один человек. Я едва смог отбиться от них и унести ноги. Я не мог помочь своим товарищам, как обещал. Но я выбрался из темницы на улицу.

И вот я оказался в самом центре города, за мной гонится стража, ревут сирены, за спиной бьют тревогу и кричат: «Беглец! Беглец!» У меня не было ни малейшего шанса добраться даже до окраины города, не то что до берега. Каждый здешний правоверный житель был бы у меня на хвосте. А в этом городе что ни житель – то правоверный, поверьте мне на слово. Их здесь не одолевают сомнения. Это для них непозволительная роскошь.

– И что же ты сделал?

– То, что должен был. У меня был только один выход. Не можешь убежать – прячься. А как и куда спрятаться, когда твои преследователи буквально в двух шагах и нагонят в любой момент? Ответ: у всех на виду. Потому что именно там почти никто не догадается искать. Ведь беглецы бегут, верно? Бегут со всех ног. Это происходит инстинктивно. А кто не прислушается к инстинктам, чтобы спасти свою шкуру?

– Так что было потом, папа? – спросила Дженин. – Что ты сделал?

– Я заставил себе перейти на шаг, сбавить темп. Не бежать, а идти. Медленно, твердо, непринужденно. Я накинул капюшон, закрывая лицо, и пошел – прихрамывая. У стены валялась палка. Я подобрал ее и использовал вместо посоха. Потом я потихоньку доковылял до соборной паперти. Я слышал, какая буча поднималась у меня за спиной. Ор, крики. Стража грубо трясла людей на площади: «Эй, вы! Человек сбежал из-под стражи. Здесь сейчас никто не пробегал? Куда направился?»

Но никто не видел никаких беглецов. И на увечного нищего не обращали внимания. Так что пока шумиха не спала, я сидел на паперти вместе с остальными попрошайками, которые проводили там дни напролет с несчастными лицами, опустив очи долу – это выражение, должен заметить, часть их торговой марки. А глядя себе под ноги, они не видели ничего вокруг. Они не знали, кто я, им было все равно. Я был просто одним из них.

Так и сидел я среди них, склонив голову, опустив глаза, со страдальческим выражением лица протянув руку. Я присоединился к их хору: «Подайте, правоверные, подайте на пропитание». Так я и жил с тех пор, в ожидании вашего возвращения, – закончил он резким и укоризненным тоном с оттенком накопившегося и нескрываемого нетерпения. – А вы и не торопились.

– Муж мой…

– Брат…

– Отец…

Михаил поднял руку, призывая к молчанию. Он не позволил им перебить его и не собирался их выслушивать, пока не выскажет все, что хотел сказать. Может быть, он истосковался по разговорам.

– Своими силами этот остров не покинуть, можете мне поверить. Как только я ни пытался отсюда выбраться! Но это невозможно. Если в твоем распоряжении нет небесного судна, ты здесь взаперти. Да, конечно, небольшое расстояние можно проплыть. Но как далеко ты успеешь заплыть, прежде чем тебя обнаружат, или снесет течением, или съедят небесные акулы?

Так что я оставался попрошайкой на соборной паперти с того самого дня, как сбежал из тюрьмы. А самое смешное, что время от времени мне бросает монету тот самый стражник, которого я пытался задушить. Не такой уж он и мерзавец, выходит. Странная штука – жизнь, не находите?

Он улыбнулся, впервые с момента нашей встречи.

– Михаил, мы изо всех сил старались тебя спасти, – сказала Карла. – Международный суд, трибунал – где мы только ни были. Мы получали решения в твою пользу, акты, декреты. Но квенанты не обращали ни малейшего внимания ни на какие документы. Они сами себе закон.

– Фанатиков не интересуют никакие законы, кроме собственного фарисейства, – сказал Михаил.

– Но теперь-то мы здесь, – добавила Дженин.

– И корабль всего в часе ходьбы. Мы можем сесть на борт и уплыть отсюда до полудня, – напомнил ему Каниш.

– У нас был уговор, – со спокойной и решительной настойчивостью повторил отец Дженин. – Мы скрепили его рукопожатием. Трое других заключенных помогут сбежать мне, а я помогу им. Я дал им свое слово – слово охотника за облаками.

У Каниша заходили желваки, и взгляд его сделался решительным и твердым. Последнее заявление решало все. Спорить было не о чем. Его брат дал слово охотника за облаками. Что может быть крепче этого?

Но как бы я ни восхищался честью и достоинством Михаила, про себя я все равно думал, что сам такого слова охотника за облаками никому не давал. И все остальные тоже – слово дал только отец Дженин.

Мне казалось несправедливым, что из-за его обещания нас всех завтра могут поймать и казнить. Я не представлял, как у нас получится освободить всех и не попасться самим.

Город к этому момент кишел правоверными, и с каждым часом народу все прибывало. Люди уже начинали занимать на площади места с лучшим видом на эшафот казнь. Они приходили не с пустыми руками и разбивали на ночь лагерь, чтобы не упустить хорошее место.

Да, там, на улице была мощная стотысячная толпа, готовая поднять нас на вилы. Так что наши шансы уйти целыми и невредимыми казались мне мизерными. Больше того, казались мне нулевыми.

– Еще по чаю? – спросил Михаил.

Я кивнул.

