Кушнир Алексей Михайлович

Педагогика иностранного языка

Могущество Российское будет прирастать ныне Школою!..

М. Ломоносов и др.

Педагогика иностранного языка

Алексей Михайлович Кушнир

Россия 1997

School Technologies № 6

Предисловие

Эта работа продолжает «Азбуку чтения» и «Педагогику грамотности». В названии «Педагогика иностранного языка» (как и в предыдущих) есть некая претензия, которая высказана, но не реализована в должной мере. Я это понимаю, и оставляю вопрос открытым: поработаем над ним вместе.

Задача, решаемая здесь, предельно проста — продолжить разговор. В этом разговоре сообща и допишем нашу педагогику. Иностранный язык —лишь повод, лишь учебная ситуация — своего рода «case study», только предмет этой учебы не иностранный язык, а природосообразная педагогика. Это приглашение поразмышлять о судьбах нашей школы, рассматривая ее через частно-методическую призму. В дальнейшем мы продолжим разговор о природосообразности применительно к математике, к музыке, к другим предметам.

Оказывается, множество учебных дисциплин можно охватить одним взглядом, если не пытаться быть и математиком, и лингвистом, и слесарем одновременно. Для этого достаточно поставить «в фокус» ребенка и его глазами, с позиции его «сущностных сил» примерить к себе (к нему) и физику, и лирику, и технологию выпиливания лобзиком. Этот разговор об иностранном языке в школе — попытка спроектировать технологию обучения, исходя из человеческой природы, это попытка быть человековедом, антропологом, а не методистом.

Профессиональные исследователи вопроса «о преподавании иностранного языка» в своих рассуждениях опираются преимущественно на формально-лингвистическую парадигму. Они образуют «научное» крыло методического истеблишмента. Большинство же учителей-практиков принимают эти рассуждения на веру и пытаются применить их в повседневной работе, по ходу дела занимаясь «обобщением опыта». Есть еще и весьма узкий круг знатоков, ориентирующихся на психологию речи и психолингвистику. Но он в самом деле — узок, и «страшно далек от народа».

Мне сложно определить собственный подход к проектированию систем обучения, связанных с преподаванием языка. Во всяком случае, он коренным образом отличается от вышеназванных. Наиболее адекватный термин — «психологическая инженерия», практически не известный у нас, но не писать же целую главу, которая раскрывала бы это понятие. Если сказать вкратце, то это попытка решить образовательно-инструментальную задачу с позиции природосообразности, когда исходной точкой проектирования учебной среды или учебных средств является психологическая природа ученика, а конечный продукт — технология обучения — обеспечивает кратчайший путь ученика к достижению цели.

Процесс проектирования технологий обучения выглядит в этом случае как функционально-стоимостный анализ, но исполненный не в отношении технической или производственно-экономической проблемы, а применительно к практике преподавания. Универсальное же наименование процесса и продукта — педагогика здравого смысла, уходящая своими корнями в природосообразную народную педагогику, выкристаллизовавшуюся из седых тысячелетий историогенеза. Вооружаясь здравым смыслом, я, конечно, даю повод для критики со стороны радетелей педагогики «научной» или «развивающей». Но знаете, такой подход настолько упрощает достижение практического результата, что при всем желании соответствовать высокой педагогической моде, не могу отказать себе в удовольствии делать дело, полезность которого не требует доказательств. Ну что тут поделаешь, — каждый может, что может.

Дать учителю технологический алгоритм, который будет надежно работать в его руках — такова практическая цель этой работы. Предлагаемый способ достаточно прост, во всяком случае, значительно проще всех существующих методик. Чтобы им овладеть, надо всего лишь избавиться от привычных взглядов на предмет, задачи и средства обучения. Но это — мировоззрение, как раз то, что человек соглашается менять в последнюю очередь. Поэтому нам предстоит длинный разговор, хотя для изложения собственно методики работы достаточно трех-пяти страниц.

Предстоящий диалог с читателем длится для меня уже два десятилетия и стартовал на третьем курсе факультета иностранных языков Благовещенского госпединститута, материализовавшись курсовой работой по методике. Не могу сказать, что был понят двадцать лет назад, не могу сказать, что сумел найти понимание теперь. Просто делаю свое дело, не оборачиваясь на издержки и переживаю этот дичайший парадокс: есть схема обучения, которая даже на умозрительном уровне выглядит убедительной, ясно, что урок иностранного можно сделать в десять(!) раз эффективнее, но она никому не нужна. Удручает то, что на ее пути непреодолимой преградой легли не научные аргументы, а останки «научной» методики в виде предрассудков, живущих в умах десятков тысяч учителей и методистов.

Уже более десяти лет эта концепция обучения обсуждается с учителями иностранных языков на лекциях и внедренческих семинарах. Учителя иностранного — это особый народ. Вначале специфика контингента определяется тем, что на факультет идут люди особенного склада, а затем свою незримую, но точную работу совершает учебный процесс, коренным образом не похожий на учебу по другим специальностям. В итоге учитель иностранного весьма склонен к новациям в области математики, истории, биологии, что проявляется всякий раз, когда он становится завучем или директором, но крайне консервативен, когда речь идет о преобразовании методики в его области. Это наблюдение позволяет мне мириться с тем, что внедренческий процесс идет столь медленно. Трудности восприятия и понимания предлагаемой модели обучения связаны и с тем, что учитель в массе имеет слабую психологическую подготовку. Это и понятно. Существующие курсы психологии в педвузах никак не увязаны в систему с предметными методиками: психология сама по себе, методика тоже. Учитель, возможно, слышал о психологии, но не принимает ее всерьез как инструмент повседневной работы, видя в ней, скорее экзотику.

В контексте данной работы я понимаю психологию как науку о природе человеческой души и не пытаюсь провести строгие границы между психикой, умом, интеллектом и другими понятиями, описывающими это сложное явление человеческой натуры. Здесь рассматривается целостный человек, а не его составные части, например, речь, память, внимание или психика, ум, интеллект, которые без своего обладателя просто теряют смысл. Пока никому не удалось поиметь дело с «просто психикой». Когда же дело доходит до рассмотрения отдельной психической функции или той или иной операции, точкой зрения выступает этот самый целостный человек. Он может иметь свои взгляды, жизненную позицию, хотеть или не хотеть делать что-либо. Под таким углом зрения большая часть методического арсенала нашей школы выглядит сомнительной. Эти сомнения не следует принимать за страсть к критиканству, это страсть к тому, чтобы всякий подобный вопрос решать научными средствами и методами. У меня свои аргументы, у кого-то свои. Я приглашаю своих собеседников вынуть из долгих ящиков аргументы на всеобщее обозрение. В основе аргумента должно что-то быть кроме общеупотребимого: «я считаю» и «мне кажется».

Итак, психология — это наука о природе человеческой души.

В таком понимании психологические знания конкретизируют принцип природосообразности, являющийся краеугольным камнем науки о воспитании и обучении для всех здравомыслящих теоретиков и практиков педагогики. В качестве аргумента в пользу их здравомыслия хочу воспользоваться статьей выдающегося деятеля научной педагогики Фридриха Адольфа Вильгельма Дистервега (1790—1866), написанной в 1830 году, и отсылаю к ней всех неприятелей природосообразной педагогики, бесславное племя которых ведет свой счет с Трофима Лысенко. Поспорьте с Дистервегом!

Я позволил себе включить статью «О высшем принципе воспитания» в свою книгу в качестве первой главы потому, что разделяю взгляды ее автора и искренне восхищен изяществом аргументации в пользу природосообразного воспитания. Спустя сто семьдесят лет эта аргументация еще никем не опровергнута, хотя вся история советской педагогики — история ее опровержения.

ЧАСТЬ I. ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ И ПРИРОДА ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ СИСТЕМНОСТИ

Глава 1. Фридрих Адольф Вильгельм Дистервег (1790-1866). О ВЫСШЕМ ПРИНЦИПЕ ВОСПИТАНИЯ

Воспитание (в объективном смысле этого слова) называют наукой. Наша литература может указать труды, носящие заглавие: «Система воспитания» (Вагнер и т.д.). «Наука о воспитании» (Бланше и т.д.). Раньше говорили только о правилах воспитания, принципах воспитания, наставлениях для разумного или неразумного воспитания детей; Руссо говорил только о воспитании. Мы, люди нового времени, ушли дальше, как по крайней мере кажется, судя по словам и уверениям; мы, кажется, привели в научно правильную форму прежнюю простую совокупность эмпирических принципов. Если раньше только полагали, субъективно полагали, что при воспитании нужно действовать так-то или так-то, что та или иная мера является полезной или вредной, то теперь мы, по-видимому, уже знаем, объективно знаем, что хорошо и что плохо в воспитании. Мы в состоянии сделать больше: мы можем доказать почему это хорошо, а то плохо в деятельности воспитателя. Если бы это осуществилось! Если бы дело дошло до того, чтобы хотя бы и не все, а только образованные люди имели одинаковые взгляды на лучший способ воспитания человека, если бы дело дошло до того, чтобы мы не только безошибочно знали: то хорошо, а это нехорошо, то действует так-то, а это действует так-то, но и могли бы — указать на причины, на необходимость такого действия! Мы готовы были бы легко отказаться от доказательства (от априорного доказательства), так как мы ценим науки прежде всего по их облагораживающему влиянию на жизнь, если бы мы только открыли такую правду о воспитании, которая встретила бы одобрение мыслящих людей и нашла бы подтверждение в опыте. Если бы мы только знали совершенно безошибочно, как нужно поступать, чтобы воспитать хороших, безукоризненно хороших людей! Если бы мы владели искусством воспитания, тогда мы охотно согласились бы обходиться пока еще без науки о воспитании. Ведь в жизни важно умение, а не знание. Но в том-то и несчастье, что одно не может существовать без другого, когда речь идет о воспитании человека, о воспитании его духа посредством духа другого человека. Несчастье состоит в том, что если даже в области воспитания, как и во всех областях искусства, и существуют отдельные воспитатели, одаренные от природы гениальными педагогическими способностями, все же нужно знать, что в воспитании ведет к губительным или к спасительным результатам. Это нужно знать, если хочешь подготовить воспитателей, если хочешь обсудить взгляды, суждения, принципы, правила и факты, встречающиеся в области воспитания. Никаким иным путем нельзя убедить другого человека в правильности моих взглядов на воспитание, как-либо подтверждением их на опыте (поскольку это возможно), либо доказательством их правильности, т.е. выведением их из общепризнанных истин.

В обоих случаях нельзя обойтись без знания сущности воспитания, тем более потому, что опыт в вопросах воспитания никогда не дает права на безошибочные выводы: потому что опыт должен только подтвердить или опровергнуть то, что ранее было установлено. И важнейшей задачей воспитателя будет поэтому постичь сущность воспитания затем, чтобы действительно знать, как следует хорошо воспитывать, и так именно и воспитывать. Сущность воспитания познается только путем размышления, и нельзя приобрести на него определенных взглядов, если не попытаться их обосновать.

Следовательно, когда речь идет о науке воспитания, важно обосновать, доказать высказанные взгляды.

Доказательства состоят, как известно, в том (если мы хотим совершенно исключить эмпирические или исторические доказательства), что мы выводим подлежащие доказательству утверждения из других уже ранее признанных и установленных истин, показываем, как данное утверждение находится в необходимой связи с уже признанным, существует или отпадает вместе с ним. Итак, мы доказываем последующие утверждения посредством ранее признанных истин, посредством уже ранее доказанных или по крайней мере признанных правильными мнений. Значит, попытка и необходимость доказательства в воспитании неизбежно приводят нас к истинам, лежащим в основе того, что следует доказать. Мы обязаны, таким образом, вновь исследовать (образно выражаясь) подпоры нашего знания, распознать характер их поддержки и, направляясь назад, делать выводы, пока не дойдем до фундамента. Этим фундаментом в вопросах познания является глубочайшее или высшее, или первое положение, на котором базируются все другие, которое поддерживает и на котором покоятся все остальные, которое поэтому называется в подлинном смысле этого слова основным положением, высшим основным принципом. В вопросах воспитания, поскольку можно говорить об обосновании взглядов, дело, значит, будет заключаться в том, чтобы найти первый или высший принцип воспитания. Найден ли он и как он называется, мы этого пока совершенно не касаемся. Но важность такого высшего принципа воспитания, его безусловная необходимость, если только взгляды на воспитание когда-либо выйдут из сферы простого опыта (эмпирии), ясна для нас без особых размышлений. Отчего же еще имеют место различные, взгляды на воспитание, как не оттого, что не пришли еще к соглашению по поводу первого принципа воспитания? Отчего же происходят различные суждения об одних и тех же явлениях в воспитании, как не оттого, что явления измеряются совершенно различными масштабами? Отчего еще существуют различные приемы в практике воспитания, как не оттого, что из различных высших принципов выведены различные правила? Поэтому тот, кто считает воспитание и способ воспитания важным делом, не может не видеть, как важно установить общепринятый, общепризнанный высший основной принцип воспитания.

Мы спрашиваем далее: откуда возникло различие взглядов по теоретическим вопросам среди самих воспитателей? Откуда споры в науке и в жизни? Откуда происходят различные взгляды платоников, филантропов, реалистов и гуманистов? Почему одни опровергают, а другие защищают основные принципы Платона, Руссо, Песталоцци? Все это потому, что не достигли соглашения относительно высшего основного принципа воспитания. Кто считает открытие истины счастьем, а отсутствие ее несчастьем; кто вместе с тем признает огромное влияние, которое оказывает содержание познания на область воли, а тем самым и жизнь; кто придерживается мнения, что как истина может быть только одна, так и в воспитании только один взгляд может быть истинным; кто исполнен желания, чтобы эта единая истина, наконец, была найдена, всеми признана и тем самым было бы введено единство в науку и жизнь, чтобы вообще могла возникнуть наука о воспитании, тот согласится с нашим взглядом, что открытие общепринятого, общепризнанного основного принципа воспитания является делом большой важности.

Рассмотрим, какими признаками должно обладать положение которое претендует быть поставленным в качестве основного принципа во главе системы. Зная эти признаки, мы будем в состоянии судить о том, действительно ли заслуживает этого какой-либо принцип, поставленный во главе системы воспитания.

1. Высший основной принцип не может быть доказан и не нуждается в доказательстве

Если бы он был доказуем, то его можно было бы вывести из других положений; следовательно, были бы ранее познанные высшие положения; он сам не являлся бы высшим, вообще он не был бы основным принципом (аксиомой). Поэтому положение, которое выдается за высший основной принцип научной системы, не может быть доказуемо.

Он не должен также и нуждаться в доказательстве. Если бы это было так, то он носил бы на себе печать неопределенности, чего-то колеблющегося, во всяком случае лишь вероятного. На неопределенных же, колеблющихся только вероятных утверждениях нельзя построить научной системы и, если, например, в области физики высшим положениям можно придавать лишь гипотетическую достоверность, то в области воспитания мы никоим образом не можем довольствоваться одними гипотезами, так как гипотезы человека о внешней природе, к счастью, не оказывают никакого влияния на естественный ход вещей, гипотезы же относительно воспитания человека могут привести к самым непредвиденным практическим последствиям, как хорошим, так и плохим. Следовательно, высший основной принцип воспитания не может быть простой гипотезой, он не может быть доказуем, он не может нуждаться в доказательстве, он должен быть непосредственно очевидным. О нем надо иметь возможность сказать: «Он разумеется сам собою — истинность его непосредственно ясна

— человек носит эту правду непосредственно в своем сознании

— она лежит в природе вещей».

Значит, если какое-либо положение не является непосредственно очевидным, если оно нуждается в доказательстве или может быть доказано, то оно не может претендовать на то, чтобы рассматриваться как высший основной принцип какой-либо научной системы.

2. Высший основной принцип должен быть всеобщим

Он должен быть всеобщим положением. Он должен иметь больший охват, чем все другие положения, близкие к нему по содержанию, чем все другие положения той же области, так как из него должны быть выведены все другие положения; благодаря нему они должны получить свое обоснование. Он должен дать ответ на последний вопрос. Что согласуется с ним, должно быть верным, что ему противоречит — неверным. Он должен быть господствующим в данной науке. Ему должны быть подчинены все другие утверждения. Ничто не может выходить за его пределы. Он должен быть универсальным, он должен быть самым всеобщим положением научного целого, которое должно основываться на нем.

Поэтому, если какое-либо положение не является всеобщим, если имеются более общие положения, которым оно может подчиняться, такое положение не является высшим основным принципом.

3. Высший основной принцип должен быть единым, должен быть единственным

Два положения не могут быть одновременно высшими основными принципами. Они были бы в логическом отношении соподчиненными. Над соподчиненными же положениями стоит какое-либо иное положение, именно то, которое обозначает общее им обоим. Это положение было бы тогда более всеобщим, более высоким, чем высший основной принцип, т.е. последний не был бы тогда высшим основным принципом. Из этого следует, что только один высший основной принцип может быть поставлен во главе какой-либо научной системы.

Поэтому, если какое-либо положение нуждается в помощи других зависимых от него положений для выведения и обоснования других утверждений и взглядов, то такое положение не является высшим основным принципом данной системы.

4. Высший основной принцип должен быть формальным положением

Формальное противостоит реальному, форма — содержанию, субъективное — объективному. То положение, которое имеет определенное реальное содержание, является менее всеобщим, чем другое, которое без этого содержания просто устанавливает общую норму или общее правило. Следовательно, этот четвертый признак высшего основного принципа вытекает из пункта второго.

Высший основной принцип воспитания должен быть поэтому лишен всякого конкретного содержания. Он может только, как и логика, устанавливать общий формальный закон. Здесь, в воспитании, происходит то же, что и в области учения о нравственности. Поэтому Кант поставил во главе последнего положение: «Поступай так, как ты желал бы, чтобы поступали все люди». Именно такую общую форму должен иметь высший основной принцип науки о воспитании: он должен быть формальным положением. Подобно тому как высший основной принцип этики неизбежно вызывает вопрос: «Как я должен поступать, чтобы желать, чтобы все люди поступали так же?», и затем, примыкая к первому, выводится из него второе положение, дающее определенное содержание, — так и высший формальный основной принцип науки о воспитании с необходимостью ведет затем ко второму положению, называющему цель воспитания.

Четырьмя признаками высшего основного принципа воспитания являются поэтому следующие: он не может быть доказан и не нуждается в доказательстве; он должен быть непосредственно очевиден, он должен быть общим, единственным, формальным положением. Если поэтому какой-либо основной принцип воспитания имеет эти четыре признака, то это и есть высший, основной принцип воспитания; если он ими не обладает, то он не является высшим основным принципом науки о воспитании; если таковой не может быть найден, то наука о воспитании должна отказаться от звания науки в строгом смысле этого слова.

Прежде чем его установить, коснемся вкратце обычных суждений о том, что считается в воспитании хорошим или нехорошим. Тогда мы в то же время поймем, открыт ли уже основной принцип воспитания, хотя он еще и не признан всеми.

Если высказывается суждение о целесообразности или нецелесообразности какой-либо меры в воспитании, если какое-либо воспитательное мероприятие объявляется неполезным или даже вредным и если спрашивают об обосновании этого суждения, то обычно слышат один из следующих ответов: «это вредно для характера воспитанника»; «это портит его сердце»; «это внушает ему превратные взгляды»; «это ведет его к самомнению и зазнайству»; «он становится избалованным и испорченным»; «он дичает»; «он не годится для света»; «он превращается в безбожного человека»; «это совершенно неестественно, противоестественно»; «опыт давно доказал вредность такого способа воспитания»; «с этим взглядом согласны все мыслящие люди всех времен» и т.д. Если мы резюмируем эти суждения с определенной точки зрения, то дело сведется к тому, что они опираются либо 1) на возможные последствия, которые познаны опытным путем, т.е. на опыт, или 2) на авторитет других, или 3) на определенный принцип.

Уже из предыдущего ясно, что опыт не может рассматриваться как высшая инстанция при суждении о полезном и вредном в воспитании. А, кроме того, опыт доказывает в конечном счете все, т.е. ничего, так как при одинаковых обстоятельствах различные люди узнают часто самое различное. Если еще принять во внимание, что у такого относительно свободного существа, как человек, не все зависит от возбуждающих его внешних сил и влияний, но в значительно большей степени от характера и сочетания его задатков и сил; если не забывать, что поэтому человек, невзирая на самое лучшее воспитание, может стать испорченным (например, Нерон), а другой при самом дурном воспитании — благородным человеком, то нам не придет в голову признать опыт высшим судьей в вопросах добра и зла в воспитании. Но все же мы будем прислушиваться к его голосу. Только в науке о воспитании он пока еще не имеет голоса.

Но и власть авторитета в научном отношении ничего не решает. Здесь совершенно не важно, кто что-либо сказал, а важно то, правильно ли то, что кто-либо, сказал, т.е. можно ли доказать его объективную важность. Никакое положение не становится истинным оттого, что его тот или иной (человек) сказал или не сказал.

Поэтому мы чувствуем необходимость перейти к принципам и рассмотреть, встречается ли в общепринятом понимании верного и неверного в воспитании какой-либо принцип, который обладает вышеуказанными признаками высшего основного принципа. Как я уже указывал, приходится слышать, что какая-либо вещь, способ действия, мысль отбрасываются потому, что они не соответствуют природе вещей, к которым они относятся, противоречат им, т.е. являются неестественными или даже противоестественными, и, наоборот, полагают, что какая-либо мысль, стремление, способ действия получают прочное обоснование и оправдание, если о них (об этих предметах) можно сказать, что они совершенно естественны, созвучны с природой, полностью соответствуют ей. В качестве принципа оценки выставляется, таким образом, основное положение природосообразности, принцип природосообразности. Тем самым высказывается мнение, что все, что согласуется с ходом и течением в природе, должно рассматриваться как благо; что противоречит ее развитию — как зло и извращение. Этот взгляд настолько распространен на свете, что слова «хороший», «естественный» и «природосообразный» и, наоборот, «плохой», или «злой», «неестественный» или «противоестественный» во многих случаях считаются синонимами. Природосообразным является, например, смена времен года, приход осени вслед за летом, последовательное наступление различных возрастных периодов: детства, юности, зрелости и старости, смена дня и ночи, солнечного сияния и дождя и множество других явлений природы. И все эти явления природы считаются целесообразными, хорошими. Понятия природосообразный и хороший здесь приблизительно совпадают. Что сообразно с природой, не может быть плохим, извращенным. Это хорошо, должно быть хорошо, потому что сообразно с природой. И потому, как только доказана природосообразность какого-либо события или какого-либо явления, то тем самым доказана и его правомерность, а если я хочу подчеркнуть неприемлемость какого-либо явления, то мне достаточно только доказать, что оно противоестественно. Без дальнейших слов хочу я тотчас перейти к утверждению, что именно этот принцип природосообразности и есть высший основной принцип всякого воспитания. При воспитании мы имеем дело с людьми, речь идет о воспитании людей. Итак, я утверждаю, что в воспитании человека все зависит от того, чтобы ничего не случалось противоречащего природе человека вообще и отдельной индивидуальности в частности, и больше того, чтобы все происходило сообразно с этой природой. Утверждаю, что для обоснования наших суждений о полезном и вредном в воспитании мы не сможем привести более сильного аргумента, как природосообразность или противоестественность предмета. Утверждаю, что в науке о воспитании принцип природосообразности стоит выше всего, короче говоря, что он и является высшим основным принципом воспитания. Чтобы доказать эти утверждения, достаточно показать, что приведенные выше четыре признака подходят к принципу природосообразности. Итак, требуется доказать, что основной принцип «Воспитывай природосообразно!» не может быть доказан, не нуждается в доказательстве, является самым общим положением, единственным принципом воспитания, формальным по своей природе.

1. Основной принцип «Воспитывай природосообразно!» не может быть доказан и не нуждается в доказательстве.

Человек не создает природы, а находит ее уже существующей и сам является продуктом этой природы. Естественные существа могут стать только тем и должны стать только тем, для чего они созданы. И они созданы для того, к чему имеют задатки. Желать сделать из них что-либо другое было бы очевидной бессмыслицей. Камень не может стать не чем иным, как камнем, и он не должен стать не чем иным, как камнем, и притом камнем определенного, а не какого-либо другого вида. Растение никогда не станет животным, а животное растением. И всякое растение определенного вида является и остается растением именно данного вида. Никакое земное искусство не может из розы сделать гвоздику, из дуба сосну, из терновника маслину, из чертополоха виноградную лозу. Из желудя при благоприятных обстоятельствах вырастает дуб и не что другое, а из луковицы гиацинта не что иное, как гиацинт. Искусство может в этом отношении лишь изуродовать, исказить природу. Точно так же обстоит дело и с человеком. И он может и должен стать только тем, к чему предназначила его природа, а это предназначение можно узнать по его задаткам. Если у него нет к чему-либо задатков, ты будешь напрасно стараться его развивать в этом направлении. Ангелом человек никогда не станет, потому что он носит в себе задатки человека, а не ангела. “Человек может и должен стать не чем иным как” человеком. И каждый индивидуум опять-таки станет только тем, к чему у него имеются задатки. Из лишенного музыкального слуха или даже глухонемого ты можешь попытаться сделать Моцарта, но каков будет плод всех стараний?

Все это, не правда ли, читатель, положения само собой разумеющиеся, сами по себе ясные, которых вовсе не надо доказывать, которые вовсе и не могут быть доказаны. И это так. Принцип «Воспитывай природосообразно!» не может быть доказан и не нуждается в доказательстве. Он сам собой понятен. Кто постигает его смысл, будет вынужден тотчас же с ним согласиться. Он устанавливает саму по себе ясную, совершенно достоверную истину.

2. Принцип «Воспитывай природосообразно!» является общим, самым общим основным положением всякой педагогики.

Он содержит только один-единственный признак — признак природосообразности; меньшего не может утверждать никакой другой основной принцип. А также и ничего более общего. Он исходит непосредственно из сущности человека и непосредственно к нему возвращается; он признает ценность и абсолютную целесообразность его природной организации и не требует ничего искусственного, а самого неограниченного, самого общего: во всей своей воспитательной деятельности поступать природосообразно. Его конкретное содержание поэтому минимально, сфера же его влияния максимальна, т.е. он представляет собой всеобщий основной принцип педагогики.

3. Принцип «Воспитывай природосообразно!» является единственным и достаточным.

Первое ясно само собой. Второе выясняется уже из того, что было сказано в первом пункте. Ко всему, чем человек может и должен стать (так как больше того, чем он может, он и не должен стать — границы возможного являются также и границами должного), у него должны иметься прирожденные задатки. Эти задатки даны ему не бесцельно, так как природа не создает ничего бесцельного, а тем более противоречащего цели, но он носит их в себе для важных целей, которые достигаются только путем полного развития и неограниченного пользования ими. Этого хочет природа, это является ее целью — не больше и не меньше. Кто поэтому благоприятствует развитию этих задатков и их укреплению, тот благоприятствует и стремится ко всему, чего природа хочет и может хотеть от человека. Тот воспитатель является мудрым, который не желает ничего иного, чем природа, ни большего, ни меньшего, а хочет именно всего того, чего она хочет. Следовательно, тот, кто придерживается основного принципа «Воспитывай природосообразно!», способствует целям природы во всем их объеме. Таким образом, этот единственный основной принцип достаточен для всего воспитания. Нет нужды в каком-либо другом, существующем рядом с ним; он только — один-единственный, но его вполне достаточно.

4. Основной принцип «Воспитывай природосообразно!» является формальным, основным принципом.

Он не говорит, для чего, для какой конечной цели, с каким намерением следует воспитывать. Для пригодности на земле, для самоудовлетворения, счастья, блаженства и т.д., для определенного отдельного сословия, рода, внешних условий и т.д., сообразно с требованиями времени или несообразно; теми или иными средствами и т.д. Он не считается с условиями пространства и времени или с чем-либо другим, он лишен всякого объективного содержания. Он требует только, чтобы воспитатель считался с природой и благоприятствовал ее целям. Он представляет собой так называемый формальный основной принцип.

Следовательно, основной принцип «Воспитывай природосообразно!» есть высший основной принцип всего человеческого воспитания.

Благодаря ему мы доказываем все. К нему мы сводим поэтому все в воспитании. Если его указывают как основание воспитательной деятельности, то уже не следует вопроса «почему?». Он представляет собой глубочайшее и последнее основание. Если я поэтому хочу оправдать какой-либо метод обращения или поведения с молодежью или вообще метод воспитания человека, то мне нужно только доказать, что этот метод обращения и поведения природосообразен, благоприятствует целям природы, повинуется ее законам. Если я хочу доказать, что какой-либо метод воспитания человека плох, неприемлем и вреден, то мне нужно только привести доказательство, что он противоестественен, идет вразрез с целями природы, нарушает ее ход.

Природосообразное поведение является высшей педагогической истиной в воспитании человека, поведение вопреки природе является величайшим педагогическим безумием и извращением. Только тот является подлинным воспитателем, кто в своей воспитательной деятельности всегда и всюду остается верен этому принципу, а тот портит, калечит и извращает человека, кто нарушает этот принцип и противодействует ему. Поэтому самым общим, безусловным и всеобъемлющим требованием, предъявляемым воспитателю, является следующее: «Действуй природосообразно!».

Принцип природосообразности содержит два требования: одно отрицательное, другое положительное. Первое гласит: «Избегай в воспитании противоестественного», второй: «Поступай природосообразно!». Первое требование является самым главным и важнейшим. Если ему следовать, то и соблюдение другого уже из него вытекает. Как для содействия росту доброго семени достаточно предохранять его от сорняков, чтобы дожди и солнечные лучи могли живительно действовать на молодые всходы, так и при воспитании молодежи часто достаточно только отстранять все противоестественное, потому что тогда здоровая натура человека сама собой вызовет его благоприятное развитие. Каждое органическое существо развивается и растет, увядает и умирает согласно вечным неизменным законам, которым подчинен также и человек. Человека в его становлении и смерти следует рассматривать как продукт природы, а все, чем он становится и чего достигает, все, что воспитание делает или не делает из него, должно расцениваться согласно природным условиям. И здесь имеет место необходимая тесная связь между причиной и следствием. Человек ведь носит в себе, как и всякое органическое существо, зародыш и закон своего развития. И это не только в духовном, но и в физическом отношении; короче говоря, в отношении всей его единой и целостной природы. Высшей мудростью врача является признать себя слугой и жрецом природы. Он не должен ничего создавать, он должен только прислушиваться к ходу природы, благоприятствовать ее воле и устранять возможные трудности и препятствия. Не врач делает человека здоровым, а природа по своей великой мудрости, посредством которой она себя проявляет как произведение премудрого творца. В том же смысле, и именно в том же общем значении относится и к воспитателю утверждение, что, в сущности, не он воспитывает ребенка, а он только устраняет вредные влияния, стремится укрепить добрые побуждения, которыми человек обязан матери-природе, и дает им возможность действовать сообразно природе.

С одной стороны, принцип природосообразности уязвляет гордость человека и воспитателя, но, с другой стороны, он возвышает его. Он уязвляет гордого, который дерзнул возомнить, что это всецело в его власти воспитать из ребенка доброго или злого человека; который воображает, что он вкладывает в ребенка добрые побуждения и влечения.

Как неправильно было такое воззрение прежних веков, как мы радуемся, что более здравый взгляд на природу дал нам другое, возвышающее нас сознание, что человек повсюду вооружен чистыми побуждениями, а также всем, что нужно для деятельной и здоровой жизни; что у него ни в чем хорошем нет недостатка, что он везде находится в объятиях своей матери-природы. Некогда смотрели на природу как на враждебную силу, которая, являясь губительным началом, подвергает опасности жизнь человека, и он должен прилагать все силы своего ума, чтобы отвратить эти враждебные намерения. Человек боролся с природой, тогда как он должен был бы ей слепо повиноваться; он полагался на свой разум в вещах, которые совершенно не подчиняются его господству, и не доверял природе, вместо того чтобы полностью полагаться на нее с детским и благодарным доверием. Воспитанник знакомился с природой только по ее опасным и грозным проявлениям. Из минералов его знакомили только с ядами, из растений только с ядовитыми, из явлений природы только с такими, которые могут быть губительными для человека, как, например, вулканические извержения, смерчи и ураганы, бури и грозы. Но теперь мы с большим доверием относимся к доброжелательности природы. Человек понял, что он становится тем более несчастным, чем больше уклоняется от путей природы; понял, что он в той же мере становится рабом своих влечений и страстей, а также зависимым от внешних обстоятельств, чем меньше повинуется правдивому голосу природы. Человек признал за высшую мудрость — не отклоняться от путей природы, а где уже произошло такое несчастное отклонение — снова вернуться к ней и подчиниться ее велениям. В борьбе с ее могуществом человек готовит себе лишь жалкое существование. На короткий момент ему могут доставить удовольствие допущенные им уклонения от природы, но тем сильнее будет он позднее в этом раскаиваться, так как природа в силу заложенных в нее вечных законов, которым подчинено все смертное, не позволяет над собой насмехаться. Без сожаления мстит она, в конце концов, за всякое отклонение и всякое неповиновение. Когда она исчерпает все свои силы, чтобы вернуть человека от искусственности к ее естественной и возвышенной простоте, тогда, наконец, она предаст его, отщепенца, злым силам, которые превращают его, падшего, в устрашающий пример для всего света.

Высочайшая жизненная мудрость состоит в том, чтобы человек вверил себя природе, прошел бы жизнь, опираясь на нее, предоставил бы ей руководить собой. Принцип природосообразности является высшим основным принципом всей жизненной мудрости, высшим принципом всего воспитания.

Если мы искренне и глубоко проникнуты истиной всего вышесказанного, то с такой же радостью, какую мы испытываем, когда поймем, что недоверие, которое мы питали против какого-либо человека, оказалось необоснованным, с тем же возвышенным чувством, с каким мы тогда возвращаемся к высокому чувству доверия, с такой же радостью учимся мы познавать природу как нашу первую, неразлучную, неизменно верную нам подругу. Если наше сердце преисполнено такой здоровой укрепляющей человека радостью, то тогда встают перед ним во всей их глубокой значимости вопросы: «А что является природосообразным?», «Где я найду природосообразное?», «Как я его узнаю?», «Какие люди стоят еще на уровне природы?», «Должен ли я искать их в девственных лесах Америки или среди добродушных обитателей островов Южного океана?», «Или в цивилизованной Европе?», «Где предстанет перед моим взором чудесная картина природосообразно воспитанного, природосообразно живущего человека, природосообразно живущего народа?», «Где эти счастливцы, которых судьба вела так любовно, что они не сошли с путей, указанных природой?».

Вот вопросы, которые встают во всем своем значении перед тем, кто признал принцип природосообразности в качестве высшего основного принципа в жизни и в воспитании. Вот вопросы, которые занимали мысли великих людей в различные эпохи; вопросы, которые решались самым различным образом и которые и до сегодняшнего дня пытаются решить различнейшим образом. Вопросы, достойнейшие размышления благороднейших людей, ибо они поучают и дают нам жизненную мудрость, педагогическую мудрость. Без основательного и верного ответа на эти вопросы мы можем впасть и в жизни и в воспитании в опаснейшие заблуждения; без их решения мы будем придерживаться устарелых заблуждений, приносить жертвы ложным богам. Что такое природосообразность?

Если ты думаешь, что я хочу тебе это сейчас сказать, что я могу полностью на это ответить, то ты ошибешься, как ты ошибся бы, если бы поверил, что я первый признал принцип природосообразности высшим основным принципом всей жизни и всего воспитания. Я хотел только содействовать тому, чтобы такая важная мысль не была забыта, но снова провозглашена и признана во всей своей всеобъемлющей значимости. В нашей педагогике ведь почти не встречается и следа ее. Почему это? Если ты признал часто, но не слишком часто называемый принцип природосообразности во всей его непреложной истинности, тогда ты поставишь перед собой важную задачу, еще далеко не полностью разрешенную, задачу познать природу человека, природу ребенка, ход развития человеческой природы. Если ты хочешь узнать, что вообще является природосообразным, тогда ты должен исследовать природу; если ты хочешь узнать, что, в частности, сообразно с человеческой природой, тогда ты должен исследовать природу человека, природу ребенка и ход развития детской природы вплоть до сформировавшейся природы взрослого человека. Этого хотел Руссо, это сделал Руссо, столь поносимый в наше время Жан-Жак Руссо, написавший бессмертного «Эмиля». Этого хотел также и Песталоцци. Это сделал также и Песталоцци!

Будем же верны принципу природосообразности в жизни, в воспитании. Последуем за такими важными примерами в исследовании человеческой природы и законов ее развития! Вернемся к природной простоте и удержим нашу молодежь на пути природы! Останемся верны природе! Доверимся матери-природе и ее великим законам!

Глава 2. Природосообразность или педагогический волюнтаризм?

Этот вопрос на рубеже тысячелетий вдруг оказался главным перекрестком педагогических идей и споров. От его решения зависит, какой будет школа. Но наряду с таким — глобальным — ракурсом, этот вопрос столь же актуален и на уровне локальных педагогических проблем. Например, в рамках практики обучения иностранным языкам. Я хочу сказать, что и учитель иностранного языка, увы, не сможет отмахнуться от сложного теоретического вопроса. Его придется решать каждому, и от множества этих решений зависят судьбы, здоровье российских детей.

Хотя эта книга предлагает инструментально-технологическое решение одной из частных педагогических проблем, но ставит именно этот — общепедагогический — вопрос. Выясняя, «что такое хорошо, и что такое плохо» в обучении иностранному языку, с одной стороны, вникая в смысл природосообразного подхода к обучению, с другой, мы неизбежно сталкиваемся с выбором между природосообразностью и педагогическим насилием. Каждый «педагогический чих» либо благодатен для дитяти, либо вреден. Для меня не столь важно, найдете ли вы здесь, уважаемые коллеги, «методическую инструкцию», которую можно немедленно притащить на урок. Но я посчитал бы большой неудачей, если, читая эту книжку, вы не задумаетесь о том, что гиппократовское «не навреди» было бы весьма кстати и в школьном обиходе. Врач преследует болезнь, учитель же ее создает, когда работает с ребенком вопреки его природному устройству.

Предложенная ниже аргументация новой (или забытой) модели обучения вытекает из известных аксиом психогенеза и речевого развития в частности. Я сознательно избегаю каких-либо новаций и опираюсь при обосновании своего подхода на базовые психологические знания и здравый смысл. Но так сложилось исторически, что и здравый смысл, и элементарные закономерности развития человека оказались за пределами методических раскладов. Поэтому я невольно вступаю в противоречие со всей сложившейся в нашей стране традицией обучения иностранным языкам. И в самом деле, утверждение, что существующая методика лишена научных оснований, это сильное утверждение. Но попытаемся шаг за шагом разобраться с этим.

В первую очередь это относится к началу начал всякого обучения, к принципу природосообразности, который открыл, лично апробировал и подробно описал в «Великой дидактике» Ян Амос Коменский. Сегодня на основе этого принципа учат в школах большинства цивилизованных стран. Иностранным языкам тоже.

У нас против этого принципа продолжают бороться с 1936 года, с момента принятия ЦК ВКП(б) мракобесовского постановления «О педологических извращениях в системе наркомпросов». Прошло 60 лет, но теоретическая платформа воинов-марксистов в педагогике остается прежней: махровое социологизаторство, перешедшее от прямых «запретов на науки» — генетику, кибернетику — к витиеватой фразеологии адептов «развивающего обучения» и «деятельностного подхода». Например, поведенческие и психологические следствия того, что ребенок находится в конкретных социальных институтах (семья, ясли, сад, начальная школа, восьмилетка, средняя школа) и последствия смены этих институтов, выдаются за внутренние психологические закономерности развития (смена «ведущих видов деятельности», Д.Б. Эльконин). Или вовсе объявляют смену социальных институтов системным основанием периодизации развития личности (концепция возрастной периодизации А.В. Петровского). Меняются возрастные рамки этих институтов, меняются и возрастные периоды, как это было в восьмидесятых: демографический провал, тысячи учителей начальных классов могут оказаться без работы; выход — открыть множество новых классов для обучения с шести лет. Если школа стала принимать детей с шести лет, то, разумеется, и дошкольное детство простирается теперь до шести лет. Вот так просто версталась под «гримасы социума» наука о душе, о внутреннем — психология. Внешние обстоятельства выдавались за внутренние психологические законы.

Стоит вывести ребенка из прокрустова ложа «смены социальных институтов воспитания», как он перестает вписываться в «смены ведущих видов деятельности». Вспомните «бабушкиных» детей, явно выпадающих из общего фона. А где же внутренние, собственно психологические закономерности развития, которые одинаково устойчиво обнаружат себя и в социуме с развитой инфраструктурой «камер хранения» для детей, и в социуме, где сохранен институт многопоколенной семьи, когда есть кому заниматься детьми, и в родовой культуре, где специальных институтов воспитания вовсе нет? Об этих, собственно психологических закономерностях не говорят с тех пор, как в отечественной психологии воцарилась «культурно-историческая школа».

Но в то же время, в отечественной и мировой психологии накоплена ценнейшая феноменология, имеющая определяющее значение для педагогической практики. Есть знания и факты, которые в силу многократных перекрестных экспериментальных исследований, осуществленных в разное время на самых разных выборках, носят аксиоматический характер. Их очевидность бесспорна как с научной точки зрения, так и с житейской. Но эти знания (еще один парадокс!) зачастую явно или завуалированно проигнорированы в практической педагогике, в том числе, в преподавании иностранного языка, хотя здесь пышно цветут иные теоретические гипотезы, никогда и ничем не подтвержденные практически. Пренебрежение и учителем и ученым психологической природой человека стало уже профессиональным поведением, хотя всяк, кому не лень, цитирует психологию.

Понятие природосообразности обучения в советской педагогике ограничивалось тезисом «обучение должно соответствовать уровню развития ребенка» или «учитывать возрастные особенности» рядоположенным с другими «принципами». Трактовка явно уничижительная, но даже в таком виде это понятие снискало себе могущественного оппонента в образе «развивающего обучения», противопоставившего ему тезис Л.С. Выготского о том, что «обучение должно вести за собой развитие».

Такова ирония судьбы: природосообразности было противопоставлено именно то, что могло быть подсмотрено только в драматургии реальной жизни, что само по себе является частью природосообразности. Л.С. Выготский конкретизировал «ведущую роль обучения в развитии» понятием «зона ближайшего развития», обозначив им те процессы и состояния, которые ребенок может реализовать лишь с помощью или при участии взрослого.

С легкой руки Л.С. Выготского, психолога-интуитивиста, с игривостью истинного таланта нарекавшего вещи именами, понятие «зона ближайшего развития», служившее автору для локальных описательных целей, вошло в профессиональный лексикон и стало во главе целого научного направления. Но, с одной стороны, эта «конкретизация» — чистейшая банальность. Если бы кто-то сказал, что есть множество деяний, которые малыш может совершать только при участии взрослого, то очевидность такого суждения всей своей сермяжной повседневностью никак не тянула бы на уровень научного откровения. Но если то же самое «открыл» теоретик, да к тому же «Моцарт психологии», то педагогическая публика по сей день впадает в экстаз от этого скромного словосочетания.

Это же так естественно для любой мамаши, держащей годовалого малыша на руках: с ней он «подходит» к окну и показывает на дворового пса, маминым голосом «произносит»: «Собачка». Держась за мамин палец, делает первые шаги, мамиными руками ест впервые с ложки и т.д., и всякий раз в полном соответствии с пафосом «зоны», он все больше присваивает деятельность. Эта природосообразная простота воспитания и обучения заключена в самом слове «педагогика»: иду с ребенком по жизни, веду его за руку, называю ему вещи их именами — озаглавливаю саму жизнь и весь мир для него. Куда же он без меня, взрослого?

Самая древняя педагогика только на том и была построена, что взрослый был вынужден держать ребенка в своем производственном пространстве, которое всей своей изменчивостью и консерватизмом, подчиненными целесообразности и суровой необходимости, было для малыша сплошной полосой «ближайшего развития». И вдруг такая блестящая возможность самую суть воспитания, лежащую на поверхности и видимую невооруженным обывательским взглядом, превратить в профессиональный секрет с помощью наукообразного термина. Не с тех ли пор вся «научная» педагогика может быть прочитана только специалистом, а ее трансляция напоминает разучивание заклинаний?

С другой стороны, тезис о такой «зоне» развития, в которой однозначно доминирует взрослый в качестве главного педагогического лозунга целой эпохи, в качестве базового понятия практической педагогики, в качестве самого цитируемого учительством словосочетания, стал надгробной плитой над идеей субъектности учения и ученика. Почему? В непринужденной обстановке семейного воспитания взрослый, как правило, не ставит специальных учебных целей, а потому и не «волокет» малыша к ним. И если происходит научение чему бы то ни было, то это происходит как бы само собой. «Зона ближайшего развития» в нормальной семье не заменяет собой все остальное. Ребенок легко дрейфует между «зонами»: «зоной взрослого влияния», «зоной самостоятельности», и даже «зоной», в которой он оказывается сам в роли взрослого. Последняя, кстати, имеет значение не менее важное, чем «зона ближайшего развития». Где же то место, в котором у ребенка есть свобода — минимальное условие субъектности?

А в школе? Судите сами: главное устремление педагога — работать в «зоне ближайшего развития», в зоне, где ученик не может обойтись собственными силами, где командует он, учитель. Как быть с другими «зонами»? Они есть? Имеют ли значение? Например, «зона», где ребенок автономен, самостоятелен, где зарождаются и проявляют себя его собственные сущностные силы? Школа и учитель, соответственно, над этим не работают (они заражены противоположной идеей). Учитывая, что «зона ближайшего развития» вслед за «развивающим обучением» проникла во все без исключения образовательные институты и активно обосновывается в семье, следует ожидать, что в жизни наших детей окончательно исчезнут «зоны», где ребенок мог бы проявлять свои природные свойства, по меньшей мере те из них, которые не вписались в «теорию развивающего обучения». (А туда вписалось одно лишь «теоретическое мышление».)

Иначе говоря, провозглашение тезиса «обучение должно вести за собой развитие», раскрытого через «зону ближайшего развития», ознаменовало наступление эпохи педагогического волюнтаризма. Что органично вписывалось в императивы времени и в стилистику других лозунгов, например, гонителей генетики — той самой науки, которая пыталась заглянуть в святая святых человеческой природы. «Кого надо, того и наформируем», — вещал народный академик Трофим Лысенко. Оказалось, что дело его «живет и побеждает», имея весьма авторитетные костыли. Сам Л.С. Выготский, кстати, нигде не утверждал, что обучение может быть сведено к одной тенденции и игнорировать другую. Напротив, обсуждая взаимодействие двух встречных линий развития, он подчеркивает значимость обеих: «Развитие научных понятий начинается в сфере осознанности и произвольности и продолжается далее, прорастая вниз в сферу личного опыта и конкретности. Развитие спонтанных понятий начинается в сфере конкретности и эмпирии и движется в направлении к высшим свойствам понятий: осознанности и произвольности. Связь между развитием этих двух противоположно направленных линий с несомненностью обнаруживает свою истинную природу: это есть связь зоны ближайшего развития и актуального уровня развития» (Выготский Л.С. Собр. соч.: В 6 т. — М: Педагогика, 1982. — Т 2. — С. 264). Ни здесь, ни в каком другом месте нет и малейшего основания для того, чтобы свести все школьное обучение к развитию теоретического мышления, как это было сделано его учениками. Кроме того, Л.С. Выготский в своих рассуждениях не затрагивает психологическую проблематику развития в «зоне актуального развития», как можно было бы по аналогии назвать область жизнедеятельности, в которой малыш справляется сам, без помощи взрослого. Он говорит об «уровне актуального развития» как о характеристиках, «снятых» с помощью специальных процедур. Полагаю, что эта область просто недостаточно изучена: что и как происходит с ребенком, когда он часами самозабвенно занят чем-то своим? Выходит, что в таких ситуациях он не развивается? На мой взгляд, чрезмерная увлеченность революционностью «открытия» «зоны ближайшего развития» на долгие годы скрыла от наблюдения оборотную сторону одного и того же процесса «с названьем кратким «жизнь».

Еще Коменский важнейшим принципом дидактики считал легкость и приятность учения. Позже этот принцип подопрут плечом могучего интеллекта Локк, Песталоцци, Дистервег, Ушинский и Макаренко. Возможна ли легкость и приятность там, где учитель одержим манией «развивать», «формировать», где им движет не блеск ребячьих глаз, а рубежи базисных учебных планов и «стандартов» «допустимой убогости»?!

Разве можно назвать приятным и легким такое учение, которое постоянно держит ребенка в зависимости от помощи взрослого, лишает радости собственного, личного успеха? И можно только удивляться наивности школьных практиков, которые всерьез принимают так называемую «теорию развивающего обучения», главным моментом которой является эта самая «помощь взрослого», превращающая ребенка не в субъекта учебного процесса, а в полено для Папы Карло.

А во что обходится самим взрослым эта помощь — лучше сказать «медвежья услуга»? Учителя и, что вовсе абсурдно, — родители заставляют ребенка заниматься исключительно(!) тем, до чего его интеллект еще не дорос, для чего не созрели его способности, к чему вместо интереса появляется и навсегда утверждается неодолимое отвращение. К этой цене за «зону ближайшего развития» прирастает закономерная ненависть ребенка к школе и желание бежать из нее куда глаза глядят, сдерживаемое лишь отсутствием альтернативы выбора. Полная безысходность подчиняет, разумеется, ребенка, но направляет его развитие в адаптационное русло, из коего на свет белый вылупляются легионы амбивалентных, приспособляющихся негативистов «без царя в голове».

А чего стоят муки учителей, обязанных(!) учить тому, что ребенок не воспринимает, время и силы родителей, которые теперь уже тоже обязаны(!) помогать учителям, вместо того, чтобы строить комфортные отношения с детьми, находя время для «приятных и легких» занятий. Во сколько они обходятся государству, эти утраченные эмоциональные связи между поколениями, это усиливающееся взаимное оттолкновение детей и родителей? Все это цена «развивающего обучения», цена «силового обучения», имя которому — педагогический волюнтаризм. Именно про такое учение Коменский в той же «Великой дидактике» пишет, что оно является каторгой для детей, доводит их «до одури» и до полного «умственного расстройства». Нынче оно, конечно, не выглядит откровенным насилием. Методическими ухищрениями учитель отвлекает ученика от грустных мыслей, развлекает его научно-популярными сюжетами, игровыми приемами, наглядностью и техническими средствами, но глубинная суть «силового обучения» от этого мало изменилась: это по-прежнему движение извне внутрь.

В сущности, «зона ближайшего развития» — это зона «повышенного уровня трудности», если воспользоваться терминологией Л.В. Занкова. Находясь в такой «зоне», ребенок подвержен постоянному стрессу, непрерывно пребывает в диалоговом режиме освоения деятельности и лишен возможности испытать упоение делом, осуществлять деятельностный монолог. Можно пренебречь тем, что не нарабатывается режим «комфортной работы», не возникает привычка погружаться в работу, забывая все вокруг, но следует ли соглашаться с тем, что стресс непрерывен, что успех опосредован учителем? Можно ли соглашаться с тем, что из школьного обихода исчезают занятия, в которых ребенок свободен и самостоятелен? Где, на каком уроке учитель оценивает прежде всего за самовыражение? Именно это свойство приписывают иногда «развивающему обучению», но присмотритесь, это всегда самовыражение в «зоне ближайшего развития», то есть — по учительскому сценарию, самовыражение как подгонка под учительские ожидания. Цепочка «педагогических подталкиваний» выстраивает логику такого самовыражения. Успешный урок, это успешный учительский бенефис. Горько наблюдать, как яростно набрасываются завуч и методист на учителя, ученики которого любят предмет, успешны в нем, даже опережают пресловутую программу, но, вот беда: оказывается, за урок учитель произносит две фразы: «здравствуйте, дети» и «спасибо за работу». Такой учитель непонятен нашему чиновному «винтику», поэтому ему не присваивают категорию, его не ставят в пример другим. А за что? Он же ничего не делает! Он же не прилагает видимых усилий.

Ребенок, способный решить за урок десяток задач самостоятельно, вынужден «развиваться» вместе со всеми, осваивая формальные правила «восхождения к понятийности» с помощью коллективного (под руководством учителя) решения одной-двух задач. Совершенно прав красноярский подвижник В.К. Дьяченко, когда с горечью восклицает: «Как же оно может быть развивающим, это обучение, если «зона ближайшего развития» навязывается одинаковой для всех учеников, они же все такие разные?» Не преодолев уравниловку классно-урочной системы, школа никогда не станет «развивающей» в том смысле, какой декларируют сами теоретики «развивающего обучения», а останется школой подгонки детей под «стандарт приемлемой серости».

В вопросе индивидуализации обучения, соответственно и развития, коль скоро первое «ведет за собой» второе, высшим достижением «развивающей» школы оказалась пошлейшая практика создания «классов выравнивания», «коррекции» и тому подобных «дифференциаций». При чем здесь «развивающее обучение»? Но мы-то знаем, что на практике «классы развивающего обучения» — это всегда классы отселектированных детей, тех, кто показал лучшие результаты на вступительных «тестированиях». Куда же девать детей, показавших низкие результаты? Вот и сделали «отстойники» для «детей алкоголиков», тем самым расписавшись в научно-педагогической импотенции. Известно и то, что перейти на «развивающую программу» может только сильный, уверенный в себе педагог. И так далее.

Так что выдается за результат «развивающей системы»?

Как это бывает? Задолго до начала учебного года доброжелательные учителя рассказывают родителям о том, что из себя представляют все, имеющиеся в наличии, системы обучения. При этом предлагается хорошо подумать о том, какую систему предпочтут сами родители, ведь они лучше других знают своего ребенка. Как правило, «развивающее обучение» выглядит более привлекательным, но сложным. Высказываются опасения, что некоторые дети могут не справится со сложной программой. После этого проводятся вступительное тестирование детей, где обнаруживается фактическая готовность каждого ребенка к той или иной системе обучения по тем или иным критериям. Родители уже готовы к тому, чтобы самостоятельно сделать правильный выбор, педагогу остается лишь расставить акценты. В итоге, более подготовленные и более способные дети, имеющие родителей, готовых заниматься с ними дополнительно, идут в класс со «сложной» программой, «средние» попадают в «традиционный», «слабым» предлагается комфорт и особые условия коррекционного класса. Может быть в вашей школе это происходит иначе? Но едва ли меняется главное: дети подвергаются селекции. Это не я поделил детей на «слабых» и «сильных», это школа стала отбирать детей «под метод». Для этого вовсе не было моральных и иных оснований до тех пор, пока с помощью наукообразной фразеологии не было узаконено право одних детей «развиваться», а других — нет. Сама логика ситуации вопиет: «сильных» детей — развивать, «слабых» — корректировать!