– Спасибо, – сказал я. – Не отказался бы от чашечки.

Лишь бы еще немного оттянуть неизбежное. Из тех немногих вариантов, что у нас были, чашка чая казалась наилучшим.

Только Дженин почему-то улыбалась.

35. Спасательный план

Мы вышли из кафе втроем – я, Каниш и Дженин, родители которой сказали, что догонят нас через пять минут. Мы двинулись в обратный путь. Улицами, переулками, околицами пробирались мы к укромному ущелью со спрятанным кораблем, который стоял на якоре в небе.

К этому времени все население острова, казалось, направлялось в центр на завтрашний праздник, если это слово было уместно по отношению к публичной казни. Мы старались не вызывать подозрений, но выделялись в толпе уже потому, что шли против нее. Мы плыли против течения.

– Куда направляешься, правоверный? Тебе в другую сторону! Не хочешь же ты пропустить все самое веселое!

Да уж, веселое. Людей будут вешать – что же тут веселого? В очередной раз убеждаешься, что несчастье одного – радость для другого.

Нас толкали и обходили, уже в благодушном праздничном настроении. Каниш кипел от негодования, явно желая схватить парочку местных за шкирки и стукнуть друг о друга головами, но осторожность сдерживала его.

Переулки расширились, превратились в улицы, а улицы – в проселочные дороги. Мы выбрались на дорогу, по которой пришли в город, и проделали весь путь в обратном направлении. Мы нашли наш корабль – он был по-прежнему укрыт от посторонних глаз – и взошли на борт в ожидании остальных.

Родители Дженин не торопились, и мы уже начинали волноваться. В конце концов они объявились, шагая рука об руку. У них наверняка накопилось много тем, которые следовало обсудить по дороге, да и просто было что сказать друг другу.

Каниш в это время как раз готовил ужин. Но только мы сели есть, он поднял вопрос, который ни у кого из нас не шел из головы.

– Брат, – начал он, – эти твои друзья…

– Сокамерники, – поправил Михаил. «Друзья», очевидно, было слишком сильным словом и большой натяжкой.

– Как их ни называй, ты им на удивление предан. И если ты дал слово, что спасешь их, значит, они будут спасены. Но позволь мне обратить твое внимание на одну вещь. В данный момент они заперты в темнице в переполненном городе, где час от часу становится все многолюднее. Завтра их троих повесят перед тысячной – многотысячной – толпой. Нас – пятеро. Двое мужчин. Женщина. Девочка. И бестолковый мальчишка, который даже не охотник за облаками.

Меня немного возмутило такое определение. С другой стороны, никогда раньше я не слышал от Каниша столько связных предложений подряд и мне было интересно, к чему он ведет. Обычно он был немногословен, но сейчас вдруг разразился целой речью.

– Так вот, как именно мы спасем этих твоих друзей? – продолжал он. – Пятеро против ста тысяч, если не больше? Наши шансы невелики. Даже по меркам охотников.

Михаил задумался и ответил не сразу.

– Это нужно обдумать, – согласился он.

– Сомневаюсь, что у нас хватит времени, чтобы обдумывать все как следует, – заметил Каниш. – Казнь уже завтра. Пока мы сообразим, как их спасти, их уже пора будет кремировать.

Брат посмотрел на него сердито, но ничего не ответил.

Тогда вмешалась Карла.

– У меня есть одна идея.

Муж и деверь посмотрели на нее с недоверием. Мне пришло в голову, что ей сейчас, наверное, приходится нелегко. С тех пор, как Михаила взяли под стражу, капитаном на корабле была она – Каниш помогал ей, конечно, но она была главной. Теперь, с возвращением Михаила, главным должен стать он. И не факт, что Карла захочет снять с себя полномочия. Может, отныне на их корабле будет не один капитан, а тандем, может, даже постоянно соперничающий.

– И что же это за идея? – спросил Михаил.

– Наш корабль, – сказала Карла. – Он же небесный корабль, так?

– Естественно.

– Скругленный корпус придает ему плавучесть и предотвращает приземление, поэтому корабль всегда подвешен в воздухе. Его можно поставить на якорь у причала, но нельзя посадить на твердую почву, в отличие от небесной баржи…

– Ну и что?

– …Но невозможность сесть на землю не мешает кораблю плыть над землей – или под землей, как угодно…

– И что? – спросил Каниш с возрастающим нетерпением.

– …Так что мы вполне можем проплыть отсюда до города. Проплыть над самой площадью и над собором, даже над всей собравшейся толпой.

– И что?

– И то, что этого никто не будет ожидать, – сказала она. – Кто может предположить, что корабль появится прямо над головой, над самой виселицей, над самым эшафотом, в самый момент, когда…

Михаил и Каниш переглянулись, а потом посмотрели на Карлу, скрепя сердце признавая ее правоту.

– А это мысль, – кивнул Каниш.

– Это мысль, – согласился Михаил.

– Это больше, чем мысль. Это наш лучший план, – добавила Дженин. – Это, вообще-то, наш единственный план.

Я был с ней согласен, но промолчал. Лучше не лезть в чужие семейные дела. Иногда лучше не лезть даже в свои семейные дела. В свои, пожалуй, особенно.

– У кого будут другие предложения? – спросила Карла.

Судя по наступившей тишине, их ни у кого не было.