Мне понятны интересы авторов тех или иных систем. Для них важно, чтобы именно их учебники попали в госзаказ и имели бы наиболее широкое хождение. Это прозрачные экономические интересы. Но зачем учителю-то обманывать себя? Где вы видели, чтобы класс отобранных детей в руках опытного педагога, работающего по «традиционной» методике, оказался бы менее успешным (менее развитым), чем «слабый» класс в руках «слабого» учителя, но работающего по «развивающей» методике? (Непривычное сочетание, не правда ли? Обычно все наоборот: и дети подготовленнее, и учитель сильный в классе «развивающего обучения»). А ведь только в случае устойчивой повторяемости такого «непривычного сочетания», можно было бы приписывать результативность методической системе. Ну покажите... Показывать нечего. И самое поразительное: после десятилетий разработки и внедрения «развивающего обучения» по сей день нечем измерять степень развития. Нет такой «линейки», с помощью которой можно получить данные, объективно отражающие эффективность развивающих усилий. Весь этот «развивающий» пафос не подтвержден по сей день научно обоснованными аргументами, если не считать, конечно, сюжеты, типа следующего. С гордым видом демонстрирует завуч графики, из которых видно, что по шкалам Векслера, например, «развивающий класс» имеет лучшие результаты, чем традиционный. Без малейшей тени сомнения на этом основании делается вывод об эффективности методики, а публика впадает в транс от накала высокой научности. Результаты докладываются на районной, городской, областной конференциях, даже публикуются, но никто из десятков тысяч дипломированных специалистов, слышащих или читающих этот бред, не пытаются задать вопрос: «А каков был исходный уровень детей?», «А по какой методике формировалась выборка и как была обеспечена ее репрезентативность?», «Какова динамика роста возможностей ребенка?», «Как обеспечивалась однородность контрольной и экспериментальных групп?», «Каким методом удалось подобрать учителей примерно одинакового уровня на контрольные и экспериментальные классы?». Наш горе-экспериментатор выступает дальше и из его слов становится ясно, что в этот, столь развитый класс, все хотели попасть, что фактически был конкурс, а, соответственно, отбор детей. Вы уточняете процедуру отбора, и выясняется, что учителями была проделана большая работа: каждому родителю объясняли, что здесь программа посложнее, а здесь попроще, что здесь родителям предстоит много помогать детям (фактически, учиться вместе с ними) и покупать разные дополнительные аксессуары, а здесь помогать тоже надо, но уже можно не иметь высшего образования и так далее. И компетентности этого «ученого» недостаточно хотя бы для того, чтобы понимать: представленные результаты и прежде выглядели ненаучными, а когда озвучивается такой способ формирования выборки, полученный результат нельзя рассматривать ни со знаком «плюс», ни со знаком «минус». Кому, зачем нужны такие «эксперименты»? Какой толк от безграмотных экспериментаторов? И кто ответит за вред, который наносится школе и детям научными имитаторами? Ведь на основе именно такого рода «экспериментов» некоторые системы обучения стали массовыми.

Мне осталось спросить: а вы знакомы с современной статистикой заболеваний школьников? В этой связи все вспоминают «перегрузку». И топорно решают проблему: сокращают учебный план. Где же «научный подход»? Какова природа перегрузки, какие психологические процессы и состояния лежат в ее основе? На уровне здравого смысла и личного опыта: скука, принуждение, противоестественность занятий. Преодолеть эти составляющие — вот нормальный выход здравомыслящего человека на проблему. Вот где пригодился бы научный энтузиазм, пусть бы «развивающее обучение» предложило что-нибудь более научное, чем банальное снижение числа учебных часов. Но нет, здесь наш научный авангард вновь демонстрирует полную растерянность.

Идея-фикс «развивающего обучения» — осчастливить все население опережающим развитием теоретического мышления. Казалось бы, идея не должна вызывать особых возражений. Но вдумайтесь: кто мыслит? Человек? Или некая составная часть его сознания, мозга, интеллекта? И где вы встречали процесс абстрактно-понятийного мышления в чистом виде? Человеческое мышление всегда сложносоставно. В решении сложной инженерной задачи участвует даже моторика тела, не говоря уж о воображении, эмоциях, интуиции, процессах восприятия. Только азартный, болеющий за дело человек способен «горы свернуть». Если учение в такой степени «ведет за собой развитие» и моему ребенку навязывают развивать исключительно, например, «теоретическое мышление», если сегодня уже почти нет альтернативы — в «развивающее обучение» откровенно загоняют административной дубиной, — то чем обернется этот «теоретический флюс» для моего собственного дитяти? Утратой перспективы быть полноценным человеком — вот чем!

Нормальный человек должен полноценно жить, используя все свои психические функции. Хотелось бы, чтобы он обладал яркой фантазией, культурой чувств, интуицией, чтобы его осеняло, чтобы имел «золотые руки», любил размышлять и решать проблемы. Вместо этого ему предлагают накачивать только одну мышцу, якобы самую главную.

Господи, как хорошо, что обучение не ведет за собой развитие в такой степени, как это представляется адептам развивающей педагогики. Что же оно делает? Оно транжирит ценнейшее время (в психологии называемое сензитивным), наиболее подходящее для взращивания одних способностей и не подходящее для других. И тем более оно не должно замыкаться на какой-то одной, будь она трижды привлекательной, функции. Любая однобокость крадет что-то у наших детей. Любой флюс вреден.

А ведь такой флюс — закономерное продолжение научной традиции, свято соблюдаемой в этом научном клане. Помните: сначала дошкольно-игровой «флюс», когда ребенок присваивает социальные связи и отношения через ролевую игру. Было бы сказано — будет сделано: вся дошкольная педагогика выстроена на игрании. Затем — учебный «флюс» начальной школы. Затем — явное замешательство перед буйством природы: общение, как ведущий вид деятельности подростков — явная дань тому, что происходит помимо воли учителя, что учитель почти не регулирует, что подросток осуществляет вне «зоны ближайшего развития», ибо тут «помощь взрослого» лишь помеха. Накопившийся в душе подростка протест против отлучения от нормальной жизни, в которой было бы место и игре, и труду, и учению, выплескивается наружу подростковым негативизмом, «кризисом возраста» и неистовым, ритуальным общением с себе подобными.

Обратите внимание, острота «подросткового кризиса» тотчас снимается, а порой становится сомнительным само существование кризиса, как только у подростка вдруг появляется Дело. Любая «ведущая деятельность», как и всякий «возрастной кризис», — следствие социального насилия над человеком, лишения его нормального и природосообразного многообразия жизни, а вовсе не закономерность психического развития. Можно, конечно, вести речь о закономерностях психологического реагирования на те или иные социальные лишения, но при чем здесь возрастные закономерности развития психики?

В.В. Давыдов вскользь упоминает о возможности появления теоретического мышления вне пределов специального обучения, отводя таковой место случайного события, в то время как «развивающее обучение» берет на себя глобальные обязательства: «Культивирование эмпирического мышления, конечно, не способствует развитию у школьников другого типа мышления (которое, безусловно, имеется у некоторых учащихся, но приобретается ими порой наперекор устоявшимся содержанию и методам образования). Поэтому многие дети с большим трудом усваивают современные знания, если они передаются им действительно современными методами» (Давыдов В.В. Теория развивающего обучения. — М.,1996. — С. 5—6).

Как видно из высказывания главного теоретика «развивающего обучения», «действительно современные методы» могут быть неадекватными «внутренним условиям» многих детей; без «действительно современных методов» теоретическое мышление откуда-то иногда берется, но если берется, то почему-то наперекор школе; и «дети с большим трудом усваивают современные знания, если они передаются им действительно современными методами», под которыми, очевидно, подразумеваются именно методы «развивающего обучения». Что ж, смелое признание. Вы только вчитайтесь: дети не годятся для «действительно современных методов», которые вытекают не из природы этих самых детей, а из научной логики изучаемого предмета. Не методы для детей, а дети под метод... Вот он, педагогический волюнтаризм в действии: переделаем, подгоним детей под эти самые «действительно современные методы», что вновь соответствует императивам времени, вскормившего эту научную школу: кого приказывали, того и формировали...

Пусть бы оставались... старые методы.

Научная же формулировка этого волюнтаризма выглядит вполне презентабельно и перспективно: вместо всем понятного «переделывания детей», дабы они вписывались в «систему действительно современных методов обучения», проще говоря, в систему теоретических взглядов (схем) отдельного ученого, говорится о целенаправленном изменении «психологической базы развития», что, в сущности, одно и то же. Но не всем понятно, что «психологическая база развития» это и есть психологическая природа ребенка. Итак, переделаем психологическую природу человека, подгоним детей «под метод», а мышление «под науку»...

С грустью приходится отмечать, что преодолеть сию историческую реальность, подкрепленную предметным эгоизмом и огромным численным перевесом специалистов-предметников не представляется возможным. Схема, отработанная десятилетиями: от предмета (науки) к методике, от методики к ученику, выведена из «специфики предмета», а не из специфики человека. Как тут не вспомнить Песталоцци: «Конечная цель любого научного предмета заключается в основном в том, чтобы совершенствовать человеческую природу, развивая ее в максимально высокой степени. Не развитие науки, а развитие человеческой природы через науки является их священной задачей. Поэтому не человеческая природа должна быть приведена в соответствие с научными предметами, а научные предметы с человеческой природой» (Песталоцци И.Г. Избр. пед. произв.: В 3 т. — Т.З. — М.,1965. — С. 216). Великому швейцарцу еще в прошлом веке было ясно, что учебные предметы должны быть переведены на человеческий язык. Мы же по сей день пытаемся впихнуть в ученика и язык математики, и язык лингвистики, и язык химии, более того, пытаемся изменить саму природу человеческого мышления, втискивая в него не человеческий, а особый — «научный способ мышления». Кто сказал, что много «чужих» языков лучше, чем один — свой, человеческий — язык?

И далее у В.В. Давыдова: «...культивирование в школе эмпирического мышления — одна из объективных причин того, что школьное образование слабо влияет на общее психическое развитие учащихся, на развитие их умственных способностей. Ведь эмпирическое мышление возникает и может более или менее развиваться у детей вне пребывания в школе, поскольку его источники связаны с повседневной жизнью людей. Подлинное школьное образование — если учитывать современные требования — по сути дела должно быть ориентировано на развитие у детей именно теоретического мышления...» (Там же. — С. 6). То есть на то, что не связано с повседневной жизнью людей?

К чему призывают учителя с помощью этой сложной фразеологии?

Свести психическое развитие к «самой обаятельной и привлекательной» функции?

Еще больше оторвать школу и обучение от жизни?

Лишить обучение остатков жизнесообразности?

Ради чего?

Получается, что культивирование в школе теоретического мышления, которое не возникает и не развивается у детей вне пребывания в школе, поскольку его источники не связаны с повседневной жизнью людей, будет влиять на общее психическое развитие больше, чем то, что своими генетическими корнями связано с повседневной жизнью. На мой взгляд, это своего рода «ложная гипотеза», придуманная для упражнения ума студентов, например, но никак не основа для научной педагогики, и, тем более, практики, занявшая это место по какому-то нелепому стечению обстоятельств.

Почему бы не попытаться исследовать обстоятельства, при которых теоретическое мышление все-таки возникает даже вопреки «устоявшимся содержанию и методам образования»? Как складывались бы судьбы российской школы, которая пытается нынче получить удовольствие от развивающего обучения, если бы вместо экспериментов по выкладыванию с нуля «теоретического мышления» вопреки сензитивности возраста кто-нибудь попытался бы поискать его в недрах живого и действующего — оно же связано с повседневной жизнью людей — эмпирического — и попытался бы нащупать технологию его взращивания? Или вместо того, чтобы насиловать теоретическими экзерсисами младших школьников, разобрались бы с тем, откуда оно — теоретическое мышление — берется у школьников старших без специального обучения? Не станут же сторонники РО утверждать, что такового начисто лишены все школьники, не учившиеся по «эксклюзивно развивающей» программе. Или на олимпиадах, что, побеждают представители только «развивающего обучения»? Разве до возникновения института школы при доминирующем обучении через «включение в трудовую жизнь» и обучение через «наблюдение окружающего мира» теоретическое мышление не формировалось? Инфантильных молодых людей, не вписывающихся в реалии окружающего мира, в те времена, что, было больше, чем сейчас? Принцип изоляции детей от взрослых, от реалий производства, от всех тех жизненных процессов, к которым они готовятся в школе, разве может оказаться вернее принципа включения детей в реальную жизнь? Осталось добавить, что В.В. Давыдов совершенно прав в том, что и сто, и тридцать лет назад, и нынче из детей, не обучавшихся по «эксклюзивно развивающей системе» весьма часто вырастали и вырастают люди, обладающие теоретическим мышлением.

С такой постановкой обучения — в отрыве от общего контекста жизни, конечно же, нельзя согласиться. Иностранным языкам десятилетиями обучали именно так: в полном противоречии с тем, что составляет ткань реальной жизни, реальных информационно-коммуникативных процессов, опосредованных иностранным языком. Хотя здесь нет полной аналогии с «развивающим обучением». Если бы учителя иностранного языка восприняли эту идеологию, то мы уже вернулись бы к «формально грамматическому методу» и развивали теоретическое мышление на основе анализа и синтеза грамматических конструкций.

Несопоставимость усилий и результата, казалось бы, давно подсказывает учителю, что необходимо вернуться на стезю природосообразной педагогики, когда урок — продолжение жизни, а жизнь — продолжение урока. Когда работа учителя — продолжение работы других могущественных педагогов: природы, семьи и жизни во всем многообразии ощущений, переживаний, размышлений, поступков и деяний, падений и взлетов, потерь и достижений.

Процесс роста имеет свои ориентиры, среди которых определяющая роль отводится собирательному взрослому, складывающемуся из родителей, их родителей, старших сестер и братьев, их друзей, и наконец, учителя, присутствующих и деятельно, и экзистенциально в жизни ребенка. Все эти взрослые, так или иначе взаимодействуя с малышом, создают общее с ним жизненное пространство, в котором происходят единичные и множественные, случайные и системные, хаотичные и гармоничные акты «врастания ребенка в развитую жизнедеятельность взрослого», в которых, конечно же, специально организованному обучению принадлежит важное место, но далеко не первое.

Из сказанного следует, что «развивающее обучение» совершенно правильно делает ставку на присутствие взрослого в «зоне ближайшего развития». Но попытаемся понять, в чем разница между педагогическим волюнтаризмом и природосообразной педагогикой в вопросе о роли взрослого. Когда взрослый делает что-то свое, а ребенок врастает в то, что он делает, это природосообразный сценарий; в то время, как в «развивающем обучении» взрослый делает нечто специальное, особым образом, педагогически организованное, и втягивает туда ребенка. Природосообразное понимание «роли взрослого» исключает насилие, «развивающее обучение» его предполагает. Разница невелика, едва заметна: в природосообразной модели воспитания взрослый не вынуждает ребенка ступать на каждую ступеньку «поэтапного формирования умственных действий», а действует в досягаемой близости от него, позволяя малышу «врастать» в свою полноценную и продуктивную — подлинную — деятельность ровно настолько, насколько тот может и хочет, и главное, с помощью его собственных, внутренних алгоритмов, производных от природы и индивидуального жизненного опыта, соединенных в единый, целостный сплав интуиции, воображения, мышления, воспоминаний, чувств и переживаний. Этот внутренний алгоритм способен «скакать через ступеньки», а иногда и возносить ум к решению, минуя все ступеньки. Зачем же подвергать ребенка столь странной для «развивающего» пафоса операции — блокировать его собственные, имеющиеся в наличии, или проклевывающиеся алгоритмы, ради гипотетичной ценности алгоритмов, заимствуемых из научной деятельности или из «теории поэтапного формирования умственных действий»?

Очевидно, что собственный, природный поведенческий алгоритм ребенка именно в том и состоит, чтобы следовать за взрослым. Но вот что важно: иногда природный алгоритм и в том, чтобы забежать «поперед батька». Свобода внутреннего выбора вариантов, вариативность поведения от ориентировочного рефлекса до ценностно-ориентационного поиска — вот природная норма.

Таким образом, именно природосообразность обучения, понимаемая не в вульгарно-биологизаторском смысле, как детерминация обучения ходом естественного созревания или предначертанность судьбы и способностей генетическим кодом, а как действие образовательной тактики и стратегии в гармонии с «внутренними условиями» человека, в том числе и с тем, что сложилось до школы, вне школы, то есть, в согласии с природой (сущностью) приобретенной — естественный антипод марксистской схоластике «развивающего обучения». Педагогике, разделившей целостную сущность человека на биологическую и социальную «составные части», ничего не стоило в спешке или по умыслу забыть об одной из них. Если личность — производное исключительно из «совокупности общественных отношений», то закономерен вывод: поскольку возможности модификации последних неисчерпаемы, безграничны перспективы «развития личности» и «развивающего обучения». Развивающего (читай: гнущего) ребенка под свои методы и под свои теоретические убеждения, которые, ох как запросто, могут оказаться заблуждениями. Ищи тогда виноватых! А что, если сам принцип «разделения» неверен в корне? А можно ли вообще не делить человека на части? И куда канет тогда воинственное объярлычивание: биологизаторство, социологизаторство?..

Есть простейший способ избежать глобальных научно-административно-педагогических ошибок. Пусть ребенок, ученик, а точнее, природа человека всегда будет тем камертоном, по которому настраивается педагогическая система, а не наоборот. Заметьте: теоретики развивающего обучения не говорят о природе детей, они описывают свои гипотезы и выдают их за «природу детей», упоминают эксперименты, в которых эти гипотезы якобы подтвердились и умалчивают те, в которых они были опровергнуты. Я вновь отсылаю тех, кто хочет «потрогать руками» развивающий потенциал школьного обучения, в том числе в самом «развивательном» исполнении, в ближайший интернат. Туда, где нет возможности приписать «системе» эффект, достигаемый отбором детей, семейным воспитанием, высокой квалификацией или личным обаянием педагогов. Отчего-то о развитии в таких учреждениях все стыдливо помалкивают.

Не так безобидна, как это может показаться на первый взгляд, и «теория ведущих видов деятельности». Чего стоит хотя бы то обстоятельство, что эта теория в своей схеме не нашла места деятельностям, имеющим продукт — социально-ценный результат, который можно потрогать, использовать по назначению? Табуретку, например, или молоток, или реальную профессию — водителя категории «С». Трудовое воспитание просто исчезло из педагогических намерений школы. А вместо них насаждались деятельности условные — тренировочные. Весь пафос школы сведен к «подготовке к предстоящему труду» — к «подготовке в вуз». И так далее. И все это обосновывалось, обнаучивалось. Обратите, кстати, внимание на то, что урок труда давно стал уроком «теоретических основ» труда, урок пения уже давно урок теории музыки, осталось совсем мало, чтобы урок физкультуры превратился в урок «теоретических основ здорового образа жизни» (учебники уже написаны). Будь в арсенале нашей педагогики хотя бы одна, хотя бы маленькая «теория», обосновывающая значение продуктивной деятельности для становления личности, то все было бы по-другому? Отчего же такая теория не появилась?

Б.Г. Ананьев еще в шестидесятые писал, что не подтвердилась гипотеза о том, что одни виды деятельности зарождаются в других вследствие внутренних закономерностей психического развития, что всякая деятельность имеет свое значение в онтогенезе, значение, которое не может быть заменено ничем, в том числе какой бы то ни было ведущей деятельностью. Кто услышал? Кто попытался остановить раскручивание гигантского маховика дошкольного воспитания, нацеленного на инфантилизацию всей страны? Результат? А вспомните «МММ»! Сам добровольно отнес деньги, а после стучится в государственную стену: отдай, мол. А сорокалетние дяди, по сей день норовящие сесть где-нибудь на рельсах с открытыми ртами и ждать «доброго дядю», который придет и накормит? Не давай уголь в долг, будешь с зарплатой. Ведь среди нас уже нет людей, способных творить обстоятельства, а не быть архетипическими жертвами.

Где хотя бы один эксперимент, в котором было бы внятно показано, что при прочих равных условиях ролевая игра влияет на развитие старшего дошкольника более весомо, позитивно, оказывается более «ведущей» деятельностью, нежели, например, его аналогичная по времени включенность в реальные производственные процессы и отношения, в продуктивные виды деятельности? Хотя бы один такой эксперимент, который доказал бы, что сюжетная игра «в хозяюшку с мытьем детской пластмассовой посудки» оставляет в душе ребенка более глубокие следы, нежели бесхитростное вытирание настоящих тарелок вместе с мамой с разными там «женскими» рассуждалками! Исчезли бы все вопросы. Но в том-то и дело, что один-единственный такой эксперимент разрушит миф о «ведущих видах деятельности» вместе с концепцией периодизации психического развития, которую все еще заучивают в психолого-педагогических учебных заведениях. И увы, не в историческом плане, а как руководство к действию.

Методологический кризис теории обучения не ограничивается, разумеется, проблемами начального обучения, где преимущественно подвизаются педагогические экстремисты: те, кому мало естественных темпов созревания, кто ратует за более раннее, более быстрое развитие, кто норовит непременно вмешиваться в сценарии, созданные природой. В полной мере сказанное следует отнести и к проблемам обучения иностранным языкам. Здесь наблюдается закономерная идентичность «болевых» зон, что вполне понятно: обучение иностранным языкам — это в прямом смысле слова «начальное обучение», разворачивающееся, правда, в отношении неродного языка. Так же как начальная школа реализует идеологию «учим сейчас, умеем потом», учитель иностранного языка учит сейчас, чтобы когда-нибудь, где-нибудь, может быть, как-нибудь ученик смог бы воспользоваться языком. И там, и здесь подразумевается навыковый, упражненческий подход к предмету, при котором неизбежен длительный период подготовительной тренировочной деятельности: ребенок готовится к чему-то в будущем — делает «приседания» ради будущей игры в футбол. Происходящее для него неактуально в настоящем. Он обречен «готовиться к жизни», вместо того, чтобы наслаждаться жизнью здесь и сейчас. Где уж тут говорить о полноценности бытия, которое только и может дать полноценного человека. В таких условиях разговоры о «всестороннем развитии личности» чистой воды вранье.

После десятилетий психолого-педагогического мифотворчества, сотен и сотен триллионов рублей, истраченных на школу, создававшуюся под «виртуального», а не под реального ребенка, единственной альтернативой марксистской схоластике «развивающего обучения», которая позволит хотя и болезненно, но зато быстро и точно обрести методологическую опору под ногами, является обращение к принципу природосообразности, как к абсолюту, не требующему доказательств, а потому лежащему в основе любой педагогической системы (А. Дистервег).

Природосообразность это не частный принцип той или иной системы воспитания, как в советской педагогике, а общефилософская основа воспитания и образования, обладающая универсальной применимостью как в отношении глобальных теорий и педагогических систем, так и в отношении частных методик или технологий обучения. Ниже мы рассмотрим основные признаки, отличающие природосообразную педагогику от любой иной. А на примере обучения иностранному языку исследуем степень присутствия и участия этих признаков-критериев в реальной практике обучения, затем рассмотрим их применимость и эффективность в природосообразной его модели.

Понятие природосообразности обычно увязывают с биологизаторской трактовкой человеческого генезиса. Тому причина — длительная история методологического противостояния полярных мировых идеологий. Эта история не является предметом нашего исследования, так же, как и сложившееся в данном контексте понимание природосообразности не вписывается в понятийное поле предлагаемой работы. Считаю нужным вернуться к деидеологизированному пониманию природосообразности, которое вытекает из значений, образующих это сложносоставное слово. Природа, естество, сущность, натуральность — один понятийный ряд. Сообразность, соответствие, подобие — второй понятийный ряд. Отсюда вытекает и значение слова «природосообразность». Хотя филологи, возможно, откроют более глубокие и точные трактовки, нас устраивает такое, лежащее на поверхности значение: соответствие природе, естественность, первоосновность, отсутствие искусственности. Применительно к обучению и воспитанию это сообразность внутреннему миру ребенка — миру, который, отнюдь не ограничивается «биологическим» или «общественным», а является «культурным биологическим» — «культурной природой», с которой ребенок приходит в школу. Эта культурная природа вовсе не склонна к расщеплению на составные части, она целостна и достаточно прочна в своей монолитности.

Коль скоро мы говорим об обучении — процессе, в котором как минимум две участвующие стороны, то речь идет о природосообразности общего пространства, образуемого при соприкосновении участвующих сторон, которое, собственно, и есть учебное пространство во всех мыслимых вариациях процессов и физических условий.

Природосообразное обучение, таким образом, это обучение, которое гармонично резонирует с внутренней природой ребенка. Когда мы говорим о следовании внутренней природе ребенка, то подразумеваем его физиологические реакции, проявления одаренности, подвижность, тип нервной системы и т.п., но в не меньшей степени его наличный, сложившийся на данный момент жизненный опыт, его характер, привычки, фобии, предпочтения, которые тоже часть его внутренней сущности — его индивидуальной природы. Принцип природосообразности обучения в таком понимании поглощает собой идеи «индивидуализации обучения» и «учета возрастных особенностей».

В то же время школа и обучение должны находиться в органичной гармонии с окружающим миром во всех его социальных, географических, инфраструктурных, культурных и прочих аспектах. Что хорошего в том, если мир школы (маленькое внешнее) будет пребывать в конфликте с социумом?

Адекватность возможностей выпускника школы социальному заказу, природным условиям, характеру производственных отношений и уровню производительных сил обеспечивается целевыми ориентациями, содержанием образования. Это то, что записано в программах. И в тех случаях, когда речь идет преимущественно о соответствии целей, содержания обучения тенденциям развития общества, сложившимся императивам жизни среди людей, я использую понятие «жизнесообразность». Жизнесообразность обучения — категория, без которой не могут обойтись современные педагогика и практика обучения. Но вот в чем фокус: всякая попытка ее научного определения неизбежно приводит исследователя к тому, что оно может быть продиктовано только здравым смыслом и ничем иным.

В народной педагогике обучение и воспитание образуют единый процесс, в котором их границы полностью размыты. В содержательном плане это единство образует «золотую середину» между крайностями «биологизаторской» и «социологизаторской» позиций, своего рода «момент истины», выверенный тысячелетиями.

Рассмотрим наиболее явные примеры дидактической мудрости «естественной педагогики» применительно к задаче создания модели обучения иностранным языкам.

Глава 3. Природосообразность и народная педагогика

В народной педагогике обучение неотделимо от воспитания, а воспитание от жизни, что очень хорошо просматривается в реликтовых культурах. Потрясающие образцы педагогической мудрости сохранились в традициях северных народов России: иди и наблюдай педагогику, которой тысячи лет. Надо один раз увидеть трехлетнего малыша-эвенка, уверенно сидящего в высоком седле на рогатом красавце, выставившем раструбы ноздрей над стремительными водоворотами Селемджи — быстрой северной реки, чтобы понять: не так все просто, примитивно, как склонны считать старожилы академических коридоров, усматривающие в обращении к народной педагогике призыв: назад, в пещеры. Исконный образ жизни, являющий собой целостную педагогическую систему, дает ребенку такой уровень адекватной адаптации к суровым условиям жизни, который позволяет пятилетнему малышу выжить в тайге самостоятельно в случае необходимости. А что наш трехлетка? Вот так: переправился и ног не замочил.

Пока еще только условно, в качестве рабочей гипотезы, вместо инновационного изобретательства, примем за основу понимания природосообразного обучения модель, сложившуюся исторически и бытующую поныне в семейной педагогике: обучение должно быть продолжением жизни, а не чем-то особым, специальным. Один из признаков природосообразного педагогического поведения — отсутствие специальных педагогических намерений и специально обучающих или воспитывающих действий. Поразмышляйте: подробнейшее освоение сыном комбайнера всех премудростей внутреннего устройства трактора и сеялки, а заодно и всего комплекса работ по их эксплуатации — это воспитание. Такое воспитание гарантирует беспроблемное вхождение в профессию. А вот три года в ПТУ — это обучение, но профессионального становления оно не гарантирует. В чем здесь дело? Очевидно, что в первом случае обучение природосообразно и жизнесообразно, оно вписано в контекст жизненных реалий, в том числе таких, как отцовская зарплата, искренняя, идущая от сердца забота об урожае, уважительное отношение взрослого к сыну — товарищу и наследнику. Во втором — условные или гипотетические ценности, условно-имитационные процессы.

Искусственная учебная среда при любой степени методических ухищрений не обладает многоцветьем и вкусом жизненной правды, соответственно и не поглощает, не втягивает в свой ритм человеческую сущность всю без остатка. Ученик постоянно ждет перемену, ждет звонка с уроков, ибо там его настоящая жизнь. В сущности, жизнесообразное обучение может быть выстроено только на подлинной деятельности. Подлинность деятельности — это критерий, своего рода лакмусовая бумажка, позволяющая судить о природо- и жизнесообразности обучения.

Для урока иностранного языка смоделировать такой контекст весьма сложно. Любой учитель навскидку скажет, что годы усердия нужны для того, чтобы реально, а не в воображении испытать удовольствие от пользования иностранным языком, ощутить полезность самого этого занятия — изучения языка. Именно поэтому, несмотря на мотивационную накачку со всех сторон: и семья, и карьера, и дальние страны, и легкие заработки — все нынче увязано с иностранным языком, — многие дети тоскливо открывают дверь кабинета иностранного языка.

Таким образом, даже в отношении столь специфического предмета как иностранный язык, необходимо использовать понятие «обучение», а подразумевать воспитание, использовать понятие «воспитание» и подразумевать обучение. Эта диспозиция была реализована при проектировании «педагогики грамотности», где термин «обучение чтению» был идентичен «воспитанию читателя», а обучение грамотному письму — «воспитанию грамотности».

В более общем плане изложенная позиция обосновывает следующее: развитие школы и обучения должно идти не в направлении все большей специфичности, особости учебной деятельности, на чем настаивает «развивающее обучение» в варианте В.В. Давыдова, а напротив, двигаться по пути все большей интеграции школы и производства, школы и жизни. Хотя сказанное отнюдь не следует понимать как тенденцию растворить школу в социуме.

В народной педагогике практически нет работы без интереса, или реальной потребности, без личностного смысла, выкристаллизовавшегося во внутреннем пространстве личности. Жизнесообразная народная педагогика не знает беспредметных деятельностей. Это всегда продуктивная педагогика, построенная в своем базовом регламенте на деятельностях, имеющих предметный результат, на личной продуктивности, на личном или семейно-корпоративном интересе. Даже в тех случаях, когда ситуативно доминирует корпоративный интерес семьи, а не личная потребность малыша, продуктивный смысл дела, которое осуществляет взрослый и в котором вольно или невольно участвует ребенок, совершенно для него очевиден.

Итак, народная педагогика всегда предметна. И эта предметность есть естественное очеловеченное продолжение природосообразного поведения всякого живого существа, результатом которого является удовлетворение той или иной потребности. Школа же пытается впихнуть в ребенка то, в чем он не испытывает потребности. Школа, а вместе с ней и наука, ее обслуживающая, не знают того, что знает любая бабушка: вначале надо создать потребность в предмете. Бабушка невольно самим своим образом жизни демонстрирует ребенку правильные способы удовлетворения базовых человеческих потребностей, в том числе, социокультурных. Таким образом «взрослые» потребности и способы их удовлетворения уже действуют в сознании ребенка, проявляются в его поведении, хотя он еще слишком мал, чтобы быть их самостоятельным субъектом. Вот, казалось бы, мы однозначно доказываем социогенное происхождение внутренней детерминации поведения. Но — стоп! Разве механизм прорастания социокультурных потребностей мог бы реализоваться без врожденной способности уподобляться взрослому? Нет, не мог. И мы вновь возвращаемся к пониманию целостности «культурного биологического» в человеке.

В народной педагогике подготовительным этапом в освоении деятельности для ребенка выступает наблюдение реальной деятельности взрослого и только затем выполнение наиболее простых и вспомогательных операций, хотя и самостоятельно, но в составе сложной деятельности взрослого. Малыш делает ту операцию, которая ему по силам, причем эта операция уже встроена во взрослый процесс. Но здесь же, по собственному побуждению он иногда пытается «поднять неподъемное» — сделать то, что обычно делали мама или папа. Если встраивание во взрослый процесс, это одна, легко наблюдаемая сторона взросления, то мимолетное «иногда», являясь «моментом истины» исключительно человеческого развития, — другая, проистекающая изнутри, вырывающаяся из «черного ящика», не поддающаяся наблюдению и управлению. Только человек выходит за пределы необходимого! Скрытая в нем природная пружина постоянно выталкивает его за пределы ситуации.

В народной педагогике поддерживается баланс последовательных и эвристических процессов, но не ценой каких-либо специальных подсчетов, ухищрений. А естественным образом: всякая ситуация «ребенок и взрослый» содержит неограниченный спектр вариаций педагогического поведения. Природосообразная педагогика — это вариативная педагогика.

Взрослый, что очевидно, преимущественно делает то, что продиктовано обстоятельствами, потребностями, планами, желаниями и т.д. И это всегда продуктивная деятельность. Ребенок, участвуя в ней, вольно или невольно оказывается соучастником мотива деятельности, процесса создания продукта, совладельцем и сопотребителем продукта. Таким образом, природосообразная педагогика неотделима от продуктивной жизнедеятельности, соответственно, тезис о «специфической учебной деятельности» — это попытка уйти дальше природосообразности, быть выше природосообразности.

Ученик-подмастерье, конечно же, коренным образом отличается от нашего пэтэушника. Он участвует в создании совершенного и полезного продукта от его замысла до воплощения. Даже если его создание не предполагает непосредственного физического контакта ученика с конечным продуктом, он участвует в этом процессе психологически от мотива до потребления, от непроизвольной моторики, вызываемой работой мастера, до собственной мыследеятельности по критике и совершенствованию процесса и продукта.

Таким образом, следуя принципам природосообразности и жизнесообразности, мы обязаны преодолеть тезис «о беспредметности урока иностранного языка» на каждом его этапе. Предметность выступает для нас в двух планах: как внешний предмет — результат усилий, и как внутренний мотив, прямо направленный на достижение результата. Природосообразный учебный процесс должен содержать такие условия, при которых гарантированно формируется внутренняя мотивация деятельности, а деятельность венчается предметным, ощутимым результатом. Здесь невозможно обойтись методическими «завлекашками» и условно-речевыми имитациями, нам нужен интерес, вытекающий из содержания того, что происходит на уроке, что является результатом урока.

В народной педагогике не существует особой учебной деятельности, которая в «развивающем обучении» выделяется в качестве ключевого процесса, глобально организующего и предопределяющего развитие. В жизнесообразных условиях развитие личности и интеллекта не опирается на специальные подготовительные деятельности, на упражнения и другие процессы из разряда «шагистики». Простота и гениальность природы в этом вопросе лаконично выражены в метафоре: все многообразие жизни наполняет человека. Именно наполняет, а не формирует, и не развивает. Жизнь может сложиться так, что не все уголки этого «сосуда» будут заполнены, но она мало что может добавить к конфигурации самого сосуда, разве что «отбить горлышко» или засорить проток. Модель станет окончательно прозрачной, если представить себе, что некоторые «закоулки души» «усыхают», отмирают, если не заполняются вовремя (сензитивный возраст).

Этот «сосуд» имеет, безусловно, природную — естественную форму, наиболее восприимчивую к природному, естественному, лишенному искусственности воздействию и содержанию. «Все многообразие жизни» в своей бесконечной вариативности — вот естественное содержание, которое оказывает на ребенка резонансное влияние. Всякий раз, когда «жизнь во всей полноте» заменяется на ее «подготовительный», «учебный», «условный» или «ведущий» суррогат, достижение резонанса становится проблематичным. Народная педагогика тем и сильна, что накладывает на природу человека природосообразный (бесконечно вариативный) материал и пропитывает им всю ткань человеческого существа, созданного Творцом со множеством непредсказуемых поворотов. Только случайный и только исчерпывающий набор внешних событий может ответствовать этой игре природы.

Предлагаемая ниже модель многократно обсуждалась со специалистами, «съевшими не одну собаку» на поприще преподавания иностранного языка. Но вот парадокс! Приводимые в качестве аргументов описания психологических закономерностей речевого онтогенеза идут на «ура», пока речь идет, например, об обучении родному языку или о «сыне комбайнера». На взгляд ортодоксального методиста, наш сын-подмастерье, как и пэтэушник, никакого отношения к преподаванию иностранного языка не имеет. Мы всегда с легкостью судим об областях, для нас отдаленных, потому что в чужих делах не имеем стереотипов, обусловленных опытом и специальным образованием. Но стоит разговору зайти о кровном и повседневном, где мы «старый пес», как тотчас возникает множество «но», препятствующих проникновению в суть необычного подхода. Сюжет же «с сыном комбайнера» играет роль модели, обладающей конструктивной очевидностью.

Стоит попытаться плавно перейти к разговору об иностранном, как тотчас звучит: «Ну что вы, это же совершенно другое дело... здесь это неприемлемо». Даже на этапе экспериментальной апробации, когда в «деле» уже фигурируют убедительные результаты, наш «специалист» продолжает настаивать на самоценности личных убеждений, очевидность которых, как ему кажется, подтверждена его собственными усилиями. Все знают эту манеру разговора: «Да, конечно, это так, НО...». Но на самом деле при ближайшем рассмотрении оказывается, что убеждения ошибочны и бессистемны, а их ценность обусловлена глубокой укорененностью в человеческой душе. Понять можно, принять — едва ли. Это не профессионально, по меньшей мере. Но где, в каком пединституте обучаемость и способность работать над собой рассматриваются в качестве главного профессионального качества? Знание методических штампов — да, поощряется. Сомнения и поиск истины? На каком экзамене за это ставят положительную оценку?

Непременная предметность процесса и результата как признак природосообразной деятельности (всегдашняя направленность подлинной деятельности на встречу с предметом удовлетворения потребности) требует отказаться от упражнений, от условной коммуникации, от подготовительных и тренировочных деятельностей, то есть от всего собственно учебного: искусственного, ненастоящего, нарочитого и беспредметного. В этой связи напомним принятую нами рабочую формулу основного механизма созревания человека как целостной системы — единства физических, интеллектуальных и духовных сил, реализуемого в народной педагогике и лежащего в основе природосообразного воспитания: ребенок эволюционно врастает в развитую и подлинную деятельность взрослого, обретает в ней все большую стабильность и автономность, а затем вырастает из нее.

Этот универсальный механизм присвоения человеческой культуры справедлив для любого этноса, любой культуры, любого исторического периода, и совершенно прозрачно опредмечивает любое обучение. Учитель иностранного языка весьма близок к такому пониманию оптимальных условий обучения. Обучать языку в стране изучаемого языка, в условиях естественного обращения, языка — вот самая привлекательная возможность, которую, не задумываясь, назовет любой. Но это возможно лишь для малой толики наших учеников. Тем не менее, в массовой школе этот идеал языковой среды живет и процветает в форме условно-речевой коммуникации. Наша цель — предложить ей разумную альтернативу.

Одним из ключевых признаков народной, природосообразной педагогики является и то, что образовательным пространством для ребенка выступает производственное пространство взрослого. В своем базовом процессе природосообразное воспитание всегда опирается на реалии жизни, избегая искусственных сред обучения и воспитания. Это утверждение, на первый взгляд, противоречит этнографическим наблюдениям реликтовых культур. Например, практике родителей-эвенков, которые изготовляют для ребенка огромное количество игрушечных оленей, иногда весьма затейливых по рисунку и технике резьбы. У современных интерпретаторов этнографических материалов сложилось представление, что таким образом взрослый создает для ребенка «игровое поле», в котором малыш «нарабатывает социальные связи и отношения», производственный опыт, что и послужило отчасти источником идеи об игре как «ведущей деятельности» в дошкольном возрасте. Подобное педагогическое поведение взрослых существует во всех культурах, но дело в том, что наши интерпретаторы упустили нечто важное: такое «игровое пространство», такое «учебное поле» всегда продолжает или моделирует реальное производственное. Вне его оно лишается своего естественного смысла. У игрушечного оленя часто есть прототип в реальном стаде, а вернувшийся с перегона родитель детально воспроизводит на «игровом поле» всю производственную ситуацию: «Этот белый бык шел впереди и первым бросился в воду при переправе, а эта пятнистая телочка затерялась в распадке, но пес Барбос ее нашел и пригнал...», и т.д. Весь этот рассказ сопровождается образно-фантазийным рядом, опирающимся на жизненные реалии. И на речушке той ребенок был, и упомянутая телочка — вот она попрошайничает горбушку, и пес Барбос, переросший своего товарища, вот он, улегся мордой на лапы и наблюдает за разговором. Это не та «дистанция огромного размера», которая отделяет игрушки и парты с учебниками наших детей от реальной жизни.

Следует также принять во внимание то, что природосообразный таежный быт предполагает весьма высокую степень самостоятельности и ответственности детей. Ольга Тапит, манси по национальности, вспоминает, каким обычным делом было для пятилетней девочки ходить на охоту. Обычно ее посылала бабушка: завязывала в платок пару пирожков, звала в помощники домашнего пса, и не умевшей считать малышке говорила: «Принеси к обеду пять уток», — показывая растопыренную пятерню. И что вы думаете? Та шла к озеру, устраивалась поудобнее на пенечке, а пес ученый подкрадывался к утке, близко подплывшей к берегу, и в длинном прыжке хватал ее за хвост или шею. Чтобы не ошибиться в счете, девочка всякий раз, когда пес приносил очередную жертву, растопырив ладошечку, направляла на каждую утку по пальчику. Когда набиралось три штуки, наш охотник наклонял лобастую голову жестом неповиновения и как бы говорил: «Вот дай пирожок, а то не пойду за уткой...». Компания перекусывала и охота продолжалась. Малышка шла домой, волоча за собой в каждой руке по утке, а пес каким-то чудом держал в пасти все три.

И как же быть с тем, что этот быт и эта педагогика никак не вписываются в измерения нашей «научной» педагогики?

Стоит социуму достичь такого уровня производства, когда пребывание ребенка в производственных зонах перестанет быть опасным для его здоровья и самочувствия, тотчас исчезнет почва для рассуждений о специфической учебной деятельности. И тогда что — сразу возникнет новая теория развивающего обучения, уже учитывающая новую общественную архитектуру?

Совершенно очевидно, что уже сегодня уровень развития телекоммуникаций и информационных сетей позволяет строить обучение не на специально-учебных книгах — учебниках, а на профессиональных информационных источниках. В обществе происходит стихийный процесс возвращения к жизнесообразному обучению, но лидирует в нем не теоретическая проработка проблем воспитания, а технологический прогресс вне школы. Что объясняется только одним — полной оторванностью «научной» педагогики от жизни и ее высокомерным отношением к здравому смыслу.

Здесь, кстати, наблюдается самая главная ошибка большинства разработчиков современных учебников. Вместо того, чтобы адаптировать доступы к профессиональной информации и задействовать ее в учебном процессе, авторы создают собственные, специфически учебные ее интерпретации, зачастую еще больше отдаляющие представления выпускника школы о жизни и производстве от реальной жизни, от реального производства.

Поскольку основа природосообразного воспитания — реальная производственная деятельность взрослого, который в подавляющем большинстве случаев успешен и продуктивен (относительно ребенка), то и ученик в рамках такого воспитания всегда включен в совершенный процесс, имеет дело с совершенным продуктом, а соответственно, не приобретает неправильный опыт, который рано или поздно становится помехой для развития. Нам предстоит решить эту задачу применительно к обучению иностранному языку. В частности, в этой связи хорошо известный тезис о том, что «язык на кончике языка» — «говори, говори, говори...», — ошибки, мол, пройдут, главное — «снять тормоза...», — нам не подходит категорически.

Народная педагогика базируется на разновозрастных, разноуровневых общностях и системах. Создание природосообразного разноуровневого образовательного пространства как проблема проектирования увязана в диалектическую пару с проблемой индивидуализации учебного процесса. Можно сказать, что эта двуединая проблема частично решена в нашей модели, решена в том смысле, что созданная технология работы освобождает учителя от переживаний по поводу «разного уровня учеников». Процесс предельно индивидуализирован — до уровня природосообразности — так определим степень ее решенности.

Существующие методики рассматривают «разные способности детей» в качестве досадной реальности со знаком минус, к которой следует приспособиться, а лучше — подогнать детей под «стандарт», на котором и строить затем всю учебную работу. Именно поэтому наша официальная система столь падка на всякого рода «дифференциации», классы для умных и дураков, как бы их не обозвали — учено ли, красиво ли. В нашей модели, напротив, естественные отличия детей друг от друга являются инструментом успешной работы.

Природосообразная школа, таким образом, это весьма отдаленная перспектива для России, требующая огромных усилий не столько по созданию соответствующих условий, сколько по преодолению накопленной тенденции. Это, в большей степени, проблема общественного сознания, чем проблема, например, материальной базы. Можно продолжать бесплодно транжирить «остаточные» ресурсы. В то же время, при условии правильного выбора образовательной доктрины, этих ресурсов было бы достаточно, чтобы шагнуть в третье тысячелетие с конкурентоспособной системой образования.

Итак, ориентация на природосообразный (и жизнесообразный) учебный процесс в условиях современного технократического общества означает необходимость изыскать специальные технологии, способные обеспечить подготовку к производству в понятийном и проблемном поле реального производства, обеспечить максимальную доступность профессиональных источников информации вместо специально-учебных и обеспечить легкий переход учебного процесса в производственный и наоборот.

Именно таким боком оборачивается народная педагогика к современной школе. Она задает модель успешности, проверенную веками. Оптимальными отношениями, которые способны реализовать такое требование, являются отношения мастера и подмастерья, но в современном технологическом и информационно-коммуникативном контексте. Создание образовательного пространства для обучения иностранному языку согласно нашему прообразу, это, прежде всего, поиск такого пространства в реальном социуме, это поиск реальных языковых процессов в существующих информационных обменах, это, в сущности, определение реалистичного социального заказа и адекватной ему реальной языковой базы.

Глава 4. Внедренческие перипетии

Технологическая проблема, которую нам предстоит решить при создании природосообразной педагогики иностранного языка, это найти способ «втянуть» настоящий производственный процесс, опосредованный иностранным языком, в школьный класс, включиться в реальную языковую коммуникацию, в информационный обмен, не выходя из учебной аудитории, наконец, смоделировать в школе продуктивный производственный процесс. И это все в условиях, когда реальное производство недосягаемо?

Вот почему разговор о педагогике иностранного языка должен быть начат с анализа места и роли иностранного языка в нашей обыденной, подчеркиваю, обыденной, а не воображаемой жизни. Когда столичный ученый изобретает способ и метод образования, глядя на быт московского школяра, он вольно или невольно своим методическим стремлением осчастливить иностранным языком ученика из амурской деревни Амаранки или Усть-Уркимы наносит ему жестокий урон. Амурскому школьнику иностранный язык ох как интересен. Но обещанное, даже для москвича гипотетичное говорение предстает перед ним и вовсе полным враньем. Нет у него такой актуальной перспективы: говорить на английском с английским или американским собеседником. Что можно возразить против требования жизнесообразного обучения в этом смысле?

Спросили бы, что мне интересно в английском. Если я зачитывался приключенческой литературой на родном языке, то два года сфокусированных усилий на чтении позволили бы с тем же энтузиазмом читать на немецком. Неужели на все просвещенное чиновничество за тридцать, только на моей памяти прошедших, лет, не нашлось и одного разумного начальника в образовании, кто взглянул бы на вопрос глазами живого школьника? Неужели за те же тридцать лет вся АПН — РАО не додумалась до столь банальной идеи: учить детей тому, что в действительности может быть освоено, и что действительно может быть востребовано жизнью — чтению, которое одинаково актуально и в столице, и в амурской деревне. Мучительно трудно в это поверить, но, увы: в иностранном деле имеем то, что имеем.

А вы предложите ему, сельскому школьнику, полезные и интересные книги на английском, немецком. Например, о том, как выстроить свой бизнес в сельской местности. О том, как получить высокий урожай или организовать систему реализации местной продукции. Или просто увлекательные приключенческие книги, которые захватывают своим сюжетом. Будь оно, жизненно нужное мне, хоть на китайском, я это добуду именно потому, что это интересно мне лично в связи с моими личными планами, личными перспективами, личными пристрастиями. Тогда вся проблема методики сведется к тому, чтобы изыскать источники такой — лично значимой — информации и сделать эту информацию досягаемой.

Парадоксальность существующей ситуации и в том, что подобный подход мог быть реализован пятьдесят лет назад, может быть реализован и прямо сейчас, но не будет реализован еще лет двадцать исключительно по субъективным причинам: амбиции одних, позиции других и психологическая некомпетентность третьих не позволят сделать шаг вперед. При том, что в массовой школе уже сегодня можно реализовать технологию обучения, которая гарантирует на выходе свободное чтение, нашим детям, а то и внукам, придется все еще учиться «говорению» при полной определенности исхода: если кто и будет знать английский, то никак не благодаря школьным урокам.

Мой пессимизм в этой связи подкреплен и тем, что людям грамотным и толковым на благовещенском инфаке, имевшим в застойные времена все условия для экспериментальной работы, эта технология предлагалась еще в 1978 году. Могу понять, что рассуждения студента не могли быть приняты всерьез. Но в 1987 году я уже был преподавателем института, кандидатом психологических наук. Прилагал специальные усилия, чтобы побудить преподавателей языка строить свою работу на психологических законах речевого генеза. Эффект нулевой.

На дворе 1998 год. Был недавно в Благовещенске. Помнят, что предлагал. Разумно, говорят. Но работают иначе. Работают так, чтобы студенту иностранный язык легким не показался. Так, мол, и дурак научить может.

Недавно в руках оказалась публикация С. Диденко в «Педагогическом калейдоскопе». Притча про мух в связи с повальным увлечением новациями: «Две мухи, молодая и старая, сидят на оконном стекле. Рядом — открытая настежь форточка. Молодая бьется в стекло, пытается вылететь наружу. Ей больно, она доводит себя до изнеможения, но попыток своих не оставляет. Старая говорит: «Вот, рядом — открытая форточка. За нею — свобода». Молодая думает про себя: «Какая же эта старая муха глупая! Через открытую форточку вылетит каждый дурак, а ты попробуй сквозь стекло!» — и продолжает свое занятие». Не обессудьте, коллеги, чувствую себя этой старой мухой: и чего вы так бьетесь, бьетесь... (столько лет)?

И так всюду. Стереотипная методика, базирующаяся на условно-речевой коммуникации, растиражирована десятками тысяч выпускников и миллионными тиражами учебников.

В моем случае пафос притчи про мух надо несколько перевернуть. Там традиционное обучение выдается за «старое, доброе, вечное», я же понимаю сложившуюся практику обучения как новацию и предлагаю вернуться к тому, что давно придумала природа: к той логике освоения языка, которая реализуется каждым из нас с рождения в отношении родного языка. Мы, люди, в своем развитии движемся от полного понимания к говорению, а вовсе не от говорения к пониманию. И даже не от частичного понимания к говорению, что пытаются реализовать отдельные авторы. Именно тотальное понимание обеспечивает ребенку беспроблемное овладение активной речью.

Предлагаемая ниже технология обучения в рамках имеющихся нормативов времени и ресурсов гарантирует на выходе из общеобразовательной школы свободное чтение неадаптированной литературы на иностранном языке как минимум для 80 процентов выпускников. Следует ли желать большего для общеобразовательной школы, не имея и десятой части названного? Но публика до такой степени закодирована пресловутым «говорением», что даже когда в результате обсуждения концепции становится очевидной достижимость, реалистичность данного ориентира, звучат сомнения по поводу полезности этого подхода: «А как же говорение, а как же без него?».

Да где вы его видели, это говорение?

Действительно, учителю, который сам никогда не пережил роскошь свободного чтения по-английски, по-немецки, не того, «свободного чтения», которое можно подтвердить на квалификационном экзамене, а того, что протекает комфортно на диване, по собственной воле, по причине удовольствия от этого процесса, такому учителю весьма трудно постичь идею о том, что свободно читающий человек без специального обучения говорению окажется говорящим в гораздо большей степени, нежели сегодняшний выпускник школы и даже факультета иностранных языков. Главное, в его интеллектуальном арсенале будет присутствовать инструмент, которым можно эффективно пользоваться повседневно в реальном информационном пространстве, в реальном производстве, проще говоря, в той жизни, которой мы все живем. Которая, кстати, все более и более насыщается иностранным языком. А это — гарантия того, что полученный навык не угаснет, будет развиваться, и кто знает, быть может станет той базой, на которой в случае нужды будет в кратчайшие сроки выстроена свободная устная речь.

Задайтесь вопросом: кого легче научить говорить, — того, кто уже свободно читает, или того, кто еще ничего (языкового) не умеет делать свободно? Соедините этот вопрос с вопросом о том, чему легче научить — чтению или говорению, и все необходимые приоритеты выстраиваются сами собой.

За десять лет использования в Амурской области и в других регионах России природосообразного подхода в начальном обучении чтению, когда на огромной выборке (не одна тысяча детей) было показано, что навык чтения на выходе из третьего класса может в массе превосходить таковой у выпускников школы, что навык чтения может быть сформирован без домашних заданий по чтению, что при снижении учебной нагрузки объем чтения за три года может превосходить предусмотренный существующими методиками даже в 20(!) раз, что урок чтения может быть самым любимым уроком, что чтение может быть более привлекательным занятием, чем смотрение в «ящик» (телевизор). Результаты беспрецедентны. Ничего подобного не было в истории школы.

Но и они оказались недостаточны для того, чтобы преодолеть стремление подменять чтение скоростью озвучивания — числом слов в минуту громкого чтения. Для такого обучения реальная прочитываемость книг — не результат. Фанатическая любовь к книге и чтению — не результат. Скорость — не чтения даже, а механического озвучивания(!) — вот идеал такой школы. Это что, форма массовой шизофрении или рабская преданность окаменелым методическим стереотипам?

Я изо всех сил бью в колокол: качество чтения в массовой школе обеспечивается родителями, а не методиками! Качество чтения в массовой школе — вечная проблема. Школа не имеет дела со чтением как интеллектуальным процессом: все считают число слов в минуту и оценивают качество озвучивания. В итоге? Ненависть детей к чтению — дело обычное.

В «Начальной школе» публикация М.Ф. Полевской с результатами. Результаты показаны явно заниженные, с перестраховкой, но и они уникальны. Целый регион кардинально решил проблему чтения, и не ценой родительских усилий, как ее решает, например, столица. И странная, мягко говоря, позиция отдела начального обучения Минобразования по поводу книги, в которой этот способ работы описан: вы напишите для учителей попроще, они, де, такую сложную методику не поймут (вся методика заключается в том, чтобы ребенок два года не читал сам, а следовал по тексту за чтением учителя). Если бы дела обстояли блестяще, можно было бы согласиться с такой мудрой пассивностью: мол, все имеют право на место под солнцем, пусть растут и злаки, пусть растут и методические сорняки. Но дела с чтением обстоят, мягко говоря, скандально. А дети-то в чем виноваты? В том, что столь высокий чиновник не имеет достаточной квалификации, чтобы видеть разницу между «чтением словами и по слогам» и «чтением образами»? Впрочем, куда ему! Доктора наук от Федерального экспертного совета этой разницы не понимают, судя по полученным рецензиям (см. ШТ № 1, 2, 3 за 1997 год).

Чиновные дамы по сей день палец о палец не ударили хотя бы для того, чтобы проверить, не врут ли амурские учителя! Вместо этого толкают в жизнь, навязывают школе прежде всего через гриф «рекомендовано» и через госзаказ на учебники системы обучения с методической свалки. Это либо саботаж, либо полная некомпетентность, либо лоббирование чьих-то интересов. При чем, здесь, собственно, завуч, если все регламентируется сверху такими специалистами?

Вот откуда мой грустный пессимизм. На всякую училку, рискнувшую опереться на здравый смысл, на жизнесообразную педагогику, на человеческую природу, всегда найдется «завуч», который станет копать: «А где же тут говорение?».

С одной стороны, каждому понятна банальность разговора о том, что обучение должно соответствовать природно-психическому «устройству» человека, что обучение должно строиться на наличной психо-интеллектуальной базе. Но с другой, достаточно проанализировать целевые приоритеты учителей иностранного языка, чтобы убедиться: школьное обучение менее всего построено на природе человека, а сосредоточено на так называемой «передаче знаний», как будто их можно принять без «принимающего устройства», которое у каждого ребенка сугубо индивидуально.