В ту ночь мы плохо спали. Я никак не мог заснуть. Но когда я открыл глаза и увидел, что остальным тоже не спится, мне уже не было так неловко за собственную нервозность. Мысли о завтрашнем дне не давали нам всем выспаться, сон был тяжелым и беспокойным. Часто бывает так, что, когда отдых нужен сильнее всего, потому что впереди ждет нечто очень ответственное, сон никак не идет именно из-за того, что тебе предстоит.

Мы позавтракали рано-рано утром и отплыли от берега. Недалеко от острова собирались облака, и мы направились в их сторону, заново наполнить баки. Потом мы снова взяли курс на Запретные Острова и на столицу Квенанта.

У штурвала стоял Каниш. Он потянул руль на себя, и корабль под углом поднялся выше. Проплывая над прибрежными участками, мы все набирали и набирали высоту, продвигаясь вглубь острова. Внизу показался город, но мы все продолжали подъем, пока он не стал размером с ладонь и не оказался точно под нами. Если бросить за борт камень, он упадет прямо посреди соборной площади.

Дженин взяла бинокль и посмотрела вниз.

– Смотри, – сказала она. – виселицы видно. Их уже достроили. Все готово.

Под нами было видно и виселицу, и собравшуюся толпу. На площади яблоку было негде упасть, столько правоверных собралось в терпеливом ожидании назначенной на полдень казни.

Мы выжидали. Михаил проверял шланги. Каниш возился со швартовочными канатами, завязывая их свободные концы в петли, которые можно набросить и затянуть вокруг человека.

Мы все ждали. Делать было пока нечего. Чтобы скоротать время, оставалось только смотреть в бинокль и подзорную трубу.

И вот до полудня осталось всего десять минут. Еще немного, и раздался полуденный колокольный звон.

– Вот и они, – сказал Каниш и передал подзорную трубу брату.

Тот посмотрел вниз и кивнул:

– Спускаемся.

Карла наклонила руль, и корабль пошел вниз.

Плавно и бесшумно мы сбавляли высоту. Ветерок обдувал наши лица. Букашки на площади снова стали людьми. Игрушечные домики выросли до реальных размеров. Булавки на куполах собора превратились в величественные шпили.

Народу на площади было битком. Люди становились на свои телеги, выглядывали из окон, толпились на балконах – всем хотелось хоть краешком глаза посмотреть на помост и виселицу, и на тех, кого вот-вот повесят во славу великомученика Квенанта и всего, за что он ратовал, что бы это ни было.

Вот появились и заключенные: три человека с завязанными за спинами руками. Они храбро шагали навстречу собственной смерти. Храбро, но не бесстрашно. Потому что где нет страха, нет и храбрости. Откуда ей взяться, если храбрость – это преодоление страха?

Мы стали опускаться быстрее, ныряя вниз и целясь в толпу. Пока нас никто не заметил.

На помост взошел священнослужитель в рясе, возвещая собравшимся что-то ужасно важное и умное.

– Благословенный Квенант! – объявил он. – Мы предаем сих грешников твоей милости. Прости им их прегрешения. Позволь им принять ту самую смерть, которую и ты принял в муках. Как ты умер за веру, пусть они умрут за грехи свои, искупив их своей смертью. Пусть крепки будут веревки и надежна виселица. Пусть смерть их будет легкой или мучительной, как будет тебе угодно. Во имя…

Он начертил в воздухе знак петли. Толпа на площади повторила жест. Стража и палач в балахоне подтолкнули осужденных вперед. Три петли ожидали троих смертников. Оставалось лишь накинуть эти петли на их шеи, завязать глаза, надеть на ноги колодки и распахнуть люки у них под ногами. Но…

– Смотрите! Смотрите! Смотрите!

Нас заметили. Сначала один человек, а через секунду – уже все до единого.

– Пикируй! – закричал Каниш. – Пикируй!

Мы стремительно пошли вниз. Нашим важнейшим и единственным преимуществом был эффект неожиданности. Мы не могли упустить его, иначе все будет потеряно.

Канаты были приготовлены и висели за бортом. Вдобавок мы перекинули за борт две веревочные лестницы спереди и сзади корабля.

Мы были уже у самого эшафота, парили прямо над ним. Михаил с кинжалом в руках спустился по лестнице. По второй спускался Каниш, держа один нож в руках, а второй, новый, зажав в зубах. Карла у руля контролировала судно. Мы с Дженин держали водометы. Дженин включила полный напор. Вода выстрелила со всей силы и водопадом низвергаясь на площадь.

Мы направили водомет вниз и сбили с ног приближавшихся стражников. Они поскользнулись и попадали на мокрые доски. Каниш и Михаил уже добрались до помоста и тоже карабкались по нему. Они сами чуть не упали, но удержались на ногах. Стража обнажила мечи и кинжалы. Разгневанная толпа обступала кольцом, лезла на помост, чувствуя, что долгожданное развлечение вот-вот будет сорвано прямо у них на глазах.

– Лучники! – раздалось откуда-то. – Готовьте стрелы! Стрелы и ружья!