Такое положение дел не является чем-то неожиданным. Ноги обесчеловеченного подхода к ученику растут из педагогической науки, из сложившейся парадигмы профессионально-педагогического образования. Обычно педагогика и психология воспринимаются студентом как досадная, хотя и неизбежная, реальность, которую приходится перетерпеть. Причина тому и в том, что студенту скармливают замшелые «истины» из времен «чести и совести». Простая беседа с будущими учителями избавляет от иллюзий по поводу их вероятных способностей «учитывать психофизиологические особенности» ребенка, не говоря о том, чтобы строить всю работу на этой основе. Подготовка педагога-профессионала лишь в последнюю очередь направлена на постижение природы ребенка, закономерностей его развития.

Массовая ориентация учителей и специалистов на предмет (в нашем случае на иностранный язык), а не на субъекта учения — ученика во всех нюансах его бытия и его внутренней системности — архиважная проблема, обусловленная общим дефектом концепции школы, включая обучение иностранному языку. На теоретическом уровне проблема уже осознана многими специалистами и выразилась в появлении на образовательном рынке идей «личностно ориентированного» обучения, то есть обучения, которое принимало бы во внимание внутреннюю специфику этой самой личности. Но на практике под флагом всеобщей заботы о личности учитель норовит «формировать» личность по своему произволу, игнорируя возможность строить свою работу на основе уже существующей природы личности. Игнорируя только потому, что ничего о ней не ведает. Его учат методическим стереотипам, пичкают «изюминками», изобретенными и там, и сям, требуют с него артистизма. Покажите мне таких методистов, таких учителей, кто в деле обучения (не воспитания) преуспел в настройке на волну внутреннего мира каждого ученика. Встречаются отдельные всплески провинциальной гениальности, но вопреки системе и ее концепции.

Как в условиях столь тяжкого наследия сделать первый шаг к природосообразной школе?

Переход к ней — это переход к совершенно другой педагогике, задача которой не «формирование личности», т.е. не утверждение разновидности педагогического экстремизма «развивающего» типа, а прежде всего создание условий для прорастания и реализации того, что в ребенка заложила природа. Этой цели обязан служить весь ее методический инструментарий. При этом задача оптимальной реализации природного потенциала человека не исключает возможность управлять процессом его развития, усиливать одни тенденции и минимизировать другие. Но для этого, как минимум, требуется видеть и понимать то, что в ребенке уже есть. Идея насильственного «развития» человека в заданном направлении устарела вместе с разрушительным пафосом мировой революции.

Конкретная модель природосообразного обучения должна быть органично вписана, в свою очередь, в контекст условий, сложившихся на текущий исторический момент, поскольку гармонизация отношений с окружающим миром — это природное свойство человеческой натуры, не реализуйся оно в человеческой истории, человек бы вымер, как мамонт. Мотивационная легенда обучения также должна быть адекватной реальным общественным условиям: ребенок отвергнет обучение, противоречащее его социальным перспективам. Эта модель должна, наконец, базироваться на психофизиологических законах онтогенеза, которые и описывают отчасти собственно человеческую природу. Именно так выглядят основы природосообразной школы. И вот в чем приятная, хотя и парадоксальная реальность: такую школу и такую педагогику нет нужды изобретать. Природосообразная школа все еще жива в педагогических традициях, в культуре наших народов. За ней нет нужды подобно Афанасию Никитину «за три моря ходить». Она в наших бабушках, в семейных альбомах, в интуиции. А вы лично разве не сталкивались с тем, что со своими собственными детьми, повинуясь родительскому инстинкту, вы поступаете одним образом, отправляясь же на урок, действуете совершенно иначе?

Мой собственный поиск новой модели обучения велся преимущественно на почве отрицания той, жертвами которой были я, мои одноклассники, мои сокурсники в институте. Еще в школе, несмотря на то, что мне повезло с учителем в пятом-седьмом классах, у меня было интуитивное ощущение ошибочности происходящего, которое усугубилось позже, когда уроки стал вести тоже хороший учитель, добрейший человек, но в полном соответствии с предписаниями методики. Методики, которая регламентировала длинную цепь речевых и грамматических упражнений, способных отбить самое горячее желание изучать язык. Уж так я устроен, что не могу вынести и малейшего насилия над своей натурой. Результат не замедлил сказаться: единственная тройка, которая могла случиться в аттестате, намечалась по немецкому языку. Пожалели, не стали портить аттестат, чего-чего, а доброты моим учителям было не занимать. Как это ни парадоксально, я двинулся на факультет иностранных языков: разобраться с тем, что получалось хуже всего.

С тех пор и разбираюсь. И сразу хотелось бы сказать о том, что не получилось. Не удалось осуществить полномасштабный эксперимент. Такой эксперимент, как вы понимаете, просто не мог быть осуществлен в принципе, поскольку вся образовательная «мегамашина» была бы против него. Отсутствие такого эксперимента дело закономерное, поскольку в нашей стране при наличии сотен НИИ образовательно-педагогического профиля нет ни одного, который занимался бы научной апробацией систем обучения. Институты эти обслуживают только собственные идеи и собственные планы. Если в недрах такого института разумная идея не возникнет, то и в школе, соответственно, легальным образом не появится. А всякий опыт, родившийся за пределами «системы», должен пройти длительный путь борьбы с ней. В этой борьбе, конечно же, побеждает истина, поскольку против нее не попрешь, но скольких подвижников эта система съела..., сколько десятилетий утекали в песок столь «остаточные» образовательные деньги, сколько детей, в итоге, вышли из школы покалеченными. Как будет видно из последней главы, для некоторых идей и ста лет мало, чтобы прорасти на нашей школьной ниве.

И все-таки выводы об эффективности, сделанные на основе локальных экспериментов, достаточно достоверны.

Например, исследовалась эффективность усвоения немецкой лексики группой студентов факультета русского языка и литературы Благовещенского пединститута при работе со звуко-семантической опорой. В течение полугода на каждом занятии один из студентов в порядке очередности читал вслух на русском языке (вместо магнитофона), в это же время все остальные работали с оригиналом. Так были прочитаны две книги: Э.М. Ремарка «На Западном фронте без перемен» («Im Westen nichts neues») и Анны Зегерс «Седьмой крест» («Der siebente Kreuz»). Техническая задача студентов заключалась в том, чтобы простым карандашом фиксировать в тексте каждое слово, значение которого учащийся понял только сейчас, или которое вспомнил. В сущности, отмечались все незнакомые и плохо освоенные слова. После 80 минут чтения со звучащей семантической опорой проводился словарный диктант с немецкого языка на родной. Первые же занятия показали, что студенты в течение учебной пары, успевая прочитывать одну-две главы, устойчиво схватывают значения новых слов. На протяжении полугодия результаты держались в пределах 80 процентов правильных ответов. Кроме того, совершенно четко отслеживалась статистика «исчезновения» незнакомых слов. Если первые два десятка страниц буквально испещрены карандашными метками, к середине книги на каждой странице их не более десяти-двадцати, то на последних страницах учащийся выделяет как незнакомые максимум пять-семь слов. Понятно, что речь не шла об активном владении огромным словарем, но уже на первой же книге была сформирована способность «узнавать с подсказкой» тысячи слов в незнакомом тексте.

Другой локальный эксперимент был осуществлен со студентами строительного техникума, весьма индифферентно относящихся к иностранному языку. Предмет — досадная неизбежность: выучил, отчитался, забыл. Проверялась гипотеза о том, что интенсивное чтение специальных строительных текстов с семантической опорой, которые в информационном плане были частью программы по основным дисциплинам, произведет существенные изменения в мотивации и представлениях студентов о сложности освоения иностранного языка. Несколько месяцев интересного чтения, сопровождаемого звучащим переводом, полностью подтвердили мои представления о том, что «беспредметность» урока иностранного языка недопустима в принципе.

Отдельные фрагменты предложенной системы обучения давно и успешно используются в зарубежной школе. Например, в Болгарии. Об этом мне рассказала болгарская студентка в 1986 году. Есть разрозненный опыт наших учителей, самостоятельно «открывавших» в разных уголках страны, что элементарное «чтение со словарем» значительно эффективнее в конечном счете, чем условно-речевые упражнения.

Наконец, мой собственный опыт изучения немецкого языка на благовещенском инфаке также оказался весьма полезным, чтобы понять, как нельзя изучать языки и обучать языкам. Успешность студента в те годы определялась способностью заучить наизусть то или иное количество текста. На экзаменах массовой практикой было использование «парашютов» — готовых ответов, заранее написанных на стандартных тетрадных листах с деканатовским штампом. Эти «ответы» искусно прятались под широкими юбками и именно на экзамене было не в диковинку боковым зрением ухватить изящный изгиб девичьего колена с притороченным к бедру широкой резинкой полным комплектом экзаменационных шпаргалок. Ответы с четными номерами — на правой ноге, ответы с нечетными — на левой, а в руках малюсенькая шпаргалочка-путеводитель, дающая точный «адрес», где сокрыт нужный вопрос, чтобы можно было отсчитать вслепую, наощупь. Экзаменуемый пишет минут двадцать не покладая рук, например, списывает программу по дисциплине, а затем, улучив момент, добавляет к написанному готовый ответ «из-под юбки», подготовленный в спокойной обстановке на аналогичной бумаге и той же самой авторучкой. Но дело еще не сделано, преподаватель может заподозрить неладное. Следующая операция — изготовление «черновика». Все еще с предосторожностями готовый ответ переписывается, но с умышленными ошибками, исправлениями и другими следами «интеллектуального процесса», а затем прикладывается к «чистовику». Эта технология сдачи экзамена многими успешно применялась на всем протяжении учебы, срывов я не припомню. Но понятное дело, что применялась она только девушками, хотя не раз выручала и меня. На экзамене так же естественно, как забыв о стеснительности обнажить ногу, чтобы вытащить «парашют», было выручить товарища. От экзамена зависела стипендия, в те годы имевшая некоторое значение. И я всегда ловил себя на мысли, что преподаватели прекрасно осведомлены о происходящем, но их устраивает и процесс, и результат, поскольку изготовление шпаргалок — прекрасная учебная процедура.

Что касаемо меня, я был не в состоянии заучить наизусть и полстраницы, писать же шпаргалки мне было то ли лень, то ли некогда. Поэтому я был неуспешным студентом (в иностранном языке) со всеми вытекающими из этого следствиями, включая и стереотипы восприятия преподавателями. Но на третьем курсе мне повезло: я открыл для себя вместо чтения со словарем, чтение с литературным переводом в руках. Читаешь на немецком, когда неясно, смотришь в перевод, карандашом подписываешь под каждым новым словом подстрочник. Таким способом за час работы можно было «проходить» в несколько раз больше, а главное, эта работа уже не была муторной. Через несколько месяцев я читал уже без помощи «семантической опоры», испытывая при этом удовольствие, порой превосходившее чтение на родном языке. Так у меня возникла «реальная коммуникация», хотя все мои «товарищи по несчастью» оставались в рамках условной. Едва ли кому из моих подружек (на инфаке учились 95 процентов девушек) приходило в голову почитать на немецком для удовольствия. Ближайшим результатом реального информационного процесса стало появление спонтанной внутренней речи на немецком языке, наладилось все и с успеваемостью по языку.

В жизни мне так и не довелось пользоваться немецким языком, хотя был один случай, позволивший оценить уровень своих навыков. Однажды, через шестнадцать лет после окончания института, на лекции по макроэкономике в Академии народного хозяйства при Правительстве РФ вышла заминка — не пришел переводчик. Я стал ассистировать профессору из Германии. По отзывам других слушателей мой перевод оказался удобоваримее, чем перевод специалиста. Этому есть понятное объяснение: качество перевода обусловлено знанием не только языка, но и предмета разговора, макроэкономики в данном случае. Этот случай, в частности, заставил меня поразмышлять о том, что изучение языка ради знания языка — дело затратное и неперспективное. Язык можно и нужно изучать в реальном информационном процессе, знание языка должно быть побочным результатом предметной деятельности.

Более всего кирпичиков в изложенную ниже модель обучения было заимствовано из фактов развития родной речи, из наблюдений за детьми в естественных условиях — на рыбалке, на охоте, на сенокосе. Так выходило, что каждый факт, извлеченный из эксперимента или полученный из мыслительного эксперимента, или подсмотренный в реальной жизни, имел исчерпывающее обоснование и в учебнике психологии, и в народной педагогике, но при этом совершенно игнорировался в методике обучения. Из результатов множества маленьких экспериментов, помимо научных гипотез, еще ждущих своего подтверждения, я извлек очевидный, лежащий на поверхности вывод: приемы обучения, организованные в систему принципом природосообразности, создают совершенно иные, нежели традиционное обучение, психологические процессы и состояния, которые действуют куда более могущественно. Что следует ожидать, если все разрозненные факты школьной педагогики будут выстроены в систему, архитектура которой будет точным слепком с очертаний человеческой природы?

Наша внедренческая задача сводится, таким образом, к пробуждению в самих себе «педагогической памяти предков».

Совершенно очевидно, что нельзя ограничиться пассивным ожиданием такого «пробуждения». С другой стороны, можно ли уповать на то, что неисчислимая армия «инноваторов» сдвинет вопрос в нужную сторону? Профессиональный подход к делу предполагает наличие четких ориентиров деятельности, определенные средства их достижения и ясность с содержанием обучения. Инновационный режим деятельности, это, в сущности, режим экспериментальный. Режим, в котором предполагается некоторый результат, но не гарантируется. Исход эксперимента не может быть определен заранее, или это не эксперимент, не инновация, а имитация профессиональной активности. На каждом педагогическом перекрестке звучит пафос новаторства, наличие собственной инновационной программы уже стало критерием для присуждения квалификационных категорий, редкая августовская конференция обходится без «инновационных» лозунгов и призывов. Что происходит?

Сложившаяся ситуация иллюстрирует высшую степень методологической растерянности нашей школы. Она не располагает, как видно, надежными технологиями достижения заданных параметров обученности, иначе чем обусловлен весь этот инновационный бум? Имей школа такой инструментарий, не было бы нужды изобретать «что-то новое» каждому учителю.

Хочу подчеркнуть, что моя внедренческая политика находится вне «инновационного пространства». Технология обучения — это самая консервативная область образования, в которой непредсказуемость исхода школьной жизни для ребенка должна быть исключена. Речь идет о технологии только тогда, когда способ действия заранее известен, детально расписан по операциям, когда результат задан и гарантирован. Среди специалистов и учителей сложились два доминирующих типа представлений о технологиях обучения. Первый принимает любой сложившийся способ обучения за технологию, другой связывает технологию непременно с инновационной практикой, с экспериментальным режимом работы. Внедрение или использование той или иной технологии работы есть точное следование алгоритму, где нет места ни «творчеству», ни творчеству. Если же алгоритма нет, способ работы невоспроизводим, а результат гипотетичен, то нет технологии, а налицо осознанная или неосознанная попытка ее создать. Должен ли каждый учитель быть создателем технологии? Полагаю, что нет.

Для меня совершенно неожиданным оказалось пересечение понятий природосообразности и технологичности. Не вдаваясь в подробное рассмотрение критериев и признаков технологичности, остановлюсь на одном, который, на мой взгляд, упущен большинством исследователей вопроса. Я определяю его как «признак исчерпывающей оптимальности». Природосообразная технология обучения или должна обладать признаком «исчерпывающей оптимальности», когда трудно, почти невозможно что-либо переставить местами, усовершенствовать, или она не природосообразна. Принцип природосообразности закономерно выводит на максимально возможный результат. Понимание данного обстоятельства имеет важнейшее значение для понимания первоисточника всех образовательных технологий, для понимания смыслового ряда «образовательная, педагогическая, обучающая технология». В этой области, как уже было сказано, столько же мнений, сколько «технологий». Зачем, спрашивается, новый термин в педагогическом тезаурусе, если он не добавляет ничего нового к понятиям методика, способ, прием, система обучения. Почитаешь иных знатоков, выходит, что все вокруг, что обучает, все технология.

Может ли технология получения бензина из нефти быть построена на основе ПРИРОДЫ (сущности) сливочного масла, т.е. не быть «нефтесообразной»? Никогда! Может ли технология металлопроката не быть «металлосообразной»? Нет! Почему же технология «огранки человеческой личности» может быть какой угодно, и не быть «ребенкосообразной»? В этой логике понятие «педагогическая технология» однозначно восходит в плоскость природосообразности. Или это не человекосообразная технология, а что-то еще. Может ли педагогическая технология не быть ребенкосообразной? Итак, круг вопросов замыкается.

Таким образом, если не изобретать новые термины и не приписывать понятию «технология» того, что оно этимологически и исторически (прецедентно) в себе не несет, то педагогическая, образовательная, учебная, воспитательная технология может быть только природо- (ребенко-)сообразной. Иначе говоря, устойчивый учебно-педагогический комплекс приобретает свойства технологии с того момента, когда становится ребенкосообразным, человекосообразным, то есть, природосообразным. Приближаясь к природосообразности, вы неизбежно обретаете «исчерпывающую оптимальность», когда достаточно жесткий алгоритм действия, привязанный к «образу и подобию» природы-творца, с большим трудом поддается изменениям. Другими словами, природа не терпит вольного толкования своей сущности. Если вы ее открыли или угадали, ваша эффективность будет находиться на грани возможного. По крайней мере до тех пор, пока не будут открыты новые законы природы или не созданы принципиально иные средства взаимодействия с ней.

Глава 5. Реальное информационно-коммуникативное пространство

Объективно существующая иноязычная информационная среда включает в себя, как минимум, следующие области:

● книги (художественная, учебная, научно-популярная литература);

● периодическая печать;

● радио и телевизионное вещание;

● вычислительная техника, мультимедийные аппаратные и программные средства, в том числе обучающие;

● глобальные и локальные сети образовательного, общего и специального назначения;

● специально организованная учебная деятельность (условная коммуникация, изучение и заучивание формально-теоретических сведений о языке, учебные упражнения, тренировка технических навыков);

● специально организованное и случайное общение с носителями иностранного языка.

Книга — наиболее распространенный носитель иностранного языка. В обучении это прежде всего учебники и учебные пособия. Оригинальные художественные, научные и научно-популярные тексты в высших учебных заведениях не редкость, хотя в школе они используются мало. Как правило, учитель или ограничивается учебником, или обращает любой текст в учебный. Литература на иностранных языках, издаваемая для школьников и студентов, также обычно значительно адаптируется. В сущности, учебные книги для чтения являются разновидностью учебников, а зачастую входят в состав учебно-методического комплекса и несут на себе все признаки «сборника упражнений».

Газеты и журналы применяются в учебном процессе так же широко, как и книги, и оспаривают у художественных и научно-популярных изданий второе место по частоте применения в учебных целях. Их, единственных пришельцев из живого и актуального информационного процесса, учитель легко превращает все в те же учебные пособия, и устаревшие статьи «работают» учебными пособиями, например, как материал для перевода со словарем. Книги, газеты и журналы, справочная литература на иностранных языках относительно доступны даже для живущих в самой глубинке. Можно ожидать, что благодаря налаженной доставке по подписке, печатная продукция останется наиболее массовым атрибутом иноязычного информационного пространства еще лет двадцать.

Электронные носители информации, по всей вероятности, в текущем десятилетии приобретут значение, сопоставимое с книгой и периодической печатью. Следует ожидать не менее, чем десятикратный рост электронного книгоиздания в России в ближайшие пять лет. Хотя современные технологии представления текстовой информации создают совершенно новое качество — электронная книга обладает мощным справочным аппаратом, функцией автоматизированного поиска нужной информации — «гипертекстовые» свойства электронной книги не отменяют того фундаментального факта, что все это нужно читать. Чтение остается ключевым языковым навыком, обеспечивающим участие его обладателя в самом широком информационном обмене.

Радиопередачи на иностранных языках — предельно очевидная реальность современного информационного пространства. Их широкое использование затруднено тем, что бытовая аппаратура не обеспечивает прием дальних станций на коротковолновом диапазоне с приемлемым качеством. Широкий спектр высококачественного радиовещания в УКВ и FM диапазонах сформировал потребительские ожидания, которым оригинальное вещание из стран изучаемых языков на обширной территории нашей страны в KB-диапазоне соответствовать не может. Эта ниша, несмотря на свою теперешнюю открытость и доступность, продолжает оставаться незанятой учебными целями. Возможно, ситуация изменится после появления УКВ вещания напрямую со спутников на бытовую аппаратуру. А если предположить, что через десятилетие гигагерцевый диапазон радиовещания из экзотики перейдет в разряд бытовых аксессуаров, то это означает появление тысяч новых каналов информационного обмена, энергоемкость которых будет чрезвычайно мала, а информационная вариативность и плотность, напротив, неизмеримо возрастут. Цифровое радио в сочетании с радиомодемами, обеспечивающими прямую коммуникацию передающей станции и бытового компьютера, сотрет разницу между радио- и телевещанием. И это уже сегодняшний день радиоэлектроники и вычислительной техники. От таких возможностей до интерактивного радио- и телевещания всего полшага. Изложенное — лишь малая толика аргументации в пользу того, чтобы учитывать предстоящую экспансию радиокоммуникации в быт при проектировании даже ближайшего будущего методики обучения иностранным языкам. Но и в этом случае последнее слово остается не за передающим, а за «принимающим устройством» — ребенком, который слышит, воспринимает, понимает, переживает, осмысливает, запоминает, трансформирует, представляет.

Еще двадцать-тридцать лет назад потребительские свойства радиовещания вполне отвечали ожиданиям населения. Но тогдашний политический режим совершенно реалистично оценивал угрозу, которую несет в себе прямое потребление информации из-за кордона через радио, и не сидел сложа руки. Принимались беспрецедентные меры информационной безопасности. Во-первых, существовали косвенные ограничения в области обучения иностранным языкам. Система обучения не должна была выводить школьника или студента на прямое и комфортное (низкоэнергетичное) обращение с иноязычной информацией. Действовавшие (и действующие по сей день) массовые программы и методы обучения не допускали и мысли о концентрации усилий на достижении, например, свободного понимания при чтении или свободного понимания при аудировании. Вместо разумных и достижимых задач, адекватных информационной инфраструктуре, когда только книги и радио на иностранных языках были действительно доступной и массовой базой реальной иноязычной коммуникации, декларировались цели, связанные с развитием говорения. Подобная глупость — мотивировать изучение иностранного языка говорением в стране, где человек за всю свою жизнь мог не получить и одного шанса выехать в страну изучаемого языка, могла существовать только по команде сверху. Восхитимся же тонкостью, изощренностью, эффективностью работы специальных служб аппарата КПСС, решавших идеологические задачи средствами «беспартийной» методики.

Даже современный туристско-челночный бум пока слишком слаб по своей массовости и по перспективам, чтобы диктовать школе задачу формировать активноречевые навыки. А тогда ЦК КПСС через свои профильные отделы и специальные службы четко отслеживал содержание и ориентиры школьных программ. Можно с полной уверенностью сказать, что в те годы любое предложение внедрить методику, ориентированную на любой из указанных навыков (свободное понимание текста или звучащей речи), было бы жестко отклонено под любым предлогом.

В свое время Генри Форд, идеолог «народного автомобиля» в США, блестяще выразил свое отношение к проблеме унификации цвета своих машин: «Форд» может быть любого цвета, если этот цвет черный». Кредо нашего идеологического «alter ego» по поводу унификации мозгов, похоже, имело общую с Г. Фордом платформу: в Советском Союзе могла процветать любая методика, если ее ориентир — недостижимое говорение. А иначе? А иначе пришлось бы глушить не только «Свободу» и «Голос Америки», но и сотни других «вражеских голосов» на английском, немецком, французском, японском и других языках. Пришлось бы еще более строго отслеживать распространение газет, журналов и прочей литературы на иностранном языке.

Разумеется, что идеологическое патронирование содержания и методов обучения осуществлялось лишь в крайнем случае с помощью прямых запретов и умалчиваний. В условиях тотального администрирования хватало простого протекционизма в отношении специалистов и методов, исключавших свободное (непроизвольное) понимание иностранного языка на любом носителе. Скрытый протекционизм прежде всего касался адептов активноречевой ориентации школьного обучения. Все, кто провозглашал говорение в качестве главной цели и главной ценности урока, могли быть уверены в успешности своих начинаний. При этом сами эксперты-идеологи, работавшие на ЦК, никаких иллюзий по поводу возможностей школы научить говорению никогда не имели и решали прямо противоположную задачу: не допустить распространения таких методик обучения, которые открывали бы массовый доступ к враждебной идеологии. Благо, нашлось достаточно ученых, которые, кто сознательно, а кто — по невежеству, «научно» обслуживали эти устремления. В семидесятых годах эта ориентация окончательно победила здравый смысл: резко усилилась условно-речевая доминанта в преподавании, тезис же о «беспредметности урока иностранного языка» облачился в научно-психологическую фразеологию, узаконив методическую белиберду.

Такое представление событий, без сомнения, выглядит тенденциозно и бросает тень на разработчиков игровых, условноречевых и прочих методов и программ, ориентированных на условную коммуникацию, в которой много бессмысленного, механического повторения, условного, тренировочного говорения, и в которой нет ни актуальной информации, ни содержания, которая «говорением» в человеческом смысле слова никак называться не может. В попугайном — да!

Могу себе представить искреннее негодование, скажем, авторов «Минимальных требований к составлению программ по иностранным языкам», опубликованных в № 5 за 1997 год журнала «Иностранные языки в школе» (с.2), которые и поныне все еще постулируют «беспредметность» урока иностранного языка. Хотя справедливости ради нельзя не отметить, что здесь уже фигурируют формулировки типа: «Чтение с полным пониманием содержания текста» или «полно и точно понимать высказывания учителя, речь одноклассников, простые краткие сообщения», — что свидетельствует о некотором преодолении «активно-речевых» устремлений. Надо, конечно, понимать, о чтении каких текстов идет речь и какая подготовительная работа это чтение предваряет.

При некоторой «новизне» этот документ далеко не утратил традиционного украшения в виде кагэбэшных или цекашных ушей сорокалетней давности и в целом является достойным продолжением идеологии «железного занавеса». Его целевое назначение — по-прежнему держать россиян «глухими» и «слепыми» по отношению к иноязычным информационным источникам и на расстоянии от реального, хорошо развитого информационного поля, образуемого современными радио- и телевещанием, и печатными средствами. К документу этому, представляющему собой добросовестнейшее изложение сложившегося status quo в преподавании иностранного языка в школе, хотелось бы вернуться в будущем.

Если вы сомневаетесь по поводу идеологической подоплеки массовых школьных программ и методик обучения, поинтересуйтесь учебным процессом в элитных и номенклатурных заведениях, где готовят дипломатов или сотрудников спецслужб. Возможно, вас удивит, что методы здесь буквально противоположны тем, которые скармливаются массовой школе. В частности, достаточно важная роль отводится и работе с реальным радио. Многие десятилетия в нашей стране культивировались эффективнейшие методы обучения, которые в силу закрытости и самодостаточности питомников административной элиты, а также по идеологическим соображениям до массовой школы и даже до факультетов иностранных языков не дошли и по сей день.

Тепличные же условия для апологетов условно-коммуникативного метода позволили расплодиться этому племени неимоверно. «Непуганые стаи» развлекающих, играющих и общающихся с детьми (условно, разумеется) педагогов заполнили все «иностранное» пространство в учебном деле. Зато педагогов альтернативной ориентации не сыщешь днем с огнем. А если и сыщешь, то можешь пройти мимо, поскольку они обходятся без рекламы. Они гарантируют результат, и этого хватает для тихой известности. Чем они берут? Не удивляйтесь — постоянным упором на элементарное чтение с пониманием прочитанного. Поначалу, конечно, со словарем, но очень скоро с пониманием «по смыслу», через контекст.

Возможности информационного воздействия зарубежного радио на советский народ ограничивались и техническими средствами. Ограничивалась дальность приема бытовых приемников, значительно отличались от западных частотные характеристики диапазонов, разнились и другие стандарты радиовещания. Наконец, велся банальный учет граждан, тех, кто потенциально имел возможность получать информацию «из первых рук». Обладатель мощного, вседиапазонного, скажем, списанного армейского приемника, мог иметь, помимо конфискации аппаратуры, большие неприятности. Обязательной регистрации подлежали радиолюбители, даже те, кто только слушал эфир и не имел собственного передатчика. Купив в заграничной поездке мощный «Грюндиг», вы гарантированно становились объектом внимания политической полиции. Все эти меры в сочетании с жестким регулированием выездов, по мнению архитекторов государственной идеологии, поддерживали и укрепляли «железный занавес».

В этих условиях и складывалась «безвредная» условно-речевая метода. До сих пор 99% методистов и учителей бьются над проблемой говорения, которое давно свелось к набору стереотипных «топиков» про убранство квартиры или исторические памятники Лондона и Дрездена. «Говорение на заданную тему» это не говорение, а искусственно выведенная разновидность попугайства, совершенно далекая от того, чтобы увлечь простотой и натуральностью, неповторимым ароматом живой чужой речи. «Свободное понимание текста» на подробно изжеванную тему это не понимание, а разновидность «желаемого, выдаваемого за действительное».

В течение десятилетия не только радио, но и многоязычное телевизионное вещание станет доступным по меньшей мере для половины российских школьников. Это неизбежно приведет к тому, к чему пришли многие, даже очень культурные страны — к спонтанному усвоению второго языка, как правило, английского. Уже сегодня методика могла бы сделать ставку на эту область реальной коммуникации, поскольку каждая школа даже в узких рамках по-прежнему остаточного финансирования может позволить себе спутниковую антенну с ресивером. Представьте себе: урок, как подготовка к просмотру очередной телепередачи в реальном времени.

Мы все в последние годы стали жертвами навязчивого англоязычного музыкального вещания. В своих социально-психологической и экономической основах оно, конечно, не имеет ничего общего с музыкальным англоязычным нигилизмом семидесятых, но представляет собой реальную и привлекательную в мотивационном плане иноязычную коммуникацию, которая также никак не задействована в учебном процессе.

Возможности вычислительной техники и программных средств, которые могут быть реализованы в учебном процессе, настолько беспредельны, что эта тема должна стать предметом специального обсуждения. Поэтому ограничимся общими замечаниями, имеющими некоторое отношение к проектируемой системе обучения. Прежде всего массовая российская школа и не помышляет о серьезных ставках на мультимедийные технологии и информационные сети. К этому не готовы ни школа, ни учитель, ни методические центры. Единственный участник учебного процесса, который без напряжения уже воспринял чудо двадцатого века — наш школьник. Как показывает опыт Москвы, семиклассник, имеющий хороший компьютер, без труда общается с заокеанскими сверстниками с помощью вездесущего ИНТЕРНЕТа. Да еще бесплатно. Голь на выдумки..., сами знаете. Так что реальная англоязычная коммуникация школьников при помощи новейшей техники уже происходит, но дома. Школа по-прежнему в хвосте. Кабинеты информатики, к сожалению, большей частью учреждения «закрытые». На окнах сигнализация, в дверях могучие замки, вечно запертые. Это и понятно. Учитель информатики — как правило, отставной инженер или совместитель, на учительскую зарплату семью не прокормит и на школьной технике, в смысле дополнительного приработка, далеко не уедет. Вот и обходятся детки своими силами и домашними возможностями, которые, понятное дело, имеются пока далеко не в каждой семье.

Наиболее редкий и гипотетичный, но в то же время, самый привлекательный вид реальной иноязычной коммуникации — это случайное или специально организованное общение с живыми носителями языка. Оно обладает колоссальным мотивирующим потенциалом, но из-за своей краткости, редкости, малодоступности не оказывает в целом сколько-нибудь заметного влияния на практическое развитие языковых навыков у основного контингента школьников.

Фактическая ситуация такова, что единственной массовой формой соприкосновения с иностранным языком является специально организованная учебная деятельность. Ее информационные параметры, конечно же, далеки от минимальных характеристик естественного бытового, производственного или любого другого неискусственного информационного обмена, который можно было бы обозначить понятием реальная коммуникация. Тем не менее, специально организованный учебный процесс — самый очевидный, хотя и искусственный процесс, состоящий из речевых имитаций, заданий по переводу, грамматических упражнений. И учитель, и ученик понимают условный характер этой реальности. Учитель за дверь, и она вмиг перестает существовать. Я опускаю подробное описание этой «психодрамы», поскольку каждый учитель пребывает в ней ежедневно.

Понятно, что рассматривать специально организованную учебную деятельность в ее существующем виде как достаточную причину, мотивационную базу или инструмент формирования иноязычных умений и навыков будет преувеличением, хотя именно такова позиция подавляющего большинства учителей и законодателей методической моды. Выйти за рамки этого тупика — одна из задач нашей работы. Читатель, конечно, догадался, что она сводится к тому, чтобы вместо «специально организованной учебной деятельности» в качестве базы обучения предложить ученику реальные, существующие в социуме, информационно-технологические процессы.

В последние годы многие новые технологические возможности коммуникации стали широко доступными. Одну из них — одновременное предъявление звукового и графического образов текста — мы реализовали при обучении чтению на родном языке в масштабном эксперименте, охватившем тысячи детей. Самым простым и адекватным техническим решением десятилетие назад было использование магнитофона, хотя были и попытки синхронизировать звучание магнитофона с движением курсора по тексту на дисплее (в то время еще не было мультимедийных компьютеров). Но после первых же экспериментов с детьми я отказался от компьютерного и видеоварианта методики. В то время она не имела шансов стать массовой технологией, да к тому же и не способствовала формированию «книжной» мотивации: детей без того трудно отогнать от телевизора и компьютера.

Теперь же на смену человеколюбивым намерениям пришли коммерческие доминанты, которым наплевать на благие розмыслы типа «книжной мотивации», и которые способны преодолеть любые разумные и неразумные доводы. Если товар произведен или закуплен, он должен быть продан. Реальность, построенная на этом законе, угнетает непреодолимостью, но она же неумолимо сметает с рынка всяческие благоглупости типа аналитикосинтетического метода обучения чтению. Вы видите на экране текст, одновременно слышите его и следуете за звучанием по тексту с помощью бегущей вдоль строки метки. Такой электронный тренажер решает проблему чтения кардинально как в техническом, так и в мотивационном плане. А что до «книжной мотивации», так может быть пора и нам узаконить книгу в качестве таковой вне зависимости от того, на бумаге она, на магнитном, оптическом или голографическом носителе?

Аналитико-синтетический метод, принуждающий ребенка читать букву за буквой, слог за слогом, вколачивает в него ряд мусорных интеллектуально-моторных операций, к настоящему чтению отношения не имеющих. Взрослый человек читает «мгновенно узнавая знакомые слова как целостные образы». Зачем ему распознавание и узнавание отдельной буквы, ее идентификация с нужным звуком, соединение звука со звуком, формирование слогов, соединение слогов в слово, вспоминание предыдущего слова, восстановление целостного контекста, «топтание» глазами на каждой букве и каждом слоге, бегание глазами по каждому слову туда и обратно много раз, артикулирование почти каждого слога по нескольку раз, определение открытости-закрытости, мягкости-твердости? Применительно к чтению все это бесполезный хлам. Почему бы нам не обойтись без порчи естественных психо-интеллектуальных механизмов с помощью простой модификации учебного процесса: включаем магнитофон, показываем ученику то место в тексте, которое звучит, постепенно приучаем его самого видеть звучащее слово в тексте, а в результате имеем нормальный темп деятельности, полное понимание текста с первого предъявления, отсутствие артикуляционной доминанты и возвратных движений глаз? Не будь наше методическое пространство столь замороченным методическими мистификациями, типа «звукобуквенного анализа» в родном языке или «условно-речевого метода» в иностранном, то даже отечественная электронная промышленность уже лет двадцать выпускала бы телевизионные приставки, с помощью которых все детское население шло бы в школу, вооружившись навыком свободного чтения, а лексический запас пятиклассника в английском превышал бы таковой у выпускника школы. А сегодня сам Бог велел работать так, чтобы задача достигалась наипростейшим образом. На прилавках общедоступно расположились плееры с бегущей строкой, которая синхронизирована со звуком, видеоплееры со встроенной функцией «караоке», обучающей ребенка читать самым органичным, природосообразным образом. И все-таки, актуальная пока еще проблема «книжной мотивации» заставила нас найти способ работы, при котором у ребенка в руках книга, а не экран перед глазами.

Современная жизнь такова, что ежедневно все более фантастические возможности становятся обыденностью. Часто звучат опасения, что эта «новая реальность» способна окончательно оторвать целые поколения детей от книжной колыбели цивилизации, сформировать еще более мощную по сравнению с нынешней техногенно-экранную мотивацию. Страх человечества перед технократизацией известен уже тысячи лет, отражен в мифах и философских системах, имеет прецедентную историю. И никто еще не поставил точку в разговоре о том, хорошо это, или плохо, если человечество в своем стремлении вооружаться и вооружаться, постепенно утратит способность опираться на свои природные силы (или не утратит?). Кстати говоря, на Западе уже широко известен феномен, когда учащийся в буквальном смысле «смотрит в книгу, а видит фигу», хотя нормально понимает текст на экране монитора. Я не буду скрывать, что сам испытываю двойственные чувства по поводу экспансии новых информационных технологий в нашу жизнь. С одной стороны, все эти успешные электронные «педагоги» подтверждают правильность избранной нами методологии обучения, но и вызывают одновременно опасения за целостность исторической архитектуры культурогенеза, которая порой приходит в жесткое противоречие с природой человека. Поэтому осмысление природосообразности в педагогике имеет столь судьбоносное значение. Что же касается обучения иностранным языкам, то оно приобретет совершенно новое качество на стыке сверхсовременных технологий и природосообразной народной педагогики.

Современные технологические реалии образовали новое подпространство, на фоне которого наше обучение чтению «со звуковым ориентиром» выглядит как самая традиционная методика. Тем более, что впервые ее применил лет пятьсот-шестьсот назад какой-нибудь сельский батюшка, велевший начинающему дьячку следить по молитвеннику за его — батюшкиным — чтением и произношением. От того, что теперь вместо отца Владимира «читает» магнитофон или компьютер, психологическая сущность происходящего не меняется.

Понимает ли школа, что в нее ломится двадцать первый век с совершенно иной информационной культурой? Едва ли. Методы обучения, унаследованные из идеологического арсенала «чести и совести» своего времени, даже и в хвосте не плетутся у сложившегося образа жизни. Частные компании, оказывающие услуги по обучению иностранным языкам, в методологическом и инструментальном плане продвинулись в своем деле дальше специализированных НИИ РАО, столичных и региональных учебнометодических центров. Объяснить такой провал плохой зарплатой невозможно. Его подоплека — тот факт, что марксистская педагогическая (методическая) наука, замешанная на идеологических интересах партии пролетариата и отрицании природного фактора, давно пребывает в глубочайшем теоретическом тупике и подобно буриданову ослу, изнемогает от немощи сделать выбор между биологическим и общественным, хотя истина в третьем — в природном, которое вовсе не выступает понятийным синонимом для биологического. Никто и не заметил, так ловко произошла эта подмена, что из-под педагогики был выбит фундамент природосообразности, тот самый «принцип, не требующий доказательств», о котором говорит А. Дистервег, а вместо него ее подвесили на идеологические качели — удобную конструкцию для того, чтобы «колебаться вместе с курсом партии».

Основой обучения, учебным пространством должны быть такие процессы и обстоятельства, которыми насыщена вся жизнь нашего ученика, а не только ее часть, протекающая в пределах школьных стен. Лишь тогда урок продолжается дома, когда он апеллирует к домашнему опыту ребенка. И лишь тогда урок отвечает «внутренним условиям» личности, когда мотивационный и познавательный заряд повседневной «взаправдашней» жизни находит в школе ответы на «внутренние» вопросы, генерируемые социальным контекстом, в котором быт, семья, двор, сверстники, телевизор, и природными психобиологическими процессами, в которых динамика физиологических функций, формирование скелета, рост мышечной массы, половое созревание, и которые, что совершенно очевидно, просто не существуют отдельно друг от друга. Человек целостен в своей общественно-биологической природе. И этот пафос, как ни странно, во все времена обсуждаемый в философии: человек, мол, очеловечивает потребности, он же не жрет, а ест, — совершенно чужд нашим педагогическим законодателям.

Не только педагогическая наука, но и школа вслед за ней и не помышляют о такой постановке обучения иностранным языкам. Вооружившись тоннами учебников и методичек, школа задает все вопросы и сама же на них отвечает. Бесплодность такого учения давно понятна, да вот похвальная «консервативность образования» все трудится и трудится как «перпетуум мобиле». Стоит ли удивляться, что никто не связывает знание иностранного языка с обучением в школе. Это достижение всегда результат только личных обстоятельств или усилий. А что касается легендарных успехов отдельных учителей, то их, естественно, почти всегда приписывают достоинствам какой-то особой методики, а не могуществу человеческой природы, способной превозмочь любую псевдонаучную бестолковщину, в том числе самую противоестественную методику обучения. Я имею в виду и учителя, который своим обаянием искупает методическое бесплодие, и ученика, который научается благодаря многообразию адаптационных механизмов психики и вопреки абсурдным методикам.

Совершенно оторванное от жизни, но навязанное административно «говорение» в качестве основного ориентира обучения, на долгие годы задержало развитие методической мысли в других направлениях. Задача обучения активной речи, заведомо нерешаемая в массовой школе, отвлекла на себя колоссальные материальные и интеллектуальные ресурсы, и сколько еще поглотит их. Никто добровольно не сдаст позиций, создававшихся на протяжении десятилетий! И самые опасные противники природосообразного и жизнесообразного обучения, увы, вовсе не персоны, кто умышленно остается в методологическом маразме, пытаясь выжать прагматический максимум из устаревшей, но налаженной системы самовоспроизводства, подобно тому как телефонные монополисты выжимают максимум из устаревшей и дорогостоящей сотовой связи, хотя известны другие системы, дешевле и эффективнее. Если бы в «иностранном» деле существовала реальная конкурсность идей и конкуренция средств обучения, то интерес к извлечению прибыли как раз рано или поздно побудил бы тех, кто имеет средства, вкладывать их в перспективные направления. Для природосообразной педагогики смертельно опасны те, чьи жизни брошены на алтарь «условно-речевой методики». Они не пропустят в школу ничего, что выходит за узкие рамки их понимания, а ведь именно они образуют научно-административную иерархию в этой сфере образования. Существование монополии на истину — страшная вещь, но еще страшнее, когда монополия вооружена невежеством.

Наша модель обучения построена на реальных процессах современной жизни, в которой иностранный язык массово представлен в виде текстов, графических и звучащих, поэтому она жизнесообразна и как сама жизнь открыта для обсуждения и работы. Никакой догматики, никаких авторитетов, только предметный, профессиональный разговор, который можно как приостановить, так и продолжить по желанию участников. Она строится на природных механизмах произрастания речи, поэтому она природосообразна. Поэтому любые разногласия сводятся к вопросу о правильности понимания того или иного аспекта человеческой природы. Приступай немедленно к исследованию этого аспекта всеми возможными средствами, а не ломай копья в бесплодных теоретических разговорах. Она вызывающе эффективна потому, что не исключает из понимания человека ни его биологического происхождения, ни его социальной жизни.

Но даже если не вдаваться в аргументацию природосообразности и жизнесообразности, а всего лишь скромно обнародовать, что целевыми ориентирами нашего обучения является понимание письменных и звучащих текстов, то и в мотивационной плоскости «здравого смысла» есть полная ясность: такая система работы обречена на успех в сравнении с активно-речевыми моделями обучения. Сколько вы там ни репетируйте речевые штампы, за это же самое время бесхитростно «читая и переводя со словарем», любой ребенок уйдет дальше в смысле общеязыковой подготовки только потому, что такая деятельность хотя бы гипотетически может быть вплетена в контекст реальной жизни, в контекст производства. В этом плане весьма полезно будет превозмочь стереотип, согласно которому «практическое владение языком» сводится к говорению. Чтение и понимание звучащей речи на иностранном языке являются не менее практическими навыками. А если говорить о практичности, то в условиях России они куда более актуальны.

В ближайшие два десятилетия электронные носители информации постепенно начнут доминировать, но и тогда наибольшее значение, диктуемое социокультурной и информационнотехнологической ситуацией, будет иметь навык чтения на иностранном языке. Это первый приоритет в обучении. Понимание на слух иностранной речи — следующий приоритет нашей модели обучения. Эти два аспекта практического владения языком — главные ориентиры в обучении иностранным языкам в рамках общеобразовательной школы, предписываемые жизнью. Даже оставаясь в плену старых методических штампов, но четко соблюдая данную ориентацию, учитель и ученики за счет простой экономии времени продвинутся в своих достижениях значительно дальше того, что мы имеем.

Следуя природной логике живых систем, всякая функция которых прорастает, проявляется, реализуется или актуализируется как реакция на информационное изменение среды, мы переносим основной акцент обучения с технических навыков на реальную информацию, на содержательную сторону обучения и разрешаем, на первый взгляд, нерешаемую задачу: сформировать навык без специального обучения навыку. Обычный путь: создать навык, чтобы с его помощью решать информационные задачи. Наш путь: решая информационные задачи, обрести навык. Согласитесь, это диаметрально противоположные позиции. В ситуации решения актуальной информационной задачи сам процесс обладает мотивирующей силой. Такая деятельность по определению уже не может быть беспредметной.

Принципиальная возможность реализации такого подхода обоснована нами при создании и подтверждена апробацией технологии обучения чтению на родном языке (ШТ № 1-2, 4-5 за 1996 г). И хотя в основе этой успешно зарекомендовавшей себя системы обучения скрыты научно-психологические факты и закономерности, логика ее алгоритмов видна невооруженным глазом; не игнорируйте здравый смысл, с которым высокомерна и столь бесцеремонна «научная» педагогика, и вы превратите урок и процесс чтения в самое привлекательное для ребенка занятие. С преподаванием иностранного языка картина аналогичная. Чтобы сделать эту «житейскую логику» более зримой, я использую «вопросы-рассуждалки» (выделены в тексте курсивом), правильные ответы на которые могут дать и дети.

Что легче: научиться читать (понимать тексты), научиться понимать на слух или научиться говорить?

Кто скорее станет понимать на слух: тот, кто свободно читает, или тот, кто читает плохо?

Кто быстрее выучится говорить: кто свободно понимает на слух, или тот, кто еще не умеет даже читать?

Велики ли проблемы с говорением у того, кто свободно читает и свободно понимает на слух?

Как легче научиться читать: когда одновременно учиться чтению, письму, фонетике, грамматике, страноведению, лингвистике или если учиться только читать?

Кто быстрее усвоит письмо, фонетику, грамматику, основы страноведения и лингвистики? Тот, кто умеет хорошо читать, или тот, кто еще не умеет?

Чтение на любом европейском языке — дело более легкое, чем понимание на слух. Отсюда последовательность наших этапов работы: от свободного понимания графического текста к свободному пониманию текста звучащего. Причем, достижение низкоэнергетичного режима чтения — исчерпывающая задача для общеобразовательной школы. Выход же за пределы данного ориентира — удел факультативов, спецшкол и особых индивидуальных ситуаций.

Отрицают ли такие приоритеты обучения развитие активной речи? Нет! Научимся свободно понимать графические тексты, что наиболее актуально в существующем жизненном пространстве, тогда оставшееся время посвятим текстам звучащим, которые транслируются сегодня со всех спутников и ретрансляторов. Научимся понимать их с легкостью, займемся говорением...

Ответы очевидны! Как и то, что господствующая методическая доктрина действует с точностью до «наоборот». Кто заказывал эту музыку вчера, известно. Но кому это надо сегодня? Кто пишет сценарии и дирижирует процессом подавления интеллектуального потенциала России? Этот вопрос уже далеко не риторический.

В ответах на предыдущие вопросы заключен природосообразный алгоритм успеха в деле до сих пор абсолютно безуспешном. Обучали полвека все население, а языком владеют единицы. И мы уже не замечаем парадокса в том, что вся армия учителей иностранного языка не говорит свободно, не понимает свободно на слух, более того — не читает свободно на языке, за знание которого получен диплом о высшем образовании, на изучение которого истрачено, как минимум, десять лет каждым.

Таким образом, реальная информационная среда содержит исчерпывающие указания на приоритеты массового школьного обучения иностранному языку. Структуру и содержание современной системы обучения, казалось бы, прописала сама жизнь. Но складывается впечатление, что архитекторы современной методики эту самую «реальную информационную среду» в упор не видят. Как сдвинуть всю эту армию недоученных теоретиков с накатанной колеи методических заблуждений, ума не приложу? Вот только и остается — разозлить их как следует. Глядишь, разразится кто гневными возражениями, а мы эти возражения по косточкам и разберем...

Итак, методологической базой успешного обучения любому предмету является подсмотренный в природе и реализованный в народной педагогике механизм развития как врастания ребенка (детеныша) в развитую деятельность взрослого (взрослой особи) и вырастания из нее. Воспроизводя и используя развитую (взрослую) деятельность, такая педагогическая модель позволяет оптимально задействовать психоинтеллектуальные ресурсы человека. Ребенок (учащийся) выполняет в ней только ту операциональную часть, которая ему по силам, но которая, благодаря деятельному присутствию взрослого, имеет полноценные «взрослые» очертания и имеет «взрослый», полноценный, социально значимый результат. Это и обеспечивает мотивационную целостность, зрелость всего процесса. Взрослый своим участием всегда достраивает деятельность ребенка до полноценного вида, тем самым снимает проблему беспредметности, безмотивности, следовательно, скуки и утомляемости. Таким образом, формула развития ребенка как врастания в зрелую жизнедеятельность взрослого и вырастания из нее выводит урок за пределы упражнений и других подготовительных, тренировочных процессов, превращает его в «рабочую площадку», которая выступает в нашей модели обучения альтернативой школьному уроку иностранного языка.

Рассмотрим в этом же ракурсе проблему мотивационной легенды обучения иностранному языку.

Глава 6. Мотивационная легенда обучения иностранным языкам

Здравый смысл как мотивационный ориентир едва ли можно втиснуть в какую-либо категориальную матрицу. Это собирательное понятие в своем диапазоне простирается от фольклора, опредмеченного пословицами, поговорками, афоризмами и анекдотами, песнями и сказками, от простых и мудрых «домашних» рецептов до интуитивных озарений, неосознаваемых поведенческих реакций и до строгих научных концепций.

Здравый смысл — это главный мотив, постоянно витающий в пространстве, всегда влияющий на жизнь и поступки ребенка вопреки любой — самой бездарной или самой виртуозной педагогике. Очевидно, что как раз эта составляющая отсутствует в официозной педагогической науке, но в народной педагогике она была, есть и будет «моментом истины», мерой природосообразности, инструментом точного педагогического действия, когда ошибка воспитания исключена в силу того, что сама жизнь становится учителем.

Мотивационные доминанты нынешней школы располагаются в плоскостях принуждения, заигрывания, развлечения, игры — чего угодно, но не в пространствах продуктивной самореализации или природных склонностей. Рекомендации, разработки уроков, комплекты учебников и учебных пособий достаточно полно отражают существующую ситуацию в расстановке мотивационно-личностных акцентов в обучении иностранным языкам. Учитель вынужден проявлять сверхкреативность в своих мотивирующе-развлекательных усилиях, чтобы преодолеть крайнюю «бессодержательность содержания» и «беспредметность предмета» обучения. Совершенно ясно на уровне «здравого смысла», что чем меньше соответствует мотивационная легенда обучения ожиданиям ученика и «внутренним условиям» его личности, тем более изощренные методические приемы необходимы, чтобы поддерживать познавательный тонус. И чем точнее вектор усилий учителя совпадает с внутриличностными ориентациями и врожденными доминантами психики, тем меньше он прилагает собственно методических усилий. С этим согласятся все. Но когда дело доходит до конкретных, живых, а не «виртуально-теоретических» детей, эта очевидность вдруг исчезает из методического расклада, тонет в силлогизмах, обосновывающих «условные деятельности», т.е. всякого рода «методические приседания» и шагистику.

Современная методика достигла небывалых высот виртуозности в манипулировании учениками и классом. Действо урока совершается почти по театральным критериям. Мастерство учителя оценивается по его способности развлекать учеников, настраивать этот разноголосый оркестр, дирижировать мыслями, чувствами, моторикой детей. Профессиональная педагогика уже немыслима без тренингового арсенала режиссерских и актереких факультетов. Казалось бы, вот здорово! Но туда ли мы движемся, если деревенская бабушка в своих педагогических усилиях значительно успешнее учителя?

На что направлены методические ухищрения в подавляющем большинстве разработок? На запоминание, заучивание, на «формирование» и тренировку навыка, на «усвоение» тех или иных знаний, которые так и не усваиваются. Писк моды — формирование «способов мыслительной деятельности», натаскивание интеллектуальных алгоритмов. Задача исследовать, найти и реализовать мотивационную основу деятельности в методической традиции присутствует в виде благих намерений «учитывать мотивацию учеников». Прислушайтесь: не искать природные мотивационные резонансы, не строить все обучение на основе имеющейся естественной мотивации, не формировать мотивацию в качестве первоочередной задачи учебного процесса, а всего лишь — скромная дань здравому смыслу: учитывать..., принимать во внимание... То есть, во всем диапазоне от традиционной до развивающей школы никто не берет в расчет наличествующее «внутреннее в человеке», зато каждый норовит туда что-нибудь впихнуть.

Самое узаконенное нынче методическое изобретение — условно-речевая деятельность — на все лады обсуждает в методической литературе свою мотивационную продвинутость. Но нигде, ни в одном исследовании условная коммуникация не продемонстрировала своих преимуществ перед реальной коммуникацией или каким-нибудь «обзорным чтением» (М. Балабан). Ни в плане мотивационного потенциала, ни в плане инструментальной эффективности. Таких исследований просто нет, потому что модный методический предрассудок опирается на застарелый постулат: мотивационная полноценность деятельности на уроке иностранного языка невозможна по определению. Он, урок, видите ли, беспредметен. Несмотря на то, что как показано выше, жизнь наша содержит в себе колоссальный потенциал реальной иноязычной коммуникации. Почему этот потенциал вне поля зрения теоретиков и практиков обучения иностранным языкам, мы тоже выяснили: это типичное проявление «методизма», особого рода схоластики, выдаваемой за научный поиск, который на самом деле зиждется на лжепринципе «дети под метод». Практика селекции детей при поступлении в школу — исчерпывающая тому иллюстрация. Этих, развитых — в развивающий класс, этих, «ни рыба, ни мясо» — в «традиционный», а этих — «детей алкоголиков» — в класс «выравнивания». Некоторую сумятицу в расклад вносит номенклатурность родителей, которая, вот еще парадокс, несколько сглаживает варварство такой дифференциации (с подачи агрессивных «новых русских» родителей их чада попадают в нужный класс вопреки любому отбору). Или это не «дети под метод», а что-то еще? Если это «дифференцированный подбор методов», то разве в модальности «развитый-неразвитый» нужно модифицировать учебный процесс? Будь селекция в плоскости «правополушарный-левополушарный тип», «вербальный-образный интеллект», «сильный-слабый тип нервной деятельности» и тому подобной, это можно было бы понять. Отчего же тех, кто с проблемами, не отдать в «развивающий» класс? Они же больше других нуждаются в развитии! Оттого, что «развивающий» смысл совершенно там другой. Да, уважаемые коллеги, за редкими исключениями, как это ни позорно, мы «загоняем детей в метод...», в полном соответствии с «соответствующими» теориями. Читайте классиков «развивающего обучения» не в интерпретациях интерпретаторов, а, так сказать, «живьем», в оригинале!..

Между тем, безо всяких исследований очевидно: наибольшим регулирующим поведение потенциалом обладают те мотивационно-личностные сюжеты, что произросли из «гущи кипучей», из социального заказа, из реалий жизненного пространства и в силу своего естественного и постепенного произрастания гармонизировались с внутренними «струнами души», с природными доминантами человеческой психики, с внутренней структурой человеческих потребностей. Добавлю, что в этом вопросе главное не в том, чтобы погрязнуть в бесплодных теоретических спорах об истинности биологической или социальной детерминации человеческого развития, а в том, чтобы признать наличное внутреннее в человеке наиважнейшим источником педагогической тактики и стратегии.

Если я, Вася, живу в деревне, иностранцев вижу только в телевизоре, весь сезон «пашу» с отцом и дедом в поле и собственными рецепторами ощущаю, что жить с деньгами лучше, чем без них, что получить хороший урожай лучше, чем плохой и т.д., то ничего интереснее, чем способ выбрать самый урожайный сорт для нашего конкретного поля, с такой-то кислотностью и с таким составом почвы, для меня нет. Только так должна строиться причинность учебного процесса вообще и обучения иностранному языку, в частности. Как смоделировать в школе такую, жизне- и природосообразную, «ситуацию изучения иностранного языка» и соответствующую ей мотивационную легенду? Это и есть наша главная проблема, и решается она не чохом, а применительно к каждому конкретному ученику со всеми его природными и благоприобретенными индивидуальными особенностями.

Рассмотрим некоторые мотивационные сюжеты с точки зрения их присутствия и психологической работоспособности на современном уроке.

Бесспорно, что иноязычное телевизионное вещание, вскормившее уже целое поколение телеманов, заключает в себе колоссальный мотивационный потенциал. Откуда такой эффект, ведь не из-под палки пялится днями в «ящик»? Ясно: из любопытства, из интереса, из ощущения «легкости», с которой глаза и уши «снимают» впечатления с «голубого экрана». Вспомним дидактический принцип Коменского: учение должно быть легким и приятным. То же не уставали повторять Песталоцци, Дистервег, Ушинский, Макаренко. Но школа учит по Выготскому: абстрактно, на высоком уровне трудности, быстрым темпом и ВСЕХ ОДНОМУ И ТОМУ ЖЕ. Откуда взяться «внутренней мотивации»? В таких условиях выход один: мотивом становится учитель, что, собственно, и декларируется положением о «зоне ближайшего развития», где взрослый тащит на себе весь процесс.

Обратимся к биологической подоплеке детской любви к экрану. Мы черпаем большую часть информации с помощью зрения. Это природное свойство человеческой психики. А еще большую часть — комплексно, когда одновременно работают все или многие анализаторы. Это тоже природно обусловленное свойство, как и множество других, закономерно, мощно и повелительно влияющих на мотивационную архитектуру человеческого сознания. Никакие методические ухищрения из «условно-деятельностного» репертуара не оторвут отрока от телевизора или мультимедийного компьютера, потому что эти устройства совпадают с его природной конституцией. Отчего же учитель, школа, ученые так упорно отворачиваются от этой изначальной заданности характеристик учебного процесса, мотивации, в частности?

Посмотрите, что происходит, если учебный процесс строится не как «навязывание ученику» действий и знаний, а на природосообразном принципе «происхождения из ученика». Стоило нам в полном соответствии с природными свойствами сознания шести-семилетних школьников реализовать вместо аналитико-синтетического «чтения словами по слогам» чтение эмоциональносмысловыми образами, как мотивационная окраска деятельности в корне изменилась. Подробно технология изложена в «Азбуке чтения», а вкратце это выглядит так. Первые два учебных года не более 10% чтения протекает самостоятельно. Остальное — это следование рукой или глазами по строке за громким чтением учителя (диктора), которое звучит с магнитофона. Таким образом, на уроке доминирует информационный процесс, а не тренировочно-подготовительный. Результат: нет большего разочарования, для детей, чем звонок с урока. «Мария Ивановна, давайте не пойдем на перемену, еще почитаем», — такова реакция детей. Психологический «ключик» к пониманию эффекта — тот факт, что ребенок с трех лет прекрасно понимает на слух, а слушая, видит в воображении предметы, события, персонажи. Это природное свойство психики человека мы и задействовали на уроке, смоделировав в итоге «чтение образами».

Рассмотрение технологических и методических решений в области «учебного телевидения» не входит в задачи публикации. Но хотелось бы показать степень различия между жизнесообразным подходом, и тем, который размножен тысячами видеокурсов и видеотренингов, заполнившими прилавки магазинов на Западе и ждущих своего часа, чтобы обрушиться на нашу доверчивую почву. Диапазон методических изощрений здесь весьма широк: от банальных и стереотипных уроков — родных братьев привычных нам фонозаписей, до сюжетных повествований и художественных фильмов с методическим инструментарием. Роднит их одно — это тренировочный, упражняющий материал, который более или менее интенсивно и талантливо-привлекательно организует учебные усилия пользователя. Но это всегда «приседания» то ли в грамматике, то ли в фонетике, то ли в лексике. На определенном этапе работы, конечно, есть смысл опереться на возможности «учебного» телевидения, в частности, на видеозаписи. Но в отличие от распространенной практики мы пользуемся оригинальными художественными или документальными фильмами на изучаемом языке, которые предъявляем «зрителям» только однажды (ведь так мы обычно смотрим фильмы на родном языке). Что происходит при таком варианте тренинга? Дети смотрят предложенные оригинальные художественные фильмы, как правило, в небольших компаниях. Интересные сами по себе, картины несут значимую сюжетную, культурологическую и нравственную нагрузку. Понимание гарантируется тем, что перед глазами есть полный и подробный перевод звукового ряда на родной язык. Ученик обращается к переводу по мере надобности. Очень удобно работать, когда в группе из пяти-шести человек один «зритель» держит текст, водя пальцем по строке. Такая форма групповой работы особенно легко реализуется, если текст отпечатан крупным шрифтом и расположен на листе в соответствии с ритмическим рисунком диалогов. В продолжение этапа ежедневно выдаем ученикам для домашнего просмотра новый интересный фильм с текстом перевода.

В этот период 90 минут учебного времени, отпускаемого в неделю (два урока), разделены на ежедневные 15-минутные сессии, когда ученики изо всех параллельных классов собираются в актовый зал и энергично пишут ежедневный словарный диктант.

Эффект впечатляет: уже после трех-пяти фильмов ребенок перестает смотреть в текст непрерывно. Смысловая догадка обеспечивает понимание от 30 до 70 процентов содержания фильма. Происходит прямая семантизация речи через контекст зрительного ряда. Длительный тренинг идентификации звучащего слова с его «синтетическим (контекстуальным и ситуативным) смыслом», выходящим далеко за рамки наличного словарного запаса, по мере расширения и автоматизации словаря «мгновенно узнаваемых и понимаемых слов», дает целостное (а не дискретное, как при обычном обучении) восприятие текста. Как звучащего, так и графического.

Так мы выходим на добровольную, самостоятельную и увлекательную работу с иностранным языком в течение 9 часов еженедельно (три фильма). Плюс те 90 минут в школе, когда тестируется степень освоения лексики и контролируется прирост результатов обучения. Ежедневно, затратив на это 15 минут учебного времени, ученик получает полную информацию о том, насколько он продвинулся в способности понимать звучащие диалоги, запоминать значения отдельных слов и словосочетаний, в расширении его общего словарного запаса.

Предметность урока иностранного языка, соответственно и его мотивационная полноценность обеспечиваются как сюжетом и эмоционально-информационным содержанием фильма, так и процедурой «измерения лексического «роста». При этом предметом урочного действа становится собственный рост, развитие ученика в определенном учебном аспекте. Очевидно, у такого способа работы нет ничего общего с «методическими приседаниями», имеющими хождение в виде фонозаписей и видеокурсов. Надо ли доказывать, что мотивационное «напряжение», которое можно создать с помощью хорошей видеотеки, превзойдет любую условно-речевую клоунаду. А если кто скажет, что иметь такую фонотеку сегодня нереально, то это опровергнут сами же ученики. Попытайтесь выяснить, сколько и каких видеозаписей имеет только один класс в целом, и вам станет ясно, что это вполне разрешимая проблема! Один вопрос: где брать фильмы без переводов? Но и он разрешим, как это станет ясно из дальнейшего повествования.

Если говорить об информации собственно языковой — грамматических, лексических, фонетических и прочих аспектах знаний о языке, то в массовой школе к ней вообще нет никакого интереса. Даже в специализированных школах и классах создание мотивационной доминанты на этой основе более чем проблематично. И в самом деле, сколько найдется учителей, которые всерьез делают ставку на интерес к грамматике? Тут действует исключительно метод кнута и пряника, а в редких случаях интерес к собственной персоне учитель принимает и выдает за интерес к формальным знаниям о языке. Остается лишь надеяться, что «развивающее обучение», которое обрекло младших школьников на «повышенный уровень трудности» и массовый «энтузиазм» в освоении теоретических знаний о родном языке, до своего применения на уроках иностранного не доживет. Правда, считаясь с феноменом моды, все же опасаюсь, как бы мода на «теоретическое мышление» не дала вторую жизнь почти забытой установке на опережающее усвоение формально-грамматических знаний (переводно-граматический метод). Абсурдность этой идеи не в том, что теория языка, а не практическое чтение, например, предшествует живому языку. А в том, что сегодня кто-то еще верит в перспективу насильственно-манипулятивной педагогики. Если для нас теория даже родного языка в качестве предмета внутреннего личностного интереса ученика — проблема из проблем, то уповать на таковой в отношении иностранного подобно надеждам белки добежать до финиша в своем колесе.

Из того, что сказано выше, само собой следует, что правильная методика обучения иностранному языку ни в какой мере не может опираться на предположение, что у школьников существует первородный интерес к теоретическим знаниям о языке — эту гипотезу мы оставим «развивающему обучению» и, как я полагаю, к месту процитируем Дистервега: «Иди от единичного к общему, от конкретного к абстрактному, а не наоборот! Этот принцип относится ко всему обучению и воспитанию. Только его безоговорочное применение дает возможность изжить бессодержательное учение, пустую, никчемную, вредную, ослабляющую ум игру в определение абстрактных понятий, которая приводит к бессмысленному повторению непонятных слов и потому порабощает ум и препятствует его нормальному развитию» (Дистервег А. Избр. Пед. Соч. — М., 1956. — С.146).

Страноведческая, культурная информация обладает необходимым потенциалом для того, чтобы питать к себе устойчивый интерес школьников. Необходимо признать, что в последние десятилетия авторы и составители учебников пытались использовать этот потенциал: в учебных пособиях появилось значительное количество информативных текстов исторического, культуроведческого и литературного плана. Но взгляните на их явную ограниченность учебным назначением, усугубляемую многократным повторением одного и того же. Вспомните медленный темп освоения информационного содержания, обусловленный языковым барьером и множеством операций, опосредующих интеллектуальный процесс (работа со словарем, «сознательное применение грамматических правил» и т.п.). Все эти обстоятельства оставляют мало шансов уповать на «внутренний интерес» к культурному содержанию учебных книг.

Наконец, предъявляемая всем одновременно одинаковая страноведческая и культуроведческая информация не делает личность уникальной, не делает ее носителем информации, интересной и значимой для других в учебной группе. Именно поэтому, на мой взгляд, учебник, в своем сегодняшнем виде как носитель содержания обучения, доживает последние дни (десятилетия). На смену ему неизбежно придет учебник, транслирующий справочный материал и способы действия, но прежде всего, раскрывающий перед учеником огромное информационное и культурное пространство. Таков современный компакт-диск, способный один содержать в себе экспозиции нескольких музеев, десяток словарей-справочников на заданную тему, и, скажем, несколько видеофильмов, иллюстрирующих драматизм открытия пенициллина или многозвучие интерпретаций битвы при Ватерлоо. Глобальные образовательные сети и вовсе делают вопрос о емкости носителя информации неактуальным.

Когда-то большие надежды связывали с использованием в учебном процессе художественных текстов. Наша школьная практика в своей истории пережила несколько спадов и подъемов моды на создание мотивационной доминанты урока с помощью литературного и научно-популярного чтения на изучаемом языке. В 60-е годы огромными тиражами издавались серии адаптированной литературы для школьников. К началу семидесятых практика ее использования уступила экспансии условно-речевой методы, которая вытеснила из школы даже эту — кастрированную — литературу. К концу восьмидесятых бесплодность условной коммуникации в качестве главного методического ориентира стала очевидной для большинства учителей, даже для методического истэблишмента, что проявилось и изменениями программы, и тем, что учитель стал чаще обращаться к натуральным источникам: прессе и литературе, не подвергнутым методической стерилизации.

Но и этот прорыв к здравому смыслу быстро угас. Между методическими «приседаниями» в диалогах, ответах на вопросы, переводах со словарем и пересказах, с одной стороны, и методическими «приседаниями» в чтении, с другой, разница оказалась ничтожной. Ученик по-прежнему не воспламенялся от учебных текстов, хотя они и стали на порядок более информативными. Как видно, дело не только в информативности и утилитарности текстов, но и в способе работы с ними.

Учтя историческую пользу этих уроков, мы с самого начала поставили перед собой задачу наполнить учебный процесс текстами, содержание которых способно поддерживать к себе устойчивый интерес учащихся независимо от методического замысла и сценария урока. Приводить здесь список литературы бессмысленно, поскольку книжный мир бесконечен. Но есть простой и понятный ориентир: это те произведения, которые взахлеб читают отдельные школьники на родном языке без учительского принуждения, а порой даже украдкой на уроках.

Способы предъявления текстов являются предметом технологии учебной работы и будут подробно обсуждаться ниже. Общее же требование к ним таково: необходимо обеспечить такой темп предъявления информации, который резонирует со скоростями интеллектуальных процессов, сформировавшихся на базе родного языка, и, соответственно, такое качество ее восприятия и понимания, при котором интерес к информационному содержанию не подавляется техническими трудностями. Было найдено именно такое технологическое решение, которое сделало информационный процесс на уроке независимым от лексических, грамматических и прочих языковых знаний, и, фактически, уравняло его характеристики с восприятием текстов на родном языке.

Здесь мы вновь в вопросе формирования мотивации, как принято считать, социально детерминированного психологического образования, реализуем принцип природосообразности, поскольку выстраиваем учебную деятельность на темпах интеллектуальных процессов, которые уже есть в наличии, которые произросли из пользования языком родным и из природных свойств анализаторов. Это не может не сказаться на желании работать над иностранным языком. Медленный и бессодержательный информационный поток, обусловленный «условным, подготовительным и тренировочным» характером деятельности, неизбежно вызывает состояние «информационного голода», а проще — скуку на уроке. Предъявляя информацию в природно обусловленном темпе, мы не приносим мотивацию в жертву «подготовительной» деятельности.

Это же так просто усвоить: человек имеет врожденные характеристики протекания психических процессов. Темп многих интеллектуальных процессов зависит также от скорости естественной коммуникации, прежде всего речи. Речь — это информационный процесс в первую очередь, артикуляционно-фонетический — в последнюю. Всякий раз, когда темп информационного потока будет существенно отличаться от того, который нормален для человека, эффективность восприятия и интенсивность мотива будет ниже оптимального. Говорю все это и думаю: как все банально и очевидно. Мои оппоненты тоже так думают: «здесь ничего нового...». Разве я ищу новизну? Но если вам, уважаемые «критики», все давно известно, отчего же вы чешете правое ухо левой рукой? Почему все не так в руководимой вами школе? Каким богам вы приносите в жертву всех этих ребятишек?

Внутренний интерес к личности педагога весьма часто становится причиной успеха в освоении иностранного языка, искупая собой любые методические изъяны преподавания. Но даже новейшее педагогическое изобретение — личностно-ориентированное обучение — не рискнуло сделать ставку на такую составляющую педагогического процесса, как личность педагога. Все как бы понимают, что уповать на приход в школу наиболее интересных, наиболее успешных людей при нынешней оценке обществом учительского труда не приходится.

На мой взгляд, это ошибочная диспозиция. Во-первых, профессиональная подготовка в педвузах и училищах менее всего ориентирует будущего педагога на личностную самореализацию в школе. Здесь есть незначительный, но очевидный резерв. Таковые амбиции произрастают скорее стихийно, чем в результате профессионального тренинга. Во-вторых, взрослый всегда имеет шанс быть интересным для ребенка. Но этому зачастую препятствует позиция самого педагога, а также его некоторые психологические черты, которые вполне могут быть скорректированы или компенсированы в процессе профессиональной подготовки. Эти возможности значительны, но пока еще вне пределов внимания и компетенции школьных психологов и методических служб, а главное, педвузов. В-третьих, сама школа мало поощряет личностное поведение учителя. Такой учитель скорее проблема для директора, чем благо.

Мотивация жизненных перспектив, связанных с преимуществами, которые дает знание иностранного языка, — один из самых эксплуатируемых в нашей школе мотивационных сюжетов. Учи язык — человеком станешь. Учи английский — в люди выйдешь. Интеллигентный человек обязан владеть хотя бы одним иностранным языком. Не хочешь быть козленочком, — выучишь английский. Эта мотивационная легенда еще вчера разделила всех учащихся на две категории: тех, кто по определению (происхождению и способностям) непременно выйдет в люди, и тех, кому суждено остаться козленочком. В мою бытность школьником это понимание приходило в шестом-седьмом классе. Теперь же с пониманием этого иные дети приходят в первый класс. Это запланированные катастрофы личности по меньшей мере для 80% наших детей. Жизнь, разумеется, вносит свои коррективы в индивидуальные судьбы, но диспозиция, к сожалению, именно такова.

Мотивацию личных достижений, саморазвития, самоутверждения весьма сложно в строгом смысле отделить от мотивации жизненных перспектив, от психологического содержания будущего времени личности. На личностную мотивационную доминанту делает ставку личностно-ориентированное обучение. Проблема однако в том, что пафос личностной педагогики противоречит, даже угрожает самим основам нашей школы, априорно отвергающей самоопределение личности. Не в идеологическом плане (это осталось в прошлом), а в плане операциональном и установочном. Школа не располагает арсеналом воспитательных стереотипов и операций, которые осуществляли бы личностную педагогику. У нас нет такой педагогики, в которой личность априорно имеет право на самоопределение, такой школы, в которой личность имела бы технологическую возможность осуществлять себя и свое развитие собственными руками, такого учителя, который умел бы не тащить ученика в «зоне ближайшего развития»», а «ставить птенца на крыло».

Как только, после десятилетий пассивного сопротивления, идея «развивающего обучения» овладела педагогическими массами под давлением тотально-административной образовательной системы, сложившейся на знаменитом афоризме Трофима Лысенко: «кого надо, того и наформируем», — педагогический волюнтаризм обрел, наконец, теоретическую основу: что захотим, то и разовьем. Именно поэтому в наших условиях младокапитализма мотивировка школьников пряником самореализации и жизненных перспектив похожа больше на педагогический шантаж: учи английский, а то хуже будет... Позитивная, казалось бы, ориентация в наших руках оказалась еще одной формой насилия над личностью школьника.

И в самом деле. Полвека надежд на приличную жизнь, преуспевающий по всем видимым признакам Запад, отгороженный железным занавесом, а следом — лавина опредмеченных свидетельств жизненного успеха, миллионные тиражи объявлений о хорошей зарплате за хороший английский. Десять лет назад к седьмому классу ребенок начинал смутно догадываться, что обещанная полезность английского или немецкого в гипотетической поездке в страну изучаемого языка по социалистической путевке не более, чем несостоявшаяся мечта самой учительницы. А нынче? Сам рыночный демон объединился с учителем английского. И что? Дети строем идут на урок иностранного?

Частью предлагаемой модели обучения иностранному языку является и новый способ оценки успешности, активизирующий потребность ребенка в самореализации и постоянных успехах. Мы отказались от сравнения знаний, умений и навыков с каким бы то ни было ориентиром, будь то программа, стандарт или учебный план. Вместо этого ведется постоянный мониторинг изменений, которые происходят в тех же ЗУНах и не только в них. Мера изменения состояния выступает критерием успешности учебного процесса. Имея ежедневную обратную связь между усилиями и их результатами, наш ученик вольно или невольно втягивается в борьбу с самим собой. Превзойти свой собственный вчерашний уровень становится для него своего рода жизненным ориентиром. А нам того и надо.

Таким образом, с помощью «оценки изменения состояния» и технологически обставленного педагогического мониторинга происходит постоянная активизация мотива самосовершенствования, самовоспитания.

Сказанное не перекрывает весь спектр возможных мотивационных сюжетов. Мы обсудили лишь те, которые чаще упоминаются в методической литературе. В нашей модели обучения ведущее значение имеет познавательный мотив, обращенный непосредственно на информационную часть учебных материалов. Вспомогательное, инструментальное значение имеет также мотив самосовершенствования. Можно попытаться использовать каждую возможность, но удастся ли «объять необъятное»? Сомневаясь в этом, мы строим свою работу сфокусировав все усилия на привлекательности учебного материала и мониторинге языковых навыков. Интересный учебный материал может быть почерпнут только из реальных информационных процессов, которыми пронизана наша настоящая, а не школьная жизнь. Условно-коммуникативные имитации, даже будучи замотивированными величайшей «роскошью человеческого общения», как на знаменитых курсах Китайгородской, не могут дать и толики включенности в учебный процесс, какая возникает при работе с жизнесообразным материалом. Таким образом, в этом аспекте все решает степень приближения к реальным информационным источникам.

Глава 7. Методика и психология: кто здесь «золушка»?

Многочисленные публикации и учебники по методике пестрят ссылками на психологические, психофизиологические, возрастные закономерности развития психики, интеллекта, личности. Нет районного или городского методиста, который не потряхивал бы «учетом оных закономерностей». Всякий раз, когда прикладывается этот дежурный атрибут к методическому произведению, будь то учительский конспект, анализ урока или методические рекомендации, и учитель, и ученый норовят непременно «учесть» и то, и это. Однако, обращает на себя внимание особый способ ссылки на «особенности» или «закономерности»: без раскрытия происхождения и психогенетических механизмов этих самых закономерностей. Они присутствуют в методике как априорная данность, не требующая детализации и доказательств. Есть и все! Мы их учитываем... Учитываем в том смысле, что находим в психологической литературе цитаты, подкрепляющие методические конструкции.

Замена принципа природосообразности «имитацией учета психологических и возрастных особенностей» — самая большая «победа» советской педагогики над «здравым смыслом». Для житейской логики эти самые закономерности только и могут быть основой, отправной точкой любого обучения. Выстраивая природосообразную модель обучения, необходимо прежде всего преодолеть стереотип схоластической подгонки психофизиологических истин для обоснования того или иного опыта, приема работы. Обращение к психологической природе человека вместо методического изобретательства — вот проспективный ориентир психологической инженерии. Не подгонка научной психологии к высоким методическим замыслам, а напротив, проектирование методических конструкций на основе точного знания психологической природы — вот нормальное положение дел. И это всего лишь одна неправильная грань современной педагогики. Множество других, столь же неправильных, образует «предметоцентризм» частных методик обучения. Чтобы спроектировать эффективную технологию работы с человеком, необходимо исходить из природы именно человека, из законов человеческой жизни и человеческого развития, а не научно-предметных парадигм математики и лингвистики. На уровне житейской педагогики это знание может заменить любовь к ребенку, любовь, на которой, собственно, и замешаны исторические традиции воспитания. Но коль скоро мы говорим о профессиональной педагогической деятельности, то эти законы необходимо знать. Изучением и описанием человеческой природы занимается психология и смежные с ней науки. Вы вновь скажете, мол, банальность. А взгляните на «существующие методики»: сплошь вопиющее игнорирование этих самых психологических банальностей.

Ну как тут не позлословить в адрес незадачливых методистов, декларирующих приверженность «научному методу», и тут же опровергающих научность на каждом шагу методических действий.

Например, любое обращение к психологии личности так или иначе высвечивает фундаментальное значение мотивационной основы деятельности. Нет внутреннего мотива — внутренней движущей силы, и всякое дело обречено на провал. Тут и психология, и здравый смысл едины. Методика же иностранного глубокомысленно уповает на «деятельностный подход», и тут же опирается на аксиому о «беспредметности урока иностранного языка». Вот первое и главное расхождение научной методики и науки о человеческой душе. Итог — засилье в школе беспредметных, неинтересных занятий, не опредмеченных своим внутренним содержанием, калечащих поколение за поколением наших детей. Калечащих не только в духовном и интеллектуальном смысле, но и физически. Как? Беспредметные «методические приседания» — упражнения вызывают утомление и хроническое состояние апатии по отношению к конкретному делу. Отсюда вытекают условно-рефлекторная утомляемость и психосоматические заболевания с неизбежными органическими сдвигами в последствии.

«Что такое «неинтересно»?» — задается вопросом доктор медицины В.Ф. Базарный, специально исследовавший проблему школьного нездоровья, — «это когда чувство выведено из-под интеллекта... Еще Павлов показал, что когда информация подается вне интереса, в коре головного мозга формируется центр ее активного отторжения. Так школа готовит тупых и забывчивых детей... Работать вне интереса — значит вне чувства, воли, вне смыслов. Это грубейший слом кода работы коры головного мозга, алгоритм формирования рабства в духе» (Народное образование. — № 9. — 1997. — С. 9). Сегодня с этими выводами не согласятся лишь безнадежно вчерашние, передержанные в рассоле марксистской схоластики «ученые», а вместе с ними и явные неучи.

Факт массовой утраты здоровья нашими школьниками для всех давно очевиден. Но как решают эту проблему «методисты», очутившись в административных креслах, но от этого, увы, не обретя системного мышления? Даешь снижение учебной нагрузки! Долой математику и отечественную историю! И полный молчок (за редкими исключениями) на тему о том, что причины перегрузок не в насыщенности программ, а в способах предъявления информации, в способах организации обучения, в ориентирах воспитания, в научных интерпретациях, наконец. Вместо поиска и реализации педагогических средств снижения психоэмоциональных нагрузок (в силу своей научной импотенции в данной области) они подменяют научное решение проблемы административно-организационными мероприятиями: урезают содержание образования или чередуют шестидневку с пятидневкой, трехлетнее начальное обучение с четырехлетним, сорокапятиминутный урок с сорокаминутным. А от теоретического бреда, с помощью которого все это обосновывается, просто оторопь берет.

В.Ф. Базарный об этом сказал буквально следующее: «Если вопрос стоит так: работать по старой методике обучения, где главные приоритеты — сумма знаний, образовательный стандарт, то уменьшение количества часов и учебной нагрузки проблему здоровья школьников не решит. Если же сменить научную платформу в подходах к образованию и работать в режиме психомоторного раскрепощения и сенсорной свободы школьников, пользуясь здравоохраняющими технологиями и механизмами, то тогда детям нужно будет даже наращивать содержательные нагрузки в рамках традиционных школьных предметов. Если ребенку интересно, то он уже в три года задает до 400 вопросов в день!».

Чего стоит, например, пресловутая «смена видов деятельности», когда у ученика заведомо, всей мощью учительского авторитета и изощренным ежедневным тренингом, формируется поверхностное отношение к делу, скачкообразная манера вести дело и неспособность включиться в него. В психологии состояние вработанности связывают иногда с послепроизвольным вниманием, которое, конечно же, не исчерпывает собой всего многообразия процессов, образующих такой режим работы. Эти ученые, что, сроду не видели увлеченного, погрузившегося в то или иное занятие ребенка, способного часами с энтузиазмом, неутомимо гонять компьютерную стрелялку, или в один присест пересмотреть несколько фильмов на видеокассетах? Это потому, скажут они, что ребенок делает все это с увлечением, с внутренним интересом. Правильно! А учебный процесс, что, по определению не может быть интересным, увлекательным, строиться на внутреннем мотиве? Подлинный научный подход в ключевой — мотивационной — проблеме образования заменен «сменой видов деятельности». А раз учение в понимании этих знатоков заведомо процесс неинтересный, то из этого следует, что ИХ педагогика (методика, технология) — это педагогика насилия. Именно насилие над собой ребенок способен выдержать в течение пяти-семи минут, именно «смена видов насилия» — метод ИХ педагогики.

Доминирование в педагогике ИХ научной школы, обосновывающей беспредметность (безмотивность) учебной деятельности, насаждающей подготовительные (тренировочные), специфически учебные деятельности, исчерпывающе объясняет отсутствие исследований, направленных на поиск источников внутренней мотивации деятельности на додеятельностном этапе, на разрешение проблемы моделирования предметной и продуктивной деятельности в учебном процессе и проблемы не угробить мотив, интерес к делу в процессе формирования навыка. Решение всех этих проблем ОНИ подменили выдумкой о неустойчивости детского внимания и «сняли» ее «сменой видов методических приседаний».

Самые понятные результаты этой подмены, блестящие примеры такого — придурковатого — образа действия, это когда искренне любящий сказки и стихи дошкольник к третьему классу начинает тихо ненавидеть чтение, когда влюбленный в музыку ребенок начинает ненавидеть занятия музыкой, когда романтичный, мечтающий побывать в дальних странах ребенок, за два пустых года разочаровывается в уроках иностранного языка.

Надо четко обозначить критерии очеловеченной педагогики, уйти от дрессуры к технологиям «пробуждения души». Первый шаг любого обучения — это воспламенение внутреннего желания чему-то учиться. (А «дровишки» — врожденный ориентировочный рефлекс, очеловеченный жизнью среди людей и переросший в интерес и увлеченность). Второй шаг — создание условий для того, чтобы пламя внутреннего желания не угасло. И только тогда — третий шаг — знания, умения и навыки. Если этот третий шаг и в самом деле будет подготовлен, то он совершится сам по себе.

Получается, что этология располагает сегодня описаниями педагогики животных, которая тоньше и — не удивляйтесь — человечней наших школьных алгоритмов, в которых природная целостность человеческого восприятия, сознания, личности просто не принимается в расчет.

Что мы имеем сегодня на уроке иностранного языка? 90 процентов учебной практики — условно-речевые имитационные упражнения, лишенные нормальной мотивационной базы. «This is а table!» — бодро произносит учитель. Это стол! Это окно! Это тетрадь! Это доска! Это монитор... Что делает учитель? Он что, с дегенератами разговаривает? Что он может развивать, этот «условно-важный» треп, соответствующий умственному возрасту двухлетнего ребенка? Здесь думам просто нет места. Здесь чувствам просто нет места. И что в итоге? То, что только и может быть: в одно ухо влетает — из другого тут же вылетает. А иначе чем можно объяснить годы безрезультатных усилий?

Создатель этого методического абсурда был совершенно прав, полагая, что первые недели обучения иностранному языку должны сформировать простейшие фонетические и артикуляционные модели, фонетический образ иноязычной речи. Но в полном соответствии с вековой традицией нашей школы совершенно проигнорировал мотивационную составляющую деятельности — наличие или отсутствие внутреннего желания заниматься именно этим. Восполнить этот пробел учитель пытается с помощью рациональных пояснений, какое это важное упражнение, с помощью красочного сюжета урока, с помощью частой смены видов деятельности и прочих ухищрений. Все напрасно! Там, в тех условных — тренировочных, имитационных — действиях, нет пищи для ума, почвы для движений души. «Универсальный исправитель» всех дурных методик — учитель, принимающий на себя и первый, и главный, и последний удар, будь то жестокие ученики, плохие учебники или слабая материальная база, восполнить собой мотивационную ущербность условных деятельностей не в состоянии. Вот так позитивные ожидания от «учета психологических закономерностей» в отношении речевого генеза разбиваются о мотивационный остов человеческой личности.

Может быть методисты по определению не способны принимать во внимание те аспекты обучения, которые выходят за пределы собственно языковых аспектов? Обратимся к методическим построениям одного из самых известных разработчиков условно-речевого подхода в обучении иностранным языкам Е.И. Пассова и для этого воспользуемся описанием, данным в книге Г.К. Селевко «Современные образовательные технологии» (с. 65—68). Поскольку это не авторский текст Е.И. Пассова, наши комментарии ни к чему не обязывают наших оппонентов. Ниже курсивом даны выдержки из описания, обычным шрифтом — наш комментарий.

«Технология коммуникативного обучения — обучение на основе общения — позволяет ... к окончанию школы овладеть иностранным языком на уровне, достаточном для адаптации в иноязычном обществе», — первое утверждение, которое не соответствует действительности. Массовая школа по-прежнему так же далека от какого-либо «владения иностранным языком», как и пятьдесят лет назад. Кроме того, пока еще не было осуществлено ни одного сравнительного исследования, организованного в соответствии с нормами научного эксперимента, в котором было бы доказано преимущество этого метода, например, перед переводно-грамматическим.

«Обучение на основе общения является сущностью всех интенсивных технологий...», — тоже неверно, есть другие, сущностью которых является, например, продуктивная деятельность.

«Усвоение иноязычной культуры» в качестве «целевой ориентации» технологии, в которой 90 процентов времени занимают «методические приседания», по меньшей мере, весьма проблематично.

«...Обучение иностранным языкам через общение». Коммуникативные упражнения в человеческом смысле общением не являются. Это имитация общения, ущербная в мотивационном плане.

«Практическая ориентация урока. Правомерны лишь уроки на языке, а не о языке». Утверждение бесспорно, но подлинная практика не может быть беспредметной. Вместо практики перед нами сплошная полоса упражнений. Любое упражнение беспредметно и ущербно в мотивационном плане.

«Научить говорить можно только говоря, слушать — слушая, читать — читая». Неверно. Существует природная способность «переноса навыка». Кроме того, операциональный состав говорения, слушания и чтения в значительной степени перекрывают друг друга. Иначе говоря, занимаясь чтением и слушанием, можно научиться говорить.

«Чем упражнение больше подобно реальному общению, тем оно эффективнее». Верно (принцип жизнесообразности). Но при любой степени подобия условная коммуникация остается условным процессом и бесконечно далека от реального общения.

«В речевых упражнениях происходит плавное, дозированное и вместе с тем стремительное накопление большого объема лексики и грамматики с немедленной реализацией; не допускается ни одной фразы, которую нельзя было бы использовать в условиях реального общения». Накопление лексики и грамматики происходит и в других формах речевой деятельности. В некоторых из них, например, при чтении со звуковым ориентиром и с подстрочником, даже лучше. Не уступит речевым упражнениям в эффективности и реальная коммуникация. Большинство фраз из речевых упражнений нельзя использовать в реальном общении, поскольку реальное общение спонтанно и редко бывает на «заданную тему».

«Речевая деятельность имеет три стороны: лексическую, грамматическую, фонетическую». Речевая деятельность на самом деле имеет тридцать три стороны, или больше. Куда делись самое главное — смысловая и собственно коммуникативная сторона речи, не говоря о многих других? Впрочем, если понимать под «общением» условно-коммуникативные упражнения, то действительно, других «сторон» в такой «речевой деятельности» и в самом деле нет.

«Принципиально важным является отбор и организация материала на основе ситуаций и проблем общения, которые интересуют учащихся каждого возраста». А как быть с тем, что каждого ребенка может интересовать его собственная тема. Где взять время, чтобы с каждым обсудить то, что его интересует? Интерес, о котором идет речь, также условен, как и коммуникация, с помощью которой его пробуждают.

«Чтобы усвоить язык, нужно не язык изучать, а окружающий мир с его помощью. Желание говорить появляется у ученика только в реальной или в воссозданной ситуации, затрагивающей говорящих». Мысль верная, почти полностью отвечает нашим ориентирам, но противоречит условно-коммуникативной практике. Условно-речевые упражнения не имеют и малейшего отношения к окружающему миру. Реальной ситуацией, имеющей отношение не только к говорящим, но и к иностранному языку, может быть только ситуация общения с носителями языка. «Реальные ситуации», подразумеваемые в условно-речевой методике, не способны выполнять функцию мотивации высказываний точно так же, как и ситуации «У кассы», «На вокзале» и др. Они и не выполняют. Мотивом «работает» учитель. Он кувыркается как «рыжий в цирке», выдавливая из себя и урока «новизну» (см. ниже).

«Новизна. Она проявляется в различных компонентах уроков. Это прежде всего новизна речевых ситуаций (смена предмета общения, проблемы обсуждения, речевого партнера, условий общения и т.д.). Это и новизна используемого материала (его информативность), и новизна организации урока (его видов, форм), и разнообразие приемов работы». Это все не та новизна, что впрок. Так много новизны, а воз и ныне там: как не было мотивации, так и нет. И, обратите внимание, все это новизна «вокруг языка», новизна «методических приседаний», а вовсе не та новизна, что пробуждает мысль. Говорить же об информативности учебного материала в условиях повторяющихся упражнений просто некорректно.

«Личностная ориентация общения. Безликой речи не бывает, речь всегда индивидуальна... Коммуникативное обучение предполагает учет личностных характеристик, ибо только таким путем могут быть созданы условия общения: вызвана коммуникативная мотивация, обеспечена целенаправленность говорения, сформированы взаимоотношения и т.д.». Вранье! Трудно себе представить что-либо, в большей степени обезличенное, чем условное общение. Условная коммуникация может быть индивидуализированным процессом, но на ее основе почти невозможна внутренняя коммуникативная мотивация, а тем более, формирование каких-либо взаимоотношений.

«Коллективное взаимодействие — такой способ организации процесса, при котором ученики активно общаются друг с другом, и условием успеха каждого являются успехи остальных». Условная коммуникация не является общением по определению. Общение всегда спонтанно, это обмен мыслями, позициями, а не диалог на заданную тему по инициативе учителя. Здесь очередная декларация, к реальному общению, коллективному ли, парному ли, отношения не имеющая.

Изложенное — исчерпывающая иллюстрация того, как фразеология заменяет собой профессиональную компетентность. Пока речь идет о падежах и склонениях, все нормально. Как только разговор переходит в понятийное поле психологии и теории обучения, начинается профанация. Маленький экскурс в одну из концепций современной методики обнаруживает тотальную противоречивость всех построений, игнорирование самых элементарных психологических аксиом. Желаемое с легкостью выдается за действительное, используется локальный понятийный аппарат, не совпадающий с общепринятым. Упражнение выдается за общение, внешнее мотивирование выдается за внутренний интерес, собрание методических приемов и благих пожеланий выдается за систему обучения и так далее. И такова, увы, вся методика иностранного языка. Можно было бы, конечно, не говорить об этом прямо, соблюдать, так сказать, научную этику. Но все дело в том, что разговор давно вышел за пределы этики: с помощью безграмотных педагогических действий осуществляется разбазаривание интеллектуального потенциала России, совершаются преступления против детей. От того, что учитель и ученый «не ведают, что творят», мне, родителю, не легче.

Можно, конечно, заняться тем, что скрупулезно разобрать каждый учебник, каждую методическую конструкцию, вытаскивая на свет несуразности одну за другой. Но именно для этого существуют экспертные советы, дающие путевку в жизнь новым учебным пособиям. В чем же дело? Почему механизм экспертизы не работает? Или «кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку»?

Более конструктивный путь — разобраться с тем, как надо работать, от какой точки отсчета, на каких принципах строить систему учебной работы. А разобраться с условно-речевой методой будет к лицу ее создателям.

По моему глубокому убеждению, системность педагогических и методических знаний школьного специалиста должна быть выстроена на системности человека. Антропология — вот предмет, который обязан был бы лечь краеугольным камнем в фундамент профессиональной подготовки учителя, иностранных языков, в том числе. Но увы, имеем то, что имеем. Учитель будто бы и не изучал в институте психологию, не сдавал экзамены, не получал зачеты.

Рассмотрим еще несколько сюжетов, иллюстрирующих психологическую безграмотность «методической общественности».

В психологии стало хрестоматийным описание особенностей запоминания завершенного и незавершенного действий. Еще в начале века Б.В. Зейгарник, основываясь на собственных наблюдениях, осуществила ряд экспериментальных исследований, результаты которых дали однозначный ориентир учебной практике: учебное действие должно нести на себе печать недосказанности, незавершенности, предполагать в самом своем содержании необходимость продолжения и развития... Действующая методика в своем базовом регламенте действует с точностью до наоборот: учебные циклы выстроены в логике завершенного действия: выучил — отрапортовал (озвучил) — получил оценку — и... забыл, что совершенно запрограммировано таким алгоритмом.

Эксперимент Б.В. Зейгарник с тех давних времен был многократно воспроизведен в различных контекстах, выводы подтверждены и развиты. Почему наш методист ни сном ни духом не ведает о специфике запоминания завершенного и незавершенного действий как и о других элементарных психологических фактах?

Подобный пробел наш ученый методист обнаруживает и в понимании характеристик речи. Активная речь по-методистски — это любая громкая речь. Например, «говорение на заданную тему» в пределах изученной лексики. Обучение активной речи — это всегда обучение говорению с помощью «условного» говорения, с помощью имитации говорения. Условно-речевые упражнения составляют девять десятых всего содержания школьного обучения иностранному языку. Девять десятых усилий связаны с суррогатным языковым материалом, суррогатными действиями, суррогатными мотивами. Не мудрено, что и после десяти лет изучения иностранного языка в школе и вузе мы, в лучшем случае, владеем его особой разновидностью, этаким методическим суррогатом. Подробное описание этого суррогата, хотя и несколько оптимистическое, вы найдете в любой официальной программе по предмету.

Истинно активная речь является таковой не потому, что она звучит, что она громкая и слышна другим, и даже не потому, что она продукт активности речевого аппарата. Понятие активности в психологии применительно к человеческой жизнедеятельности неотделимо от такого качества личностного бытия, как наличие позиции. Речь может быть признана активной, когда она выражает личную позицию — мнение, взгляд, отношение и т.д., когда она выстроена из собственного «строительного материала» — мысленного, лексического, грамматического и т.д. Речь же «по-методистски» — речевые реакции на речевые стимулы — собственных размышлений учащегося и вовсе не предполагает, внутренней мотивацией не обременена — учитель «работает мотивом», на собственные присвоенные языковые средства такая речь не опирается. О речи от души, от сердца, о самопроизвольности на уроках иностранного языка нет и помина. А без этой составляющей любая речь мертва. Вы же не требуете от чучела, которое, повинуясь ветру, двигает руками, бежать за вором.

Учитель пытается очеловечить такой урок игровой атмосферой, «сменой видов деятельности» (насилия), исчерпывающей наглядностью, техническими средствами и прочими ухищрениями. А на деле внутренняя беззвучная речь ученика может быть во сто крат более «активной», нежели самый заученный пересказ, самый отрепетированный диалог. Говорить об активной речи до появления внутренней речи на иностранном языке, иноязычных мыслеобразов просто бессмысленно. Но и эта «банальность» для методиста непостижима.

Любое описание психологии речи непременно затронет факт первоначального формирования рецептивных форм речи (понимание речи других), из недр которой постепенно выкристаллизовывается речь экспрессивная (выражение собственных мыслей). Казалось бы, всякая мама знает, что годовалый ребенок может сказать самостоятельно всего десяток слов, зато знает сотни предметов вокруг себя. Вы спрашиваете, где стул, где окно, где дверца, и ребенок безошибочно тычет пальцем в нужное место. Из этого простого наблюдения следует психологическая очевидность: рецептивная речь в своем развитии опережает экспрессивную в сотни раз. Природный ход речевой эволюции — от понимания происходящего, от понимания речи других к собственной активной речи. Спроси об этом любого — все знают. Но методика иностранного языка и ученый методист вопреки этой природной логике сосредоточиваются на «кончике языка» — на пересказах, диалогах, речевых имитациях, играх и т.д., а когда обращаются все-таки к психологии, то не более чем для того, чтобы вплести в эклектичный винегрет своей методики отдельный психологический факт, оформленный цитатой, вырванной из контекста.

По непостижимой логике именно так все и происходит: о «психологии речи» рассуждают, излагаемые в этих рассуждениях факты вполне достоверны, но практические выводы оказываются прямо противоположными. Вопреки и ученым рассуждениям, и здравому смыслу учитель с подачи методистов всех уровней учит «говорению» — экспрессии — на голом месте, не подготовив природно обусловленный и минимально необходимый фундамент говорения в виде предварительного полного понимания.

Всякая нормальная речь в естественных условиях вызывает у слушателя мыслеобразы, которые делают смысл высказывания зримым, понятным с ходу, здесь и сейчас. Даже обиходная речь многомерна в смысле психических процессов, ее образующих. Но наш методист сводит речь на иностранном языке к линейнологическим цепочкам, расшифровываемым с помощью правил чтения, словаря и заученных правил, тем самым подменяет сложносоставный интеллектуальный процесс примитивной логикой или мучительным поиском подходящего слова. При этом муки по воссозданию смысла из разрозненных слов выдаются за «развитие логического мышления».

Любое описание психологии навыка содержит тезис о необходимости избегать формирования неправильного опыта. Легче научить, чем переучивать, — гласит народная мудрость. Спортивные тренеры избегают брать в секцию учеников, уже имеющих навыки неопределенного происхождения и т.д. Казалось бы, все ясно, но существующая методика городит неправильный опыт и героически его преодолевает. В жизни ребенок до того, как начнет говорить хорошо, несколько лет пребывает среди людей, правильно, безошибочно говорящих. В его сознании, соответственно, формируется мощнейшая психосемантическая и фонетическая база будущего правильного говорения. Это и есть жизнесообразная и природосообразная логика развития речи, которая исчерпывающе описана психологией. На традиционном уроке иностранного языка — наоборот: слушание неправильной речи своих «товарищей по несчастью», собственное неправильное говорение, примитивные языковые средства, отсутствие мыслеобразов, постоянная напряженная сосредоточенность не на содержании высказывания, а на его оформлении и т.д. Накопление неправильного психомоторного и мыслеобразного опыта, формирование ошибочных стереотипов действия, закрепление медленного темпа интеллектуальных процессов сопутствует всем известным методикам обучения родным и иностранным языкам. Правильная в своей основе идея устного вводного фонетического курса мало что меняет в практике преподавания, поскольку два десятка уроков — срок слишком маленький для того, чтобы создать иммунитет от артикуляционно-фонетических ошибок.

Таким образом, современный учитель все свои усилия направляет на то, что никакого отношения к успешности овладения языком не имеет. И игнорирует то, что является ключом к развитию иноязычных умений и навыков. Причина? Годы отданы методике обучения, а не ее первоосновам — психологии развития, речи, психофизиологии мозга. В итоге — профессиональная безграмотность! Да и что это за специальность такая — методист? Это специалист в чем? В иностранном языке? В учебных приемах, в стратегии? В психологии развития? Заученный ответ — междисциплинарный специалист, а на деле — ни вашим, ни нашим. Психология речи, психология развития — сами по себе, методика преподавания английского (французского, китайского) — сама по себе.

Для чего весь этот разговор? Чтобы оскорбить, унизить методиста? Нет! Это попытка побудить вас, уважаемые коллеги, разобраться со сказанным и взглянуть на профессию с новой точки зрения, вооружившись принципом природосообразности в качестве хорошей причины изучать психологию как науку о сущности (природе) человеческой психики. Можно ведь существенно расширить список пробелов психологической подготовки наших специалистов, но это, увы, делу не поможет. Развернуть здесь систематический курс психологии также нереально. Поэтому ограничимся рассмотрением некоторых аксиом психогенеза, которые легли в основу спроектированной системы обучения.

Развитие человека — это прежде всего его естественное созревание и, лишь во вторую очередь, искусственное и специальное управление этим процессом (ускорение, замедление, переориентация и др.). Минимальный уровень этого управления — не мешать процессу созревания. Оптимальный (достаточный) уровень управления — строить тактику и стратегию обучения в соответствии с законами созревания. Инновационный (и избыточный) уровень управления — искусственно ускорять созревание. Мы пока еще не в состоянии реализовать даже минимальный уровень, хотя посягаем на максимум. Наш подход: начать с малого — научиться не мешать, а следующий шаг сделать только тогда, когда реализован базовый минимальный уровень.

Модель созревания (развития): ребенок врастает в развитую продуктивную (подлинную) жизнедеятельность взрослого — стабилизируется в деятельности — набирает темп и вырастает из деятельности взрослого. Это, в сущности, модель нормы. Но школа не имеет в своем пространстве «продуктивного взрослого» и подлинной деятельности, она только «готовит» к жизни, поэтому она инвалидна и обречена на вечное «исправление недостатков», на коррекцию, выравнивание, терапию, реабилитацию. Наш подход: обеспечить подлинность жизни и деятельности ученика в школе.

Потребности, ценности, мотивы, цели лежат в основе и служат ориентирами человеческой деятельности. Деятельность, лишенная ценностной основы, не имеет права присутствовать в содержании школьной жизни. Учитель часто забывает о том, что многое из того, что ему самому представляется важным и полезным, лишено смысла для ученика. В сущности, это та же проблема подлинности деятельности. Наш подход: внутренний мотив учебной деятельности всегда должен предшествовать и сопутствовать обучению. Не учитель-мотив, а внутренний мотив ученика: я хочу, я буду, я могу.

Речь — это сложный интеллектуальный процесс, не исчерпывающийся «совокупностью артикуляционно-фонетических умений и навыков». Эмоции, переживания, размышления по поводу жизненной ситуации или высказываний других порождают собственную позицию, которая «хочет» выразить себя для других. Вот только тогда и актуализируется истинная потребность в собственной речи. Обучение иностранному языку, таким образом, должно быть прежде всего пробуждением мысли и чувства средствами иностранной речи, и лишь затем, когда естественным образом зародится и окрепнет собственная мысль на иностранном языке, только тогда возможна истинная речь. Наш подход: высказыванию должно предшествовать полное понимание иностранной речи и возникновение спонтанной внутренней речи.

Развитие речи — это движение от репродуктивной речи к продуктивной. Хотя невозможно выделить репродуктивные или продуктивные процессы в чистом виде, мы можем смело предположить, что говорение и письмо более продуктивная деятельность, нежели аудирование и чтение. Наш подход, соответственно, — начинать обучение иностранному языку с аудирования и чтения.

Природная форма жизни слова в человеческом сознании — это образ предмета, словом обозначаемого; статичный ли, динамичный ли, зрительный ли, слуховой ли, кинестетический ли, вкусовой ли, но — образ. Сплав образа и слова представляется нам как наименьшая системная единица сознания (частица, удерживающая в себе признаки целого). Поскольку образная картина мира в сознании нашего ученика уже существует, овладение иностранным языком — это встраивание иностранных слов в существующую образную матрицу сознания, и вовсе не формирование новой «картины мира».

Обучение иностранному языку ничего не меняет в базовой ткани интеллекта, поэтому даже «революционный» тезис «обучать на основе родного языка» недостаточен. Обучать следует на основе «образной картины мира». Наш подход: средствами родного языка, который только и может затронуть глубинные структуры сознания, мы активизируем естественный (природный) мыслеобразный ряд и вращиваем в этот богатейший интеллектуальный процесс иностранный язык. Во всех случаях, это организация связей «слово — образ» и «образ — слово», а не связи «слово — слово», которая доминирует в существующих методиках.

Накопление неправильного моторного или интеллектуального опыта и закрепление ошибочных, неэффективных динамических стереотипов блокирует дальнейшее развитие высших психических функций либо направляет вектор этого развития в адаптационное русло. Преодолеть сложившиеся навыки сложнее, чем вырастить их на неиспорченной почве. Наш подход: с самого начала и на всех этапах обучения необходимо исключить неправильный опыт и формирование неправильных навыков. Применительно к иностранному языку «неправильный опыт» — это неверная артикуляция, неправильный способ чтения, неадекватная скорость интеллектуальных процессов, сорные моторные навыки (регрессии движений глаз при чтении, навязчивая артикуляция), лишние аналитико-синтетические операции в составе деятельности и др.

Естественные скорости интеллектуальных процессов обусловлены природными свойствами анализаторов и скоростью естественных информационных процессов. Зрение способно схватывать ситуацию в целом во множестве деталей. Это быстрый информационный процесс. Речь воспринимается слуховым анализатором преимущественно линейно, что обусловлено ее артикуляционно-фонетическим строем. Это, на первый взгляд, медленный информационный процесс. Но если учесть, что понимание звучащей речи в норме сопровождается ассоциативной актуализацией образов, то информационная плотность аудирования выглядит тоже очень высокой. Сравним восприятие фильма и звучащей радиопередачи. В первом случае зрительная кора работает на «прием» внешнего образного ряда. Она полностью загружена этим процессом. Во втором случае (вы можете даже закрыть глаза) зрительная кора работает на генерирование и трансформацию внутренних образов: «слова-скелеты» обрастают образными «телами». Это более активный и креативный процесс, как ни странно. Выходит, что понимание звучащей речи по своим информационным параметрам — сложный интеллектуальный процесс, в развитом виде обеспечиваемый не столько речевой, сколько зрительной корой, а также другими отделами мозга, ответственными за вкусовые, кинестетические и прочие образы. Наш подход: на всех этапах обучения иностранному языку, чтобы задействовать глубинные природные механизмы понимания, обеспечиваемые, наряду с аналитическими, образными функциями сознания, необходимо опираться на аудирование родной речи. Образное оперирование информацией, в том числе образное мышление, выглядят «мгновенными» информационными процессами в сравнении с линейным развертыванием логических суждений и говорением. Феномен «быстрого сна», когда за считанные минуты человек «видит» события, на пересказ которых в подробностях могут потребоваться часы, хорошо иллюстрирует эту разницу.

Естественный интеллектуальный процесс характеризуется тем, что в нем одновременно участвуют и память, и мышление, и воображение, и восприятие, и чувства, и ощущения и все остальные психические функции без исключения. Всякое деление этого целостного процесса на составные части носит условный характер и служит описательным целям. Принцип природосообразности в обучении не позволяет апеллировать отдельно к мышлению, или отдельно к памяти, или специально развивать речевые способности. В любой точке обучения ученик должен быть занят человеческим делом, достигать успеха в этом конкретном деле, а не оттачивать, например, употребление простого прошедшего времени. И проблема не только в мотивационной полноценности и подлинности происходящего, но и в том, что режим деятельности, имеющей смысл (то есть — человеческой), создает нормальные условия для взращивания человеческих сущностных сил именно в человеческой манере.

Принцип дрессуры животных: «повторение — мать учения», — заимствованный «научной методикой» из арсенала фермеров и цирковых артистов, и имеющий хождение в виде: «упражнение — мать учения», — не лучший принцип для образования человека. Можно обосновывать данное суждение логически, но можно ограничиться простым тезисом: именно такова природа человеческой души, что человек противится бессмысленным занятиям, противится кнуту и противится прянику. Вся история человеческой психологии тому свидетельство. Данный тезис не следует распространять на те «повторения», и те «упражнения», которые человек назначает себе сам, которые исполняет по собственному почину, обретя внутри себя мотивационную опору деятельности, то есть, на очеловеченные упражнения.

Принцип природосообразности позволяет не мудрствуя находиться на грани оптимальности, чем выгодно отличается от бесконечной вариативности методических истин. В качестве аргумента в пользу человеческих методов учебной работы приведу известный факт: история знает сотни случаев, когда люди обладали уникальными способностями запоминать или считать в уме, но их личные вклады в мировую культуру и науку мало отличаются от продуктивности нормальных людей. История уже знает и то, что глобальный эксперимент: «говори, чтобы говорить», — не подтвердил исходную гипотезу. Человеческая речь функционально обеспечивается психикой в целом, а не «речевой мышцой», поэтому-то все усилия по ее накачиванию оказались тщетными. Кстати, не только в иностранном языке. То же самое можно сказать относительно «развития речи» в начальной школе или по поводу риторики ради риторики. Поклонников этого «предмета» еще ждет глубокое разочарование: учить красиво говорить пустую голову столь же бессмысленно, как пристраивать дрессированного зайца-барабанщика в оркестр.