Заключенные бросились бежать, поскальзываясь на ходу. Они бежали навстречу своему спасению, к висящим веревочным лестницам и нашему поджидающему кораблю. Но они не могли карабкаться по ступеням, потому что их руки были связаны за спинами. Каниш перерезал веревки у одного, Михаил – у другого, и освобожденные узники стали торопливо карабкаться вверх. Каниш и Михаил лезли следом. Стража и негодующая толпа почти настигли их. Времени освободить третьего не было.

– Поднимаемся! Выше! Выше!

Карла направила корабль вверх. Один стражник лез по веревочной лестнице на борт. Каниш перерубил узлы. Лестница упала на помост вместе со стражником.

– А как же третий?! – выкрикнула Дженин. – Возьми канат!

Я оставил ее управляться со шлангом. Она смыла напором стражника, который до сих пор цеплялся за борт. Он рухнул наземь – раздался удар и хруст.

Я перекинул за борт канат с арканом. Я молился всем богам, в которых верил и не верил, чтобы меня не подвела меткость.

Она не подвела. Канат упал прямо на заключенного. Голова и грудь его оказались в петле. И когда мы поднялись еще выше, узел на петле стал затягиваться, петля обхватила его подмышками и потянула вслед за нами. Он вскрикнул от боли – узел сдавил ему грудь, мешая дышать. Но совсем скоро мы втащили его на борт.

– Полный вперед! Давай! – закричал Михаил.

Под нами было целое море разгневанных лиц. Ввысь полетели стрелы. Некоторые из них вонзились в корпус корабля. Раздался хлопок выстрела. Было слышно, как пули рикошетят от фальшборта и впиваются в доски. Но еще немного – и они уже не могли нас достать. Кое-кто из обманутых зрителей попытался броситься за нами вплавь, но надолго их не хватило. Одно дело плавать вдоль берега или около корабля, но плыть вверх, оттолкнувшись от земли, не под силу даже лучшим пловцам.

– За нами не будет погони? – спросил я Дженин, не увидев позади никаких кораблей.

– Конечно, будет, – ответила она. – Вот, смотри!

Там, внизу, в небо начали подниматься корабли, беря курс вверх, они преследовали нас.

– Осушить баки, – приказал Михаил. – Мы от них оторвемся!

Мы выпустили из шлангов последнюю воду. Широко зевнули раскрывшиеся паруса. Солнечные двигатели, насколько хватало мощности, выжимали киловатты энергии из солнечного света.

Мы неслись по термальному течению, как пущенный по воде камушек. Мы подскакивали и вспархивали, ускорялись и взлетали, стремительно, как небесная рыба, удирающая от акулы. Вскоре мы пересекли великую границу. Мы оторвались от преследователей. Они теперь были не больше пылинок в солнечных лучах. Остров Квенанта стал не больше камушка.

Теперь им нас не поймать. Мы были свободны, и хорошо бы это никогда не кончалось. Трое освобожденных арестантов сидели на палубе и улыбались. Один из них все потирал шею, как бы удивляясь, что она до сих пор цела.

Я подошел к Дженин, которая стояла у кормы.

– А как же человек, который арестовал твоего отца? – спросил я. – Мне казалось, вам всем не терпится ему отомстить, и вы хотите перерезать ему горло. Или повесить его так же, как он – того пса.

Она улыбнулась.

– Какая разница, если отец теперь с нами? Да и потом, слишком много чести – мстить таким, как он.

Она, отвернувшись, продолжила смотреть на острова.

– Ты же обычно сидишь вон там, – заметил я. – Впереди, а не сзади.

– Да, – сказала она. – Мне нравится смотреть, куда мы направляемся. Но иногда…

– Что иногда?

– Иногда приятно посмотреть туда, где ты уже был. Вспомнить, что ты сделал. Иногда приятно оглянуться назад.

Я не мог с этим поспорить. Так что я сел рядом с ней и тоже стал смотреть назад.

36. Дом

– Что они натворили? – спросил я. – За что их хотели казнить?

Корабль теперь казался тесным. Нас было четверо, когда мы отправлялись в плавание, а сейчас нас стало восемь – вдвое больше народу, вдвое меньше места на борту. Готовить нужно было вдвое больше жаркого, мыть – вдвое больше тарелок. Мытье посуды почему-то опять досталось мне.

– Эти трое арестантов? – уточнила Дженин.

– Да. Те, кого квенанты собирались повесить вместе с твоим отцом. Чем они это заслужили?

– Один не убрал за своей собакой, которая нагадила на тротуаре, – сказала Дженин. Я сначала подумал, что она шутит, но она говорила всерьез.

– А остальные?

– Второй оставил свою телегу в зоне, свободной от парковки.

– А третий?

– Покушался на президента, мотивируя это тем, что тот диктатор и народ его не избирал.

– И что с ними будет теперь?

– Они ведь в бегах. Значит, они по праву могут стать инокомыслянами.

– Ну, это как посмотреть.

– Мы так и смотрим. И они с нами согласны. Так что мы подбросим их к Островам Инакомыслия. Там они вольны идти на все четыре стороны. Если им не понравится на Острове Хиппи, они попросят кого-нибудь отвезти их на любой другой остров. Подходящий остров, как правило, находится для каждого, – она посмотрела на меня. – Наверняка найдется такой, куда даже ты впишешься, – она усмехнулась.

– Спасибо.

– Не за что.

– Но я, наверное, мог бы… – нерешительно начал я и ненадолго замялся, – …вписаться сюда.

Она подумала над моими словами, а потом покачала головой.

– Не думаю, Кристьен. Чтобы вписаться сюда, сначала нужно быть чужим во всем остальном мире. А у тебя есть дом. Еще тебе понадобилось бы два шрама на лице. Думаю, они уж совсем ни к чему.

Она встала и ушла в каюту, а мне осталось только домывать посуду.

Мы причалили к Острову Хиппи в архипелаге Инакомыслия. Не сказал бы, что всех вновь прибывших здесь встречали с распростертыми объятиями. Местные жители слишком апатичны, чтобы по всякому поводу проявлять бурную радость. Зато они достаточно дружелюбны.

– Ладно, – сказал начальник порта, высокий длинноволосый человек, чье лицо было постоянно окутано дымом его трубки. – Не вопрос. Квенант, говоришь? Повесить тебя собирались, что ли? Да уж. Жуть. Ну и ну. Гнилое место. Нечего там ловить. Правильно сделал, что смылся. Конечно, оставайся у нас, какие проблемы. Иди в город, скажи, начальник порта тебя направил. Найдешь жилье где-нибудь в общине, там решишь. Не бери в голову, приятель. Да. Точно. Вы тоже не переживайте. Мир вам, ребята. Все круто.

Потом он посмотрел на семью Дженин, на их шрамы, татуировки, косы, подвески на шеях, золотые браслеты на руках, запястьях и щиколотках, выдохнул облако дыма и с уважением произнес:

– О, охотники за облаками? Круто, приятель. Круто, – потом он заметил меня и спросил: – Ты тоже охотник, парень?

Я подождал, чтобы кто-нибудь это опровергнул. Но они предоставили мне самому отвечать на вопрос. Так что я слабо кивнул.

– Вроде того, – сказал я.

А он ответил:

– Это круто, парень. Охотником за облаками быть круто.

И он был прав. Тут я не мог с ним поспорить.

Мы попрощались со спасенными арестантами. Они продолжали выкрикивать слова благодарности и махать нам руками на прощание, когда мы отчалили и вышли в термальные течения, развернув корабль домой – ко мне домой. Ведь охотники за облаками уже были дома. Их домом был этот корабль. Поэтому они были дома всегда и вместе с тем никогда, ведь у них не было своей земли и своей страны. Они были вечными небесными скитальцами, которые рождались в небе, жили в небе и умирали в небе. Они были родом из другой стихии. Не то что мы, скучно и твердо стоящие на непоколебимой, основательной земле. Их стихией было небо, как и у небесных рыб, только вот крыльев у охотников нет. Крылья им заменяют корабли, а перья и чешую – паруса. Они рождены, чтобы парить в небе и быть свободными.

Мы вышли в Главный Поток, лишь однажды отклонившись от курса в погоне за грядой облаков, которая объявилась по правому борту. Мы свернули к облакам, запустили компрессоры, наполнили баки, и уже с полными трюмами продолжили путь к моему родному острову.

– Сколько нам осталось? – спросил я Каниша.

– Два дня, – ответил он. – Может, три.

Два дня. Максимум три. И все это будет кончено.

Я все выискивал взглядом небесного кита, или жалоносок, или вооруженных до зубов варваронов. Но нет. Мы плыли спокойно и тихо. Похоже, мы исчерпали свой запас приключений.

Приближался последний день. Ко мне подошла Дженин и спросила:

– Не хочешь еще раз поплавать?

Наверное, это был такой прощальный жест – последняя маленькая радость, пока каникулы не подошли к концу.

– Конечно, – согласился я. – С радостью.

Нам остановили корабль. Мы нырнули за борт и купались в воздухе. Я чувствовал, что у меня начинает получаться все лучше. Я уже не боялся упасть, бездонная глубина неба не пугала меня.

Пока мы ныряли, к нам подплыли два небесных дельфина. Им хотелось порезвиться, и они тыкались в нас своими холодными носами. Мы ухватились за выступающие плавники на их спинах, и они стали катать нас по небу, выписывая сальто и кувыркаясь, а мы, крепко вцепившись в их плавники, смеялись и кричали от радости, и жизнь казалась праздником, которому не будет конца.

Покатав нас, дельфины остановились и подождали вознаграждения. Карла бросила им за борт немного сушеной небесной рыбы. Они проглотили угощение и, довольные, уплыли своей дорогой.

Нам тоже пора было двигаться дальше.

– Ты вернешься в школу после каникул? – спросил я Дженин, когда мой остров показался вдали.

– Не знаю, – ответила она. – Как отец решит. По-моему, он собирается двигаться дальше. Говорит, эта часть неба уже отработана и устарела. Он слышал, где-то есть места получше.

Про себя я подумал, что кочевники всегда верят, что где-то там есть места лучше. Эта вера дает им повод двигаться вперед, оправдывая их беспокойные натуры.

– Но ты останешься еще на какое-то время? – спросил я.

– Может быть.

37. Неожиданная награда

Когда мы вернулись на борт, нас встречали всем экипажем: Каниш и родители Дженин стояли с серьезными и важными лицами, а я не понимал, что происходит.

Нарушил молчание Михаил.