Ряд психологических аксиом, которые положены в основание нашей системы учебной работы будет существенно расширен при непосредственном обсуждении способов работы. Здесь я привел преимущественно те положения, которые давно установлены в психологии и не менее давно «опровергнуты» методикой иностранного языка, и подразумеваю при этом именно сложившуюся в нашей стране методическую практику.

В методической литературе — вот парадокс — все это обсуждается. ОНИ это «учитывают». Вопрос, почему это «учитывание» никак не приобретет системный характер, имеет простой ответ: потому, что ОНИ «пляшут» от лингвистической системности, а не от системности человеческой природы. Обратимся вновь к представлению человеческой природы в виде сложного сосуда, который учитель может искусно наполнить или сделать так, что всюду будут заторы и пробки, препятствующие наполнению и внутренним токам. Всякий раз, когда учитель исходит из программы, стандарта, учебника, методики, лингвистики, а не из его — ученика — природы, он мало того рискует не донести до ученика предмет, он рискует испортить этот самый «сосуд». Массовый слом здоровья школьников не от того ли?

Я обратился к этой теме для того, чтобы показать, что правильный способ обучения вытекает из знаний, которыми мы все вполне располагаем. Наше топтание на месте имеет субъективные причины, с которыми может справиться каждый. Вопрос о том, кто здесь «мачеха», а кто «золушка», конечно же, остается открытым, поскольку совершенно неясен механизм подавления методикой психологии и причины полного равнодушия психологии к методике. Я догадываюсь, что надо искать «третью силу», которая и воздвигла этот противоестественный барьер.

* * *

Из сказанного выше можно заключить, что педагогическая системность созвучна элементарному здравомыслию, а педагогика здравого смысла не противоречит педагогике научной. Взаимный антагонизм начинается только тогда, когда наука утрачивает свой «общепринятый, общепризнанный основной принцип», не нуждающийся в доказательстве, то есть такой, который может быть понят и принят на основе здравого смысла. Мне думается, что все то, что происходит нынче с педагогикой, есть мучительное восхождение к здоровой ментальности из нравственной пропасти идеологической проституции. Более ничем не могу я объяснить имеющуюся степень расхождения между «научной» педагогикой и научными фактами, понятными на уровне житейском. В этой части книги я попытался показать и прокомментировать это расхождение, и уверен, что читателю есть чем дополнить приведенный ряд «педагогических абсурдизмов».

В то же время, хочу подчеркнуть, что уничижение существующей педагогической парадигмы не является самоцелью настоящей работы. Я честно высказываю свою позицию, но как известно, «nobody is perfect», и эта позиция, очевидно, имеет свои слабые места. Буду крайне признателен за любую конструктивную критику, за аргументы в пользу противоположной или просто отличающейся точки зрения. Правда, «интерпретаторов интерпретаторов» прошу не беспокоиться. Есть такая разновидность критиков, собственных взглядов не имеющая, собственных исследований не осуществляющая, способная лишь на то, чтобы ловить блох в текстах неофитов и давить их цитатами из классиков. Есть ли в вашем понимании тот самый «высший принцип», о котором толкует А. Дистервег? Скажи мне, кто твой друг, и я скажу кто ты!..

ЧАСТЬ II. ПРИРОДОСООБРАЗНАЯ МОДЕЛЬ ОБУЧЕНИЯ

Глава 8. Мотивационный тренинг

Здесь мы приступаем к рассмотрению практического алгоритма работы, вытекающего из понимания места иностранного языка в жизни и механизмов его усвоения, изложенных выше. При описании учебного регламента используются понятия «учебный цикл» и «учебный этап». Учебный цикл «привязан» к достижению уровня непроизвольного осуществления определенной формы речевой деятельности (фонетическое чтение, свободное понимание графических текстов, свободное понимание звучащих текстов, синхронный перевод на родной язык, синхронный перевод на иностранный язык), а этап описывает конкретный шаг освоения ее операционального состава.

Выделение мотивационного тренинга в отдельный цикл работы носит весьма условный характер. Мотивация деятельности, личностный смысл происходящего являются основным предметом усилий на всех этапах. В предлагаемой системе обучения любые ситуации, когда нет внутренней мотивации усилий, когда деятельность носит беспредметный и тренировочный (подготавливающий к чему-то потом) характер, просто исключены. Или должны быть преодолены тотчас, если деятельность регламентируется извне учителем и не является предметом собственного интереса ученика.

Непосредственная работа с языком начинается со второго учебного цикла, на котором разворачивается формирование артикуляционно-фонетической базы изучаемого языка. Эта работа должна иметь под собой вполне осязаемую информационную почву — изучаемый предмет. Именно поэтому мы начинаем со знакомства с историей языка, с его звучанием, географией. В этих измерениях язык опредмечивается тотчас, при первом же предъявлении, в то время как в аспектах собственно языковых — фонетическом, лексическом, грамматическом — он не существует для ребенка в принятом, включенном во внутреннее пространство, виде еще очень долго после начала обучения.

В сущности, мы должны осуществить вводный страноведческий и культуроведческий курс, включающий в себя материалы об истории страны и культуры, об исторических личностях, о шедеврах живописи, литературы и музыки. Здесь полезны и уместны видеофильмы, музыкальные фонозаписи, альбомы с репродукциями. Такой энциклопедический мотивационный курс занимает от одного до двух месяцев, что зависит от наличия материалов и подготовленности учителя.

Само собой разумеется, что эта работа ведется на родном языке. На данном этапе обучения использование языка носит подчеркнуто иллюстративный характер. Здесь наш подход значительно расходится с привычной практикой, когда с первой минуты учитель стремится создать «языковую среду». Если мы однозначно избираем в качестве первоочередного ориентира оформление, огранку внутреннего мотива предстоящей работы с иностранным языком, то для достижения этой цели должны выбрать самые действенные средства. Родной язык обладает, безусловно, гораздо большим могуществом для того, чтобы создать в сознании школьника мощную информационную, образно-эмоциональную платформу иностранного языка.

Ошеломленность звучанием иностранного языка при условнокоммуникативной работе быстро проходит, поскольку фонетические тренинги, организуемые в традиции этого метода, совершенно бессодержательны в информационном плане. Удержать десятилетнего и старше ученика исключительно внешней режиссурой урока на познавательной волне, когда нечего познавать, когда действо урока ограничено тренингом, просто невозможно. А средствами родного языка за один месяц мы дадим такой объем культуроведческой, исторической, страноведческой информации, который растянут существующими программами на несколько лет во имя преданности «речевому» подходу в обучении.

Информационный курс насыщается самыми разнообразными материалами и не ограничивается временем урока иностранного языка. Хорошо, если школа, учитель располагают такой подборкой материала, чтобы видеофильм, книга, альбом репродукций, набор открыток, фонотека, специализированная коллекция почтовых марок, значков и т.п. оказались в руках каждого школьника и между ними завязался бы спонтанный обмен таким учебным материалом. Дело учителя — поддерживать этот процесс организационно: отслеживать результативность, отражать изменение эрудированности детей в новой для них области знаний, обеспечивать обратную связь между усилиями и достижениями. Этот мотивационный тренинг должен пересекаться с другими учебными предметами: историей, литературой, географией. В информационном плане актуализируются и приводятся в систему прежде всего те знания о языке, о стране изучаемого языка, о людях, ее населяющих, которые дети могли получить вне школы, вне уроков иностранного языка, через прессу, телевидение, художественную литературу и из прочих источников. Школьный урок как бы наводит лоск, накладывает решающий и вызывающе точный мазок на картину мира, которую пишет сама жизнь на природной палитре сознания ребенка.

Первый месяц широко используются энциклопедические материалы, видеофильмы и фонозаписи с оригинальным звучанием, художественные альбомы на родном языке, а также тексты, снабженные подстрочными переводами.

Интересная информация сделает свое дело, даже если не будет усвоена в соответствии с канонами традиционной методики. Педагогическая цель принципиально другая: поразить воображение, впечатлить, восхитить, открыть новые горизонты мироздания, потрясти необъятностью человеческого многообразия. Вы вдруг опрокидываете привычную школьную парадигму, во главе которой расположены знания, а вместо них коронуете впечатления и переживания, эмоции и чувства. На уроке вдруг восторжествовала жизнь, а не подготовка к ней. Правда, непривычно? «Душа обязана трудиться, и день и ночь, и день и ночь...», — помнится вам, и вы нацеливаете урок на работу души. И вовсе не на то, чтобы запомнить стандартный набор обязательных знаний о стране и ее столице. Вы как бы перелистываете страницу за страницей, давая ученику схватить лишь намеки, лишь зацепки, отдельные черты незнакомой цивилизации, расставляя акценты на отличии, своеобразии, неповторимости изучаемого языка и культуры. Каждый ученик унесет из этого огромного массива и многообразия совершенно разный объем знаний. Но результат будет всеобщим и универсальным: желание разобраться, вникнуть поглубже.

Наше «перелистывание страниц» и «схватывание лишь намеков» произведет в сознании учеников филигранную работу по достижению конкретной, четко обозначенной цели: мотива-хотения иметь дело с иностранным языком. Что, конечно же, невозможно в условиях, когда урок преследует десятки целей одновременно, и когда организуемые для этого процессы носят условно-ценный характер.

Второй месяц открывает интенсивный фонетический курс на основе популярного песенного материала в исполнении ведущих мастеров жанра из стран изучаемого языка. Этот «курс» является одновременно и продолжением первого — мотивационного — учебного цикла, и началом нового — артикуляционно-фонетического. Преобладающий вид работы — слушание (чтение) песен и поэтических произведений со зрительной и семантической опорами (текстом и подстрочным переводом). Мотивирующая сторона происходящего заключается в том, чтобы вызвать всплеск эмоциональной восприимчивости к изучаемому языку. Ученики погружаются в привлекательный культурный контекст, который им близок: ведь в каждой семье слушают музыку. Другое дело, что учитель профессионально обеспечивает более высокий уровень восприятия: строго подбирает высокохудожественный репертуар, обеспечивает понимание смысла песен, делает слушание иностранной музыки полноценным в эстетическом и эмоциональном плане занятием. Эмоциональная привлекательность, зажигательность музыки — языка космоса, языка, который понятен всем народам во все времена, — поставлены на службу дидактическим целям. Хотя, разумеется, получаемый в результате мотивационный накал личностных намерений выходит далеко за пределы дидактической проблематики. Такой урок является частью жизни, внося в нее мощный воспитывающий императив.

Когда позади добрые две сотни самых популярных песенных произведений на изучаемом языке, когда навык идентификации звучащего и графического текста песен уже достиг высокой степени автоматизации, когда «подглядывание в подстрочник» не требует специальных усилий, только теперь появляется новый вид работы над языком. Это пение (или напевание) со звуковым (фонограмма), зрительным (текст песни) и семантическим (подстрочник) ориентирами деятельности. Не следует удивляться, что многие песни окажутся непроизвольно заученными наизусть, что появится интерес к коллекционированию хорошей музыки у тех, кто был ранее равнодушен к ней. Хочу подчеркнуть, что новый вид работы появляется только тогда, когда предыдущий этап полностью освоен, сколько бы времени это не потребовало.

Особая статья — дети станут охотно списывать друг у друга слова песен, хотя мы с вами еще и словом не обмолвились о письме на изучаемом языке. Секрет появления данной способности без специального обучения прост: во-первых, действует перенос навыка письма на родном языке, во-вторых, мы использовали на уроках тексты песен отпечатанные в рукописной форме. Подстрочник же, наоборот, должен быть дан мелкими печатными буквами, наиболее привычным шрифтом, позволяющим считывать слова целостными графическими знаками, узнавая их.

Результатом этапа является эмоциональная встроенность в фонетику изучаемого языка. Ребенку уже нравится звучание иностранной речи, ее ритмика, мелодика. Критерием успешного продвижения на этом пути является появление собственных суждений и позиции по поводу звучания языка в разном исполнении. Среди современных исполнителей, кстати, можно совершенно четко провести линию раздела между нечленораздельным ором или бормотанием и пением с высокой фонетической культурой. Между бессмысленными наборами слов и поэзией высокого вкуса. Если взять американскую песенную культуру, то хорошими образцами культуры исполнения являются Фрэнк Синатра, Элтон Джон, Уитни Хьюстон и многие, многие другие.

Важным признаком правильной работы является и то, что урок не оканчивается со звонком, а благодаря вездесущности и доступности магнитофонной записи, продолжается дома, даже по дороге домой, если ученики имеют плееры. Такая машинка стоит сейчас от ста до двухсот рублей и доступна почти каждой семье, хватает ее на год, а эффективность применения превосходит существующие учебно-методические комплексы в несколько раз. Приобретя вместо одного бесполезного фонозала три сотни маленьких магнитофонов (деньги те же), школа окажется в серьезном выигрыше.

Дав ученику очередное «домашнее задание» в виде фонозаписи на компакт-кассете длительностью в час и соответствующие тексты песен с подстрочником, учитель может быть уверен: такое домашнее задание будет выполнено. Помните, выше формулировалось требование работать на жизнесообразном материале? А если в процесс «пения» оказываются втянутыми родители, то ждите закономерного рецидива познавательного интереса.

Результатом этого — «мотивационного» — этапа работы является появление у ученика нового «актуального информационного пространства» и специализированного познавательного интереса, его обслуживающего. Реальная информационная коммуникация по поводу предмета изучения в нашей модели предваряет коммуникацию средствами иностранного языка. Теперь можно приступить к реализации главной технической задачи второго учебного цикла— к формированию артикуляционно-фонетической базы.

Глава 9. Создание артикуляционно-фонетической базы изучаемого языка

Задача создания артикуляционно-фонетической базы традиционно решается десятками различных приемов работы. В соответствии с изложенным пониманием природосообразности необходимо построить эту работу так, чтобы она была частью полноценной жизнедеятельности ребенка, такой, которую мог бы всерьез, целенаправленно и без специального педагогического энтузиазма осуществлять и взрослый, которая будет восприниматься ребенком как часть жизни, а не подготовка к ней.

Для нашего разговора важно отметить, что традиционно артикуляционно-фонетическая база создается на протяжении всего срока обучения и является частью более общей работы над языком, организованной по принципу «всего понемногу». Хотя в современной методике достаточно давно утвердилась идея «устного вводного фонетического курса», нас не устраивает ни его идеология, ни его реализация. Для нас принципиально важным является то, что на первом этапе мы не занимаемся ничем более, кроме создания артикуляционно-фонетической базы иностранного языка. Все усилия сфокусированы на одной-единственной задаче и продолжаются до полного ее решения в течение года-двух.

В сложившейся практике «устный вводный фонетический курс» — это один-два месяца тренинга, которые дают лишь начала практической фонетики. Другое дело — создание артикуляционно-фонетической базы, что предполагает достижение полной свободы в фонетических аспектах изучаемого языка, сопоставимой с параметрами владения родной речью.

На первый взгляд, это нереалистичный учебный ориентир. Подобный стереотип восприятия обусловлен тем, что артикуляционно-фонетические навыки в сознании нашего методиста-учителя прочными узами связаны с говорением — процессом, который этими навыками опосредован. При этом упускается из виду, что говорение опосредовано артикуляционно-фонетическими навыками далеко не в первую очередь. Информационно-коммуникативный интеллектуальный процесс — вот что такое говорение. Люди, временно утратившие физическую способность говорить, тоже «разговаривают». Именно интеллектуальная часть говорения недостижима для ученика средствами иностранного языка в оковах условно-коммуникативной традиции.

Полная автоматизация чтения вслух — вот практический, совершенно реальный ориентир наших усилий. Вместо того, чтобы делать вид, будто на уроках иностранного кто-то говорит на иностранном, мы фокусируем усилия на чтении с фонетическим ориентиром и подстрочным переводом. Интеллектуальную полноценность процесса обеспечивает содержание текста, и в то же время, в нем есть возможности для артикуляционно-фонетического тренинга, превосходящие любое «говорение».

Таким образом, в отличие от традиционной методики, которая опирается при формировании фонетических навыков на аудирование и условную коммуникацию и реализует эту задачу с помощью многократно повторяющихся упражнений, мы строим работу на основе одного вида деятельности — чтения. Причем чтения только информативных, только интересных и актуальных текстов.

Что легче, научить правильной фонетике на основе условноречевых диалогов, заучивания наизусть и специальных фонетических упражнений в сочетании с элементами теоретической фонетики, или научить правильному фонетическому чтению, не отвлекаясь ни на что другое? Чем отличается фонетически правильное говорение от правильного фонетического чтения?

Я оставляю читателю возможность самостоятельно ответить на эти вопросы.

Конечный результат данного этапа работы — развитая способность читать вслух любой текст на иностранном языке, по сложности не уступающий текстам на родном языке, с которыми ученик справляется без напряжения в информационном плане.

Работа с текстами построена таким образом, чтобы в общем процессе доминировала его информационно-эмоциональная сторона. Для традиционного обучения реализация такого подхода немыслима в силу противоположных устремлений и отсутствия соответствующего технологического инструментария. Для того, чтобы задача предстала перед учителем и учеником в «решабельном» виде, нам потребовалось «расщепить» техническую — навыковую — часть чтения иноязычного текста на составляющие элементы и выстроить их в генетической последовательности, чтобы учащийся имел дело только с одной технической трудностью в каждый момент учения. При этом требование операциональной и мотивационной целостности деятельности выполняется с помощью учителя и технических средств. Учитель постоянно достраивает деятельность до состояния полноценного информационного процесса. Ученик при этом врастает в развитую деятельность учителя. Весь вопрос — как?

В общем виде, применительно к уроку иностранного языка, это выглядит следующим образом.

Учитель:

 приносит на урок интересные, актуальные тексты (что делает урок полноценным в информационном плане);

 предпринимает все необходимые действия, чтобы осуществлялся полноценный информационный процесс;

 показывает ученику строку, слово в тексте, которое звучит сию минуту;

 обеспечивает фонетически правильное звучание текста (читает сам, или включает в урок звучание фонозаписи с приемлемой фонетикой), при этом оказываются задействованными природные речевые автоматизмы, в частности, — непроизвольная артикуляционная моторика, сопровождающая аудирование. Чтобы включить этот природный непроизвольный процесс в наш технологический расчет, требуется привлекательное звучание, привлекательный текст, а не то убогое звучание, которое ученики из-под палки учителя устраивают друг другу условно-речевыми упражнениями;

 обеспечивает понимание текста — снабжает его подстрочным переводом и другими средствами семантизации (вот откуда интеллектуальная полноценность урока).

Что же делает ученик?

 наблюдает процесс, осуществляемый учителем;

 пытается встроиться в информационную сторону процесса — уследить за смыслом, содержанием читаемого текста;

 осваивает операцию отождествления звучащего текста с его графическим эквивалентом, при этом старается схватывать смысл по подстрочнику (буквально через пару уроков тренинга видящий английский текст второй раз в жизни ученик способен самостоятельно двигаться по тексту одновременно со звучанием — следовать за фонетическим ориентиром);

 автоматизирует идентификацию звучащего текста с графическим и его переводом одновременно, переводит этот процесс в низкоэнергетичный режим (когда это делается с легкостью);

 учится распознавать в тексте «подводные камни» — фонетические трудности, сопоставляет их с правилами чтения;

 пытается читать вслух одновременно с учителем (со звуковым ориентиром деятельности — голосом, звучащим с магнитофона);

 автоматизирует собственное чтение;

 оттачивает с помощью учителя фонетические и артикуляционные нюансы чтения на изучаемом языке;

 много читает вслух на изучаемом языке, добиваясь полной легкости и непроизвольности артикуляции;

 на всех этапах работы понимает текст благодаря подстрочнику;

и так далее.

Во-первых, мы не отвлекаемся ни на что другое, а прицельно работаем над постановкой артикуляции, что быстро снимает многие фонетические трудности.

Во-вторых, в 9—10 лет речевой аппарат и речевая кора уже хорошо развиты, но еще обладают значительной гибкостью, что позволяет формировать артикуляционные навыки в оптимальном психофизиологическом режиме. Кроме того, к 9—10 годам навык чтения на родном языке уже достаточно автоматизирован для того, чтобы легко, в идеале — непроизвольно, считывать подстрочник, соответственно, понимать иноязычный текст, с которым идет работа.

В-третьих, артикуляционная плотность урока, заполненного громким чтением, сочетающимся со «звуковым ориентиром», превосходит любые другие формы организации урока.

В-четвертых, благодаря чтению с подстрочным переводом интерес к уроку поддерживается не ценой виртуозной (чаще — примитивной) режиссуры, а содержанием текстов, понимание которых гарантировано.

Как видно, учитель восполняет недостающие операции в составе деятельности. Все это время ученик включен в информационный процесс, при этом происходит эволюционное, для ученика незаметное, врастание, вхождение ученика в техническую сторону процесса — осваивается фонетическое чтение во всех артикуляционных тонкостях.

Все дальнейшее движение в освоении иностранного языка будет построено на том, что наш ученик способен бегло, без напряжения и с хорошим качеством артикулировать тексты любой фонетической сложности. «Фокус» заключается в том, что достижение уровня непроизвольного артикуляционно-фонетического реагирования на графический текст означает, что дальнейшее освоение языка будет опираться на могущественного союзника, свившего гнездышко не где-нибудь там, или там, а здесь — во внутреннем интеллектуальном пространстве нашего ученика — в его памяти, моторике, представлениях. Теперь любой графический текст, увиденный учащимся, сходу, без специальных усилий, материализуется движениями артикуляционного аппарата и звучанием. Иные способы обучения, практически все, известные в отечественной методике, к непроизвольному артикулированию даже не приближаются.

На основе экспериментов и экспертной оценки технологии работы я утверждаю: независимо от возраста обучаемых (исключая детей до девяти лет, которых мы принципиально не учим по причинам, изложенным ниже), независимо от специфики конкретного иностранного языка, независимо от конечных целей обучения в течение примерно двух лет в рамках существующих учебных планов может быть достигнуто качество фонетических навыков, адекватное уровню студента языкового факультета третьего года обучения.

Понимаю, что многие, даже опытные педагоги усомнятся в сказанном. Существующая практика, казалось бы, не дает и малейшего повода для подобных ожиданий. Мой собственный оптимизм опирается на эксперименты, осуществленные в Благовещенске, но я менее всего склонен апеллировать сейчас к экспериментальным данным. Когда обоснование тонет в теоретических рассуждениях, а смысл доказываемого отстоит от общепринятого на десятые доли, то тогда научный эксперимент крайне необходим. А если все лежит на поверхности? Традиционный учебный процесс преследует множество общеязыковых и общепедагогических целей одновременно. Мы же концентрируем учащегося исключительно на фонетическом аспекте и не транжирим его время и силы на попытки решить одновременно несколько задач, таких, как научиться говорить, понимать, пользоваться словарями и справочниками, интерпретировать грамматические конструкции и т.д. Даже отдельно взятые эти задачи при традиционном обучении для подавляющего большинства школьников абсолютно нерешаемы в отведенное время. Вместо принципа «всего понемногу» мы реализовали принцип «ключевого решения», каковым в нашей модели и является достижение непроизвольности каждого очередного этапа формирования речевых навыков, начиная с артикуляционно-фонетического. В сущности, мы реализуем две стратегии одновременно: создаем «зоны роста», раскрученная динамика которых впоследствии «тянет» на себе другие аспекты речевой практики, и создаем «зоны непроизвольности», которые ложатся в фундамент общей работы. Мы как бы приращиваем один полностью автоматизированный фрагмент навыка к другому, получаем полностью автоматизированное «нечто» большего «размера», и вновь приращиваем к нему новый фрагмент, доводя до полной непроизвольности «увеличившуюся» функцию.

У нас все прозрачно на уровне здравого смысла: если артикуляционно-фонетические навыки есть функция от затраченного времени, напряженности мотивации, фокусировки усилий, качества эталонов и ориентиров деятельности, например, и если совершенно очевидно на уровне парных сравнений, что в каждом из параметров мы имеем показатели лучше, то ясно: наш результат будет существенно выше имеющегося.

Я часто встречаюсь с учителями и никогда не упускаю возможность использовать аудиторию в качестве группы экспертов. В том числе, всегда задаю вопрос: если в течение двух первых лет обучения вы не будете обременены ничем, кроме отработки фонетического чтения, то можно ли достичь массового результата, сопоставимого с фонетикой студентов третьего курса инфака? Еще ни разу учителя не сказали «нет».

Полное снятие артикуляционно-фонетических трудностей является целью второго цикла обучения, который завершается соответствующим экзаменом: наш ученик должен свободно и фонетически правильно читать тексты на иностранном языке любой сложности на уровне, который он обнаружил бы при чтении подобного текста на родном языке. При этом мы не используем какие-либо специальные учебные тексты, а берем первый попавшийся журнал, книгу, газету. Разумеется, что каждый текст должен быть снабжен подстрочным переводом, даже на экзамене, как и в любой точке обучения мы последовательно избегаем каких-либо дефектов информационной стороны происходящего. По этой же причине мы никогда не читаем дважды одно и то же, не имеем дела с примитивными специально-учебными текстами и т.д.

Способом контроля работы школьников, начиная со второй четверти первого года обучения, становятся словарные диктанты. В качестве материала для них используется лексика тех самых, зачастую полюбившихся, песен, а позднее — текстов, на основе которых идет артикуляционно-фонетическая работа. Процедура диктанта весьма консервативна и не должна варьироваться. На всех этапах второго (артикуляционно-фонетического) цикла обучения на каждом уроке учитель (или лучше — магнитофон) в быстром темпе диктует сто слов (выражений) на изучаемом языке, а ученик должен записать их перевод на родном языке. Первые полгода-год правильнее будет пользоваться бланком, на котором текст диктанта уже напечатан и остается только вписать перевод в нужную строку. Это, в некотором роде, «диктант со зрительной опорой». Если бланковый вариант реализовать сложно в силу технических и материальных проблем, то можно обойтись без печатной основы. Диктант формирует специализированное внимание к подстрочнику и способствует тому, что словарь «мгновенно узнаваемых и понимаемых слов» быстро растет. При этом ученик все реже обращается к подстрочнику во время чтения.

Здесь разворачивается интересный процесс: присутствие подстрочника оперативно вытаскивает из памяти готовый образ предмета, процесса или состояния, означаемого иностранным словом. Тонкость, которую должен учесть учитель, заключается в следующем. Чтобы иностранное слово корреспондировало непосредственно со своим образно-смысловым эквивалентом, а не через посредника — слово на родном языке, необходимо соблюсти по меньшей мере два условия.

Первое. Навык чтения на родном языке должен быть непроизвольным, когда значение считывается без артикуляции. Конечно же «считывание без артикуляции», это понятие относительное. Чтобы смоделировать профессиональное представление о таком чтении, я предлагаю следующую понятийную модель: то, как мы «читаем» взаимодействие окружающего предметного и своего собственного внутреннего мира, и есть прообраз оптимального — природосообразного — чтения книг и слов. Не все свои мысли, впечатления, переживания, ощущения мы проговариваем, не все предметы, которые видим, называем их именами. Тем не менее, адекватно реагируем на происходящее, принимаем верные решения.

Второе. При работе с подстрочником необходимо постоянно акцентировать внимание учеников на иноязычном тексте и «отрывать» его от подстрочника. Важную роль играет в этом плане словарный диктант, кроме того, учитель может управлять этим процессом. Инструментом подавления артикулированного чтения подстрочника является акцентированное на данном этапе артикулирование иностранного текста.

При правильной работе с ним, подстрочник моделирует полноценный интеллектуальный процесс. Учащиеся работают комфортно, врабатываются, перестают замечать время. Утомление и скука на таком уроке — большая редкость и требует особых усилий учителя. Кстати сказать, наш способ работы трудно испортить, он обладает высокой дуракостойкостью. Достаточно сохранять простейшую структуру урока, использовать только интересный и привлекательный содержательный материал, и не тащить отовсюду «все лучшее». В сравнении с творческим продираннем «сквозь тернии к звездам» предлагаемый алгоритм настолько прост, что с его помощью учитель физики достигнет в английском лучших результатов, чем дипломированный филолог, оставаясь в традиционном русле. Это обусловлено легкостью и очевидной эффективностью наших действий. Представьте, как это происходило бы на классическом уроке: пока бы мы рылись в словаре, пока бы встраивали добытое значение в контекст, песня (рассказ) улетела бы далеко вперед, ее очарование исчезло бы, не успев возникнуть, и т.д., и т.п.

В нашем случае предметная актуализация в сознании того или иного образа, значения, следовательно, будет происходить как через ассоциативную матрицу родного языка, так и через новое, только еще формируемое психо-семантическое пространство иностранного языка, но с неизменным качеством: в составе высокопривлекательного, эмоционально насыщенного процесса, к которому всегда хотелось бы вернуться вновь.

Механизм высокой продуктивности использования подстрочника строится на том, что автоматическое считывание подстрочника на родном языке, сформированное еще в начальной школе, почти синхронно с произвольным считыванием на изучаемом языке, даже опережая его, тотчас актуализирует в сознании смысл и образ каждого конкретного слова в адекватной контексту форме. Благодаря этому оперирование иностранным словом в любой точке текущего процесса слушания, чтения, идентификации звучащей и графической форм, понимания, связано с его семантическим, контекстуальным полем и его предметно-образной формой. У нас нет ни секунды «беспредметного» обращения с иностранным словом, когда ученик, например, его считывает, но не понимает, или понимает, но не может вписать в контекст произведения. Вместо линейно-логических поисков локального смысла возникает эффект прямой идентификации иноязычного слова с его значением, более того, с его образом. При этом значение может быть представлено в сознании как в образной, как в абстрактно-понятийной, так и в эмоционально-чувственной форме. В сознании доминирует осмысление и переживание произведения в целом, информации в целом, а не трудностей по ее расшифровке с помощью словаря и грамматических правил, то есть, происходит целостный интеллектуальный процесс, где есть место и логике, и фантазии, и интуиции, а не его жалкий линейно-логический суррогат.

Благодаря «безразмерности» урока, а также тому, что каждый ученик получает в качестве задания свою — отдельную и не такую как у всех — фонозапись, с приложением печатных текстов, благодаря тому, что в дальнейшем разворачивается спонтанный обмен кассетами между учениками, говорить, например, о 200 песнях к концу второй четверти — дело реальное. Этот «этап работы» при наличии песенного материала может продолжаться еще очень долго сам по себе без затрат учебного времени, требуя от учителя минимальных организационных усилий: поддерживать фонотеку и постоянно стимулировать оборот записей.

Адепты «воспитывающего обучения» нас укоряют: почему музыка легкая, а не классическая? Отвечаю: язык классики — язык для них «иностранный». Когда речь идет об одном отдельном ребенке, растущем в полной изоляции от масс-медиа в композиторской семье, где ежедневно звучит классическая музыка, то для этого ребенка язык классики — родной язык. Для остальных же это еще одна трудность — понимать стилистику серьезной музыки, которая может быть преодолена ценой длительных и осторожных усилий. Свидетельством бесплодия классического и «условно-музыкального» (упражнений) репертуара в воспитательном процессе служит почти ненависть большинства учеников музыкальных школ к музыкальным занятиям, где названый репертуар занимает до 90 процентов содержания.

Базой для освоения иностранного языка может быть только родной, хорошо освоенный язык повседневного общения. Так и в музыке — родным музыкальным языком большинства наших детей является язык популярной, привычной, ежедневно транслируемой музыки. Ваше учительское дело — принести на урок лучшие образцы современной музыки, а уж в процессе общения с ней школьник постепенно вырастет до общения с мировой классикой. Пока же музыкальная классика ему не по зубам, как и классика литературная. И взрослые не все слушают Чайковского или Баха, читают Толстого или Стейнбека. Предлагать им классику все равно, что грудного младенца потчевать свиной отбивной. Когда-нибудь это поймут и наробразовские верхи.

Как правило, на этом этапе по собственному почину школьников разворачиваются спонтанные обмены дидактическим (песенным) материалом и самостоятельная работа с ним, влияющая на успешность в словарных диктантах. И если учитель станет отслеживать не абсолютные достижения, а их динамику, когда хорошая оценка выставляется за прирост индивидуального результата, то рано или поздно каждый ученик начнет стремиться к тому, чтобы сделать шаг вперед. С помощью оценки «изменения состояния» у него активно формируется мотивация саморазвития и складывается способность к самоуправлению и автономности. В результате мы можем получить ученика, выполняющего «домашнюю работу» не получая домашних заданий.

Начиная со второй четверти, практикуются домашние задания в виде видеокассеты с записью хорошего фильма с титрами, но без звукового перевода. Если нет титров (которые мало используются в нашей стране), текст перевода выдается отдельной брошюркой, и воля самого ученика — прибегнуть к нему или положиться на смысловую догадку. Иногда при осмыслении этого приема работы учитель испытывает сомнения: сможет ли ребенок десяти лет одновременно отслеживать перевод и сюжет? Если фильм новый и незнакомый, сюжет динамичный и увлекательный, то искреннее стремление быть в курсе событий послужит достаточной причиной, чтобы освоить процесс просмотра фильма «с подкадровым переводом». А если фильм скучен, смотрен не единожды, то не следует ожидать энтузиазма, а стало быть, и успеха.

После двух-трех фильмов появляется своего рода навык, который обеспечивает вполне комфортный процесс просмотра. А после десяти ученик без труда идентифицирует реплики героев с текстом перевода. Маленький технический нюанс подготовки таких материалов заключается в том, что расположение текста на листе должно соответствовать ритмике диалогов. Удивительно, как легко ученики втягиваются в «видеотренинг» такого рода. И еще. При просмотре видео дети нередко стопорят машину и отматывают пленку назад, чтобы заново посмотреть фрагмент, который показался не очень понятным. Они и здесь станут делать так же. Так что не судите об этом приеме работы до того, как попытаетесь применять его в течение хотя бы месяца.

Как правило, уже через полгода работы наши ученики, ни минуты не занимаясь языком в «методическом» смысле, не делая специальных попыток, например, научиться читать, уже достаточно легко, правильно и бегло читают. У них не вызывает затруднений просьба напеть популярную мелодию, держа слова песни в руках, прочесть вслух страничку-две текста. Теперь-то и появляется почва для того, чтобы исследовать фонетический строй языка, актуализировать знания, усвоенные в непроизвольной и неосознаваемой форме (как при усвоении родного языка ребенком, растущим среди правильно говорящих людей).

После того, как мы провели детей через широкий культурный пласт, через насыщенный эмоциональностью песенный контекст, учитель концентрирует усилия на исследовании фонетического строя языка, осознании основных правил чтения. На этом этапе нам нужны все те же тексты с актуальным содержанием и подстрочным переводом, в том числе тексты песен, фонозаписи, учебник или справочник, где даны основы фонетики и плакаты с лаконичным изложением правил чтения и произношения.

Исследование особенностей фонетического строя изучаемого языка организуется на основе оригинальных записей его носителей (если класс не готовится к поступлению в Дипломатическую академию, можно обойтись записями голоса учителя). По-прежнему используются высокохудожественный песенный репертуар с отчетливой артикуляцией. Теперь можно работать с прозаическими текстами с подстрочником и звуковым (фонетическим) ориентиром. Следите за тем, чтобы в информационном плане тексты соответствовали интересам школьников. Простейший критерий отбора материала — использовать то, что они любят читать на родном языке, или чем интересуются. Уместный совет для данного этапа работы, не поддаваться сомнениям относительно того, что фонетика пения значительно отличается от фонетики нормативной. Фонетика хорошего пения соответствует нашим скромным намерениям, а в эмоционально-мотивационном плане пение создает для учебного процесса оптимальные условия. Особенно в плане предметности и жизнесообразности. Мы ведь песни своего детства поем всю жизнь. Теперь будем петь и английские (немецкие) тоже.

Каждое фонетическое явление исследуется по одному алгоритму: произношение — показ — узнавание — автоматизация узнавания — объяснение — интеграция с интуитивной Моделью фонетической системы языка. Последняя ступень, в сущности, предмет работы в вузе, зато все предыдущие организует школьный учитель. Все фонетические нюансы — предмет нашего исследования — должны быть последовательно извлечены из речевого потока: перед глазами учащихся текст с подстрочным переводом, в нем выделены (подчеркнуты или напечатаны жирным шрифтом) те места, где встречается изучаемое в данный момент фонетическое правило. Учащиеся должны пронаблюдать в речевом потоке, как оно звучит, это место, какие бывают варианты произношения. После показа конкретного фонетического явления в течение, скажем, недели, следует тренинг узнавания — ученики подчеркивают слово- или буквосочетание, где встречается нужное фонетическое явление. При этом исследуются один за другим только те фонетические феномены, знание и понимание которых имеет значение для развития навыка фонетического чтения.

Формализованное описание — правило — присутствует в течение всего периода его изучения в виде плаката с пояснениями на родном языке, причем плакат должен содержать иллюстративно-символическую часть и пояснительную. Первая играет роль знака, взглянув на который ученик тотчас вспоминает смысл правила, а вторая постепенно исчезает из пользования, выполнив свою миссию.

После знакомства с фонетическим феноменом плакат в «знаковой» форме остается в поле зрения до полного его освоения. Следует спокойно относиться к тому, что на стенах будут висеть до двух десятков фонетических «знаков» одновременно. Не стоит менять место их расположения, чтобы ученик мог мгновенно отыскать нужное взглядом всякий раз, когда будет возникать потребность. Каждый ученик работает со «своим» плакатом (знаком), на котором проиллюстрирована его индивидуальная фонетическая проблема, указанная учителем. Плакаты могут быть заменены или продублированы карточками открыточного формата, которые учитель кладет перед учащимся в случае идентификации проблемы в его произношении. Иногда есть нужда в том, чтобы создать знак, обозначающий проблему, прямо на глазах у ученика. Ярким фломастером учитель пишет или рисует опорный конспект правила на чистой карточке, кладет ее перед школьником и движется дальше. Работа над проблемой ведется до полного ее исчезновения.

Другой эффективный прием индивидуальной работы с учеником по поводу конкретной произносительной трудности в сложных случаях — подчеркнуть фломастером в тексте, который предназначен для работы в ближайшее время, все места, где данная трудность встречается. Это позволит ученику мобилизоваться всякий раз при встрече с «трудным местом».

Перед учеником не должно быть более одной проблемы одновременно. Именно поэтому мы обратились к формальным аспектам фонетики только после того, как автоматизировались процессы идентификации звучащего текста с графическим эквивалентом и значением. После того, как пройдены основные фонетические сюжеты, имеющие ключевое значение для правильного чтения вслух, учитель может запланировать другие разделы фонетики для изучения на факультативных занятиях. Каждый язык имеет в этом плане свою специфику, поэтому учитель должен распределить курс фонетики на части для обязательного и факультативного изучения. Следует превозмочь стремление изучить как можно больше. Общеобразовательная школа не филиал факультета иностранных языков, а в плане практического владения языком практические занятия и прагматичные знания играют роль куда более значимую, чем экскурсы в теорфонетику.

На этом этапе работы, примерно в середине первого года обучения, основным приемом работы является чтение про себя с фонетическим и семантическим ориентирами. Используются художественные тексты с развитым сюжетом, снабженные подстрочным переводом и фонозаписями. Технический ориентир учителя — автоматизация узнавания фонетических нюансов, правил, особенностей произношения, присущих изучаемому языку. Учащийся следует по тексту за звуковым ориентиром и подчеркивает карандашом звукосочетания (буквосочетания), которые являются предметом текущей работы. Можно дать всем ученикам одно общее задание, но очень быстро, в связи с тем, что они в разном темпе осваивают материал, перед каждым оказывается карточка с его индивидуальным правилом-заданием.

Учитель ходит по классу и наблюдает за работой, при этом фиксирует в. рабочей тетради проблемы каждого. Когда ученик пропускает феномен, который должен был быть зафиксированным, учитель подчеркивает его в ученическом тексте своей рукой цветным фломастером. Успешность работы оценивается по способности «видеть» в тексте нужное фонетическое явление. Достаточно длительный тренинг узнавания формирует базу для аналитического осмысления фонетической системы изучаемого языка. Постепенно у детей возникает ее целостное восприятие, к чему, собственно, мы и стремились. Именно поэтому мы временно приостановили активно-артикуляционный тренинг, который своей энергоемкостью мог препятствовать слиянию дискретных фонетических впечатлений и догадок с формальным описанием фонетики в единую систему.

Учитель не должен форсировать прохождение тех или иных этапов работы. Каждый ребенок в свой срок достигает готовности сделать следующий шаг. Учитель ведет соответствующую «бухгалтерию» — в своей рабочей тетради фиксирует точное положение каждого ученика в «списке фонетических проблем». Если он без напряжения распознает заданный фонетический аспект изучаемого языка в тексте, предъявляемом одновременно в графической и звуковой форме, то он готов к работе со следующим фонетическим объектом. При точном следовании нашему алгоритму без каких-либо реверансов в пользу условной коммуникации или собственных убеждений, большинство ребят к концу первого года обучения успешно осваивают основные фонетические тонкости, обеспечивающие процесс чтения. Все «подводные камни» текста перед ними как на ладони. Их ведь не так много на самом деле. Теперь мы можем последовательно, по мере готовности, одного за другим переводить учеников на следующий этап работы артикуляционно-фонетического цикла.

Часто бывает, что учитель негативно воспринимает жесткий алгоритм работы и усматривает в нем ограничение его творческих порывов. Дело в том, что сложившееся понимание творчества предполагает «творческое» компилирование приемов и методов, надерганных отовсюду. Все лучшее из системы Петрова, все лучшее из системы Иванова, а результат прежний. И полное непонимание того, что создаваемый учебный комплекс должен обладать внутренней системностью, отвечающей системности человеческого восприятия. А это область знаний, а не спорадического творчества.

А что до творчества, то никакая его степень не может покрыть невежество и заменить компетентность. Ибо творчество, которое не базируется на знании природы ребенка, таковым не является, а представляет собой винегрет всевозможных советов, приготовленных на «методической кухне». Это вовсе и не творчество, как сказал бы Зощенко, а «гладкое место». В переводе на научный — банальная эклектика, которой как слабостью желудка, страдают столько умных и подлинно творческих учителей.

Кстати сказать, массовая методическая литература буквально переполнена такими «творческими» профанациями. Например, условно-речевым упражнениям посвящены сотни методических поэм, но уже только по той причине, что условная деятельность в подавляющем большинстве случаев лишена внутренней мотивационной основы, в представлении здравомыслящего человека всякое, самое творческое ее обыгрывание остается профанацией.

Следующий этап — чтение вслух (полушепотом) со звуковым (фонозапись) и семантическим (подстрочный перевод) ориентирами. Полушепотом читают все, в полный голос — по очереди, например, цепочкой. Учитель осуществляет индивидуальный контроль за произношением, при этом использует все приемы предыдущих этапов.

Предшествующая работа «посадила» в сознание каждого ученика внутреннего «учителя фонетики», который также участвует в этой работе. Для нас этот — внутренний — учитель куда важнее, чем самые виртуозные методические усилия. В норме наблюдение совершенной деятельности взрослого создает «внутреннего учителя» в любом виде деятельности. Этот естественный, природосообразный феномен свойствен даже животным.

На этом этапе ученики читают оригинальные тексты со звуковым ориентиром и подстрочным переводом. Звуковой ориентир — это свободное выразительное чтение учителя, предпочтительнее — носителя языка, записанное с темпом до 120—130 слов в минуту. Подстрочный перевод — значение слова в тексте, напечатанное (подписанное) мелким шрифтом под каждым иностранным словом — непременный атрибут учебной работы. Требуется примерно от пяти до восьми повторов перевода каждого нового слова в подстрочнике, после чего оно, как правило, усваивается.

Уроки имеют предельно простую структуру. Из сорока пяти минут пять используются на словарные диктанты, состоящие из ста слов прочитанного текста, и сорок минут — это чтение со звуковым ориентиром. Внутри этапа отслеживается определенная последовательность формирования навыка: первое время ученик следует глазами или пальцем по тексту за звуковым ориентиром, через некоторое время он уже наверняка может уследить за текстом одними глазами, затем — чтение полушепотом вместе с диктором, и вот он уже читает вслух одновременно с диктором. Обратите внимание, этот этап начинается в недрах предыдущего, все этапы совместимы друг с другом в реальном времени, что дает возможность каждому ученику работать на своем, не форсируя события и не ожидая отстающих. Для этого не требуется какая бы то ни было «уровневая дифференциация», преемственность этапов продиктована внутренним строением деятельности, поэтому ученик делает шаг за шагом, подчиняясь своему ощущению, а не дирижерским взмахам учителя. Он объективно может быть только на том этапе, для которого созрели его навыки. Управление процессом учения опирается на самоотчеты учащихся и точную диагностику состояния навыка.

Как и при обучении родному языку, ученик постепенно «врастает» в чтение диктора. Тонкость перехода от следования по тексту к самостоятельному громкому чтению заключается в том, что для того, чтобы произнести фразу одновременно с диктором, необходимо забежать глазами вперед звукового ориентира, самостоятельно сформировать ее артикуляционную модель, и лишь после такой подготовки ученик может произнести ее вместе с диктором. Звуковой ориентир плавно и органично подводит ученика к самостоятельному чтению. И надо сказать, что внутренняя логика этого приближения — точный слепок с естественных процессов созревания родной речи. Мы движемся по тропинкам, созданным природой и проторенным индивидуальной историей жизни.

Учитель ходит в это время по классу от ученика к ученику и просит каждого читать вслух вместе с диктором в течение одной- двух минут, при этом тщательно фиксирует ошибки, качество деятельности и немедленно показывает ученику наиболее явные ошибки, держа в поле его зрения авторучку с ярким цветом и отмечая коротким штрихом (галочкой) каждую ошибку. Можно двигаться фломастером впереди звучащего текста и пропедевтически фиксировать внимание ученика на его «дежурной» фонетической трудности, тем самым мобилизуя его усилия. То есть, что очень важно, вы не ловите ученика на промахах, а деликатно способствуете тому, чтобы их не было.

Как и при обучении грамоте в начальной школе, оценивается не соответствие навыка той или иной норме, программе, стандарту, ожиданиям и чему бы там ни было, а любое изменение к лучшему у каждого ученика. Ученик получает положительную оценку в том случае, если число ошибок стало меньше, чем в прошлый раз, или, например, он наконец-то научился не совершать конкретную ошибку. В течение одного урока учитель может успеть проконтролировать и оценить каждого от двух до пяти раз. В «зачет» идет всегда лучший результат. Таким образом, с помощью немедленной обратной связи: «ошибка — действие», и с помощью непрерывного мониторинга успешности, у школьника вырабатывается самоконтроль и устойчивое стремление к росту. Абсолютные достижения детей не имеют значения. Если сильный ученик долгое время остается на одном уровне, не продвигается, это значит, что он в общеклассной «табели о рангах» может оказаться ниже самого «слабого» одноклассника. Итоговой оценкой за контрольный период (неделя, месяц, четверть, полугодие, год) является ранговое место ученика в классе, зависящее от того, насколько быстро тот преодолевает ошибки. Так и говорим: «Первый ученик месяца — Саша К., который в прошлом месяце делал в среднем двадцать две ошибки за минуту чтения, а теперь не выходит за пределы пятнадцати. На последнем месте Вовочка, который никак не сдвинется с отметки в шесть ошибок».

Опасаться, что сильные ученики, оказавшись в нижней части «табели о рангах», будут переживать это как большую неудачу, нет никаких оснований. Опыт показывает, что эти ребята быстро догадываются, в чьих интересах и для кого устраивается такая игра. Здесь мы преодолеваем один из важнейших недостатков традиционного обучения, когда способные дети были вынуждены сидеть в ожидании, пока подтянутся остальные. Наша система оценки побуждает ребенка непрерывно двигаться вперед относительно собственных же достижений и быстро выводит наиболее успешных в автономный режим работы. В то же время, ученики, имеющие объективные трудности, не сидят в позиции хронических отстающих, а напротив, зачастую оказываются в роли лидеров, что дает им шанс полюбить «вкус победы».

Постоянный мониторинг фонетических умений выявляет наиболее типичные ошибки. Они подвергаются специальному разбору в течение пяти минут раз в две недели, в момент, когда ученики готовы на них сосредоточиться. Учащимся даются наиболее очевидные способы их преодоления, а сама ошибка, имеющая массовый характер, выносится на обозрение с помощью лаконичного плаката, постоянно висящего на стене. Но индивидуальные ошибки, устойчиво преследующие одного-двух учеников, никогда публично не разбираются. Это предмет индивидуальной работы, обычно с глазу на глаз. Ученику дается алгоритм преодоления ошибки, в тексте для предстоящего чтения маркером обозначаются места, где данная конкретная трудность его подстерегает. Это и есть тот самый «педагогический такт», о котором так хорошо написал Макаренко. Результат всегда стопроцентный, если, учитель не хватается сразу за все ошибки, а только за одну, чтобы ученик пережил чувство успеха.

В работе может быть одновременно только одна трудность, учитель и ученик берутся за следующую лишь после полного преодоления предыдущей. Имея перед глазами текст, в котором высвечены его трудные места, ученик быстро преодолевает конкретную ошибку, и его можно ориентировать на другую проблему.

Тексты для чтения никогда не повторяются. В содержательном отношении это полноценные, законченные произведения или научно-популярные статьи, которые наверняка вызовут у ребят живой интерес, будучи предъявленными на родном языке. Существующие учебники данному критерию, разумеется, не соответствуют, поэтому безболезненно могут быть исключены из обихода. Мы печемся о программе, или об ученике? Если о нем, то существующие учебники далеки от живого, думающего школьника настолько, что требуется вся эта методическая эквилибристика, чтобы удержать минимальный к ним интерес. Тот факт, что за последние годы появилось множество новых, в том числе альтернативных, учебных пособий, ничего не значит. Учитель по-прежнему судит о новом учебнике, сравнивая его со старым. Новый, как правило, смотрится выигрышнее. А сравнивать надо совершенно другое, то, насколько тот или иной учебник совпадает с природными свойствами человека в целом, а в частности, насколько гибкую стратегию сочетания со свойствами каждого конкретного ученика он предлагает. По этому критерию хорошо иллюстрированные учебники для «новых русских» столь же далеки от ребенка, как и старые.

Реальное языковое пространство образует та иностранная литература, которую наши дети читают пока еще с помощью или на родном языке. Эта книжная полка вкупе с теле- и радиопрограммами, с видеопродукцией на иностранных языках и есть наш главный жизнесообразный и природосообразный учебник, пользование которым мы и организовали с помощью предложенного технологического решения на данном этапе, сумев «ухватить» его малую толику.

Инструментальная часть этого технологического решения сводится к использованию фонетического ориентира и подстрочника. Когда методисты возражают против подстрочника, они подразумевают множество проблем, связанных с его использованием. Действительно, первое время считывание одновременно двух строк — оригинала и его перевода — вызывает некоторые трудности, связанные с расщеплением внимания, но эта проблема быстро преодолевается благодаря тому, что мы читаем особым образом: с фонетическим ориентиром.

Иногда звучат предположения о возможном интеллектуальном иждивенчестве при таком способе работы, мол, привыкнет к легкой жизни. Такое опасение свойственно людям особого склада, для них только та «звезда», что достигнута «сквозь тернии», а если с легкостью и удовольствием, то это как бы и не звезда. Им непременно нужен труд, без которого «не выловишь и рыбку», но это обязательно скучный труд, а если он в радость, то это как бы и не труд... Для них чтение — процесс линейной расшифровки графических знаков, а если это «мгновенное узнавание слова» как одного большого знака, то это как бы и не чтение вовсе.

Так и хочется напоминать на каждой странице: психофизиологический механизм чтения совершенно иной. Взрослый читает слово, а иногда и группы слов, как один большой знак, который считывается мгновенно. Лишь новое, незнакомое слово требует нерационального способа чтения — по буквам и слогам. Поскольку словарь мгновенно узнаваемых слов родного языка уже достаточно широк, чтение подстрочника не является значительной проблемой, как это может показаться на первый взгляд методисту, думающему штампами: «зона ближайшего развития», «ведущий вид деятельности», «подростковый кризис», «условная коммуникация», «дети тупые» и «чтение по слогам».

Благодаря звуковому ориентиру — звучащему голосу учителя или диктора — нет необходимости в том, чтобы расшифровывать каждое слово по буквам. Его звуковой образ дается сразу в готовом и совершенном виде, он же непроизвольно «прокручивает» в речевом аппарате свою артикуляционную модель и в результате у учащегося быстро расширяется словарь мгновенно узнаваемых иностранных слов. Что касается русских слов, то не случайно я категорически против раннего, еще в начальной школе, обучения иностранному языку. Для того, чтобы успешно реализовать природосообразную модель обучения, надо, чтобы у ребенка был хорошо развит навык чтения на родном языке. Кстати сказать, детей именно с такой подготовкой становится все больше, поскольку наш способ обучения чтению в начальной школе распространился достаточно широко и по всем объективным критериям эффективности опережает все другие системы обучения.

По-прежнему на каждом уроке «работает» словарный диктант. Эта процедура дает результаты, когда становится обыденной частью урока. Здесь будут неуместны любые методические излишества. Вы раздаете текст диктанта, оформленный бланком, энергично диктуете сто слов на иностранном языке, оставляя паузу настолько маленькую, чтобы ученик едва-едва мог успеть записать перевод на родном. Лучше всего, если словарный диктант заранее записан на магнитофонную ленту следом за текстом. В этом случае не потребуются специальные «оргмоменты», и наш школьник после двух-трех заминок приучится к дисциплине этой процедуры.

Само собой разумеется, что в словарном диктанте используется только та лексика, с которой дети работали на уроке. Обратите внимание на следующее: в первый год обучения словарные диктанты проводятся в конце каждого урока. Начиная со второго года и до тех пор, пока в них есть необходимость, они проводятся в начале каждого урока по материалам предыдущего, что позволяет мобилизовать ресурсы долговременной памяти и формирует установку на отсроченный результат. Отличие диктанта на этом и предыдущем этапах от процедуры, которая будет использоваться в дальнейшем, в том, что сейчас мы предъявляем диктант в виде списка слов и в звуковой форме одновременно. Его можно назвать «словарным диктантом со звуковым ориентиром».

Учитель должен твердо помнить, что единственная учебная задача данного цикла — формирование артикуляционно-фонетической базы языка. В течение всего учебного года результатам диктантов уделяется минимум внимания, а сама процедура проверки отдается на откуп ученикам. На стене вывешивается листок с правильными ответами, и учащиеся самостоятельно выясняют на перемене, сколько слов из ста они назвали правильно. Эти результаты вписываются в своего рода «экран успеваемости», а учитель в конце месяца на этой основе составляет ранжированный ряд по критерию наибольшего роста за прошедший период. Кто больше всех прибавил запоминающихся слов, тот лидирует в списке, кто остался на прежних позициях, тот внизу. Все виды поощрений сфокусированы исключительно на изменении состояния. Необходимо настойчиво воспитывать в учениках стремление к росту.