– Кристьен, – начал он, – мой юный друг. Мы тут посовещались и пришли к выводу, что нам есть за что тебя поблагодарить. Возможно, без твоего участия я и трое моих товарищей болтались бы сейчас в петле на Острове Квенанта.

– Уверен, вы бы и без меня справились, – сказал я, и не из ложной скромности, а потому что действительно в это верил.

– Все равно, – продолжал Михаил. – Мы благодарны тебе. Мы не зажиточные люди. Как видишь, у нас мало имущества и немного денег. Мы не можем выразить нашу признательность дорогим подарком. Но есть и другие способы отблагодарить тебя.

Мне стало интересно, что бы это могло быть. Кажется, я начал догадываться. Я почувствовал запах трав, кипящих в котелке на жаровне. Увидел ритуальный нож, гревшийся на углях – его острие как раз начинало светиться красным. Увидел пузырек в руках Карлы, точно такой же, какой откупорила мать Алена, юного охотника за облаками, обезболивающее содержимое которого она вылила в его напиток перед тем, как…

Сердце мое ухнуло вниз. Вниз до самого солнца.

Дженин тоже догадалась. Она смотрела на меня в упор. Не просто в глаза, но прямо в душу, в самое сокровенное во мне. И так же, как и я, она с той же горечью и сожалением поняла, каким будет мой ответ на предложение, которое мне сейчас сделают.

Михаил продолжал:

– Мы бы хотели оказать тебе величайшую честь, какую только можем, мой юный друг, в знак нашей благодарности. Если ты позволишь, если ты готов с радостью принять их, мы хотели бы наградить тебя шрамами.

Что я мог на это ответить? Как поступить? Дело было не в страхе, не в мысли о боли, не в уродстве на всю жизнь – ничего подобного. Сколько раз я мечтал об этих шрамах? Сколько раз воображал, как буду с ними выглядеть, какое буду производить впечатление?

Дженин не сводила с меня глаз. Не хуже меня она знала, что, если я выберу шрамы, я выберу и ее тоже. Тогда я буду таким, как они, вместе с ними, одним из них – навсегда. Мы бы взрослели вместе, были вместе. Она могла бы больше не сдерживаться и не скрывать от меня ничего. Мы бы принадлежали друг другу. Мне было достаточно просто сказать правильные слова.

А я не мог. Не мог их сказать. Я хотел, правда. Очень, очень сильно. Но у меня была семья, дом, мама, папа, близкие и родные. Я не мог. Если я вернусь домой со шрамами, навсегда въевшимися в мое лицо…

Я не мог поступить так с ними. Не мог, и все. Как бы я… как бы сильно я…

Я просто не мог.

Я плохо помню, что именно им ответил. Должно быть, что-то верное, потому что никто не остался обижен. Поблагодарил всех за огромную честь. Поблагодарил за гостеприимство, за то, что позволили к ним присоединиться. Да, я сказал все, как положено. И отказался наносить шрамы на свое лицо. Я надеялся, что они поймут меня правильно – кажется, они поняли. Потом мы пили зеленый чай. Он даже начинал мне нравиться.

А Дженин ушла постоять у поручней. Она отказывалась смотреть на меня. Но когда мы снова тронулись в путь, я подошел к ней.

– Дженин, – сказал я, – ты же понимаешь?..

Она повернулась ко мне.

– Понимаю, Кристьен. Ты не можешь стать тем, кем не являешься. И я не могу. Так что…

– Но мы же все равно можем… дружить.

– Да, – согласилась она. – Мы можем дружить. Но мы не можем стать друг для друга чем-то большим. На моем лице шрамы, на твоем их нет. Нас разделяет мир.

– Нет. Так не должно быть. Это неправда. Мы все равно…

– Это правда, Кристьен. Ты выбрал дом. Свой народ. Свою жизнь. Так же, как я – свою. Хотя на самом деле никому из нас не давали выбора. Ты не можешь стать охотником за облаками. А я не могу перестать им быть. Так устроена жизнь.

Мне кажется, она плакала. Но не могу сказать точно. Я сам не видел отчетливо. Потому что у меня перед глазами было немного размыто. Я не помню, почему.

– Приходите к нам как-нибудь в гости, – сказал я, когда мой родной остров был уже недалеко. – Все вместе. Мы с родителями вас приглашаем. Они захотят поблагодарить вас – и за то, что взяли меня с собой, и за то, что привезли обратно. Мы расскажем им о наших приключениях – может, не обо всех, самые опасные куски можно пропустить. Расскажем о некоторых. Такое ведь не каждый день бывает.

– Так уж и не каждый, – сказала Дженин.

Да, может, для них это и было в порядке вещей.

Чем ближе мы подплывали к острову, тем меньше мне хотелось домой. Нет, конечно, мне не терпелось снова увидеть маму и папу. Но все равно очень грустно, когда что-то подходит к концу, а ты не хочешь, чтобы это заканчивалось. Я хотел, чтобы мое приключение не кончалось никогда, чтобы мы так и продолжали бороздить небо, охотиться за облаками и продавать воду на далеких, засушливых и измученных жаждой островах, составляющих этот прекрасный мир, в котором мы живем.

Те, кто не был здесь, конечно, скажут, что существование такого мира невозможно с научной точки зрения, что он попирает все известные законы, касающиеся тяготения и атмосферы, и вообще такого не может быть.

Но знаете что? То же самое можно сказать и о прежнем мире. И обо всех остальных мирах. Каждый из них – невероятное чудо. Если бы в начале времен кто-то собрал факты и прикинул шансы, все сказали бы, что существование таких миров и таких людей невозможно. Но вот он – мир. И вот они – мы, в нем живущие. Вероятность того, что мы будем здесь жить, была один к миллиарду. Но мы дышим, мы есть. Мы можем сами не понимать это до конца. Мы можем так никогда и не понять. Но мы есть.

Чем ближе был дом, тем меньше у нас с Дженин оставалось тем для разговоров. Как будто охотники за облаками уплывали от меня и мысленно были уже далеко. Я уже перестал быть другом и спутником. Я снова стал им посторонним, одним из «тех», сухопутной крысой, островитянином, которому не понять их обычаев и кочевого образа жизни.

И вот мы уже пришвартовывались в порту. Вещи, которые я брал с собой в дорогу, были собраны в рюкзак.

– Я вернусь утром, – сказал я. – И скажу, во сколько приходить на ужин. Годится?

Остальные посмотрели на Михаила. Он не кивнул и не покачал головой, а просто ответил:

– Конечно. Еще раз спасибо тебе, друг мой, за все, что ты для нас сделал.

Мама Дженин попрощалась со мной, я поблагодарил ее за то, что пригласила меня на борт. Ее папа пожал мне руку и хлопнул по плечу, добавив, что он рад знакомству, и еще раз поблагодарил, несмотря на все мои возражения, что толку от меня было чуть и я скорее был пассажиром и обузой, нежели помощником.

Потом со мной попрощался Каниш.

– Вот ты нас и покидаешь, – сказал он.

– Да, но завтра мы снова увидимся у нас дома, – напомнил я. – Мои родители хотели бы познакомиться с вами, сказать за все спасибо.

– Вот, – сказал он, – держи.

Он протягивал мне руку с одним из своих ножей. Его лезвие сверкало на солнце, а украшенная камнями рукоятка переливалась.

– Но я… это же ваш нож.

– Теперь твой, – ответил он. – Используй его с умом. Не режь слишком часто шланги и глотки, договорились?

– Не буду.

– Ты был не так уж плох, парень, – сказал Каниш. – Очень даже неплох.

В его устах это звучало высочайшей похвалой.

Он вложил рукоять ножа в мою ладонь и сжал вокруг нее мои пальцы, а потом развернулся и ушел.

Оставалось попрощаться только с Дженин.

– Держи, – сказала она. – Это тоже тебе.

Она сняла с запястья один тонкий золотой браслет и надела его мне на руку.

В этот момент я отчетливо понял, что никогда больше ее не увижу. Я понял, что завтра, когда я приду в порт, их уже тут не окажется.

– Дженин… – сказал я. – Мне совсем нечего тебе подарить…

Но она прижала палец к моим губам.

– Нет, есть, – прошептала она.

Конечно же, она была права. Я наклонился к ней и поцеловал, а потом держал ее в своих объятиях, крепко держал, и она меня тоже, и я говорил ей все, что хотел сказать так давно, с тех самых пор, как впервые ее увидел.

Наверное, мы простояли так довольно долго; я помню только, как кто-то кашлянул над нами, я поднял глаза и увидел, что Каниш, Карла и Михаил, все они стоят и сосредоточенно разглядывают все, что угодно, чтобы не смотреть, как мы обнимаемся.

Тогда мне пришлось ее отпустить.

Я спустился по трапу и сошел на причал. Карла передала мне мои вещи. Я снова попрощался, снова сказал спасибо и пошел. Дом мой был недалеко, минутах в пятнадцати ходьбы.

Я постоянно оглядывался назад и снова и снова махал им рукой. Потом я свернул под откос на тропинку, которая вела к дому, и потерял их из виду. Теперь была видна только верхушка их мачты и паруса.

Еще через несколько минут я был дома.

Родители были счастливы меня видеть. Я тоже был им рад.

– Только посмотри на себя, – сказала мама. – Как ты загорел! Стал такой смуглый. И волосы у тебя отрасли. Нож за поясом, браслет – выглядишь совсем как…

Я знал, как я выгляжу.

– Совсем как бесстыжий охотник за облаками, – закончил за нее папа, посмеиваясь.

Это было лучшее, что он мог мне сейчас сказать. О другом приветствии и мечтать было нельзя.

На следующий день рано утром я все же пошел в порт пригласить их на ужин. Но, как я и думал, было уже слишком поздно: они уехали.

Они, наверное, отправились в путь сразу же, чтобы успеть поймать солнечный отлив. Я возвращался домой с тяжестью на душе, еле переставляя ноги. Дженин и ее семья уехали.

Думаю, я с самого начала знал, чем все кончится. Все это время знал. Охотники за облаками нигде не задерживаются подолгу. Они всегда должны быть в движении. Это в их природе, в крови. Охотники, как те облака, за которыми они гоняются, постоянно дрейфуют по ветрам и приливам. И если ты захочешь быть с ними, тебе придется стать одним из них – окончательно и бесповоротно.

Я думаю, они гонятся за облаками так же, как мы гонимся за мечтами. И следующее облако, и следующая мечта обязательно будет лучше предыдущих – пусть даже они пока еще толком не сформировались, не родились. Все мы гонимся за ними, каждый по-своему.