Контроль усвоения лексики становится ведущим элементом урока в следующем — третьем — учебном цикле. А сейчас он нужен прежде всего для того, чтобы сформировать специализированное непроизвольное внимание к семантическим аспектам текста. Уже после месяца тренинга наш ученик с помощью подстрочника свободно схватывает содержание текста, который, повторяю, всегда обладает не условной, как в традиционной методике, а истинной информационной ценностью. Это или уникальная фактология, или захватывающий сюжет, или нечто утилитарное и прагматичное.

Поскольку в сравнении с традиционной методикой наша выглядит более чем простой и не требует виртуозной смены «видов деятельности», а также артистизма, то вполне оправданно потребовать от учителя максимального напряжения сил при добывании интересных текстов. В этом может преуспеть каждый. Такие тексты с подстрочным переводом издает журнал «Школьные технологии» в виде приложения (на них можно будет подписаться по каталогу агентства «Роспечать»). Но если их нет под рукой, можно переснять на ксероксе с увеличением интересную книгу и черной пастой сделать подстрочный перевод мелкими буквами, а затем размножить материал на всех детей. Три-четыре учителя, скооперировавшись, обеспечат себя и своих учеников на долгие годы. Параллельно готовятся магнитофонные записи. Рассчитывать на фонохрестоматии необходимого объема пока еще не приходится, поэтому есть смысл объединить усилия нескольких учителей и в течение года сделать самим необходимое число записей.

Домашние задания на данном этапе являются продолжением урока. Ученик получает интересную книгу с подстрочным переводом и пленку. Всю неделю по мере желания он работает с текстом самостоятельно и тренируется читать вслух вместе с вашим голосом (с диктором). Хотя отсутствие специальных фонозаписей в нужном объеме действительно — проблема, данное обстоятельство не перечеркивает саму технологическую идею. Даже если реализовать ее на обычном учебном материале, результативность учения будет выше, нежели в традиционном учебном процессе. Сосредоточенность и учителя, и учащихся на локальной, обозримой, хорошо формулируемой и контролируемой задаче обладает сама по себе потенциалом эффективности.

В течение всего учебного цикла, пользуясь тем, что урок «ведут» магнитофонная запись и текст книги, учитель много работает с каждым учеником индивидуально. На таком уроке складывается особая атмосфера доверия и труда, ученики врабатываются и перестают замечать время. Поскольку мы имеем более, чем прозрачный ориентир деятельности — фонетическое чтение, — контроль развития навыка сводится к учету фонетических ошибок и отслеживанию их преодоления. Рабочая тетрадь учителя — это своего рода технологическая карта, с помощью которой осуществляется планирование, контроль и оценка успешности каждого ребенка.

Как видно, на таком уроке планировать в традиционном смысле слова почти нечего. Тем не менее, процесс планирования деятельности занимает в содержании работы учителя столь же важное место, как и на привычном уроке. Поскольку у нас планирование — результат и продолжение контроля деятельности, то правильнее использовать термин «мониторинг», значение которого объединяет все происходящее. Оба процесса обеспечивают достижение заданного результата. Поскольку учитель точно знает, как обстоят дела каждого ученика, он без особого труда может дозировать необходимые и оптимальные усилия, которые гарантировали бы достижение целей обучения каждым учеником.

В этом, кстати, главное отличие методик от технологии работы. В методиках планируется деятельность учителя. Технология же регламентирует прежде всего то, что делает ученик, при этом она всегда ориентирована на заданный результат, поэтому нуждается в жесткой обратной связи между действием и его эффектом. В технологии важна последовательность действий для достижения результата. Поэтому технологический процесс немыслим без измерений.

Во втором учебном цикле просматриваются три видимые или измеряемые линии развития языковых навыков: уменьшение числа фонетических ошибок, движение шаг за шагом по линии развития навыка и расширение лексического запаса. Все эти процессы поддаются наблюдению. Учитель одну-две минуты работает индивидуально с учеником: слушает его чтение, фиксирует и исправляет ошибки, устанавливает, в какой точке операционального ряда находится ученик, планирует для него индивидуальную тактику усилий. Преодоление фонетических ошибок при чтении отслеживается вычеркиванием их из списка, который ведется для каждого ученика. Список ошибок в начале пути преимущественно пополняется, но рано или поздно начинает уменьшаться.

Работая с большой группой, удобно пользоваться бланком мониторинга, похожим на стандартную страницу классного журнала. Вместо списка учеников, (слева) располагается список встречающихся типичных ошибок, а в строке, где обычно располагаются даты, даются списочные номера учеников. Когда у ребенка проявляется та или иная трудность, учитель фиксирует проблему карандашом в баллах: 5 баллов — большая проблема, 1 балл — маленькая проблема, 0 — нет проблемы. Запись карандашом позволяет изменять оценку, тем самым отражать динамику навыка на одном и том же бланке. Таким образом учитель держит в поле зрения наличие-отсутствие ошибок у каждого ученика, имеет возможность оперативно обращаться к данным и фиксировать происходящие изменения.

Индивидуальный лист ученика выглядит аналогично, но в верхней строке вместо списочных номеров учащихся располагаются даты уроков. Учитель или сами ученики переносят данные ежеурочного мониторинга в индивидуальные листы для того, чтобы четко вырисовывалась динамика развития фонетических навыков. В сущности индивидуальный лист может быть частью рабочего дневника школьника. Это избавит учителя от необходимости вести «экран избавления от ошибок».

В рабочей тетради учителя на отдельной странице, отведенной данному ученику, или на общем листе, где отражаются успехи и слабости всей группы, постепенно накапливается информация о типичных индивидуальных ошибках. Учитель выбирает для разбора наиболее важную с его точки зрения ошибку и планирует ее в качестве предмета исследования на ближайшие несколько уроков. Для этого в ежедневнике (рабочей тетради), вариант которого был опубликован в ШТ № 1—2 за 1996 г., напротив фамилии ученика записывается конкретная фонетическая проблема («дежурная ошибка»), на которой необходимо сфокусировать усилия. В общем протоколе может быть обозначена общая для всех проблема или цветным фломастером отмечена клетка — своя для каждого ученика — обозначающая индивидуальную проблему.

В том или ином варианте учитель из урока в урок отслеживает и фиксирует все ошибки ученика, но фокусирует его внимание на преодолении только одной — запланированной для работы — проблемы. Как правило, самые трудные фонетические проблемы удается разрешить в течение двух-трех недель, если не распылять внимание ученика на множество задач.

Урок, как уже обсуждалось, не отличается многообразием форм, но именно благодаря стереотипности он идет сам по себе и не требует дополнительных усилий по управлению. Комфортный режим работы втягивает ученика в свой ритм, ребята «врабатываются», и какие-либо нарушения этого ритма типа «смены видов деятельности» могут только навредить. Поэтому индивидуальная работа строится так, чтобы действия ученика были частью или продолжением того, что он делает самостоятельно большую часть времени. Скажем, если на данном этапе основной вид работы — негромкое фонетическое чтение, то максимум, что должен изменить учитель в происходящем, это побудить ученика читать более громко. Если он еще осваивает следование глазами за чтением диктора (чтение про себя со звуковым ориентиром), то должен показать в тексте место, сию минуту звучащее с ленты. И не более того. Вы как бы подключаетесь на время к тому, что делает ваш ученик, осматриваетесь там, делаете выводы, фиксируете их, планируете действия в связи с ними и двигаетесь к другому ученику.

После того, как конкретная трудность произношения преодолена, учитель делает соответствующую отметку в «списке проблем» (вычеркивает проблему) и планирует на следующий урок уже новую «ошибку» для коллективной или индивидуальной работы. Каждая ошибка «кочует» из урока в урок до полного исчезновения. Чтобы не допустить возможный рецидив, учитель должен запланировать через несколько недель контроль и сделать в ежедневнике напротив фамилии данного ученика соответствующую запись. Эта запись напомнит вам своевременно о том, что и у кого надо пронаблюдать. Одновременные планирование и контроль за работой каждого ученика (вместо раздачи одинаковых «знаний для всех»), позволяет все время работать в режиме индивидуального диалога с каждым ребенком, строго придерживаясь принципа природосообразности. Пресловутая классно-урочная система в таком режиме перестает быть токарным станком с ЧПУ, упрямо вытачивающим одинаковых болванчиков.

Усилия бывают бессмысленными или безрезультатными. Мы принимаем в расчет только те усилия, которые приносят позитивные плоды — производят изменения в способностях, в результатах деятельности ученика. Ежеурочно ведя статистику и качественный учет ошибок, планируя работу по их преодолению, последовательно искореняя их, учитель совершенно точно знает, где был и где есть его ученик. Эта линия контроля открыта для ученика; мониторинг развития навыка дает ученику обратную связь между его усилиями и достижениями. Такая связь опредмечивает учебный процесс мотивом саморазвития, роста на тот случай, если напряженности художественного или научно-популярного сюжета окажется недостаточно, чтобы поддерживать устойчивый интерес.

Движение от неумения читать на иностранном языке к свободному фонетическому чтению можно расписать в виде маленьких последовательных шагов — этапов. Именно такая последовательность приведена в технологической карте развития иноязычных навыков. Все дети с разной успешностью движутся по линии развития навыка. Оценивать их, сравнивая между собой, было бы несправедливо, поскольку у каждого своя врожденная «особинка», все дети растут в разных семьях, унаследовали совершенно разные задатки от своих предков. И они не виноваты в происхождении таких различий. Поэтому, как это многократно упоминалось выше, в рамках предлагаемой концепции обучения применяется оценка труда над собой и над своими способностями.

Эта — вторая — линия развития навыка фонетического чтения — движение шаг за шагом от полного освоения одного операционального фрагмента навыка к другому — также отслеживается в рабочей тетради (в ежедневнике) учителя и в рабочем дневнике ученика аналогично тому, как учитывалась динамика ошибок с помощью хорошо известного бланка — стандартного листа в классном журнале. Список учеников по вертикали и номера этапов развития деятельности по горизонтали. Каждый ребенок находится на своем уровне; об этом в клетке на пересечении фамилии и этапа делается соответствующая запись: 1 — ученик в самом начале освоения этапа; 2 — в середине; 3 — в завершающей стадии. Работая с учениками, наблюдая их работу, учитель постоянно диагностирует: продвинулся ли ученик дальше своего вчерашнего уровня, или застрял и нуждается в помощи. Темп движения внутри этапа, с этапа на этап каждого ученика служит основанием для планирования индивидуальной работы, домашних и дополнительных занятий. Весь урок учитель работает над формированием тактики продвижения каждого школьника, осуществляет педагогическую инженерию в самом прямом смысле: проектирует индивидуальные дидактические маршруты.

По результатам месяца учитель подводит итоги работы: кто сделал значительный шаг вперед, кто маленький, и ранжирует всех детей по критерию прироста результатов. Первый ученик у нас не тот, кто бойчее других глаголет по-иноземному, а тот, кто больше работал над собой и больше других изменился в результате этой работы. Ранговый номер в списке по результатам контрольного периода и есть для ученика итоговая оценка. Такая оценка не унижает, поскольку она отражает не «меру вещей», а меру работы, усилий — движения. Даже слабый ученик в результате некоторых усилий и особенно при помощи учителя может оказаться на первых позициях.

Учащиеся движутся в своих усилиях и успехах неравномерно. Работа организуется таким образом, чтобы каждый мог работать на своем уровне, не мешая друг другу. Пусть одни возьмут больше, другие меньше, но главное, что возьмут при полной самоотдаче, не ленясь, но и не превозмогая себя «обучением на высоком уровне трудности». Каждый ученик на своем уровне, но каждый делает, что и все: вписывает, встраивает свои артикуляционные усилия и способности в процесс, который осуществляют учитель, звучащий голос диктора и книга, вместе взятые. От того, что один приблизился к цели — встроился в него — на 90 процентов, а другой только на 30, никто не страдает. У каждого из них впереди значительный объем работы по оптимальному освоению навыка и никаких взаимных противоречий. В сущности, групповой способ обучения стал индивидуальным, не утратив при этом достоинств группового.

При такой организации учебного процесса можно смело отказаться от уменьшенных учебных групп. Шестьдесят или сто учеников в аудитории, работая по нашей технологии, будут осваивать английский или немецкий ничуть не хуже, чем десять или пятнадцать. Но все они — значительно лучше, чем жертвы условно-коммуникативного метода, будь они обучаемы хоть даже индивидуально. Лучший способ проверить это утверждение — перейти на наш способ работы. Ведь у его противников от самого скромного учителя до самого амбициозного профессора только один аргумент: они «считают, что это не так», или им «кажется, что не так». Стоит ли обращать внимание на подобные аргументы? Оценить ситуацию объективно никто из них не в состоянии, поскольку не располагают таким опытом. Зато бессилие условно-речевой методы у всех на глазах.

В конце первого года обучения проводится экзамен: дети с ходу читают незнакомый текст. Сложность текста должна быть адекватной текстам на родном языке, читаемым в этом возрасте. Речь идет о демонстрации высокого уровня артикуляционнофонетических автоматизмов. Экзамен может считаться успешно сданным, если ученик читает непринужденно, не испытывает напряжения, не делает фонетических ошибок, обнаруживает темп свободного чтения не ниже собственного чтения на родном языке, делает правильные синтагматические ударения и поддерживает верный ритмический и интонационный рисунок.

Учитель может конкретизировать свои требования, но должен принять во внимание следующее: нас не устроит совершенная фонетика, требующая усилий. Переход на следующий цикл — лексикографический — уместен только при условии полной автоматизации артикуляционно-фонетического навыка до непроизвольного уровня. Для успешного продвижения в дальнейшем нам необходимы непроизвольные артикуляционно-фонетические реакции на звучащий и графический тексты.

Достижение непроизвольности речевых автоматизмов, помимо создания высокой мотивационной готовности изучать иностранный язык, — самое главное приобретение первых двух циклов обучения. Хотя есть и другие, которые на первый взгляд могут показаться ортодоксальному методисту более значительными. Например, наш постоянный лексический тренинг с помощью словарных диктантов развивает сопоставительные автоматизмы: ученик постоянно произвольно и непроизвольно сопоставляет каждое новое слово с его переводом. Словарный запас, сформировавшийся за один учебный год, в среднем превосходит тот, который обнаруживают на выходе ученики средней школы. К тому же школьники усваивают много новой культурной и страноведческой информации, объем которой превосходит всю программу иностранного языка за пять лет традиционного обучения, и т.д.

Весьма сложная проблема при внедрении новой методики — убедить учителя работать только над одной проблемой одновременно. Привычка делать «все понемногу» настолько сильна, что никакие доводы, никакой опыт, даже самый впечатляющий, не способны преодолеть стремление разнообразить «методические приседания» и одновременно пребывать в иллюзии достижения множества дидактических задач. Даже после года успешной работы, когда получены убедительные результаты, и учитель начинает работать без контроля руководителя эксперимента, он непременно возвращается на круги своя: пытается успеть втиснуть в один урок и грамматику, и лексику, и разговор. Такова сила стереотипов — тоже природный феномен. Их железобетонная прочность легко объяснима: тоталитарная система не допускала ни шага влево, ни шага вправо буквально во всем. Школа не стала исключением. Может быть нужны учителя, выросшие из учеников, обучавшихся по нашей методике, чтобы разорвать порочный круг, или «сорок лет в пустыне»?

Я описал в общих чертах первые два учебных цикла, которые при наличии трех часов в неделю, умещаются в один учебный год. Как правило, не все дети достигают поставленных целей. Но от 60 до 80 процентов учащихся успешно сдают экзамен по фонетическому чтению. Второй год обучения используется на то, чтобы довести навык чтения вслух и артикуляционно-фонетические автоматизмы до нужной кондиции у всех учащихся. Весь год из урока в урок дети читают вслух (полушепотом) со звуковым ориентиром и подстрочным переводом интересные книги. Каждый урок, как и прежде, предваряется словарным диктантом. Единственное разнообразие, к которому должен стремиться учитель, это разнообразие впечатлений, вызываемых читаемой литературой.

В течение второго года учитель подчищает фонетические ошибки в чтении учащихся. Для этого тщательнейшим образом ведется планирование и контроль деятельности. Сильные ученики, как правило, работают самостоятельно, но кто послабее, нуждается в большем внимании. С ними учитель ведет плотную индивидуальную работу до полного преодоления недостатков. Если в школе два или три учителя одного языка, то полезно на некоторое время меняться классами. Это почти норма, что один учитель замечает одни ошибки произношения и не замечает другие. Сообща достигается лучший эффект. Конечно, только в том случае, если учителя работают сообща в одинаковом технологическом ключе.

По завершении второго года обучения проводятся переводные экзамены по фонетическому чтению, и школьники, успешно сдавшие их, допускаются к следующему циклу работы. Не справившиеся с фонетическими задачами вместе со всеми переходят на следующий уровень работы, но с начала следующего учебного года они должны посещать дополнительные занятия по фонетическому чтению длительностью по двадцать минут ежедневно до полного исчезновения проблем. Это своего рода «группа коррекции» или «группа реабилитации», которая комплектуется из учеников разных классов, имеющих сходные трудности. Методику занятий в таких группах в этой работе мы не рассматриваем. Но она, в сущности, мало отличается от того, как мы действовали на уроках, хотя предъявляются еще более высокие требования к эмоциональной привлекательности содержания.

Глава 10.Формирование лексико-графической базы изучаемого языка

Третий цикл работы, я условно называю его лексико-графическим, ориентирован на достижение свободного понимания печатных текстов на изучаемом языке. Как и в первом случае, все учебные ресурсы направлены только на эту — единственную задачу. Ее разрешение обусловлено интенсивным освоением лексики и развитием смысловой контекстуальной догадки. Хотя в этом цикле тоже есть этапы работы, первый урок мало отличается от последнего по форме: ученик молча читает на иностранном языке, а слышит при этом литературный перевод читаемого текста на родном. Получается своего рода «чтение с синхронным переводом».

Урок, как и прежде, начинается со словарного диктанта. Если в первых двух учебных циклах результаты словарных диктантов играли ограниченную диагностическую роль и отражали особенности формирования специализированных функций восприятия и внимания, то теперь эти результаты становятся основной мерой успешности деятельности. В диктантах используется лексика из читаемых произведений. Сегодня читаем, на ближайшем уроке контролируем освоение лексики, вновь читаем, и вновь снимаем характеристики усвоения.

Следует подчеркнуть, что речь не идет о запоминании лексического материала. Запоминание — лишь часть процесса усвоения. Понимание текста обеспечивается не тем, что ученик помнит значения слов, а тем, что каждое слово запускает целый интеллектуальный комплекс, состоящий из ассоциаций, логических и интуитивных решений, эмоциональных реакций и переживаний, образов и фантазий. Если, конечно, иметь в виду подлинное понимание, а не разновидность оного, выведенную в недрах «условно-деятельностной школы». В этом и заключается «секрет» нашего способа работы, что в результате одновременного предъявления текста в графической форме на иностранном языке и его литературного эквивалента в форме звучащей, каждое новое иноязычное слово «подключается» к существующему образно-эмоционально-информационному комплексу, непроизвольно отыскиваемому в сознании литературным переводом на родном языке. Родной язык играет роль психо-семантического ключа к глубинным слоям сознания, избавляя ученика от рутинной и поверхностной работы, рождающей по выражению В.Ф. Базарного «рабство в духе» и делающей ребенка инвалидом на выходе из школы.

Особенность этого цикла работы — использование именно литературного эквивалента иноязычного текста. Литературный художественный текст на родном языке, звучащий с магнитофонной ленты, оживляет давно сложившиеся автоматизмы воображения: слышу, значит вижу во внутреннем плане. То, что ученик видит своим внутренним взором во множестве деталей и нюансов, совсем не похоже на отчужденное от контекста значение слова, извлекаемое из словаря и даже из памяти, если обучение велось аналитико-синтетическим, переводно-грамматическим или условно-коммуникативным методами. В этих случаях он видит разрозненные слова, как горох на тарелке. Все эти методики культивируют длительное восхождение к смыслу: к точному переводу, к логической связанности. Но все дело в том, что трудоемкая работа по добыванию смысла убивает в понимании ту часть, которая обеспечивается эмоциями, переживаниями, образами и фантазией, то есть именно ту часть, без которой текст перестает быть художественным. Современная методика превращает чтение на немецком «Drei Kameraden» Ремарка в процесс, аналогичный чтению инструкции к импортной стиральной машине.

Говорить об эстетических переживаниях, испытывать азарт исследователя или просто наслаждаться сюжетом после малоинтеллектуальных и трудоемких технических усилий по поиску нужных слов в словаре и складывания из них смысловых цепочек не приходится. Когда кто-то уповает на это, он выдает желаемое за действительное, или проще — обманывает ученика, его родителей и самого себя. Такое чтение не позволяет за деревьями видеть лес, а в конечном счете непроизвольное приобщение к живому языку подменяется запоминанием слов, которые в дальнейшем никак не могут связаться даже в простейшую фразу. Наш метод гораздо человечней, ближе к природе, к индивидуальности ребенка.

Книга за книгой в комфортном режиме: интересный сюжет, полное понимание, ежедневное подтверждение продуктивности усилий; словарь мгновенно узнаваемых и понимаемых слов быстро расширяется (что ученик видит по результатам словарных диктантов), все это вовлекает наших детей в информационно-литературное пространство, не расщепляя языковой и художественной целостности процесса.

Если на предыдущих этапах подстрочный текст давал прямой перевод, а ученик через идентификацию звучащего на иностранном языке текста с подстрочником схватывал формальную структуру нового языка — порядок слов в предложении, состав глагольных форм и другие нюансы, приобретая неявное знание грамматики, то теперь ситуация работает в другой информационной плоскости: ученик должен идентифицировать графический текст с его смыслом. Он видит текст, «слышит» его смысл и тут же «видит» во внутреннем плане образы, обыгрываемые в тексте. Читатель почти не замечает графики текста, а сразу, как при чтении на родном языке, выхватывает его главное содержание.

В то же время, благодаря предыдущему циклу работы всякий графический текст на изучаемом языке превращается в развернутую внутреннюю речь. Наш ученик, располагающий этим внутренним процессом в непроизвольной форме (на достижении которой мы настаивали во втором учебном цикле), должен теперь соединить этот артикуляционно-фонетический автоматизм с таким же непроизвольным процессом видения, воображения, понимания, переживания — целостного восприятия текста звучащего, — автоматизма, сформированного родным языком в течение всей, в том числе, дошкольной, жизни.

В этом еще один психологический «секрет» нашей методы: мы сливаем воедино хорошо развитые непроизвольные процессы, а не формируем «с нуля» новые речевые навыки. Для этого мы и создавали два года недостающий артикуляционно-фонетический автоматизм. Теперь все дело во времени. У педагога забота одна: интересные тексты на двух языках и в двух формах — звучащей и графической — и настойчивое их сплавливание в единую ткань восприятия. У ученика забота тоже одна: гармонизация этого процесса во внутреннем плане.

Первый шаг этой работы — автоматизация идентификации графического текста с переводом (смыслом). Слово «автоматизация» несколько неточно передает искомый эффект. Ученик должен практически забыть о том, что он понимает текст благодаря его звучащему переводу. Для этого его внимание должно быть сосредоточено на графическом тексте. Именно этот эффект достигается словарными диктантами и акцентом на их результатах. В результате, рано или поздно, появится непроизвольность, легкость восприятия текста, предъявляемого в двух плоскостях: в звуковом и зрительном спектрах восприятия, во внешнем и внутреннем плане. Внешнее — текст и звучание, внутреннее — образы, понимание, непроизвольное артикулирование. Когда «образы, понимание, непроизвольное артикулирование» при чтении обретут непроизвольность уже как единый, целостный процесс, тогда наша цель будет достигнута. Сложность этого «сплавливания» обусловлена тем, что звучащий текст на родном языке вызывает непроизвольную артикуляцию, которая должна быть подавлена, вытеснена артикуляцией на изучаемом языке, основой для которой служит текст (и автоматизмы, сформированные предыдущим учебным циклом). Процесс восприятия литературного перевода должен полностью перейти в образно-фантазийный режим и избавиться от артикуляционной «подложки». Учитель должен понимать эти тонкости, иначе в работу легко вкрадывается ошибка, которая накапливается и сводит усилия на нет.

Второй шаг — автоматизация и переход в непроизвольную форму «отлавливания новых слов». Своего рода «исследовательский инстинкт»: «Ах вот что означает это слово!..».

Третий — автоматизация понимания и развитие «языкового чувства», когда смысловое и образное восприятие текста не требуют усилий, а присутствие звукового «перевода» перестает осознаваться. Спектр действия этого «чувства» значительно шире, нежели непроизвольное «улавливание смыслов» отдельных слов, но на данном этапе достижение непроизвольности семантизации текста — исчерпывающая задача.

Четвертый — развитие эйдетического чтения и отказ от семантической опоры деятельности — звучащего перевода текста.

Венцом этой работы является чтение с полным пониманием и переживанием текста, близкое к чтению на родном языке, свободная передача его смысла на родном языке, а в прикладном плане — свободный перевод «с листа».

Рассмотрим происходящее более подробно.

Ближайшая техническая задача учащегося заключается в постоянном сопоставлении текста на изучаемом языке с его литературным эквивалентом, звучащем на родном. В результате у него образуется навык «автоматического сличения» иноязычных слов не с отдельными словами на родном языке, как при использовании подстрочника, а с целостными внутренними образами. Постепенно формируется автоматизм, когда учащийся, вначале карандашом в книге, а затем мысленно фиксирует каждое новое слово, значение которого ему удается установить в процессе сопоставления иностранного текста с его образным эквивалентом, проецируемым в сознание звучащим литературным переводом на родном языке.

Эта работа подкрепляется словарными диктантами с иностранного языка на родной. Оптимальный объем диктанта — 100 иностранных слов на каждые 45 минут чтения с «синхронным переводом». Магнитофон «диктует» диктант, а учитель ходит по классу и наблюдает за работой учеников. Темп диктовки таков, чтобы не оставлять времени на излишние «рефлексии» и стимулировать интуитивную раскованность. Теперь диктанты проводятся без зрительной опоры.

Мы, как всегда, отслеживаем только разницу между вчерашним и сегодняшним результатом каждого ученика. Учащиеся не сравниваются друг с другом по абсолютному результату. Медлительный ребенок, например, может уступать в нем другому, но индивидуальный темп прироста его успешности может быть даже выше, чем у более подвижного ученика. Каждый из них в таких условиях оценивания решает собственную задачу, психофизиологическое содержание которой может различаться кардинально. Один решает проблему темпа, другой — проблему устойчивости внимания, но успешность обоих проявляется одним и тем же: изменением индивидуальных характеристик владения лексикой. Лексика нам не интересна сама по себе, мы не побуждаем ребят «запоминать», не гонимся и за «развитием памяти». Диктант опосредованно отражает внутреннюю динамику становления речевых навыков. Какими бы разными ни были наши ученики, разница между их прошлыми и настоящими результатами даст исчерпывающее представление об успешности каждого.

На «экране успеваемости» фиксируются абсолютный результат и разница с предыдущим результатом. Например, 86\+4 означает, что ученик правильно назвал перевод 86 слов, что на 4 единицы лучше предыдущего результата. Учащиеся ранжируются по результатам контрольного периода, при этом сопоставляется средний результат предыдущего контрольного периода и средний результат текущего. Ученику, имеющему лучшую разницу, присваивается №1, следующему — №2, и т.д. (Подробно данная технология оценивания описана в ШТ №№ 1—2, 4—5 за 1996 год.)

Тексты словарных диктантов на иностранном языке, подготовленные на основе читаемых произведений, записываются на магнитофонную ленту и хранятся в учебно-методической фонотеке.

Есть еще одна форма контроля, используемая не чаще одного раза в месяц. Это контроль понимания содержания, сюжета произведения с помощью экспресс-опросов, которые проводятся по завершении каждого произведения либо большой темы. Процедура контроля весьма проста: 20—30 вопросов и утверждений на родном языке, требующих односложную реакцию «да» или «нет» в зависимости от того, ложная или верная информация содержится в вопросе (утверждении). Учитель в течение нескольких минут быстро произносит вопросы, а учащиеся проставляют ответы в специальном бланке. 5 минут и контроль окончен. Сверхзадача опроса — сформировать устойчивое внимание к деталям текста, к его информационной стороне, развитие контекстуального видения сюжета. Тексты экспресс-опросов готовятся по содержанию читаемых произведений и также хранятся в «методической копилке» на перспективу. Весьма полезен обмен контрольными материалами между учителями. Он позволяет преодолеть стереотипность заданий, генерируемых учителем, и уменьшить нагрузку по подготовке к урокам.

Иногда вызывает недоверие простота этой процедуры. Учитель полагает, что адекватное представление об уровне усвоения материала может дать «обсуждение» прочитанного, пересказ, ответы на вопросы и тому подобные способы контроля. Дело в том, что сложные процедуры контроля активизируют сложносоставные интеллектуальные процессы, которые в результатном плане отражают не уровень освоения только что пройденного материала, а всю историю психического развития каждого ученика, и, соответственно, не могут служить адекватной обратной связью для учителя, отражающей эффективность его текущих усилий. Поэтому процедура локального контроля должна быть максимально простой и опираться, в идеале, на единичную интеллектуальную операцию. Например, на операцию отождествления, узнавания и др. В этом случае результаты контроля будут обладать диагностической ценностью, могут сопоставляться с прошлыми и будущими достижениями испытуемого, а также, с результатами других учащихся. Если ученик вчера был успешен, потому что выучил домашнее задание, а сегодня не успешен, поскольку его не выучил, то традиционная форма контроля выступает лишь инструментом наказания, но ничего не сообщает ученику о результативности его усилий, и ничего не говорит учителю о том, насколько он эффективно работал. И надо сказать, что форма контроля, которая никому ничего не говорит, очень всех нас устраивает. Можно бесконечно рассуждать о методах обучения, о сильных учителях, и никогда не иметь объективных показателей успешности деятельности. Всех устраивает: ученик выучил уроки (неважно, под какой угрозой, или благодаря какому «прянику»), ответил на уроке — хороший учитель, хорошо учит; ученик не подготовился, плохо ответил, — кто виноват? — Ученик!

Вот почему нас устраивает лаконичная процедура, «измеряющая» число информационных объектов, которые ученик идентифицировал верно на уровне элементарного узнавания, или число информационно-смысловых связей, которые ученик понял, установил верно. И учитель, и ученик в этом случае получают достаточно четкое и определенное представление о том, насколько эффективно работалось именно сегодня, есть ли сдвиг относительно «вчера», какова точка отсчета для «завтра».

В таком режиме проходит третий год обучения. К концу года все ученики без затруднений пользуются семантической опорой — звучащим литературным переводом — и способны настолько врабатываться, втягиваться в чтение со звуковым сопровождением, что перестают замечать сложносоставность процесса. Это соединение происходит во внутреннем плане: сознание полностью сосредоточено на сюжете и информационной стороне произведения, а происхождение информации — из звучащего ли голоса на родном языке или из печатного текста на изучаемом языке — перестает иметь значение и даже не осознается. Графика, грамматика, фонетика в этих условиях не оказывают влияния на качество восприятия иностранного текста. Всего этого, составляющего 99% трудностей обычного обучения иностранному языку, просто нет, как нет этого всего и перед младенцем, впитывающим с «молоком матери» родной язык. Это и есть природосообразное движение к свободному владению чужим языком.

Слияние двух процессов в один у разных людей происходит в разном темпе, с различным качеством, имеет разные характеристики. Для нас принципиально важно вот что: ни один ребенок в своем движении не зависит от другого, никто никому не мешает, никто своим превосходством не создает дискомфорт у других. Каждый работает, как это все еще модно говорить, в «зоне ближайшего развития», но не в одной — одинаковой для всех, а в индивидуальной.

«И вы туда же, — скажет внимательный читатель, — только что критиковали «зону», а сами так и норовите присоседиться...» — Наше принципиальное отличие в том, что свойства обеих «зон» — ближайшего и актуального развития — мы совмещаем в одном учебном пространстве. Ведь в чистом виде они не существуют. Для нас педагогическое искусство заключается не в том, чтобы создавать «специфически учебные зоны», а в том, чтобы моделировать в учебном процессе такие «зоны», которые адекватны формировавшимся в процессе эволюции природным свойствам человека. Эти «природные свойства» возникли в течение десятков тысячелетий без влияния, хвала Господу, «развивающего обучения». Судите сами: в нашей модели учитель (взрослый) постоянно создает эталон деятельности, а ученик (ребенок) врастает в нее — как в «зоне ближайшего развития». Но вот в чем парадокс: чтобы «врастать» в развитый процесс, ему не нужна «помощь взрослого», он успешно делает это самостоятельно — как в «зоне актуального развития».

Единственная ошибка, которую могли совершить учитель и его ученики, это уделить недостаточное внимание формированию некоего инстинкта нового слова. В течение всего года учащиеся должны читать с простым карандашом в руке и легким касанием фиксировать при чтении каждое новое слово, встретившееся в тексте. Эта простейшая операция не вызывает затруднений, выполняется автоматически, но играет важную роль в формировании особой функции внимания: находить взглядом слова, еще не вошедшие в «словарь мгновенно узнаваемых и понимаемых слов». Оборотная сторона этой операции — не фиксироваться, не задерживаться на лексике уже известной, что не менее важно.

От урока к уроку подчеркнутых слов становится все меньше — процесс накопления лексического запаса становится зримым, появилась хотя и косвенная, но понятная мера тех внутренних процессов, которые идут на всем протяжении нашей работы. Число «новых слов» также может быть предметом контроля деятельности. Особенно нагляден этот параметр для ученика. Он начинает чтение новой книги, первые страницы пестрят «незнакомыми словами», проходит неделя и вместо десятков подчеркнутых слов на странице в начале, он видит пять-десять отметок в конце.

Пробный экзамен в конце года должен выполнить диагностическую функцию: кто где находится в понимании печатных текстов. Каждый ученик переводит с ходу и «с листа» незнакомый текст, по сложности соответствующий текстам на родном языке, обычно читаемым в это время. Фиксируются темп работы, ошибки понимания и художественность перевода. Никаких придирок к лингвистической точности перевода. Главный ориентир — понимание смысла произведения. Ученик должен как бы пересказывать содержание на родном языке, глядя в текст на иностранном. Объем текста на экзамене — страница. Используется книга одного автора для всех учеников. Каждый из них получает очередную страницу. Учитель следит за переводом по своему экземпляру и фиксирует точками или палочками-галочками явные ошибки понимания. По общему количеству смысловых ошибок выносится заключение об уровне языковых навыков у каждого ученика.

Не следует оценивать учеников «на глазок», примеряясь к собственному восприятию. Применение именно литературного перевода отвечает сверхзадаче нашего обучения: мы никогда не стремимся к правильному переводу иностранных слов. Нас интересует правильность понимания образно-смысловой ткани текста в целом.

На переводном экзамене за третий год обучения отдельно проверяется качество фонетического чтения. Хотя в течение всего года специальная работа не ведется, дети знают, что свою «фонетическую форму» они обязаны поддерживать постоянно. Впрочем, ее уровень не должен оказаться ниже того, который был показан на выпускных экзаменах предыдущего цикла работы, что связано с тем, что в течение двух предыдущих лет, благодаря жесткой фокусировке на фонетике, мы достигли именно непроизвольного уровня артикуляционно-фонетических навыков. Непроизвольные автоматизмы работают на подсознательном уровне и навык продолжает совершенствоваться в смежных процессах, во время чтения про себя, например.

Еще раз хочу напомнить, что если в школе набирается группа учащихся, имеющих существенные пробелы в фонетических аспектах языка, то целесообразно организовать специальные занятия для полной ликвидации отставания. Эта необходимость обусловлена тем, что без решения этой проблемы — без достижения непроизвольности артикуляционно-фонетических реакций — дальнейшая работа не имеет смысла. Точнее, результативность усилий на последующих этапах работы будет низкой. Группа детей с фонетическими трудностями может быть укомплектована учениками из разных классов. Занятия организуются ежедневно в форме группы продленного дня. Их продолжительность не превышает 20 минут, хотя можно ориентироваться на желание детей. Последнее дело — загонять дубиной в рай. Если ваши занятия не обладают привлекательностью сами по себе, чтобы ученика наоборот приходилось бы гнать домой, то все одно от них нету проку.

У приверженцев дежурных методических штампов может возникнуть убеждение, что лучше было бы поддерживать фонетический тонус в течение всего лексико-графического цикла, уделяя, скажем, пять-десять минут фонетике на каждом уроке. Между тем, в психологии имеется значительный экспериментальный материал, иллюстрирующий феномен развития навыка в период прекращения специальных занятий. Например, перерыв в тренировках зачастую дает прирост результатов у спортсменов. Этому есть разумные объяснения. Думаю, что хороший тренер ближайшей спортивной школы даст вам исчерпывающие пояснения. Поэтому не поддавайтесь влиянию сложившихся стереотипов и точно следуйте предложенному регламенту работы, который выстроен на основе широко известных в психологии фактов развития человека. Если же сомнения все-таки возникают, то разрешать их следует в диалоге с наукой, не соблазняясь даже собственными «инновациями» до тех пор, пока правота тех или иных утверждений не будет доказана научными методами. Пока же учительские новации в своем большинстве являются тем самым педагогическим волюнтаризмом, но еще худшего сорта, поскольку он опирается на аргументы типа «я считаю» и «мне кажется».

Итоговая оценка за год выставляется по каждому отдельному критерию:

● разница между средним результатом в словарных диктантах первого и последнего месяцев с ранговым номером ученика по данному критерию в учебной группе;

● дистанция, пройденная за год в совершенствовании иноязычных навыков (от этапа до этапа) согласно технологической карте: оценка выражена ранговым местом учащегося в группе по данному критерию от наибольшего роста к наименьшему;

● итоги экзамена по переводу «с листа»: ранговые номера от лучшего перевода к худшему.

Следующий — четвертый — год обучения учитель и ученики продолжают работу над расширением лексико-графической базы иностранного языка. Форма урока — прежняя: чтение объемных художественных и специальных текстов в сопровождении звучащего перевода с контролем понимания (контрольный экспресс-опрос) после прочтения завершенного произведения и контролем усвоения лексики (словарный диктант) после каждых сорока минут чтения. Для работы достаточно, если один магнитофон звучит для всех одновременно. При этом все читают одну книгу. Мне случалось обходиться и без магнитофона. Ученики по очереди сами читали текст перевода на родном языке. Но оптимальные условия для работы возникают тогда, когда каждый ученик читает свою книгу и слушает звучание «синхронного перевода» с помощью плеера и наушников, никому не мешая. В этом случае (и на этом этапе) учитель может использовать еще одну, весьма полезную форму работы. Он подходит по очереди к учащимся, останавливает звучание и выслушивает «перевод с листа» каждого в течение двух-трех минут (не более). Затем ученик продолжает самостоятельную работу, но теперь у него есть возможность сопоставить свой, только что выполненный перевод с переводом мастера. При этом могут возникнуть весьма полезные рефлексивные процессы, которые лучше любых увещеваний подействуют на стремление школьников оттачивать свой собственный слог.

Вот где, наконец, пригодился бы пресловутый фонозал, бесполезно просуществовавший в наших школах несколько десятилетий. Но не спешите соединять провода давно неработающей техники, поскольку даже восстановление типового кабинета обойдется дороже, чем наша, легко организуемая модель.

Тридцать плееров — это 3000 рублей. Блок питания с выходом в 3 вольта и разводка по классу, плюс одноштырьковые разъемы, это еще 500—600 рублей. Вот вам и фонозал на 30 посадочных мест ценой до 4000 рублей. Даже с учетом того, что плееры быстро выходят из строя, это будет гораздо более доступный по цене и более практичный по функциям специализированный кабинет, чем любой, имеющийся на рынке комплект специальной аппаратуры. Главное, что такой подход сочетается с домашними возможностями наших учеников: многие будут приносить на урок свои магнитофоны. Добавьте сюда (на сэкономленные деньги) еще персональный компьютер для автоматизированного контроля усвоения лексики и грамматики, и вы недосягаемы в своей дидактической вооруженности.

Широко применяется (только теперь) домашнее чтение. Организованное по образу и подобию классной работы, оно имеет право на существование только в том случае, если не вызывает затруднений и школьники читают с энтузиазмом. Малейшее насилие, и мы потеряем больше, чем приобретем. Отсутствие интереса к чтению на четвертом году работы говорит только об одном: на каком-то этапе был нарушен регламент работы. Школа, разумеется, должна располагать хорошей фонотекой на родном и изучаемых языках. Если же записей нет, лучше обойтись без домашних заданий.

Любое отступление от рекомендованного порядка работы рано или поздно проявится дефектом техники или мотивации учения. В этом плане особенно трудно взаимодействовать с «творческими» учителями, которых хлебом не корми, но дай что-нибудь улучшить: Ньютона, Эйнштейна, Пушкина, Природу. Как правило, такое стремление имеет под собой вполне понятную почву: всю жизнь специалист работал с методиками, которые можно перекраивать на любой лад просто для интереса, ибо пользы от них не было ни при каком раскладе. Точно так, как в басне Крылова о незадачливых музыкантах. Подобная устойчивость существующих методик к перестройкам говорит об их эклектичности и несистемности. Ведь если речь идет о системе, то подразумевается системная увязанность всех элементов в целесообразную сеть взаимодействий. Каждый элемент такой сети обусловлен всей системой, и вся система зависит от каждого элемента. Вы трогаете одну ячею, действие отражается на всей сети. И так далее.

Я не устану повторять: единственной системной базой гуманитарной технологии может быть только системность человеческой природы, продиктованная бесконечной вариативностью обстоятельств историогенеза и индивидуальной человеческой жизни. Мы уже обсуждали выше: существующие методики игнорируют самые фундаментальные аспекты человеческой природы, поэтому не могут быть признаны системами обучения в отношении человека. В лучшем случае они представляют собой более или менее обоснованный педагогический сборник, в худшем — работают на разрушение. Некоторый эффект научения может возникнуть и как результат сопротивления разрушению, результат активной адаптации. Вообразите: научение — компенсаторная реакция на вредное воздействие!

Известные «системы» обучения отражают системность лингвистики или физики человеческой речи, или внешнюю структуру речевой коммуникации, но никак не генетическую системность психики человека и его интеллекта. Эта внешняя, наблюдаемая, и потому легко усваиваемая системность напяливается на человека как сюртук осла на двугорбого верблюда. И... не лезет, не смотрится, трещит, жмет... А потому нуждается в латках, штопках, бутафории и прочих ухищрениях, дабы приладить к совершенно иным очертаниям. Что, собственно, и представляет собой современное школьное обучение иностранному языку.

А всего-то и нужно — присмотреться к ребенку: какой он? Ее величество — Природа, создав человека, уже заложила в него правильные способы обучения. Иди вслед! Но нет, им «кажется» лучше вот так — «по-ихнему»! Впору предостеречь многочисленных «инноваторов»: не берите на себя слишком много! По крайней мере держите в уме врачебную заповедь «не навреди»!

Экзамен четвертого года обучения в заключение третьего цикла обучения — проверка способности переводить «с листа» тексты любой сложности и различных жанров: художественные, публицистические, научно-технические, популярные и др. Учащийся берет в руки текст и переводит его с ходу, затем следующий и т.д. Какая-либо подготовка к ответу не допускается, поскольку учащиеся должны продемонстрировать не запас знаний, не способность к мобилизации на экзаменах, не удачливость, а практическое (рецептивное) владение языком.

В качестве критерия успешности перевода следует использовать профессиональные переводы текстов. Подчеркиваю: не перевод, выполненный учителем, а перевод, сделанный профессиональным переводчиком и опубликованный. Нам не нужна буквальная точность перевода каждого слова, нам требуется почувствовать полноту, подлинность картины событий, возникающей в сознании ученика при чтении текста на иностранном языке. Это должен быть пересказ содержания экзаменационного текста «своими словами». Понимаю, что учителю, обремененному собственным опытом «перевода со словарем», весьма трудно принять наш способ оценки конечного результата, как трудно и оценить достоинства подобного «перевода». Но перевод «слово в слово» не имеет ничего общего с истинным пониманием иноязычного текста.

Сегодня очень модно критиковать само существование экзаменов. Зачастую критика справедлива, особенно, когда экзамен — инструмент репрессий. В нашем случае экзамен — это шоу, демонстрация своих возможностей, определение правомочности и своевременности следующего шага. Этот экзамен плавно вытекает из ежедневного мониторинга роста каждого ученика, поэтому в нем нет той степени насилия, которая известна в современной школе. И учитель, и ученик понимают, что экзамен во благо, ведь сделать следующий шаг, не подготовив необходимую почву для него, это навредить себе. Кроме того, отрицательная тональность традиционного экзамена обусловлена не столько его функцией, сколько той эмоциональной атмосферой, которая ему присваивается системой.

Итак, позади четыре года языкового тренинга на основе полноценных текстов и чтения, смоделированного таким образом, чтобы ученик свободно понимал иноязычные тексты, адекватные возрасту, свободно артикулировал (читал) их, но главное — испытывал истинное удовольствие от общения с иностранным языком.

Здесь вновь вспомним наши «рассуждалки»:

● Что легче: научить читать или научить говорить (полноценно)?

● Что легче: научить понимать на слух или научить говорить?

● Что легче: научить читать или научить понимать на слух?

● Легко ли научить говорить того, кто уже свободно читает?

● Кого легче научить говорить, того, кто уже свободно понимает и тексты, и радио на иностранном языке, или того, кто нет?

Кто станет оспаривать очевидные ответы на эти вопросы? Думаю, никто, наверное... Но взгляните: вся официальная методика «чешет правое ухо левой рукой»: вначале учит говорить, потом всему остальному. Чего стоят сотни тонн методической белиберды, если ошибка сокрыта в главном: природное русло присвоения языка простирается от понимания других к самовыражению, а не наоборот.

Глава 11. Формирование звукосемантической базы иностранного языка

Здесь, казалось бы, и мы должны, наконец, приступить к проблеме говорения, тем самым хотя бы на градус свернуть на общепринятую стезю. Но нет! Вы где-нибудь видели человека, который научился бы говорить раньше, чем понимать речь других? Я не стану перечить природному порядку вещей, и следующий цикл работы — это достижение свободного понимания иноязычной речи на слух.

Если кого-то не убеждают приведенные выше аргументы, располагающиеся в понятийном пространстве психологии, то вполне можно ограничиться все той же логикой здравого смысла: чему легче научить? Конечно же, пониманию на слух! Найдите хотя бы одного сторонника условно-речевой методы, который смог бы внятно обосновать обратное, апеллируя к бесспорным закономерностям генеза психики и речи.

Для меня ответ на данный вопрос является аксиоматичной истиной, не требующей доказательств. Думаю, что с этим согласится всяк здравомыслящий. Именно поэтому наша дальнейшая работа направлена на достижение свободного восприятия звучащей речи на иностранном языке с полным ее пониманием на уровне, близком к пониманию родной речи. Понятно, что два предыдущих цикла уже создали для этого прочный фундамент.

Первый этап работы в четвертом учебном цикле — слушание неадаптированных художественных текстов на изучаемом языке со зрительно-семантической опорой на текст литературного перевода, сопровождаемое словарными диктантами. На уроке звучит голос учителя или диктора, читающего с приемлемой фонетикой очередное литературное произведение на изучаемом языке. На столе у школьника — книга с литературным переводом текста, который звучит. Ученик глазами находится в нужном месте перевода. Так проходят урок за уроком, и любые методические излишества могут только помешать. Контроль прежний: учитель (или магнитофон) в обычном темпе читает слова из текста, который был прослушан на предыдущем уроке, а ученик записывает в бланке напротив номера диктуемого слова его перевод на родной язык. Процедура должна быть динамичной, проходить без заминок и вмещаться в пять минут. Проверку осуществляют сами ученики, сверяясь с ключом, вывешиваемым на стене. Возможность фальсификации исключается не только честностью детей, но и самим механизмом учета. Все знают, что чем лучше сегодняшний результат, тем труднее завтра его превысить: каждый соревнуется сам с собой. Поэтому выгоднее медленно, но верно двигаться вперед, нежели отстать от самого себя. Ведь только шаг вперед дает положительную оценку.

Домашние задания на этом этапе становятся продолжением работы в классе. Задача учителя — обеспечить учеников необходимым количеством текстов на иностранном языке в фонозаписях и их литературными эквивалентами на родном в печатном виде. Рекомендуемый режим самостоятельной работы — тридцать минут ежедневно, сверх этого — по желанию. Правило прежнее — делать что-то одно. Не следует, скажем, одновременно обучать иностранному языку и приобщать к литературной классике. Придет время, и если школьника удалось приохотить к чтению детективов и фантастики, рано или поздно он самостоятельно обратится и к Шекспиру, и к Гете. Но едва ли он начнет читать классику на иностранном языке раньше, чем обратится к ней на родном.

Отсутствие фонохрестоматий, специальных учебных пособий — проблема, но она к собственно технологии обучения отношения не имеет. Кроме того, именно отсутствие учительского запроса на такие учебные средства и есть действительная проблема. Поэтому важно четко определиться в своих ориентирах. Если вы намерены двигаться в направлении природосообразного обучения и принимаете природную сущность человека в качестве безусловной ценности, то работа чувств и мысли в этом направлении неизбежно приведут к разрешению технических проблем. Книги-эквиваленты на двух языках найдутся на полках библиотек; знакомые привезут из столицы издания, имеющие текст на двух языках; в обществе слепых, оказывается, можно разжиться записями популярных произведений на родном языке; а «другу по переписке» из Аризоны будет заказан компакт-диск с записью произведений Ирвина Шоу на хорошем английском. А в родном каталоге Агентства «Роспечать», оказывается, найдется достаточно газет и журналов, выходящих на нескольких языках одновременно. Кто-нибудь на всю школу да имеет хороший радиоприемник, а может даже случиться, что Попечительский совет школы примет решение и выделит средства на спутниковую антенну. Под лежачий камень, известно, вода не течет. А ведь если учитель будет устремлен ко всему этому, то кто же, интересно, станет издавать учебники, которые больше никто не покупает? Кстати сказать, расходы на все означенное ничуть не выше тех, которые несет школа и родители вместе взятые на условно-речевые учебные пособия и фонозалы. Кому они нужны, эти фонозалы? Кто их использует по назначению? И кто владеет английским благодаря им?

Следующий, второй этап работы заявит о себе сам. В один прекрасный день отдельные ученики начинают явно заслушиваться оригиналом и перестают отслеживать его содержание по тексту перевода. Задача учителя — убедиться, что эти ученики действительно схватывают оригинал на слух и не нуждаются в семантической опоре — переводе. Как правило, к этому времени они уже стабильно показывают хорошие результаты в словарных диктантах, уверенно переводят на родной язык лексику, использованную в прослушанных текстах. Для таких учеников словарные диктанты с иностранного на родной язык теряют всякий смысл. Учитель должен предложить им обратную контрольную процедуру — с родного языка на иностранный. Ученику выдается лист с сотней слов и выражений на родном языке и дается пять минут на то, чтобы перевести их на иностранный. Ограничение времени — условие обязательное, иначе «диктант» перестает выполнять свою функцию в данной системе работы. Учет результатов ведется аналогично тому, как это делалось раньше. Но следует быть готовыми к тому, что многие ученики не перейдут на эту форму контроля и до самого конца учебного цикла (шестого года обучения). Интересно, что стоит ученику перейти на словарный контроль «с родного языка на иностранный», как он возобновляет пользование текстом перевода еще на несколько месяцев.

Когда ученик рано или поздно начинает без напряжения «выдавать» 95 и более правильных переводов из ста, то и эта процедура теряет смысл. В этом случае место диктантов окончательно занимает ежеурочный экспресс-опрос на иностранном языке. Это те же два десятка вопросов и утверждений, но надиктованные на пленку или напечатанные на бланке на иностранном языке, на которые следует ответить «да» или «нет». Вопросы уже не такие простые, а с «изюминками» и «подвохами». Их базой становятся обычно художественные фильмы, радиопрограммы и книги, прочитанные самостоятельно. Кстати, применение устного или бланкового способа опроса зависит от степени неоднородности группы. Чем больший разброс в возможностях учеников, тем больше подходят индивидуальные бланковые задания. По-прежнему важно ограничивать время контрольной процедуры.

Домашние задания тоже кардинально меняются: посмотреть фильм, прослушать запись, не пропустить конкретную радиопередачу. Чтобы обеспечить себя дидактическими материалами, учитель вместе с учениками накапливает видео- и фонотеку, записывая радио- и телепрограммы на изучаемом языке. Для справки сообщаю: комплект спутниковой аппаратуры, позволяющей принимать до двадцати европейских телевизионных каналов почти на всей европейской части России, можно приобрести в магазине «Мир антенн» на Профсоюзной улице в Москве (район метро «Академическая»). Он стоит меньше трех тысяч рублей.

Что должно быть практическим — видимым — результатом третьего цикла?

На завершающем этапе работы в рамках четвертого учебного цикла для наиболее продвинутых учеников разворачивается специальный тренинг в синхронном переводе. Весь класс работает со звучащим текстом. Одни просто слушают, другие слушают и подглядывают в литературный перевод, отмечая карандашом каждое новое или забытое слово — эта часть регламента давно стала привычной. Ежеурочный словарный диктант дисциплинирует процесс, здесь трудно что-либо добавить или убавить. Учитель же работает индивидуально с теми, кто вышел на уровень свободного понимания речи на слух и готов к работе на третьем этапе.

Лучше всего пользоваться все теми же плеерами. Учитель задерживается возле «продвинутого» ученика на три-пять минут, берет в руки один наушник его магнитофона, а ученик прослушивает предложение или абзац, затем нажимает на кнопку «пауза» и с ходу переводит. Учащийся сам регулирует длительность пауз, постепенно они укорачиваются, и он вплотную приближается к такому темпу перевода, когда нет нужды останавливать поток речи. Это и есть синхронный перевод, который теперь остается поддерживать и закреплять тренингом. Но «синхронный перевод» не должен быть самоцелью, ведь мы не готовим переводчиков. Поэтому на уроках третьего цикла учащиеся слушают высокозначимые в личном плане, интересные и информативные тексты, а учитель работает поочередно с отдельными из них и шлифует «синхронный перевод» индивидуально.

Высокая плотность интеллектуального процесса может быть обеспечена только чтением и аудированием. Именно на них ориентировано все обучение, но упражнение в синхронном переводе придает навыку завершенность, «вытаскивает» темп речевой реакции на оптимальный уровень. Учащийся впервые, под занавес школьного обучения, оказывается один на один перед абсолютным критерием его успешности. Если внутренний процесс понимания скрыт от стороннего наблюдателя и лишь косвенно может быть оценен с помощью экспресс-опроса или перевода, то здесь все на поверхности: ученик или вписывается в темп естественной речи, или плетется у него в хвосте.

На данном этапе мы, как это может показаться, несколько изменили обычной манере иметь дело исключительно с предметной деятельностью. Ведь нельзя же полагать всерьез, что переводить предложение за предложением — дело для ученика содержательно привлекательное. Наш повзрослевший ученик уже вкусил прелесть свободного владения языком. По крайней мере, он свободно и с удовольствием читает и слушает. Но теперь иностранный язык для него сам по себе — предмет. Предмет с большой буквы, поскольку он стал личным достоянием, частью его самого, его выдающимся интеллектуальным завоеванием. И целый «параллельный» мир иностранных источников информации открылся перед ним. Поэтому, несмотря на тренировочный характер происходящего, мы не скатываемся к беспредметной деятельности.