Когда я вернулся, мама собиралась на работу. Она поняла по моему лицу, что я их упустил, а я и не скрывал разочарования. Мама пыталась утешить меня, отнестись ко всему с пониманием, но при этом немножко торжествовала, как будто теперь подтвердились все ее опасения, и все, что она когда-либо говорила об охотниках за облаками, оказалось истинной правдой. Они легкомысленные, ненормальные, ненадежные, непредсказуемые, и им никак не сидится на месте.

– Вот видишь, – сказала мама, не сдержавшись, – говорила же, что это ненадолго. Вот они и уплыли. И даже не попрощались. И какая от этого всего польза? Тебя мотало по всему Главному Потоку, мы с отцом места себе не находили – и все ради чего?

Ради чего?

Я многое мог на это ответить. Мог сказать ей, что ни на что на свете я не променял бы эти несколько недель. Память об этом путешествии будет со мной всю жизнь. Да, я много мог бы ей ответить, но она бы все равно меня не поняла.

– Понимаешь, о чем я? Ради чего все это? – спросила она. – Все эти лишения, риск и все остальное. Зачем тебе это было нужно? С чем ты остался в итоге?

Она ушла на работу.

«С чем ты остался в итоге?»

С чем я остался?

С чем я остался? Я остался с кинжалом, браслетом и незабываемыми воспоминаниями.

Пальцами я коснулся своих губ.

– И поцелуй, – прошептал я. – Мне остался поцелуй.

Сомневаюсь, что мама слышала мои слова – она уже закрыла за собой дверь.

Знаете, я думаю, что на моем лице тоже есть шрамы. Только их оставил не нож, а время и опыт. Нужно иметь особое зрение, чтобы их увидеть. Но они есть.

38. Завтра

Где-то там, в необъятном и восхитительном мире небес и островов, плывет своей дорогой небольшой корабль, ищет облака, ловит их, выжимает их, продает воду. На его борту есть девушка с черными как смоль волосами, красивой смуглой кожей и двумя глубокими шрамами, тянущимися от ее глаз до самых губ. Можно подумать, из-за этих шрамов она выглядит менее красивой, но это не так. Наоборот, они придают ей еще больше очарования, загадочности и…

В общем, ладно.

Корабль плывет, бороздит небеса. Далеко-далеко начинает сгущаться облако, за полсотни километров оно кажется клочком ваты в синем небе. Корабль разворачивается и плывет к облаку. Через пару часов охотники нагонят его. Если их не опередит кто-нибудь другой.

Да, на этом самом корабле плывет девушка с зелеными глазами. Вряд ли я когда-нибудь увижу ее снова. Но однажды я поцеловал ее, и она поцеловала меня в ответ. И мы обнимались. Такое не забывается. Никогда. Думаю, я был влюблен в нее, но я не уверен. Хотя нет. Это неправда. Я точно был влюблен в нее. Да и сейчас влюблен. И всегда буду. Не знаю, может, и она тоже была в меня влюблена.

Ее мать поет, пока они плывут. Это грустная песня, но очень трогательная, как плач или колыбельная. От нее по спине пробегут мурашки, а на сухих, безразличных глазах выступят слезы.

Корабль скользит по небу, влекомый солнечным ветром, пока наконец не достигнет краешка облака. Корабль заплывает в него, облако его обволакивает, и постепенно корабль начинает таять, исчезая из виду.

В конце концов он совсем пропадает.

Даже и не скажешь, что он вообще здесь был.

Даже не узнаешь, что он вообще существовал.

Облака проглатывают своих охотников.

Однажды, когда я вырасту, я оплыву весь мир. Я побываю везде, где можно побывать, увижу все, что можно увидеть. Я буду плавать на уже открытые острова, буду путешествовать и открывать новые. И новые. И целые никому еще неведомые миры. Я увижу то, что никто никогда не видел.

И этому никогда не будет конца, и не будет конца моему путешествию.

И не будет конца огромному бескрайнему миру.

И когда я умру, ничего не закончится.

Всегда будет начинаться что-то новое.

И как знать, может, до того я успею найти ее однажды. Если меня не опередит кто-нибудь другой. Может, прямо сейчас она думает обо мне, пока облака сгущаются вокруг нее, как небесные нимбы. Помнит меня так же, как я ее. А я всегда буду ее помнить. Всегда.

Content

Алекс Шерер
Охотники за облаками

1. Дженин

2. Утро

3. Торговцы

4. Ищейки

5. Приглашение

6. Отказ

7. Острова небесных тюленей

8. Пловцы

9. Запретные острова

10. Смертоносцы

11. Смертельный вальс

12. Такие люди

13. В порту

14. Подаяние

15. Гряда облаков

16. Беспощадная конкуренция

17. Крайние меры

18. Насекомые

19. Дома

20. Бесплатный обед

21. Отплытие

22. Мусоровоз

23. Не несчастный случай

24. Квенант

25. Арест

26. Ныряльщики

27. Ночные создания

28. Варвароны

29. Китобои

30. Свидетель

31. Инакомысляне

32. Знак петли

33. Нищий

34. Рассказ Михаила

35. Спасательный план

36. Дом

37. Неожиданная награда

38. Завтра