Другой нюанс — наш ученик уже достаточно долго пребывает в условиях оценки изменения состояния своих способностей. Он уже давно с любопытством следит за своим продвижением, его интересуют изменения, с ним происходящие, он небезразличен к своим достижениям. Он сам, его рост выступают предметом деятельности. Теперь ученик готов часами делать упражнения ради того, чтобы продвинуть собственные возможности.

Итак, в течение разного времени, но с неизбежным положительным результатом у учащихся формируется лексико-графическая и звуко-семантическая база изучаемого иностранного языка. Они без напряжения понимают печатные и звучащие тексты, а некоторые, при условии специального тренинга, могут освоить синхронный перевод на родной язык. Этот уровень владения языком планируется для обычной общеобразовательной школы в рамках существующей раскладки учебных часов.

Выше смысл третьего цикла был раскрыт как слияние двух непроизвольных процессов: речевой артикуляции на иностранном, подготовленной предыдущим двухлетним циклом и понимания событий в результате слушания на родном языке. Естественный процесс понимания обеспечивается в том числе образным представлением событий. Способность представлять и воображать услышанное детям (и взрослым) свойственна от природы. Конечная цель нашего тренинга заключалась в «привязке» иностранного графического текста к «образным матрицам сознания», в том, чтобы добиться непроизвольного создания образно-смысловых ассоциаций не только от слова, звучащего на родном языке, но и от печатного слова на языке иностранном. Нам требовалось прямое проникновение иностранного печатного слова в сознание, минуя аналитико-синтетические эволюции, свойственные переводу со словарем. Это достижимо при условии доминирования режима чтения как «мгновенного узнавания знакомых слов», а не процесса логического привязывания слова к слову, не говоря уж о чтении по слогам.

Четвертый же цикл посвящен тому, чтобы достичь эффекта «воображения сказки», слушая на языке иностранном. В сущности, теперь нам необходимо «привязать» чужое звучащее слово к образной ткани сознания, позаимствовав уже сложившийся «контакт» у слова печатного. На предыдущем этапе мы подготовили для этого соответствующую психо-интеллектуальную базу. Вот почему, в частности, прежде чем перейти на новый уровень работы, нам нужна была полная непроизвольность предыдущих навыковых этапов. Иначе говоря, мы не должны шагать с этапа на этап, с одного цикла на другой раньше времени. Если не подготовлена соответствующая почва, это не просто бессмысленно, — это вредно. Поэтому, хотя ученик к шестому году обучения и не нуждается более в переводе, мы продолжаем «сидеть» на аудировании еще целый год до достижения «комфортного слушания», сопровождаемого истинным пониманием и непритворной игрой фантазии. Само собой разумеется, что те учащиеся, кто полноценно (образно) воспринимает звучащий текст, могут закрыть книгу с переводом. Причем каждый — в свой срок, а не по команде учителя или по методическому расписанию.

Есть и иные основания для того, чтобы не спешить. Все эти направо и налево раздаваемые обещания «ускоренного обучения» английскому не более, чем коммерческие трюки из «репертуара Илоны Давыдовой», на которые, как мухи на мед «западают» легковерные обыватели. Языковые процессы по своей генетической природе не могут быть быстрыми. Речевые процессы должны «выстояться», их психофизиологическая, нейронная структура складывается очень медленно и закрепляется в виде устойчивого нейролингвистического дерева в результате многолетнего «протаптывания» ассоциативно-семантических тропинок.

Раскрываемая «тактика» психологической инженерии не является откровением в рамках понятийного поля современной психологии и психолингвистики. Но для природосообразной педагогики это единственно возможный ход дела, поскольку природные процессы и инструменты познания устроены одним, единственно возможным образом, а вовсе не в угоду всем «инноваторам» сразу: для этого так, для того так. Если в условиях «естественного познания», когда ребенок сталкивается с неведомым, он схватывает это и взглядом, и руками, осмысливает это и образно, и логически, примеривается к «неведомому» и эмпирически, и пытается обобщать, фантазирует, то есть, действует всеми своими рецепторами, анализаторами, функциями, — это и есть природный способ действия. Можно ли предположить, что самостоятельно найденное ребенком решение обусловлено прежде всего теми психическими процессами, которые еще только в зачатке? Конечно, нет! Первыми сработают те процессы, которые активизируются и действуют непроизвольно. До какой же степени методического абсурда требуется дойти, чтобы построить все обучение на незрелых, только еще складывающихся процессах?! На плохой фонетике, на трех выученных, но непонятых правилах, на двухстах лексических единицах? И это лишь один пример профессионального кретинизма. На втором году четвертого цикла обучения (шестой год обучения иностранному языку), открывается много новых технологических возможностей:

● просмотр видеофильмов на изучаемом языке;

● прослушивание радиопередач;

● слушание вокальной музыки;

● чтение произведений по выбору учащегося.

Мы вновь возвращаемся к чтению, правда, исключительно в качестве домашней формы работы. Но, конечно, не к тому, которое было раньше. Теперь это — чтение без «подпорок», в полном смысле слова самостоятельное, со всеми его аксессуарами, присущими чтению на родном языке. Кто-то с волнением гонится за сюжетом, минуя стилевые «излишества», кому-то хочется посмаковать сам факт свободного понимания, но попадаются и настоящие ценители, своего рода пуристы, которые наслаждаются трепетным ароматом живого слова, с головой погружаясь в его обаяние. Слово иностранного языка становится для них живым тотчас, как только обретает живую связь с образной тканью сознания.

Задача учителя, с одной стороны, обеспечить ученику достаточный выбор литературы, с другой, исключить «голое», безэмоциональное чтение. Если наш ученик не готов еще к подлинному наслаждению самостоятельным чтением, то правильнее будет оставаться в тренинговом режиме — читать со звуковым или семантическим ориентиром, со зрительной опорой и т.д.

«Так не читают даже на родном языке!» — воскликнет иной реалист, ревнитель «чистоты» педагогического абсурда, коим пронизана наша школа. Да, не читают, потому что уже с начальной школы всей мощью учительского авторитета в детях изощренно убивают природную основу такого чтения на родном языке — образные, интуитивные, эмоциональные процессы, которые буквально «выпали» из методических раскладов под «развивающий» шум. В высоких методических замыслах оставлено место одному лишь «теоретическому мышлению» — еще одному обнаученному «флюсу».

Школа — вся, начиная с первого класса, должна стать природосообразной. Но наш разговор сейчас не об этом. Много ли даст детям учитель, который изначально идет на урок с установкой: дети тупы и ограничены? Ожидания и намерения учителя обладают буквально «волшебной силой». Вы попытайтесь верить, что все дети на это способны. Природа человеческая настолько могущественна, что тотчас выплеснется наружу, если вместо «зон предписанного поведения» появится «зона раскрепощения сущностных сил человека». Это ведь нормальное профессиональное поведение.

Зачастую учителя сомневаются: достаточно ли времени для достижения заявленных параметров обученности? Давайте проанализируем и этот аспект. Второй учебный цикл, связанный с артикуляционно-фонетическими навыками, это не менее 120 минут в неделю непрерывного артикулирования. Если учесть привлекательные в эмоциональном плане музыкально-артикуляционные домашние задания на песенном материале, то значительно больше. Никакая «условная коммуникация» не смогла бы обеспечить подобную интенсивность речемоторного тренинга в массовой школе, тем более, что условная деятельность по определению лишена полноценной мотивации.

Третий, лексико-графический учебный цикл — это как минимум 80-120 минут в неделю непрерывного и увлекательного чтения на языке. В силу легкости процесса: лежать на диване с «крутым» детективом в руках и с наушниками, — следует ожидать, что это будет и значительный объем самостоятельной работы. Этот объем полноценной интеллектуальной работы невозможно перекрыть какими бы то ни было упражнениями.

Четвертый, звуко-семантический цикл, — это вновь 80—120 минут индивидуальной включенности в процесс, что зависит от числа уроков в неделю. Прибавьте сюда слушание иностранного радио и просмотр видеофильмов на языке в домашних условиях.

Иногда при обсуждении данного аспекта — объема работы — наши оппоненты возражают: мол, и при условно-речевой методе учащиеся занимаются столько же времени. Это возражение было бы справедливым, если бы учитель занимался все 80 минут в неделю с одним учеником. В сложившейся методике речь идет о времени работы с группой. В силу того, что предлагаемые занятия ущербны в мотивационном плане — деятельность условна, — дети не включены в процесс непрерывно. Они отвлекаются, переключаются на собственные проблемы, иными словами, участвуют в процессе лишь настолько, насколько учитель поддерживает внимание всякого рода обращениями, сменами видов, форм, состава деятельности, а то и, простите, окриком. Можно с уверенностью говорить максимум о 30—50-процентной занятости в идеале. Но качество этой «занятости» весьма низкое: из-под палки, — поэтому реальная включенность в работу и того ниже.

В нашем случае речь идет о непрерывной индивидуальной включенности учащегося в процесс.

Таким образом, с учетом мотивационной полноценности происходящего, эмоциональной привлекательности того, чем учащиеся заняты, речь действительно идет о пользовании языком, а не о специфической учебной деятельности. Методологический ориентир нашего способа работы — полноценная жизнесообразная деятельность, связанная с иностранным языком, которую могли бы осуществлять и взрослые в профессиональных целях (читать профессиональную литературу и слушать радио- и телепередачи, например). Обучающие функции такая деятельность приобретает в результате ее специального технологического преобразования: мы внедрили в инструментально-информационное содержание деятельности такие элементы, которые сделали возможным ее осуществление человеком, не имеющим развитых навыков. Это были — звуковой фонетический ориентир, подстрочный перевод, звуковая семантическая опора деятельности (звучащий перевод текста), зрительная семантическая опора деятельности (текст литературного перевода) и т.д.

Как правило, описанный учебный цикл завершает школьное обучение иностранному языку, за исключением еще одного — следующего этапа, на который отводится последняя четверть. Экзамен цикла проводится в конце третьей четверти шестого года изучения языка. Его процедура повторяет предыдущие, должна быть лаконичной и ориентироваться на практическое владение языком. Ученик демонстрирует способность переводить звучащий текст с ходу, при этом степень продвинутости его навыка определяется тем, насколько длительные паузы ему требуются, чтобы сформулировать на родном языке мысль, прозвучавшую на иностранном. И тем, насколько длинные отрезки речи учащийся способен воспринимать. Запись предъявляется с помощью магнитофона или видеомагнитофона, при этом экзаменуемый самостоятельно нажимает на кнопку «пауза», произносит перевод и слушает текст дальше. Для экзамена удобно использовать оригинальные видеозаписи телепередач на нужном языке, хотя можно организовать это и иначе. Следует учитывать, что видеоматериал переводить легче, поскольку картинка происходящего дает более ясный контекст. Максимум возможного — это полноценный синхронный перевод на родной язык. Учебный минимум — четкий перевод фраз в короткие паузы.

Глава 12. Формирование письменно-моторного навыка

Следующий цикл работы в отличие от всех других, сроки которых определяются индивидуально для каждого ученика, имеет совершенно четкую привязку ко времени. Независимо от успешности предыдущей работы он должен быть реализован в течение завершающей четверти школьного обучения. Допускается также его прохождение в качестве домашней работы.

Мы ставим перед собой ограниченную задачу — сформировать моторную базу письменной речи и навык репродуктивного письма, которые следует четко различать с письмом как формой коммуникации, предполагающей выражение собственного мнения, позиции, отношения, изложение событий, фактов и т.п. В пределах школьного обучения такой уровень овладения письмом недостижим даже нашими технологическими средствами.

Технология работы на этом цикле более чем проста, ограничена одним видом работы и не требует особой подготовки. В течение всей четверти учащиеся списывают интересные и актуальные тексты на изучаемом языке, добиваясь автоматизации навыка и полного отсутствия орфографических ошибок. Критерий успешности — темп письма и отсутствие ошибок внимания. Ошибок другого типа просто не может быть, поскольку текст — орфографическая опора деятельности — вот он, перед глазами.

В течение двух-трех месяцев необходимо давно сложившийся навык беглого письма на родном языке перенести на изучаемый язык. Учитель контролирует и оценивает работу учеников по объему безошибочного письма. Прирост числа строк, списанных без единой ошибки, и есть количественное выражение успешности. Соответственно, работы учеников проверяются до первой ошибки.

Цикл завершается контрольным списыванием, и его итоги подводятся по результатам двух измерений: ранговый номер разницы результатов первого и последнего контрольных списываний, что отражает интенсивность работы над собой и степень роста, и ранговый номер абсолютного результата последнего списывания (все результаты ранжируются от лучшего результата к худшему). Лучший ученик тот, кто имеет меньшую сумму рангов двух измерений.

В чем смысл таких «измерений» и такой оценки? Абсолютный результат последнего списывания — число правильно списанных строк — отражает одновременно и достигнутый темп письма и его орфографическую грамотность. Ранговый номер в этом случае символизирует готовность к письму после завершения обучения в школе. Разница результатов первой и последней контрольных процедур отражает успешность работы над навыком, а ранговый номер символизирует способность ученика к росту и работе над собой. Сумма двух измерений дает исчерпывающее представление об успешности учебного цикла. Для простоты учета конечный результат — сумму двух измерений — можно также проранжировать от меньшего значения к большему. «Мастер письма» — вот номинация первого номера получившегося списка. К этому времени мы уже имеем и «мастера фонетики», и «мастера перевода».

Предметность репродуктивного письма обеспечивается, с одной стороны, интересными текстами. Это песни, молитвы, литературные миниатюры, анекдоты, описания уникальных фактов и другие художественно-информационные источники, обладающие таким ценностным содержанием, которое превозмогает бессмысленность списывания. С другой стороны, ежедневный мониторинг успешности, выражающейся объемом безошибочного письма, дает ученику повод работать над собой. Стремление превзойти самого себя уже обладает регулирующей поведение силой.

Письменный тренинг, конечно же, не начинается на пустом месте. Наши ученики довольно долго имели дело с рукописными текстами песен, что оставило в памяти соответствующие образцы. Мы как бы внедрили в каждого ученика эталон письма — внутреннего «учителя каллиграфии». Некоторым из них пришлось писать словарные диктанты, что также оставило след. Основную роль, разумеется, играет перенос навыка с родного языка. Таким образом, этот специальный цикл несет функцию оформления, огранки навыка.

Почему мы не включили минимальный объем письма в каждый урок иностранного языка на протяжении всего срока обучения? Дело в том, что даже в репродуктивной форме это очень трудозатратный процесс, отнимающий много времени, в то же время, его информационная емкость минимальна. Создать в школе ценностную ситуацию, опосредованную письменной деятельностью, весьма сложно. И если это возможно хотя бы в репродуктивной форме, то только тогда, когда, по крайней мере, рецептивная речь — чтение и понимание на слух — уже хорошо развиты. Вот мы и не тратили время понапрасну, а двигались тропой, предписанной природой человека.

Глава 13. Грамматическая база иностранного языка

Мы проигнорировали грамматику? Ни в коем случае! Следующий, пятый, цикл работы ориентирован именно на грамматические аспекты иностранного языка. И прежде всего, мы должны определить его место в рассматриваемом порядке вещей. В общеобразовательной школе при обычной сетке часов нет никаких оснований планировать этот цикл, поскольку его успешная реализация требует такого уровня владения иностранным языком, какой мы имеем у детей восьми-десяти лет в языке родном. Как хорошо известно всем здравомыслящим и наблюдательным людям, у полного двоечника в грамматике язык может оказаться «подвешенным» ничуть не хуже, чем у круглого отличника. Уж если знание и незнание грамматики родного языка никак не отражается на мастерстве рассказывать анекдоты и произносить тосты, то в языке иностранном и подавно нет почвы для пафоса и энтузиазма, с которыми обыгрывается зубрежка глагольных форм и склонение существительных. Иными словами, мы не изучали грамматику именно потому, что считали это занятие бессмысленным. Мы не занимались грамматикой и потому, что все достигнутые цели не требовали этих знаний. Хорошая фонетика, обширный лексический запас, «чувство языка», хорошее понимание и беглый перевод — все эти психо-интеллектуальные комплексы успешно сложились без участия грамматики. На мой взгляд, всех этих достижений более чем достаточно для стен общеобразовательной школы.

И все-таки, где же место грамматики? Очевидно, что это факультативы, спецшколы и спецклассы, где число часов на иностранный язык, по меньшей мере, вдвое больше, чем в обычных. Как только ученики достигли уровня свободного понимания звучащих и печатных текстов, автоматизировали навык письма, можно приступать к осуществлению «грамматического цикла». Изложенная нами схема работы может быть применена и на факультетах иностранных языков, тогда это будет, примерно, начало третьего года обучения, если в течение первых двух была реализована наша схема обучения.

Наши оппоненты весьма напрягаются по поводу отсутствия грамматики, не допуская и мысли, что все названные выше умения могут возникнуть без специального ее изучения. Эту позицию можно понять, если принять во внимание их собственный путь «сквозь тернии к звездам».

Как легко мы забываем самих себя. Дожив до семи лет, каждый из нас уверенно пользовался родным языком, не имея и малейшего представления о грамматических тайнах. Раньше я часто пытался полушутя убеждать детей разного возраста строить неправильные фразы или подсказывал неправильные формы словообразования. Надо видеть, с каким упорством уже с трех лет ребенок отстаивает правильный способ речи и отвергает «черную подсказку». Этот феномен существует одновременно с неуемным стремлением ребенка к словообразовательному экспериментаторству. И какое бы несуществующее слово ни придумал малыш, он непременно втискивает его в нужный падеж. Я ничего не слышал о детских экспериментах в грамматике, думаю, что и вам такой опыт неизвестен. Как жаль, что язык природы мы, взрослые, начисто забываем под гнетом учености и затверженных заблуждений «методической науки».

Как ребенок осваивает грамматику родного языка только потому, что живет среди говорящих людей, так и наши ученики, шесть лет имея дело с правильными речевыми и письменными образцами, освоили грамматику чужого языка. Знакомство наших учеников с грамматическими феноменами происходило на всем протяжении работы. Мы долго и тщательно формировали внутреннюю психофизиологическую базу изучаемого языка. Грамматика уже есть в речевых автоматизмах, которые мы создали. Наш ученик адекватно понимает самые сложные сообщения несмотря на то, что не может объяснить ту или иную грамматическую форму. В дальнейшем мы должны исходить из существования неявных грамматических знаний у наших учеников.

Благодаря тому, что мы не разменивались на условную коммуникацию и бессмысленные диалоги, на заучивания наизусть, нам удалось даже в рамках существующей сетки учебных часов создать плотность языковой среды, сопоставимую с плотностью пространства родного языка. В первые четыре года жизни ребенка реальный объем активной речи довольно мал, однако к концу этого периода малыш правильно строит свою речь. Сравним его с нашими, как минимум, пятью-шестью годами «реально-речевого» тренинга, которые предшествуют знакомству с грамматикой. Во-первых, мы «проскакиваем» все сложности, обусловленные незрелостью речевого аппарата у маленьких детей. Наш контингент — от 14 и старше. Во-вторых, дети, обычно, не «молотят» языком круглые сутки. Иногда они спят, иногда просто молчат. Если все это принять во внимание, то даже скудные рамки существующих учебных планов позволяют воспроизвести в учебном процессе такой же объем речевой работы, которую в среднем реализует дошкольник в своей жизни. Правда, для того, чтобы и качество этой «работы» соответствовало естественным процессам, нам приходится вместо бессмысленных речемоторных «приседаний» загружать ученика интенсивной интеллектуальной работой. Что и было реализовано посредством чтения и слушания, обставленных технологически так, чтобы деятельность не носила тренировочного и подготовительного характера, а в каждый момент являлась бы полномасштабным информационным процессом, в котором доминируют информационно-ценностные аспекты происходящего.

Если у нас и было всего 90 минут в неделю, то это были 90 минут непрерывного, осмысленного, полнокровного, разнообразного и эмоционального пользования языком. Да, да! Не изучения языка! А пользования им! Сравните эти 90 минут с общепринятыми методическими сценариями, где половина времени уходит на оргмоменты и мотивирование учеников. В сущности, мы реализовали естественный механизм освоения грамматики, который разворачивается в онтогенезе в отношении родного языка, тем самым — двинулись по проторенной дороге.

Основные принципы работы над грамматикой совпадают с «грамматическим циклом», разработанным для родного в начальной школе. Мы позаимствуем соответствующую часть предыдущей работы — «Педагогики грамотности», что, однако, связано не только с экономией времени. Мне хотелось бы подчеркнуть, что весь описываемый технологический алгоритм происходит из одного теоретического решения, и данная работа продолжает предыдущие. Я рекомендую их и учителю иностранного языка, который пожелает не просто освоить частный алгоритм обучения, а хотя бы интуитивно почувствовать системный характер предлагаемой модели. Знание общей концепции позволит ему работать не в стиле «все лучшее из каждой системы», а на основе системной организации учебного процесса. Учебные приемы повторяют, в сущности, и практику работы над фонетикой.

Путь, который предстоит пройти, реализуя наш метод, — это движение к осознанному знанию от интуитивного. Такая постановка задачи существенно меняет смысл, способы, содержание и приоритеты обучения. Вместо специального изучения грамматических правил, мы приходим к ним как к результату уже проделанной работы. Слушая, читая, размышляя над услышанным и прочитанным — ведя языковую (речевую) жизнь аналогично тому, что происходит с каждым ребенком в первые годы жизни, наши ученики овладевают и грамматикой иностранного языка. Интенсивное пользование языком дает ученику возможность постепенно открыть для себя грамматику, почувствовать объективный характер грамматических закономерностей. В естественных условиях жизни среди людей, говорящих на другом языке, так и происходит. И наш ученик владеет уже грамматикой в рецептивной форме. Но правило представлено в его сознании звучанием или написанием слова (предложения), сплавленными с его значением и образом. Весь этот сплав интуитивного понимания, образно-фантазийного представления и речевой моторики является частью трудно определяемого, но от этого не менее реально существующего «чувства языка». Именно к нему апеллируют авторы теории «врожденной грамотности». Но если таковая и существует, то проявиться и раскрыться она может только в «языковой жизни», которую расточительно сбрасывают со счетов традиционные методики.

Это и понятно. Живущим в шорах «методизма» и не видящим вокруг себя реальную иноязычную среду «специалистам» хочется непременно создать искусственный аналог «языковой жизни». Но можно ли построить дом на «зыбучих песках»? Все попытки потерпели фиаско именно потому, что «языковая среда» понималась в виде несуществующей и нереализуемой «говорящей среды». Стоило обратиться к «языковой жизни», опирающейся на реально живущее печатное и звучащее иностранное слово, на чтение и аудирование, соответственно, как задача стала разрешимой. Но пришлось идти по пути реальной коммуникации и реальной информационно-языковой среды. Традиционное же обучение сплошь состоит из условных деятельностей. Условная коммуникация, условная содержательность, условная мотивация, условные намерения и поступки, соответственно — условное «владение» иностранным языком, условный характер которого ярчайшим образом постулирован в государственных программах, которые все, без малейшего исключения, больны ПРЕДМЕТОЦЕНТРИЗМОМ. Обучение по этим программам навязывает ученику искусственную систему ценностей и способ жизни «понарошку», поскольку математика, лингвистика, география встроены в реальную жизнь, подчиняясь совершенно иной логике, нежели та, на которой выстроены сами эти предметы. Применительно к иностранному языку эту логику мы рассмотрели, дойдет дело ц до других дисциплин.

На уроках иностранного языка нам удалось нащупать и привести в действие естественное, сверстанное природой и жизнью для родного языка основание грамотности и приличной стилистики. Как дошкольник черпал свой речевой опыт из жизни, реализуя врожденную способность «черпания», так и на наших уроках ученик находит достаточную пищу для возделывания речи, благодаря принципиально человеческой, природосообразной технологии обучения, являющейся, в сущности, технологией моделирования реальной языковой коммуникации. Разумно ли отказываться от фундамента, сотворенного природой и жизнью среди людей для того, чтобы ценой неимоверных усилий и затрат пытаться создавать новую — искусственную — основу интеллектуального или речевого развития? В данном случае — строить парадигму грамматических знаний, не имея предмета, этой парадигмой описываемого — языка.

Речь, реализуемая в условно-коммуникативных упражнениях, для человека бессмысленна и бессодержательна. Склонения и спряжения, состав слова и предложения сами по себе мертвы. Традиционная методика пытается оживить их сказочными и игровыми сюжетами, персонажами, или удержать к ним интерес частой сменой видов упражнений — «грамматических приседаний». Разумеется, есть еще дисциплина и послушание, страх перед наказанием-оценкой, перед родителями, есть мотивы соревнования и самоутверждения у детей. Но все это — толочь воду в ступе. Все это не имеет отношения к содержанию собственно грамматического явления. Языковой феномен не вычленен учеником из собственного актуального опыта как «значимость чего-то в мире», поэтому он для него беспредметен.

В природосообразном и жизнесообразном контексте мы обязаны создать ситуацию естественного обращения к языковым знаниям как к необходимости, вытекающей из собственной жизнедеятельности. Таким образом, по меньшей мере должна существовать сама эта иноязычная жизнь. Смоделировав ситуацию, когда ученик читает литературу на английском так же непринужденно, как на родном языке, мы эту самую «языковую жизнь» создали. Чтение — процесс самодостаточный. Хотя мы еще не пытались «учить говорить», наш ученик достаточно часто ловит себя на том, что иноязычная речь уже живет в нем как внутренняя, возникающая фрагментами в различных ситуациях. Все начинается с междометий и эмоциональных реакций, затем непроизвольно осваиваются афоризмы и фрагменты песен, дальше — больше: иностранный язык начинает конкурировать с родным в спонтанных реакциях. Это покажется невероятным для учителя, работающего в русле условно-речевого метода, но для нашего способа работы, который с полным правом можно определить как «реально-речевой», подобный эффект — дело закономерное.

Из реально-речевой мотивации и реально-речевого содержания реально-речевой деятельности неизбежно возникнет реальная способность передать свое мироощущение другим, примерно так, как это происходит с каждым ребенком, живущим среди людей. Именно в этот момент, когда человеку есть что сказать другим на иностранном языке, есть способность говорить и достаточные языковые средства, возникает некоторая предпосылка потребности в знании грамматики.

Но самая сложная проблема находится, увы, за пределами грамматики. Когда Вася пытается сообщить нечто Саше на иностранном языке, хотя может воспользоваться и родным, это выглядит с точки зрения здравомыслящего наблюдателя глупо. Такая искусственная ситуация не может быть достаточной причиной для появления подлинной речи и поэтому исключается из нашего методического обихода, как и все подобные. Нужен другой собеседник, который нуждается в общении именно на иностранном языке. А где же его взять?

Поскольку в массовой школе такого «другого» нет, то задача освоения говорения нами просто не ставится (что может быть проще?). Но не спешите разочаровываться. Наш ученик, свободно произносящий (читающий вслух) иноязычные тексты, свободно понимающий печатные и звучащие тексты с первого предъявления, заговорит на иностранном языке сразу, как только окажется среди людей, на этом языке говорящих, что мне известно из собственного опыта. Я целый год жил и учился в «стране изучаемого языка» в составе учебной группы, всех членов которой можно разделить на три категории. Единственный человек, не испытывавший затруднений в понимании английской речи (свободно понимал видеофильмы на английском), оказавшись среди американцев, начал свободно говорить в кратчайшие сроки и уехал с полноценным английским. Несколько человек (все из технических вузов) свободно читавшие на языке уехали через год тоже свободно говорящими. Большинство же выпускников популярных и дорогих условно-речевых курсов так и уехали «свободно общающимися» в пределах накатанных штампов, но не говорящими, хотя все свое время потратили на интенсивное общение. Точнее, на попытки общения, не вызывавшие энтузиазма у местных собеседников. Американцев в личном общении с чужестранцами не интересуют «речевые упражнения». Для них главное — эмоции, информация, обмен мыслями. Представьте себе, что кто-то пытается использовать вас в качестве манекена для тренировки. Условно-коммуникативные курсы дают сомнительные речевые навыки, но мало того, они создают ложные ориентиры у тех, кто хотел бы освоить язык и имел для этого все возможности.

Остается добавить, что значительная часть эмигрантов, десятилетиями живущих в США, так и не умеет говорить по-английски. Сама по себе «языковая среда» не панацея, и это хорошо известно всем, кто достаточно долго пробыл в чужой стране. Но легенды о чудодействии «среды», навеянные социологизаторской педагогикой и запретными мыслями из эпохи «железного занавеса», ох как живучи.

И все-таки, потребность в понимании грамматического строя изучаемого языка может возникнуть раньше говорения. Понимание звучащих и печатных текстов у некоторых учащихся достигает такого уровня, когда не только информация, содержащаяся в тексте, пробуждает интерес читателя и слушателя, но и языковые средства, ее организующие. Ученик вырастает до «смакования» речевых оборотов, появляется языковое «чувство красоты», он способен отличить утонченную речевую форму от банальной или неадекватной. Появляется чувство ритма и интонации. Именно теперь грамматическая семантика текстов приобретает некоторую значимость.

Правила судоходства на реках понадобились только тогда, когда человек освоил большие реки и моря, лодок стало много, они стали большими, скороходными и взаимно опасными. Ученик должен в своем речевом развитии пройти через состояние, когда очевидность грамматических законов откроется ему самому как необходимое условие комфортного владения иностранным языком, когда язык во всех своих аспектах — удовольствие. Чувство — вот необходимый компонент всякого обучения. Когда чувства нет, усилия учителя пропадают впустую. Можно долго и очень научно спорить о правильных методах, забывая при этом о чувстве. Этого достаточно, чтобы растранжирить миллиарды человеко-часов. Это как раз то, что совершает наша школа в течение десятилетий, в том числе, и в обучении иностранному языку.

В этом месте я просто обязан вновь обратиться к существующей практике обучения, которая характеризуется кроме всего прочего «чудотворства» и тем, что выносит на первый план абстрактные категории (в нашем случае — грамматические) и при помощи «лысенковского чуда» переделывает дурака в умницу. И вместо того, чтобы оптимально загрузить имеющиеся природные интеллектуальные ресурсы и механизмы, занимается «формированием новообразований». Казалось бы, мы еще не научились поднять то, что лежит — вот оно — в готовом виде, где уж «развивать», «формировать»?! Но словосочетание «развивающее обучение» интригует и привлекает: а вдруг и на самом деле что-нибудь разовьем — помните, как Лысенко добывал каучук из корней одуванчика?

Наш способ работы не имеет ничего общего с подобными иллюзиями, претензиями «быть совершеннее творца» и творить по своему произволу детские судьбы. Он приводит к успеху только потому, что «трудится» синхронно с природой ребенка, питает ее тем и так, что и как она может принять для саморазвития. Природу не надо тащить за уши, чтобы она «развивалась», как березу не надо тащить за макушку. Сама вырастет, только не мешай. О «полезности» этих марксистских фокусов превосходно сказал Макаренко: «Кто выращивает садовое дерево? Из земли и воздуха оно берет атомы своего тела, солнце дает ему драгоценную силу горения, ветры и бури воспитывают в нем стойкость в борьбе, соседние братья-деревья спасают от гибельного одиночества. И в дереве, и вокруг него протекают сложнейшие химические процессы.

Что может изменить садовник в этой кропотливой работе жизни?..

Человек давно научился осторожно и нежно прикасаться к природе. Он не творит природу и не уничтожает ее, он только вносит в нее свой математически-могучий корректив; его прикосновение, в сущности, не что иное, как еле заметная перестановка сил. Там подпорка, там разрыхленная земля, там терпеливый зоркий отбор.

Наше воспитание такой же корректив. И поэтому только и возможно воспитание» (Макаренко А.С. Соч.: В 6 т. — Т. 4. — М., 1957. — С. 22).

Сравните эту концепцию «нежного и осторожного» обращения с человеческой природой и воинственный пафос педагогического волюнтаризма («наразвивзем», «наформируем»), и вы без труда сделаете правильный выбор в пользу природосообразной педагогики. По крайней мере, если речь будет идти о вашем собственном ребенке.

Только самочувствие и достижения детей могут быть ответами на вопросы «что такое хорошо?» и «что такое плохо?» в практической дидактике и педагогике. Для этого, по меньшей мере, необходим соответствующий измерительный инструментарий: что и на сколько изменилось в результате дозированного воздействия, какими состояниями души и тела это воздействие сопровождалось. Но вместо такой — грамотной и обоснованной — подачи педагогических изобретений учителю скармливают мифы о «развивающем эффекте», революционности метода и иные «истины в последней инстанции». Один из подобных мифов — наличие у детей некоей внутренней тяги к изучению грамматики.

Можно согласиться, что в определенных условиях ученик питает искренний интерес к формальной структуре языка. Но никак не в нашей школе, ибо существующая методика подменяет такой интерес стимулированием учебных достижений, жестким контролем, насыщенной наглядностью, в лучшем случае — технизацией процесса обучения с помощью персональной вычислительной техники. Между тем, высшим достижением обучения грамматике в мотивационном плане остается, увы, ставка на притягательность личности учителя. Интерес к учителю порой оборачивается интересом... к составу предложения.

На мой взгляд, адекватные «определенные условия», которые стимулируют («окучивают») способность усваивать язык (все равно какой — чужой или свой) — это погружение в живой язык, представленный шедеврами художественного слова, потрясающими душу, проясняющими чувства, и до предела обостряющими потребность в общении, самовыражении, которому внутренне присущи все элементы грамматического знания. Вне живого обращения грамматика вырождается в грамматическую схоластику, которой пичкали в детстве нашего общего любимца простодушного бедолагу Гаргантюа, а сегодня закармливают всех детей, подавляя попутно все, чем их наделила природа.

В поисках «методической» истины мы умышленно не станем обращаться к классикам языкознания, исчерпывающе структурировавших языковую феноменологию, хотя вся классическая методика грамматики создана в понятийном поле лингвистики. В ограниченных пределах частной общеобразовательной задачи — обучения иностранному языку — нам требуется умозрительная типология, вытекающая из здравого смысла и вписывающаяся в контуры механизмов человеческого развития. В наиболее обобщенном виде эти механизмы можно представить как «врастание ребенка в развитую деятельность взрослого» или, если хотите, «врастание ученика в развитую деятельность учителя» и вырастание из нее. Это значит, что всякая учебная деятельность должна в своем составе содержать эталон деятельности. Взрослый, учитель своим участием реализует эту — эталонную — функцию.

Для меня совершенно очевиден факт, что общее — школьное — обучение иностранным языкам должно замыкаться исключительно на знания, имеющие утилитарное значение. Чтобы достичь цель общеобразовательной школы — свободно понимать иноязычные тексты, сознавая сложность этой задачи и имея перед глазами беспомощные усилия сложившейся методики со всеми ее ухищрениями, согласитесь, это не слишком большая жертва. Жертва может показаться безмерной учителю, всю жизнь разучивавшему с учениками заклинания из времен глаголов, но так и не увидевшего хотя бы одного ученика, который свободно понимал детектив или радиопередачу на английском.

Опишем весь спектр изучаемых грамматических явлений простейшим способом: феномены, знание которых дает более глубокое понимание письменных и звучащих текстов в сравнении с достигнутым уровнем понимания, и феномены, которые описывают формальную структуру языка, но не влияют на семантизацию текста. Расположим в начале списка наиболее значимое для восприятия текста грамматическое явление — правило, за ним — следующее по значимости и т.д. В конце этого ряда окажутся грамматические знания, которые мало влияют на понимание смысла сказанного и написанного (мы применяли такой способ структурирования материала для фонетики). Полученный ранжированный ряд и будет ориентиром в построении курса обучения грамматике. Учитель без труда совершит сортировку самостоятельно, исходя из опыта и частотного анализа ошибок понимания.

Мы отказываемся от огромного объема специальной работы по освоению формальных знаний о языке для того, чтобы дать ученику подлинную возможность присвоить иностранный язык в качестве инструмента реальной коммуникации как раз в той ее области, которая находится в досягаемости: книги, радио- и телеэфир. И не морочим детям голову по поводу гипотетического общения с носителями языка в качестве ориентира учебного процесса. А ведь и на самом деле: если конечная цель — то говорение, о котором печется «Программа...» вместе с Министерством, ее утвердившим, то попутное изучение грамматики оправданно. Если же конечная цель — полное понимание, то выстраиваются совершенно иные приоритеты и иная архитектура учебного процесса, что и было показано выше. Кстати, что лучше: плохое, а по правде говоря — никакое, говорение или полное понимание? Надеюсь, никто не станет доказывать, что тот уровень иноязычных знаний и навыков, который мы имеем на выходе из массовой школы, является «говорением», «чтением» или «пониманием». Ясно, что подразумеваемые школой и авторами школьных программ процессы не соответствуют своим названиям, ибо, например, «беседа в пределах изученной лексики» говорением не является.

Исподволь, в процессе пользования письменными и устными источниками на иностранном языке, в процессе информационного потребления и должны быть предложены формальные знания о языке в той их части, которая обеспечивает более качественное восприятие информации. Как это уже обсуждалось, непроизвольное, неосознаваемое освоение грамматических закономерностей происходило по мере формирования артикуляционно-фонетической базы языка, в процессе интенсивного чтения, слушания. По мере роста объема прочитанного и автоматизации понимания формировались «матрицы сознания», фильтрующие впоследствии поток графической либо звуковой речи: «выглядит (звучит) так или не так». При этом, обратите внимание, акцент делался не на фрагменты слова или предложения, что закономерно при упражнениях на подстановку, словоизменение или реконструкцию предложения, а на целые слова и предложения, на целостные смыслы и мыслеобразы, графический или звуковой «знак» которых узнается как знак уличного движения или гудок клаксона.

Повторяющаяся грамматическая конструкция оформляется в обобщенный образ, считываемый автоматически. Это не важно, что я еще не могу четко сформулировать правило, описывающее прошедшее время, важно, что я абсолютно верно понимаю смысл сказанного. Вспомните: еще на этапе чтения о подстрочным переводом слова выстраивались в непривычный порядок, тем самым уже тогда, на первых этапах языковой работы формируя неявные представления о структурных нюансах изучаемого языка.

Существующая методика предпочитает сознательный выход к правилу. Мы же рассчитываем на то, что ученик сам выведет его из всей своей работы. Наша задача — лишь ускорить и облегчить это событие. Преимущество вполне очевидное: в нашем случае правило не связывает ученика в его устремлении к самому важному — к пониманию иностранного текста. Но вслушиваясь и вчитываясь, ученик невольно обращает внимание и на то, по каким законам (правилам) слова «цепляются» друг за друга и выстраиваются в целую языковую «картинку». Он сам начинает различать, что «ich komme» и «ich bin gekommen» — это не одно и то же. Его собственное различение и есть хороший повод для разъяснений: где настоящее время, где прошедшее.

Так же со склонениями, спряжениями и т.д. Парадоксально, но факт — ребенок будет правильно понимать, не зная, что он знает правильно. Если угодно, здесь просматривается определенное родство с прямым методом Пальмера и Уэста, который, как известно, полностью основывался на принципе природосообразности, успешно проучаствовал в колонизации Индии и Нового Света, но попал, наконец, в сети ученой схоластики и был погребен заживо образовательными мифами, вначале «переводнограмматическим», затем «мифом говорения».

Таким образом, у нас за плечами первый, самый важный этап грамматического цикла — вся предыдущая работа, созидавшая предмет, грамматикой описываемый. Как ее итог, наш ученик уже владеет и пользуется языком, обнаруживая при этом неявное грамматическое знание. Без живого пользования языком любые, самые изощренные грамматические упражнения для ученика бессмысленны, учитель может кувыркаться «как рыжий в цирке», чтобы эту бессмысленность компенсировать, но не преуспеет в этом. Это будет скучное и утомительное занятие.

Второй этап освоения грамматического феномена, являющийся шагом от неявного знания к осознанию — это его показ внутри художественного или утилитарного текста. Основное занятие в школе и дома — чтение текстов с выделенным грамматическим материалом, который в данный момент изучается. При этом на карточке, стоящей на столе ученика, и на плакате, висящем на стене, изучаемое правило должно присутствовать в форме опорного конспекта или таблицы, исчерпывающе иллюстрирующих его значение и применение. Открытый на нужной странице грамматический справочник также помогает решить проблему.

Показ грамматического феномена осуществляется в тексте: та или иная форма слова, часть речи, изучаемая в данный момент, выделена шрифтом или цветом. Для работы используются художественные тексты, изданные особым образом. Но такие тексты легко подготовить и самостоятельно. Для этого предполагаемый к изучению грамматический аспект текста заранее обозначается цветным маркером или фломастером.

Учащиеся читают книги, каждый свою, видят обозначенные «подводные камни», видят на плакате или карточке исчерпывающее пояснение «что это такое» и в течение одного-двух часов тренинга приобретают способность видеть изучаемый феномен в тексте без специального его выделения. На «письменном» этапе нашей работы, кстати, можно было делать то же самое. В этом случае ученик списывает тексты, в которых изучаемое явление выделено так же, как и в текстах для чтения. Опыт показал, что оптимальный материал — это тексты популярных песен.

Не следует «сидеть» на показе изучаемого правила более двух часов учебного времени. Но конкретное время работы зависит от сложности и обширности материала. Учителю следует убедиться, что ученик готов к следующему этапу работы, что он видит нужное место в тексте. Более сложная задача — научиться «слышать» искомую грамматическую форму. Учитель, практикующий на уроках литературное чтение, может «показывать» грамматическую форму жестом и выделять голосом, но так, чтобы «знак» не нарушал темпа и ритма повествования. Любые перерывы, остановки и отвлечения на грамматику убивают душу языка, живущую в человеческом сознании в образной и чувственной форме. Вы рвете эту естественную ткань, и что остается? Анализ? Синтез?

Тренинг узнавания — это третий этап работы в грамматическом цикле. Здесь «сидеть» на одном правиле следует столько, сколько необходимо, чтобы оно стало отслеживаться машинально, загружая один-два процента внимания (условно, конечно). Учащийся читает и отмечает в тексте карандашом все случаи, когда встречается изучаемое правило. Если он не делает пропусков, это означает, что «этап узнавания» успешно пройден.

Наличие плаката с правилом, карточки с его объяснением, грамматического справочника с закладкой на нужной странице, постоянная готовность учителя снять ту или иную проблему — все это позволяет нам в большинстве случаев обойтись без обычных «объяснений» и грамматических упражнений. Происходит пассивное объяснение — смысл правила раскрывается посредством интенсивного потока живого слова вместо мертвых и беспредметных в содержательно-мотивационном плане грамматических упражнений.

Часто бывает так: когда мы говорим с учителями и методистами о чтении и аудировании как об инструменте освоения языка, на лицах проскальзывает своего рода облегчение: «Ну вот, я же говорила, — это пассивная речь, это нам не подходит...». До какой же степени идея формирования «активной речи» проникла в массы, если элементарный факт речевого генезиса: «пассивные формы речи всегда предшествуют активным, рецептивные формы речи всегда предшествуют продуктивным», совершенно сбрасывается со счета. Истинная активная и продуктивная речь не может возникнуть без фундамента, который создается слушанием, подражанием, чтением. Вся сложившаяся методическая традиция своей устремленностью к «говорению» бесплодно пытается опровергнуть эту банальность, которая диктует вполне очевидные алгоритмы работы над иноязычными навыками. В том числе последовательность: показ — узнавание — осознание — осмысление — объяснение и детализация — системная интеграция — сознательное применение — автоматизация — дезактуализация.

По достижении непроизвольного уровня узнавания феномена можно переходить к ОБЪЯСНЕНИЮ: «Что это такое?». Но объясняет не учитель, а ученик, который дорос до объяснения самому себе. Правило, в течение урока-двух «жившее» на столе, на плакате, в текстах, наконец открывается всеми своими нюансами. Мы позволяем правилу «вызреть» во внутреннем интеллектуальном пространстве.

Бывает, что часть учеников не в состоянии по ходу работы самостоятельно ухватить смысл показываемого и узнаваемого грамматического явления. В этих случаях надо прибегнуть к индивидуальным объяснениям. Учитель подходит к ученику, показывает место, отвечающее изучаемому правилу и пропущенное во время работы, и лаконично обосновывает его. Он быстро делится необходимой информацией с учеником и подкрепляет сказанное карточкой, справочником или плакатом. Наиболее простой и действенный способ — черкнуть на полях ученической тетради нужный вопрос, падеж или склонение. Дело даже не в том, насколько виртуозно, артистично и доходчиво вы сумеете объяснить ученику трудный случай, а в том, как оперативно, как часто и сколь доброжелательно вы взаимодействуете с ним. Это не «помощь» в обычном смысле слова — этакое разовое или регулярное вспомоществование-одолжение, а содержание вашей совместной со школьником деятельности. Вы вместе делаете сущим — существующим, важным то или иное явление. Оно было скрыто, от глаз, но уже ощущалось, а теперь, наконец, проявилось как понятая, осознанная реальность.

У нас весь урок учащиеся работают автономно. Учитель свободен — он передвигается по классу от ученика к ученику — от проблемы к проблеме и снимает эти проблемы — работает с учащимися индивидуально. У него есть время, чтобы скрупулезно фиксировать движение каждого в освоении навыка, отслеживать и разрешать его затруднения, планировать на перспективу индивидуально направленные действия по преодолению той или иной трудности.

Парадоксально выглядит ситуация, когда вы не акцентируете внимание ученика на феномене и его объяснении, а, напротив, своим коротким пояснением, подсказкой, намеком делаете правило неактуальным и позволяете ученику пребывать в информационном пространстве содержания. Вы снимаете проблему, делаете это быстро и легко таким образом, чтобы способ «снятия» проблемы оставался у ученика в руках. Поправили карточку, открыли справочник на нужной странице, своей рукой подчеркнули пропущенное слово с изучаемым грамматическим фактом, написали на полях ключевое слово. Вы найдете десятки собственных приемов, как расширить ваше «взрослое» присутствие в деятельности ученика, тем самым приближая темп и качество его работы к «взрослому» стандарту и обеспечивая его врастание в совершенную модель деятельности виртуального взрослого, имплицитно «живущего» в нашей учебной ситуации. Вы заботитесь не о том, чтобы ученик упражнялся, даже не о том, чтобы он выполнил задание, а о том, чтобы совершалась интеллектуальная работа, чтобы процесс постоянно воспроизводился и расширялся.

Именно поэтому важно уметь создать пространство вашего присутствия, вашей активности. Это вы читаете и втягиваете в свое чтение ученика (ваш голос звучит с ленты). Это вы видите в тексте все случаи Plusquamperfekt и фиксируете их коротким взмахом карандаша то в одной учебной книге, то в другой. Ученик втягивается, врастает в этот энергичный ритм и стиль работы. Если же учитель «спит» на уроке, уснут и его ученики.

Рабочая тетрадь, учебная книга каждого школьника — это ваша общая тетрадь, общая книга для работы.

Поскольку мы не превращаем грамматику в самоцель, объяснение грамматического феномена всегда остается кратким и опирается на лаконичную, исчерпывающую графическую схему, описывающую конкретное грамматическое явление. Подобно тому, как в первые дни ребенка в школе при обучении чтению на родном языке, вместо поочередного прохождения буквы за буквой, мы «высыпали» ему на стол всю «корзину» с буквами, так и теперь, мы выкладываем перед ним всю «колоду» карточек с правилами иностранного языка, подлежащими усвоению за курс средней школы. А пользуемся только теми, актуальность которых всплывает, например, частым повторением одной и той же ошибки.

Это примерный алгоритм движения от интуитивной грамотности к пониманию закономерностей и системности грамматической феноменологии. Работа планируется исходя из «вредности» тех или иных ошибок — начинаем с наиболее часто повторяемого «заблуждения», разрушаем его до основания, лишь затем движемся к следующей проблеме. Вы используете каждую замеченную вами в процессе урока ошибку в качестве повода достать из «колоды» нужную карточку и положить перед нашим «филологом». Быстро и молча опредмечиваете грамматическую трудность зрительной опорой и удаляетесь. Потому-то нам и понадобится вся колода, что для нас не существует ситуация: «А с этим мы ознакомимся в следующей четверти...». Обращаем внимание здесь и сейчас на все, что требуется для успешного осуществления основной деятельности — полноценного восприятия и понимания учебного, научного или художественного произведения. Учитель показывает ученику каждый факт, где есть затруднение, но при этом подробно изучает с учеником только один, заранее запланированный грамматический сюжет.

Как видите, наш способ обучения иностранному языку вовсе не отвергает грамматику. Напротив, она занимает в обучении значительно большее место, чем в традиционной методике, но это место находится там, где оно ЕСТЕСТВЕННО должно находиться. Мы уважительно относимся к грамматике, а потому изучаем, опираясь на ее природный генезис, на генетическую «развертку» «грамматической функции» в сознании человека. Где вы видели малыша, который уже знает строение сложноподчиненного предложения, но еще не использует таковые в собственной речи? Изучение же грамматики в отрыве от языка, когда еще нет реального пользования языком, и есть самое легкомысленное отношение к ней.

Когда мы учились узнавать феномен в тексте, мы твердо оставляли его в тени, не давая шанса превратиться в основной предмет деятельности. Как? Постепенность и предельная простота операции превращали ее в незначительное, фоновое событие, которое, повторяясь, ненавязчиво переходило в инструментальный состав деятельности нашего ученика, не мытаря его.

Орфографические упражнения при чтении — подчеркивание в тексте изучаемого феномена — могут использоваться почти постоянно без ущерба сосредоточенности ученика на содержании. При письме то же самое. Предлагая ученику отслеживать в тексте дательный падеж, убедитесь, что эта операция не требует слишком большого напряжения. В данном случае лучше «пересидеть» на показе, чем превратить его в «исследователя поневоле».

В качестве дополнительного индивидуального инструмента для домашнего пользования может быть выдана кассета со звуковым сопровождением к грамматическим схемам на изучаемом языке. Специального задания прослушивать кассету учащиеся не получают, но учитель должен отрепетировать с учениками, как пользоваться карточками вместе со звуковыми комментариями, которые содержат объяснение правил и примеры их применения. Карточки пронумерованы и расположены в определенном порядке, отражающем их значимость для правильного понимания текстов. Обычно их использование не вызывает затруднений. Ученик просто перебирает карточки в соответствии со звучащими комментариями. Комплекты таких карточек со звуковым сопровождением выпускаются «НИИ школьных технологий» и должны появиться в подписке в 1999 году.

Критерий успеха по-прежнему один — правильное понимание текстов и безошибочный перевод с одного языка на другой. Знание и незнание правила не могут быть слагаемыми оценки. Всегда должен подчеркиваться приоритет результата над средствами его достижения. Наши ученики бесконечно разные, и разные средства могут лежать в основе одного результата — свободного понимания иностранного языка.

Филологические ориентации не могут возникнуть в первые годы изучения языка. Время для их прорастания наступит позднее, когда не только сюжет и динамика, фактология и феноменология будут приковывать к себе внимание читателя, слушателя или зрителя, но и красота слова, мысли, звучания, режиссуры. Изумление Словом еще впереди, и тогда, через этимологию и стилистику, через историю языка, через процесс интеллектуального и эмоционального взаимодействия двух языков возникнет неподдельный прямой интерес к ее величеству Грамматике.

Опыт жизни в интенсивных информационных пространствах — естественно-научном, научно-фантастическом, художественнолитературном, гражданско-политическом и других, создаваемых нашими уроками, должен достичь критической точки, когда потребность в личном самовыражении на иностранном языке станет устойчивой и жизнесообразной ценностной ориентацией. Отсюда не следует, что данный вопрос пущен на самотек. Мы создали специализированное информационное пространство, включающее в себя словарь, грамматический справочник, карточки с грамматическими схемами и примерами, звуковое сопровождение к ним, которое за короткое время может быть подготовлено самим учителем, и научили ученика ориентироваться в этом пространстве.

Из урока в урок сталкиваясь с затруднениями, наш ученик при помощи учителя протаптывал тропинки среди множества понятий и правил, которые, при традиционном обучении до десятого класса остаются «темным лесом». И мы не рассчитываем на усвоение всего обширного материала по мере его предъявления, но мы однозначно намерены донести до ученика идею о том, что грамматика во всех ее аспектах и нюансах доступна, легка, логична, закономерна, необходима.

Смысл освоения грамматического тезауруса изучаемого иностранного языка в общеобразовательной школе заключается в том, чтобы наметить соединения непроизвольных грамматических навыков с формальной структурой языка. Организуемый нами исследовательско-грамматический процесс, встроенный в интенсивное пользование иноязычной культурой через чтение и аудирование, описанный выше, подтверждает и детализирует непроизвольные грамматические автоматизмы, фундаментально сформированные предыдущими циклами работы. Нам нужна была именно фундаментальность процесса, поэтому мы столь бережно обращались с имеющимся лимитом времени — исключили из учебного процесса любые отклонения от «генеральной линии».

По мере актуализации — возникновения проблемы, появления интереса или ситуативной необходимости, непроизвольные автоматизмы, сформированные опытом чтения и слушания, опредмечиваются — переводятся в сознательный план в грамматическом контексте, который можно условно называть «грамматическим информационным полем».

Конечно, есть опасность, что учитель увидит в некоторых наших приемах работы способ более успешно изучать грамматику, не расставаясь с традиционной методикой, когда грамматические феномены выступают непосредственным и даже приоритетным предметом обучения и изучения. Это печальное заблуждение. Простое заимствование приемов обучения дает значительный прирост результативности, но оставляет генетический и личностный эффект обучения в инвалидной плоскости известного своей «эффективностью» «предметосообразного», «методикоцентричного» формального образования. Все наши приемы дают результат (и очень высокий!), если принимаются только в связи со всеми остальными компонентами нашего технологического алгоритма, т.е. в СИСТЕМЕ. Традиционную методику надо не «улучшать» за счет «находок» того или иного «новатора», а целиком менять на научно-обоснованную, технологию работы. Пусть и не нашу, если таковая найдется.

Использование на наших уроках системы оценивания, стимулирующей мотивацию достижений, акцентирующей внимание учащегося на изменении его собственного состояния в самых различных сферах активности, позволяет рассчитывать на то, что ученик не останется безразличным и к своему «грамматическому росту». По меньшей мере, нам необходима «линейка» для его измерения. В качестве таковой может быть использован любой грамматический тест, позволяющий в баллах оперативно оценить состояние грамматических знаний в сравнении с предыдущими измерениями. Подобные системы тестирования во множестве были разработаны для компьютерных учебных классов, ранее — для так называемого программированного обучения, а также в качестве экзаменационных процедур.

Для наших целей подходит процедура, отвечающая нескольким требованиям:

● охватывает весь диапазон учебной программы по грамматике с выходом за ее пределы;

● предполагает широкий диапазон возможных оценок, диапазон баллов — до тысячи и более;

● обладает оперативностью — позволяет ученику самостоятельно за несколько минут выяснять свой «грамматический рост»;

● обеспечивает сопоставимость результатов измерений не только в пределах одного года обучения, но и разных лет.

Желание измерять у детей воистину неистребимо. Поставьте в классной комнате весы, и вы не устанете удивляться бесконечности желания взвешиваться, поставьте ростомер — два раза в неделю будет измерять себя каждый, повесьте на стену «экран отжиманий» — каждый день будут появляться записи о новых достижениях. Само существование «линейки» имеет для школьника полумистическое значение. Мы планируем в ближайшее время издание инструмента, который позволил бы учителю реализовать природное стремление измерять все и вся и в грамматической области. Вы можете не ожидать нашего «ростомера» для грамматики, а создать его сами. Чем проще будет его устройство, тем лучше.

Выше упоминались в качестве полезного атрибута уроков иностранного языка плакаты и карточки с графическими схемами и описаниями грамматических феноменов. В качестве прототипа можно использовать модные ныне издания «шпаргалок», имеющиеся в достаточном количестве на книжном рынке. Избирая форму графического и конспективного отображения грамматического феномена, следует стремиться к простоте и однозначности, избегая, по возможности, специальной символики — еще одного «языка», подлежащего усвоению. Попытайтесь обойтись без всяких там квадратиков, кружочков и ромбиков. Лучший путь в данном случае тот, который короче и проще. Если символики или сокращений избежать нельзя, то лучше всего пользоваться заглавными буквами обозначаемых феноменов.

Разработка подобного грамматического «атласа» — самостоятельная технологическая проблема, заслуживающая специального рассмотрения. К этой проблеме мы еще вернемся в одном из выпусков «ШТ». Здесь же мы рассмотрим вариант «теста», достаточно простого, чтобы его можно было изготовить собственными силами в условиях самой скромной школы.

Каждое правило может быть расщеплено на десяток практических иллюстраций — вариантов его применения, раскрывающих прикладное значение грамматического феномена. Расположите эти примеры на оборотной стороне каждой карточки с грамматической схемой. Таким образом, на одной стороне карточки, имеющей форму сдвоенной почтовой открытки, мы имеем графическое представление феномена, а его детальное описание в виде конкретных грамматических фактов на другой стороне. Форма сдвоенной открытки позволяет «ставить» правило на стол «домиком», что очень удобно.

Каждый учащийся должен иметь набор таких карточек среди обязательных учебных аксессуаров. Их легко изготовить фотографическим способом, имея один комплект в качестве образца. Еще проще — на ризографе. Среди родителей наверняка найдется мама или папа, располагающий такими возможностями, а со временем такие материалы можно будет заказать у нас.

Теперь необходимо на основе полученного ряда грамматических фактов создать вопросник, предполагающий простейшую реакцию «да» или «нет». Предположим, что в нашей грамматической «базе знаний» имеется сто «схем-блоков», каждая из которых описывает один грамматический феномен. А каждый блок содержит десяток примеров (их может быть более десяти, важно, чтобы их набор исчерпывающе описывал весь диапазон применения данного правила). Каждому варианту применения правила должен соответствовать отдельный вопрос.

Расположите каждый вопрос на отдельной карточке меньшего размера, а наборы вопросов, соответствующие правилам, — в ста конвертах, пронумерованных в порядке сложности от 1 до 100. Номер конверта будет одновременно номером правила, отражать уровень его сложности, означать «вес» правильного ответа в баллах на любой вопрос, помещенный в конверте, и соответствовать номеру карточки, описывающей данное явление в практических примерах. Внутри набора вопросов каждому из них так-же присваивается свой номер от 1 до 10 (и более), что дает возможность пользоваться ключом для проверки правильности ответов. Например, «2—8» может означать, что мы имеем дело с восьмым вопросом из второго конверта по поводу правила, которое значится под номером «два» и за правильный ответ на который начисляется два балла.

Наиболее доступный сегодня бланковый вариант.

Коробка с «конвертами» хранится в шкафу. Если ученик испытывает потребность или получил задание «измерить» свой «грамматический рост», он при первой же возможности подходит к коробке и вытаскивает наугад по одному вопросу из каждого конверта. В нашем примере перед ним сто вопросов, на которые следует дать лаконичные ответы. Учащийся быстро просматривает вопросы и откладывает в сторону те, на которые не может ответить правильно. Здесь мы получаем первый показатель «грамматического роста» — его самооценку, которая выражается в баллах из ста возможных.

Ответы на вопросы, показавшиеся ученику посильными, заносятся в простейший бланк, который имеет четыре графы:

1) № конверта-правила, и через черточку — номер самого вопроса (указаны на каждой карточке с вопросом);

2) «Знаю, но не могу объяснить»;

3) «Знаю и могу объяснить»;

4) Результат.

В первой графе ученик проставляет номер конверта (правила) и номер вопроса, а в графе №2 или №3 помещает знак «+», если ответ «да», и знак «—», если ответ «нет». Процедура не должна выходить за пределы нескольких минут. Для контроля времени удобно пользоваться песочными часами.

Заполнив бланк, ученик подходит к «ключу» — небольшой таблице, в которой указаны правильные ответы, и проверяет себя. Если ответ правильный и расположен в графе №2 — «Знаю, но не могу объяснить», в графу «Результат» переносится номер конверта (который одновременно и номер правила, и число баллов за правильный ответ), если ответ правильный и расположен в графе №3 — «Знаю и могу объяснить», в графу «Результат» заносится номер конверта (правила) дважды. Это означает, что знание правила на осознанном уровне ценится в баллах в два раза выше, чем интуитивная догадка. Неправильные ответы оцениваются аналогично, но со знаком «минус».

Осталось вычислить сумму баллов в графе «Результат», которая и будет символизировать грамматический «рост» нашего испытуемого. Ученик самостоятельно подходит к «экрану успеваемости» по грамматике, и заносит в соответствующую клеточку на пересечении своей фамилии и сегодняшней даты результат. И карточки для самоконтроля, и песочные часы, и «экран успеваемости» по грамматике должны быть доступны любому ученику для пользования в любое время. Один раз в месяц (в контрольный период) и в конце четверти учитель выясняет среднее число баллов каждого ученика и ранжирует весь список от наибольшего прироста числа баллов к наименьшему. На первом месте оказывается тот, кто дальше всех оторвался от своего предыдущего результата. Первый тот, кто быстрее растет, а не тот, кто лучше знает грамматику. Это, как ни странно, камень преткновения. Наш учитель на рефлекторном уровне высоко ценит «знающего» ученика и не обращает внимание на динамику, на рост результата у ученика, имеющего затруднения. И именно поэтому отбрасывает наш способ оценивания как несущественную деталь системы обучения. Между тем, оценка роста вместо оценки состояния знаний — это, если хотите, «момент истины» природосообразного обучения. В классе публично обсуждается только эта оценка — разница между текущим и прошлым результатом.

Чтобы не опасаться «приписок», достаточно поддерживать в учениках уверенность, что в любое время придется подтвердить результат гласно. Если средний результат за месяц и контрольный замер существенно расходятся, значит итоговый результат снижается на определенное число баллов.

Учителя зачастую преувеличивают стремление учащихся фальсифицировать результат. Во-первых, если вы не в состоянии замотивировать учеников быть предельно объективными в такого рода процедурах, это означает, что у вас педагогическая импотенция в заметной степени или у ваших учеников ложные ценностные ориентиры. Во-вторых, наша подчеркнутая ориентация не на абсолютный результат, а на прирост результата, делает ученика нашим союзником в стремлении к объективности оценок. В-третьих, такого рода проблема должна вызывать у профессионала стремление решить ее технологическими средствами, вместо того, чтобы отказываться от использования того или иного инструмента.

Если такая проблема и возникает, она легко снимается грамматическим диктантом или контрольным грамматическим опросом, которые следует проводить не чаще одного раза в четверть. Но неизбежность такого рода процедуры должна быть вне сомнений.

Можно прибегнуть и к выборочному контролю ответов из графы «Знаю и могу объяснить». Такой контроль следует проводить только индивидуально в отношении отдельных учеников, склонных к припискам, не развлекая и не нервируя остальных детей «ловлей блох». Главное — не превратить грамматику в самоцель, а контроль в кнут — орудие плохого учителя. Если кто-то и лукавил в процедурах самоконтроля, то в результате контрольного грамматического опроса все тайное станет явным. И не надо стыдить, укорять, а тем более, уличать своих учеников в том, что им хотелось быть лучше, чем они есть. Подумайте о том, как им помочь стать лучше. Позвольте каждому самостоятельно выставить себе нравственную оценку и тихо ее пережить. Этот воспитательный прием окажется более могущественным, чем самые витиеватые увещевания.

Обычно результаты учеников «скачут» в небольших пределах и показывают незначительную динамику роста в пределах одного месяца. Завершая контрольный период — месяц, четверть, год, учитель выносит в итоговую графу показатель прироста среднего результата за период в сравнении с предыдущим (не удивляйтесь, что я вновь и вновь возвращаюсь к деталям оценивания). Ряд оценок в баллах, означающих разницу в достижениях детей за два периода, служит основанием для ранжирования всех по степени успешности. Лучший тот, кто вырос на большую величину. Подумайте о том, как использовать сопоставление результатов самопроверки и контрольных опросов.

По каждому параметру учебного процесса будет отслеживаться своя иерархия успешности, имеющая своих лидеров на конкретный день и час. Лидеры будут меняться значительно чаще, чем это происходит в условиях троечно-пятерочной системы оценивания. И сама оценка такого рода, и сам факт лидерства или отставания в условиях, которые нам удалось создать данной системой оценивания, окажут мощнейшее воспитательное воздействие. Традиционная оценка не имеет и малейших шансов оказывать на личность влияние такой интенсивности. И заметьте, это не то влияние, которое в тягость. Оценивающий и оцениваемый оказываются в одной лодке.

В педагогическом обиходе в нашей школе появятся такие определения, как «лучший ученик по грамматике», «... по математике», «... по переводу», «... по письму», «... по отжиманиям», «... по прыжкам в высоту» — по любому мыслимому и разумному критерию, который учитель смог бы реализовать в качестве повода для измерения «роста». «Лучший» в марте, мае, декабре, второй четверти, в 1998, 1999, 2000 году и т.д. Каждый ученик ведет летопись своих рекордов в дневнике самонаблюдения. Дневник — зеркало индивидуальных достижений, а не зеркало соответствия Программе или требованиям учителя, — вот назначение этого инструмента. Свой вариант «дневника» школьника мы опубликуем однажды в «Школьных технологиях» (шлите и ваши варианты).

Это иллюстрация простейшей тестирующей системы, построенной на принципах элементарной информатики, которая вполне отвечает нашим задачам и может быть реализована как с помощью простейшего компьютера, так и на бланковой основе. Как ее использовать?

Педагогическая проблема и задача — отслеживание «грамматических аутсайдеров». Каждый случай, когда ученик повторно оказывается на последних позициях — повод для планирования индивидуальной работы с ним. Идет ли этап чтения, письма, перевода на родной язык, учитель, постоянно имея перед глазами запись в рабочей тетради о проблеме конкретного учащегося, изыскивает способ продвинуть его вперед в данном аспекте. Наступает конец месяца и ранговое место ученика в результатах по проблемному аспекту тотчас укажет вам, насколько эффективно вы, учитель и ученик, работали над проблемой. В этом вся прелесть нашей оценки. Рост или есть, или его нет. Вы или работали над проблемой, или нет. Вы работали или эффективно, или бездарно. Все на виду. Может быть, поэтому так трудно приживается «оценка изменения состояния»? Ведь существенно уменьшаются возможности учителя имитировать педагогический процесс, поскольку предметность педагогических затруднений имеет своим следствием предметность педагогического воздействия и его результата. Кроме того, учительская рабочая тетрадь весьма конкретно отражает, что было сделано не в общем и целом со всеми, а с Петей и Ваней по конкретному поводу.

На этом можно и завершить «грамматический очерк», который заметно вышел за пределы грамматических проблем. Прозвучала общая идея замысла и его принципиальные характеристики. Понятно, что учитель, привыкший к поурочному разжевыванию методических указаний, едва ли примет эту модель к руководству, сославшись на «неспособность» детей, как модно нынче называть собственное интеллектуальное иждивенчество. Но я вновь отсылаю вас, уважаемые коллеги, к мысли о том, что речь идет о разных учениках. Привычный вам контингент не имеет ничего общего с детьми, обучающимися с первого дня так, как это было описано в «Азбуке чтения» и в этой работе.

Поэтому не спешите с выводами, снимите однозначно проблему понимания при чтении, затем понимания при аудировании, затем перевода «с листа» и «с голоса» в соответствии с нашими рецептами, не торопясь подготовьте необходимый методический инструментарий, проведите на методобъединении три-четыре деловые игры, реализуйте идею: «хорошее понимание устной и письменной речи — хорошая основа для хорошего перевода на родной язык, полная автоматизация понимания иноязычной речи — хорошая основа для понимания грамматической структуры изучаемого языка». В свою очередь, появление непроизвольной семантизации грамматических феноменов в соединении с непроизвольным уровнем фонетико-артикуляционных навыков и свободным пониманием содержания — хорошая основа для формирования навыка перевода на изучаемый иностранный язык. И так далее. В конце «грамматического цикла» обучения можно подводить итоги изложенной модели «грамматической» работы. Мы продолжим «грамматическую» тему в будущих номерах, рассчитываем иметь к тому времени ваши вопросы и комментарии. Рассчитываем также, что среди учителей-практиков найдутся специалисты, способные создавать учебно-методические средства типа описанной тестирующей системы. Мы будем рады издать материалы, подготовленные на профессиональном уровне, готовы доводить ваши материалы до необходимого уровня технологичности. Экспериментируйте, создавайте новые средства обучения, пишите. А главное, разберитесь с тем, что именуется «природой ребенка».

* * *

Опыт внедренческой работы показал, что наибольшие трудности учитель видит не столько в «переваривании» нашего «педагогического экстремизма», не столько в применении наших рекомендаций, сколько в материально-техническом обеспечении

учебного процесса, организуемого на новой теоретической и технологической основе. Нет книг, нет магнитофонов, нет зарплаты, нет настроения... Ничего нет, все плохо. А бывает и того хуже: это не для наших детей... — тупые. Не спешите ставить крест на себе и своих учениках! Начните работать на том уровне обеспеченности, какой сумеете организовать. Тотальное отсутствие и того и этого будет искуплено азартом первооткрывателя. Именно так описывают свои ощущения учителя после нескольких месяцев работы по новой методике.

Самая трудноусваиваемая идея из изложенного выше — требование изучать грамматику «за кадром» основных событий — работы с информационным материалом. Наш учитель при любых увещеваниях норовит «учить грамматику», в то время как надо врастать в грамматику, живя в иностранном языке. Соответственно, вначале должно быть выстроено языковое пространство, которое грамматика описывает. А пример младенца, успешно врастающего в грамматику родного языка без «заучивания правил», своего рода свидетельство тому, что так и происходит в жизни. Но дело не в простой аналогии, а в том, что этот путь природосообразен. Когда вам говорят, что какой бы то ни было путь, отличный от естественных механизмов развития родной речи, например, условно-коммуникативный, является эффективным, усомнитесь, поскольку претензия превзойти Творца — саму Природу — это только претензия. Родной язык уже сформировал в человеческом сознании и в человеческом мозге психофизиологические и психоинтеллектуальные «тропинки», по которым можно двигаться легко и быстро. Когда человек движется по лесу напролом, прямо, путь все равно оказывается длиннее и труднее, чем по извилистой, но утоптанной дорожке.

Ниже приведена последовательность этапов формирования грамматических знаний. Навыковый аспект грамматики не связан исключительно с «грамматическим циклом», а обеспечивается всем курсом иностранного языка. Именно поэтому речь идет об активной семантизации грамматической стороны изучаемого языка.

1. Показ грамматического феномена. Все случаи, встречающиеся в тексте, выделены цветом или подчеркнуты.

2. Узнавание грамматического феномена. Подчеркивание при чтении или письме, если феномен встречается.

3. Пассивное объяснение феномена. Карточка с правилом перед глазами с первого дня, когда «всплыл» феномен. Актуализация феномена — показ ярких примеров применения, откуда становится понятной полезность правила.

4. Тренировка в узнавании феномена с учетом результативности — подчеркивание в тексте при чтении и письме. Учитель пользуется заранее обработанной книгой и точно знает, сколько раз на какой странице встретилось то или иное грамматическое явление.

5. Выборочный контроль понимания правила — объяснение по просьбе учителя.

Результатом работы можно считать способность ученика без затруднений объяснить смысл и значение любого из изученных грамматических феноменов на родном языке. Почему на родном? При всей интенсивности погружения в новый язык, наш ученик думает и строит логические умозаключения все еще на языке родном. Выше упоминался принцип: в каждый конкретный момент времени ученик не должен сталкиваться более, чем с одной проблемой. Если сформулировать грамматическое правило и есть рабочая проблема, то все другие сопутствующие процессы должны быть непроизвольными. Этот принцип неуклонно соблюдался на всех описанных этапах работы. Когда мы учились правильной артикуляции, все другие проблемы были сняты готовым текстом и готовым переводом, а главное — готовой артикуляционно-фонетической моделью слова и текста, которая непроизвольно продуцировалась текстом звучащим. Когда мы учились понимать графические тексты, мы задействовали высокоразвитую (непроизвольную) способность понимать звучащий на родном языке текст. Когда мы учились понимать тексты на слух, мы опирались на развитую способность читать на родном языке, а также на новый непроизвольный автоматизм — на спонтанное «артикуляционное эхо», вторящее аудированию. Теперь, когда мы сосредоточились на грамматике, мы опираемся на автоматизмы понимания, которые сформированы всеми предшествующими этапами работы.

Другой принцип: в каждом отдельном аспекте языковых умений достигать высокого, непроизвольного, уровня навыка и лишь опираясь на непроизвольное осуществление процесса переходить к смежному аспекту деятельности. Поскольку каждый следующий фрагмент языковых умений к началу работы над ним имеет в своем инструментальном составе уже готовые, автоматизированные процессы, мы можем реализовать высокий темп формирования навыка. Исходя из этой логики, мы могли бы поставить перед учащимся задачу — сформулировать грамматическое правило на изучаемом языке — только после автоматизации до непроизвольного уровня навыка говорения. Я подразумеваю именно говорение, а не «ответы на вопросы», «диалоги на заданную тему» или еще какое бы то ни было «условное говорение».

Я уже упоминал, что грамматический цикл работы не должен быть в плане работы массовой школы с обычным числом часов на изучение иностранного языка. В специальной школе с гуманитарным уклоном, где учебный план содержит от четырех и более часов иностранного языка в неделю, он может быть пройден в течение последнего года обучения. Многое зависит, конечно, от учителя, от материальной оснащенности учебного процесса и от других факторов.

У ортодоксального методиста могут возникнуть возражения по поводу отсутствия грамматики в базовом регламенте работы, мол, а как же программа, которая велит каждому ученику знать формулировку «Past perfect tens». Если бы наш «страж регламента» еще мог внятно сказать, а что это меняет на фоне «сорока минут потения ради перевода со словарем десяти строк». Ему вынь да положь! С одной стороны, вот добрый служака! Но с другой, сколько детского здоровья уйдет в песок из-за этих «винтиков» бездушной машины, не утруждающих себя усилиями собственной мысли.

Тут так выходит в моих рассуждениях, что если кто-либо не согласен с нашей системой работы, то он уже и не мыслит, он уже и глуп... Хороший довод, чтобы уйти от разговора. Могу на это ответить только одно: мы же рассуждаем, аргументируем, обосновываем, называем конкретные психологические «ходы» и механизмы, за счет чего искомый результат становится явью. Отчего же нашим, молчащим «как рыба об лед» оппонентам, не поступить также. Где-то там, в академичной тиши кафедр и методкабинетов вещают, что они, мол, с Кушниром в корне не согласны. Прекрасно. Обоснуйте! Дайте внятное описание позиции. Но нет, молчат. Из высокомерия, что ли? Всего-то и удостоился публичного битья на страницах журнала «Педагогика» (статья доктора психологии В.С. Лазарева). Если все наши доктора таковы, то бесконечно жаль школу, сколько бесполезных схоластов сидят на ее шее.

Итак, мы завершили полный технологический цикл, ориентированный на формирование рецептивной речи. Без наличия оной в развитой форме разговор об экспрессивной речи является профанацией и пустой тратой времени. Хотя существующая методическая традиция уже почти два века игнорирует данное обстоятельство и ходит по замкнутому кругу, она обречена, несмотря на изысканнейшие ухищрения. Понимание генетической природы человеческой речи нельзя заменить какими бы то ни было инновациями.

Продуктивная же речь, более того, предполагает в своей основе как минимум два фундаментальных основания: личную мотивационную позицию и развитые навыки, когда обеспечен непроизвольный уровень зрительного и слухового восприятия иностранной речи с ее полным пониманием. Наш ученик уже готов комфортно чувствовать себя среди носителей языка, ему хватит и двух недель пребывания в стране, чтобы начать полноценно общаться. Он готов также решать производственные и иные задачи в современном «масс-медиа» пространстве, продуктивно использовать иноязычные источники информации. Можно ли и нужно ли ставить перед массовой школой более обширные задачи? Например, знать грамматику, говорить или писать сочинения.

Следующий цикл работы также не предназначен для реализации в общеобразовательной школе. Наш первый шаг к продуктивной речи на иностранном языке может быть реализован на специализированных факультетах, а также в высших учебных заведениях, где иностранный язык изучается в течение еще двухтрех лет. Разумеется, это возможно только в том случае, если студенты имеют за плечами полный школьный курс по нашей системе.

Глава 14. Развитие экспрессивной и продуктивной речи

Продуктивная речь — это высказывание собственных взглядов, выражение личной позиции, рассказ от первого лица. Это речь, выстроенная полностью на внутренних интеллектуальных ресурсах и внутренней мотивации. Несмотря на то, что мы уже сформировали достаточно мощный фундамент в виде развитой рецептивной речи и постоянно поддерживали мотивационный тонус иноязычной деятельности на высоком уровне, немедленно приступить к реализации «сразу максимума» — к говорению, было бы ошибкой. Есть опасность вновь, подобно традиционной методике, постулирующей беспредметность урока, увязнуть в тренировочных деятельностях. Само собой разумеется, что теперь, когда точно известно, что урок иностранного может быть предметным, опираться на реальную жизнесообразную и личностно значимую коммуникацию, никакой условно важный учебный треп нас не устроит. Зачем, спрашивается, мне говорить по-английски, если вокруг люди, прекрасно понимающие меня на родном языке. При любых обстоятельствах, при любом, самом интенсивном тренинге, даже опираясь на нашу, значительно более эффективную модель, энергозатраты на иноязычную речь будут более высокими, нежели на речь, усвоенную с молоком матери. Соответственно, до тех пор, пока наш ученик не окажется среди англоязычных людей, речь на родном языке всегда будет более комфортным способом общения.

Поскольку мы явно не располагаем ситуацией «реальной востребованности» иноязычной речи, все наши дальнейшие шаги будут выстроены так, чтобы в недрах других, более адекватных реальной среде условиях, сформировать инструментарий продуктивной речи на иностранном языке.

Мы вновь начинаем не с нуля. 80-90 процентов инструментального состава экспрессивной речи уже созданы всей предыдущей работой. Оставшееся — мелочь в сравнении с масштабом появляющихся возможностей.

Деятельностью, у которой есть шанс обладать подлинностью в существующих условиях и которая явно даст исчерпывающий навыковый инструментарий для говорения на иностранном языке, служит перевод с родного языка на изучаемый. Мы в полной мере следуем постулату постепенности: в сравнении с освоенным операциональным составом деятельности новый ориентир лишь на «чуть-чуть» более сложен. Кроме того, в процессе участвует психо-семантическая база родного языка. Несмотря на то, что это более сложная деятельность, нежели перевод с иностранного на родной, перевод с родного языка на иностранный остается репродуктивной речью. То есть деятельностью все еще более простой, чем говорение на иностранном языке. Конечно, я подразумеваю не «говорение по-методистски», продекларированное в тысячах методичек и в официальных образовательных программах, а истинное свободное говорение, сравнимое с говорением на родном языке по произвольности, креативности, беглости, красоте звучания и прочим человеческим параметрам. В «свободном говорении» две главные проблемы. Что сказать? И какими словами сказать? Предлагая учащимся тренинг перевода на иностранный язык, мы избавляем его от мук на предмет «о чем говорить?». Готовый текст, предназначенный для перевода, заменяет собой собственную идею говорящего. Нашему читателю должно быть уже понятно, что это временная, переходная мера, что мы подбираемся к говорению таким образом, чтобы учащийся плавно вступил в состояние говорящего на иностранном языке человека.

Какой информационный материал мог бы обладать свойствами, благодаря которым имело бы смысл переводить его на иностранный язык? Кто бы мог быть потребителем таких материалов? Не ответив на эти вопросы нет смысла двигаться дальше, поскольку соблюдение принципа предметности деятельности — своего рода самоцель в нашей системе работы. Признаться, это самая сложная проблема на нашем пути, и она была бы совершенно нерешаемой, если бы речь шла о массовой школе. Но данный цикл работ — удел факультетов иностранных языков и некоторых специализированных школ, а они могут иметь условия для его организации. Рассмотрим некоторые из таких возможностей.

Только в США ежедневно издается не менее ста тысяч периодических изданий. В свою очередь наша пресса набирает обороты, а в плане оригинальности и парадоксальности информации зарубежную прессу уже превосходит. Выбирай наиболее интересные материалы, переводи их на иностранный и рассылай в сотни иностранных газет и журналов. Если каждое из этих изданий напечатает в год хотя бы одну статью, присланную из России, проблемы предметности учебного процесса для ограниченного контингента учащихся, достигших этого уровня работы, будут решены. Другое дело, где взять сотни адресов зарубежных газет и журналов? Это сложный вопрос только на первый взгляд. Вам достаточно иметь всего одного «друга по переписке», чтобы заказать у него справочник с адресами редакций и издательств целой страны. Вот так: учебная группа работает неделю-две, и результат работы регулярно шлет в разные информационные агентства. За это даже деньги платят.

Хорошим, благодарным потребителем переводной информации на разных языках является ИНТЕРНЕТ. В любом российском городе есть нынче по крайней мере один электронный адрес и сервер, где можно «складировать» продукцию переводческой деятельности школьников и студентов с высокой вероятностью, что она будет востребована.

Другая точка приложения сил — переписка со сверстниками. И здесь едва ли нужен подробный инструктаж.

Детали учебно-производственного процесса в каждом конкретном случае обретут свои очертания в зависимости от специфики учебного заведения, учебной ситуации, целей обучения, региона, социального заказа, материальной базы и прочих обстоятельств. В любом случае учитель-преподаватель должен обеспечить полноценную мотивационную легенду деятельности и научно-обоснованный алгоритм работы (технологию), на которые как на скелет прирастет все остальное. Любые усилия в сочетании с беспредметной деятельностью бесплодны, и в то же время предметность, внутренняя мотивированность деятельности способны компенсировать многие методические огрехи. А если высокая мотивация достижения цели сочетается с правильной инструментальной организацией дела, результат гарантирован.

Внутри цикла в зависимости от того, как выстроена мотивационная легенда учебного процесса, может в различной последовательности располагаться и письменный, и устный перевод. Общий принцип перехода с этапа на этап прежний — полное освоение одного вида деятельности, затем переход к следующему.

Можно выстроить примерную последовательность этапов работы. Первый этап — устный перевод «с листа». Второй — письменный перевод письменных текстов. Третий — приближение к синхронному переводу — перевод текста, звучащего с паузами. Четвертый этап — синхронный перевод на иностранный язык. Основной экзамен цикла — синхронный перевод радио- или телепередачи. Письменный экзамен — обратный перевод литературного художественного перевода на язык оригинала с последующим сопоставлением перевода с эталоном — текстом оригинала.

Все занятия предваряются словарными диктантами с родного языка на иностранный на лексическом материале прошедшего урока. Эта процедура выполняет мотивирующую и контрольную функцию, выявляет недостатки сформированной лексической базы изучаемого языка. Высокий темп диктанта позволяет фиксировать именно тот сектор лексики, которая активизируется непроизвольно.

Что касается методических нюансов и последовательности этапов работы на этом цикле, то теперь уже они не имеют определяющего значения. Главное, чтобы «учебное» время стало временем «производственным», чтобы этот процесс имел конкретный социально ценный, востребованный результат. В сущности, учебная группа должна работать как переводческое бюро, и не следует даже исключать возможность сделать эту работу окупаемой.

В результате целенаправленной работы наши учащиеся должны в свободной манере переводить на иностранный язык тексты любой сложности устно и письменно. Согласитесь, это хорошая основа для столь почитаемого в традиционной методике «говорения». Кто скажет, что свободно переводящий с языка на язык, туда и обратно, не сможет свободно говорить, непринужденно общаться? Очевидно, что ни минуты не разыгрывая диалоги, не заучивая наизусть чего бы то ни было, не вступая в «условно-коммуникативные» акты, мы получили искомое: свободное владение иностранным языком.

Экзамен данного учебного цикла констатирует завершение всей нашей программы. Ясно, что индивидуальные различия учащихся дадут разброс в результативности. Но ясно также и то, что за плечами у каждого будет значительный объем языковой практики, опыт успешного обращения с иноязычной информацией. К различиям вообще следует относиться осторожно: один силен в устном переводе, но менее успешен в письменном, другой хорош в разговоре, но поверхностен в содержании. Всякая оценка относительна. Именно поэтому мы с вами подводим общий результат по объективно измеряемому критерию — объему проделанной работы, а также по динамике роста каждого студента на всем протяжении учебы. Итоговая оценка должна как можно более подробно описывать историю работы над собой и качество приобретенных знаний и навыков, что делает ее прогностичной.

1) Основная номинация — ранговый номер учащегося по критерию «изменения состояния»; первое место присваивается тому, кто имеет лучшее значение среднего арифметического всех измерений роста за период учебы.

2) Качественная номинация — ранговый номер учащегося, отражающий его место среди других на основании сравнения продуктов деятельности (реальных переводов, публикаций, докладов, рефератов).

3) Вспомогательные номинации — ранговые номера учащихся по основным аспектам речевой практики: лучший (и все остальные) в фонетике, в лексике, в грамматике, в стилистике, в переводе, в любых других аспектах пользования языком.

Понятно, что отдать предпочтение не тому, кто лучше всех говорит на языке, а тому, кто настойчивее других работал над собой, достаточно непривычно. Однако, в современном конкурентном мире большим успехом пользуется тот, кто способен работать над собой. Кроме того, это справедливо, ставить оценку не за способности, а за труд.

Оценка продуктов деятельности уравновешивает оценку способностей и воздает должное тем, кто умеет создавать полезные вещи, оставлять позитивные следы своей деятельности. Какой смысл восхищаться никчемным талантом?

Оценка качества речевых навыков играет вспомогательную роль и служит тому, чтобы дать выпускнику правильное представление о его сильных и слабых сторонах. В каком-то смысле, это профориентационная информация. Самое трудное для нашего учителя — не поставить эту вспомогательную оценку на первое место.

Как видите, собственно экзаменационная процедура не определяет оценки, она играет, скорее, ритуальную, нежели диагностическую роль. Это тот день, когда подводятся итоги и снимаются вопросы. Я показал принципиальный замысел экзаменационной практики. А ее инструментально-технологическое решение может оказаться разным в различных учебных заведениях. Думаю, что это тема отдельного разговора.

Глава 15. Новый метод? Или хорошо забытый старый?

Эта глава заимствована мной из книги Э. Демолена «Новое воспитание. Реформа среднего образования с заменой классицизма более практическим обучением, имеющим в виду всестороннее развитие духовных и физических способностей ученика» (М., 1900. /Перевод с французского/ Под ред. В.Н. Линда). Мне и в голову не могло прийти, что мое собственное, годами вынашивавшееся открытие, предмет гордости и заботы, не более, чем пересказ гениальных догадок педагогов прошлого. Даже не знаю, огорчился я или обрадовался, читая эту удивительно современную книгу. Диву даешься: до чего же история склонна к повторению. Оказывается, найденное решение не дается раз и навсегда: люди склонны терять знания и идеи, вновь и вновь повторять свои ошибки. Да что люди! Вы вчитайтесь в столетний текст. Приведенная аргументация обнажает бессмысленность усилий в течение десятилетий главных столпов нашего образования: Министерства и Академии. Что ж так не везет нам на эрудированных администраторов, способных, уж если не на собственные открытия, то хотя бы на то, чтобы держать в поле зрения опыт и идеи предшественников. Хотя рассуждения Э. Демолена и Оливье Г. Бенуа и лишили меня возможности остаться в собственных глазах первооткрывателем, с почтением склоняю голову перед ними.

Я привожу здесь с небольшими сокращениями девятую главу и некоторые заимствования, касающиеся обучения языку, из десятой. В оригинале порой трудно идентифицировать, где текст Демолена, а где цитирование Г. Бенуа, поскольку часто отсутствуют кавычки, завершающие цитирование. Допускаю, что такова была пунктуационная норма в те годы при повторяющемся цитировании. Поэтому я сохраняю пунктуацию книги в этой части. Мне довелось прочесть этот труд уже тогда, когда мой собственный текст был готов, поэтому оставалось предаваться изумлению по поводу многочисленных совпадений. Включив в книгу эту главу, я делаю одну большую ссылку на братьев по разуму из прошлого века.

Огромное удовольствие встретить единомышленника побуждает к диалогу. Результат этого диалога — некоторые мои комментарии, встроенные в текст, даны мелким курсивом в скобках. Курсивом воспроизведены акценты, сделанные автором главы, а жирным шрифтом — мои собственные.

Итак, Э. Демолен и его обращения ко взглядам Г. Оливье Бенуа:

«В три года ребенок понимает свой родной язык, в четыре года он говорит на нем. В один, или — много — в два года, ребенок более старшего возраста, или взрослый, отправленный в Англию, или в Германию, понимает тамошний язык и говорит на нем.

«...Почему же ученики наших колледжей, после усиленных работ в течение шести и даже восьми лет, являясь к экзамену на бакалавра, могут лишь с большим трудом сделать английский перевод в 25 строк в продолжение двух часов, и то с помощью словаря, причем лишь одна треть явившихся кандидатов исполняет эту работу удовлетворительно, а остальные получают отсрочку».

Несомненно, метод преподавания, дающий столь отрицательные результаты, должен считаться плохим. Вообще, с этим мнением соглашаются; но не замечают причин, делающих такое преподавание непроизводительным, и не находят средств изменить его.

Чтобы достигнуть этого, мы должны наблюдать ребенка, изучающего свой родной язык посредством естественного метода: он слышит значительное число слов и фраз от лиц, желающих, чтобы он их понял.

Прежде чем ребенок произнесет слова и обороты речи, последние уже запечатлелись в его уме и памяти: он понимает их раньше, чем может сказать первое слово.

Когда, приблизительно в два года, ребенок начинает произносить несколько фраз, т.е. сочинять, то ему уже известно бесчисленное множество словесных упражнений. Эти упражнения его заставляла делать мать: каждый раз, когда она ему показывала вещь, называя ее по имени, она побуждала его к повторению. Но разве видано, чтобы новорожденный ребенок употреблял большие усилия, или утомлялся, когда мать учит его говорить?

Напротив, это учение сопровождается постоянным обменом улыбками».

Наши учителя и ученики не обмениваются улыбками. (Выделено нами. — А.К.). Напротив, кажется нарочно стараются нагромоздить затруднения на пути несчастного ученика, начиная обучение с грамматики, которая вообще представляет предмет сухой даже для развитого ума. В ребенке же он возбуждает положительное отвращение, и он механически выучивает, если только выучивает, эту кучу правил и исключений синтаксиса, склонений и спряжений, что делается исключительно путем машинального повторения и упражнения памяти. («Положительное отвращение» возникает и по отношению к условно-речевым попугайным упражнениям).

Затем следуют объяснения текстов, которые также вредят интересу ученья, так как дети читают не полные сочинения, а лишь отрывки из них, читая при этом медленно, по нескольку строк в день, что, разумеется, весьма скучно, — все равно, как если бы из романа, или повести, выбирать кое-где отрывки, запрещая читать остальное. (Тексты речевых упражнений по определению не могут быть материалом для чтения, поскольку чтение это понимание. Речевые упражнения — это работа артикуляционного аппарата, не требующая особых интеллектуальных изысков.) Какое великое произведение могло бы выдержать такой способ чтения и какое понятие о нем мог бы получить подобный читатель? Достаточно известно, что молодежь, изучающая таким частичным способом древних классиков, совершенно не знает их, не находит удовольствия в их чтении, и после шести-семилетнего изучения желает только одного, — никогда и ничего о них не слышать. (Справедливо сказано и в отношении современных уроков литературы и истории.) Этот результат достигается блистательно, но, разумеется, не он имелся в виду. Таким образом отказавшись от метода, дающего столь жалкие плоды, мы рискуем немногим и вовсе не подвергаем опасности изучение других языков.

Каким же образом применить к изучению языков метод, столь удачно употребляемый родителями при передаче родного языка?

Следует заменить слова чтением, но чтением обширным, так, чтобы читать сперва по одной странице за раз, а затем и больше. Но это возможно сделать лишь при условии, что ученику дают в руки английский или немецкий текст (одновременно с переводом). Последний передает ученику смысл каждого слова и предложения, не заставляя его долго и иногда напрасно рыться в словаре, что всегда скучно.

Но — переводы в руках ученика, — ведь это совершенно навыворот против принятого до сих пор порядка! (У нас на факультете этому препятствовали административно: библиотека не выдавала книги-эквиваленты, ссылаясь на указание деканата. Приходилось просить друзей с другого факультета получить, например, «Приключения Вернера Хольта» Дитера Ноля, чтобы иметь возможность пользоваться при чтении литературным переводом.) Ничуть не бывало. Это только значит, что мы даем ученику те средства, к которым вынужден прибегать сам учитель. Почему же безжалостно отказывать первому в том, чем свободно пользуется второй?

Почему один может идти по пути легкому и быстрому, а другой должен двигаться по тяжелой, бесконечной и не приводящей к цели, дороге?

В сущности, единственный практический и быстрый способ изучить язык, — это иметь в своем распоряжении возможно больше слов и оборотов. Когда ученик прочтет с переводом 12—15 томов по-английски, — он будет знать английский язык. (Совершенно верно! Остается добавить, что если прочитать их в предлагаемой нами последовательности операций, то ученик будет не просто знать язык, он будет владеть им практически.)

Итак, работа ученика должна была бы заключаться в чтении и понимании одной или нескольких английских страниц. Впоследствии можно бы его спрашивать по одному английскому тексту, без готового перевода. Невозможно требовать от ученика понимания текста при теперешних способах изучения, но совершенно можно требовать от него, чтобы он с помощью перевода прочитывал известное число строк или страниц, так чтобы потом он был в состоянии перевести a livre ouvert.

«Такое требование всякий мало-мальски способный ребенок в состоянии исполнить, тогда как многие, даже весьма способные, несмотря на значительные старания, не могут часто понять отрывка в таком виде, как его дают обыкновенно, т.е. выхвативши его из середины автора, причем ученик не знает ни предыдущего, ни последующего. Такая неудача обескураживает и препятствует всякому дальнейшему усилию. Между тем несомненно, что если дать возможность каждому ребенку выполнить свой урок, то это ободряет его, и вызывает с его стороны усилие, в то же время и вознаграждая за него.

...Но какую же роль будет иметь грамматика в этой новой педагогической системе?

Несомненно, что мы вообще злоупотребляем преподаванием грамматики, и что в этом случае усилие не соответствует достигаемому результату.

«Я не хочу, чтобы этот ребенок отупел», — сказал Монтень по поводу изучения грамматики.

Действительно, специальное изучение склонений и спряжений, независимое от чтения, не составляет необходимости для понимания языка: дитя, в своем отечестве, и взрослый человек, поселившийся в чужой стране, знакомятся с ними просто из разговора. И всякий, кто прочтет достаточно английских текстов, — что возможно только с переводом, — усвоит себе флексии слов посредством самого чтения этих текстов.

Поэтому можно избавить ученика от скуки и потери времени, происходящих от необходимости учить наизусть склонения и спряжения, падежи, лица и времена.

Г. Бенуа предлагает для этого следующий остроумный способ. Он исходит из положения Горация, что то, что доходит до нашего сознания через зрение, запечатлевается лучше, нежели дошедшее до него через слух; мы запоминаем лучше очертания предмета светящего, или сильно освещенного, нежели находящегося в тени; большие размеры и ясность видимых предметов способствует запоминанию их формы. Следовательно нужно поразить зрение ученика. (Это положение бесспорно, но если быть предельно последовательным в поисках природосообразной формы действия, то оптимум можно было бы выразить словами «нужно поразить чувства ученика».)

Этого можно достичь следующим способом. Из каждого склонения и спряжения глаголов, правильных и неправильных, следует составить отдельные таблицы, которые могут быть переписаны самими учениками, или напечатаны крупным шрифтом, видным издали, на подвижных картонах, которые можно развешивать в систематическом порядке по стенам класса, что позволит ученику легко найти требуемое склонение или спряжение. Можно бы также переписать те части этих таблиц, которые занимают наибольшее пространство, в атлас большого формата, по экземпляру которого было бы роздано каждому ученику. Имея пред глазами эти таблицы, ученик будет избавлен от искания, нисколько не полезного для ума, а, напротив, отталкивающего и поминутно задерживающего ход мысли. Он легко приступит к чтению английского текста без предварительных занятий и без помощи учителя, прилагая к работе даже только самое обыкновенное внимание. Постепенно дело у него пойдет все скорее, и он в короткое время может прочесть целое сочинение, понявши его во всей целости и узнавши и усвоивши себе все его содержание. Когда он, таким образом, прочтет и поймет двенадцать или пятнадцать таких томов, то, повторяем, он будет знать английский язык, да кроме того будет знать и заключающиеся в них факты и мысли, чем, конечно, тоже пренебрегать не следует. Если верно то, что изучение иностранного языка имеет на образование ума ребенка такое чудесное действие, как это думают, то, конечно, действие это будет сильнее по нашему методу, чем в настоящее время, когда оно ведется, так сказать, микроскопическим способом посредством изучения детьми в мельчайших изменениях всех оборотов какой-нибудь английской фразы, от чего ожидаются столь блестящие результаты. (Обыгрывание грамматических форм в школьных условно-речевых упражнениях по своей бессодержательности мало чем отличается от письменных упражнений, выполняемых в огромных количествах на факультетах иностранных языков.)

Горячность убеждения сторонников старого метода и продолжительность времени, в течение которого они его исповедали, повели их, кажется, к тому, что они забыли о сущности ради формы. Последняя может быть прекрасна, но мы все же предпочитаем содержание, и уверены, что ученики узнают его основательнее, читая целое сочинение английского автора, нежели когда они точнейшим образом анализируют только несколько его фраз. (Неужели об этом догадывались уже в прошлом веке?)

«Для тех очень немногих умов, которым глубокое изучение английского языка может дать более утонченное, более совершенное умственное развитие, наш метод может быть также рекомендован. Чтобы изучить язык полностью, надо начать с того, чтобы его понимать». (Вот вновь базовый для нас тезис: двигаться в изучении языка от понимания других к способности выражать собственную мысль. Применительно к родному языку эта мысль выглядит более чем бесспорной, но даже в обучении родной речи мы умудрились перехитрить собственную природу, сконструировав для начальной школы особый способ «развития речи», заключающийся в том, чтобы упражнять говорение, хотя все мы рано или поздно стали говорить, упражняя понимание. Применить же ее к языку иностранному мешает вся наша научная традиция, и в особенности — пошедшее от Л.С. Выготского представление, что овладение иностранным языком происходит в принципиально ином направлении — противоположном усвоению родного языка.)

Но мы полагаем, что широкое изучение иностранного языка следует предоставить желающим получить магистерскую и докторскую степень и освободить от него огромное количество кандидатов на простую степень бакалавра, тем более, что им все равно негде будет его применять. (Применительно к нашей системе работы можно сказать, что широкое освоение говорения следует предоставить желающим получить ту или иную степень в области филологии и освободить от этой несоизмеримо трудозатратной задачи всех остальных. Экономия времени получается настолько существенной, что освоение полноценного чтения становится возможным даже в рамках общеобразовательной школы.)

Следуя этому педагогическому методу, учитель должен задать ученикам приготовить несколько страниц английского текста с помощью перевода и таблиц склонений; затем ученики должны объяснить текст без всякой помощи. Учитель при этом может кстати входить во все детальные объяснения исторического или иного свойства по поводу текста. (Мы идем дальше: «детальные объяснения исторического или иного свойства по поводу текста» и есть главный предмет урока. С помощью подстрочного, параллельного или «синхронного» перевода реализуется полноценный информационный процесс, побочным эффектом которого оказывается овладение языком.)

Конечно, ничто не может давать такие же детальные дополнения при настоящем методе чтения отрывка из десяти или двадцати строчек; но эти подробные объяснения получат более яркую окраску, когда они будут происходить при долгом чтении, из которого ученики уже познакомились с лицами, странами, мыслями автора и другими обстоятельствами, изложенными в целом переводимом сочинении. (Общий объем текстов, осваиваемых этим способом, приближается к тому, который мог бы быть освоен в аналогичных условиях на родном языке.)

Что касается до синтаксических правил, то учитель будет приводить их по мере того, как к этому будут представляться случаи, при объяснении данного автора, и попутно ссылаясь на соответствующие страницы грамматики.

Кроме того, и примеры синтаксических правил можно изобразить в стенных таблицах, подобно тем, о которых говорилось по поводу склонений и спряжений. (Что мы и делаем вслед за нашим другом из прошлого. Надо сказать, что в современных условиях такой способ предъявления «грамматического комментария» к тексту может быть настолько технологичным и эффективным, что эта идея буквально переживет свое новое рождение. Чего стоит один только «гипертекст», реализуемый с помощью компьютеров. Уже сейчас существующий программный инструментарий позволяет в считанные секунды снабдить любой текст закадровым грамматическим комментарием: вы останавливаетесь мышкой на любом слове, нажимаете на клавишу и на экране появляется исчерпывающая информация о нем. Хотите — в графической, хотите — в текстовой, а хотите — и в звуковой форме. В своей работе я воспроизвел наиболее простой вариант, именно тот, что предлагают авторы этой главы.

Мне довелось будучи студентом осуществить эксперимент, в котором было показано, что пятьдесят сложных английских выражений, написанных на плакатах и развешанных в комнатах общежития, были непроизвольно усвоены без малейших усилий. В комнате одновременно висели два плаката с десятью фразеологическими единицами на каждом. Плакаты переходили из комнаты в комнату каждые два дня. Этот маленький успех и подтолкнул меня испытать предложенный выше способ работы с грамматикой.)

Часть разбираемой нами брошюры (Оливье Г. Бенуа) посвящена ответам на различные могущие возникнуть возражения. Самое лучшее будет привести здесь подлинные слова автора, который защищается... и в свою очередь нападает, притом очень основательно и умно. Его слова — обвинительная речь здравого смысла. «Мы видели выше, какого рода упражнения навязывает ученикам общеупотребительный метод преподавания. ...Их принуждают, а следовательно, и приучают говорить, не зная, что они говорят, не понимая, о чем идет речь; письменными работами, которые им задают преждевременно и без всякой надобности, их заставляют изобретать язык, с которым они недостаточно знакомы, и всякому известно, какой английский у них получается. ...Упражнения, которые их заставляют проделывать, как бы нарочно, замедляют их приближение к указанной им цели, так что эти занятия можно назвать не иначе, как топтанием на месте.

Что сказали бы о полководце, который для упражнения своих солдат в ходьбе предписал бы им ежедневно проходить 1 километр, употребляя на это по десяти часов, и с этой целью заставлял бы их делать по четыре шага на каждом булыжнике мостовой. В каком состоянии оказались бы ноги солдат после шести лет таких упражнений? Никто не вообразит, надеюсь, что они таким путем приобретут способность проходить большие расстояния и идти вперед большими шагами? С другой стороны, в какое состояние должны прийти умы солдат, подвергнутых такому режиму? Мне кажется весьма вероятным, что отчаяние и ожесточение были бы между ними общим явлением, и что лишь страхом самых суровых наказаний можно было бы принудить их исполнять предписанный им способ ходьбы. (Одно лишь отсутствие у детей выбора: делать условно-речевые упражнения или что-то еще, — уже есть насилие: «предписанный способ ходьбы». А стереотипный характер этих упражнений не оставляет иного выбора, кроме как видеть в них все ту же шагистику, сопровождающуюся «стаптыванием ума».)

«Умственное и нравственное состояние наших детей после и во время их годов учения было бы совершенно такое, как состояние ног и ума солдат, о которых мы только что говорили, если бы при помощи строгой военной дисциплины их можно было бы принудить следовать исключительно этому режиму, в котором видят средство для развития их ума и для сообщения ему самого утонченного образования.

«Эта претензия — скажем мимоходом — покажется будущим поколениям одной из самых необыкновенных претензий, к которым люди, разделявшие их, сумели заставить своих сограждан отнестись серьезно. То-то посмеются над предками! (Такова же претензия — скажем мимоходом — «развивать» с помощью каких бы то ни было упражнений прежде, чем развивать посредством самой жизни. То-то посмеялись над предками.)

«Общее неприятное чувство, порождаемое только что описанными обстоятельствами и испытываемое ребенком, почти всегда выражается в жалобах. Не сознавая в течение долгого времени причин своих страданий, ребенок жалуется родителям на скуку. Родители сделают грубую ошибку, если не придадут значения этим жалобам. Хуже скуки ничего не может быть; она неразлучна с праздностью, а известно — к чему приводит праздность.

«Впрочем, все прекрасно знают, что при современном положении вещей родители старательно избегают отвечать на только что упомянутые жалобы. Что могут они ответить? Не располагая, или, вернее, будучи уверены, что они не располагают никакими средствами для избавления своих детей от скуки, они считают эту скуку неизбежным злом. Они сами скучали, когда учились, и находят естественным, чтобы и дети их скучали в это время. (Наши современные родители, оказывается, мало чем отличаются от тех, что растили детей лет сто назад. И поныне они «старательно избегают отвечать на только что упомянутые жалобы». Мало того, причины остались прежними.)

«Очень часто случается, что ученики, обнаруживающие в жизни неоспоримый ум, отличающийся живостью, сообразительностью, остроумием, легко схватывающие все, к общему удивлению не хотят — как о них выражаются — усваивать язык. Но, Боже мой, их нежелание усваивать иностранный язык в том виде, как он им преподносится, и доказывает именно их ум! Нежелание двигаться той походкой, которая им предписывается, свидетельствует о том, что ноги их приспособлены для более быстрой ходьбы. Перестанем стеснять их, мы увидим, как они побегут! (Можно ли сказать проще? Искусственное замедление природных темпов интеллектуальных процессов с помощью навязывания формальных алгоритмов, засорения деятельности ненужными, отмирающими впоследствии, операциями, нарушений генетической последовательности операций, культивирования особых учебных и подготовительных форм деятельности — все это повседневная, ежечасная школьная практика, пагубность которой была ясна еще нашим далеким предшественникам. Может ли ребенок оставаться здоровым в условиях, когда урок — это ломка его природного устройства? Спасет ли положение, будет ли полезен для здоровья урок валеологии, изучение принципов здорового образа жизни, если ученик идет на урок математики или иностранного языка и под руководством учителя действует в патогенном режиме?)

«К сожалению, слишком часто естественным следствием непреодолимого принуждения, злоупотребления силой, бывает применение того оружия, которым всегда пользовались и будут пользоваться слабые угнетаемые, — обман и ложь. Некоторые из детей, питающих отвращение к навязываемому им методу, стараются скрыть свое отношение к нему из боязни наказаний; с этой целью они лгут, притворяются, прибегают ко всевозможным хитростям, какие только доступны им. Таким образом иногда развращается ребенок, которого природа при рождении одарила прямотой, честностью и чистосердечием. Душевная низость слишком часто бывает результатом принудительных мер, имеющих целью поддержать уважение к методам, против которых мы здесь восстаем. Это — одна из их печальных сторон.» (Не только здоровье физическое, но и здоровье нравственное подвергается экзекуции на таких уроках, где ученик действует преимущественно по команде учителя, а не в согласии с собственным стремлением. Пресловутая «зона ближайшего развития» смутила умы сотен тысяч педагогов, ринувшихся на «повышенный уровень трудности». Кто бы мне сказал, чем повышенный уровень трудности продуктивнее, чем посильный, адекватный и любой иной, не требующий насилия над ребенком? Какими бы «методическими излишествами» наподобие «смены видов деятельности» ни камуфлировалась наша современная школа, какие бы «развивающие» вывески себе ни лепила, она остается «зоной насилия», — зоной, в которой ребенок не может справиться сам, в которой ему нужна помощь взрослого, выливающаяся в подавляющем большинстве случаев в те самые «принудительные меры», результатом которых «слишком часто бывает душевная низость». Это, действительно, одна из печальных сторон современной школы. И что печальнее всего, одни только надписи на стенах домов, подъездов, лифтов уже не оставляют шансов кому бы то ни было возразить на это. Крыть нечем! Подобное может быть только продуктом душевной низости, которую ведь не обязательно понимать как крайнюю степень нравственного падения; понимайте ее просто как отсутствие душевной возвышенности, как неспособность к полету, к одухотворенности. Хрен редьки не слаще, скажу я вам.)

Я уже указал в другом месте, как вредно строить всю систему воспитания на ожидании наград и страхе наказаний, и на дурно понятом соревновании.

...Но в той системе обучения, против которой мы теперь боремся, все это необходимо для того, чтобы заставить учеников сколько-нибудь работать. Томительная скука, неизбежно ощущаемая всеми, кто подчинен этой системе, препятствия, на каждом шагу встречаемые усилиями детей, — все это вызывает необходимость в искусственных поощрениях. (Прошли сто лет, а «воз и ныне там». Без «методических погремушек», призванных «заставить учеников сколько-нибудь работать», учитель не сделает и шагу. Теперь он, конечно, не ограничивается одними «кнутом и пряником», теперь он изощряется сменой «видов насилия» — форм учебной деятельности, развешивает и раскладывает «наглядности». А увлеченности как не было, так и нет.)

...«Сравним теперь с оцепенением, скукой, праздностью и тягостью, которые роковым образом влечет за собой современный метод, результаты нового метода. Когда ученик быстро и не ощущая усталости будет пробегать страницы целого сочинения, то в более раннем возрасте интерес рассказа, развертывающиеся перед ним новые факты, а в старшем возрасте новые идеи, возникающее общение с автором — окажут на него гораздо более полезное влияние, чем розыски в словаре и в грамматике, и чем зубрение наизусть то синтаксических правил неизвестного ему языка, то десяти-пятнадцати строчек латыни, то склонений и спряжений, что требует немало времени во время приготовления уроков, чтобы выучить самому, и затем в классе, чтобы ответить учителю и прослушать, — да простят нам выражение, — как другие без конца пережевывают то же самое. В результате получаются долгие часы убийственной скуки; приготовление уроков и присутствие в классе для трудолюбивых и любознательных учеников становится пыткой, а остальных располагает к ничегонеделанию. По этому поводу нам вспоминается ответ ученика, которого инспектор, укоряя его в незнании, спросил: «Что же ты делаешь, несчастный, после того, как ты входишь в класс?» — «Я жду, когда можно будет уйти», — ответил мальчик. Наши дети в классе так же ждут, чтобы можно было уйти, если они не делают ничего худшего. Если бы только у них было ясное представление о причине мучений, претерпеваемых ими не только без всякой пользы, но даже со значительным ущербом для здорового и нормального развития их ума, то чего бы не сделали они, чтобы прекратить эту пытку и освободиться от оков, которые на них налагают, стараясь уверить их, что таким способом они лучше научатся ходить! (Условно-речевые упражнения для современного ребенка — все та же мука, какой была для школьников прошлого века зубрежка глагольных форм. Иные учителя, и прежде всего те, коим свойственно устраивать особенно виртуозное «общение» на уроках иностранного языка, резко нам возражают, приводя в качестве аргумента различные свидетельства любви учеников к предмету или к педагогу. При этом упускается из виду, что ученики могут сравнивать урок иностранного лишь с другими, столь же скучными уроками. Если на уроке иностранного языка скуки окажется меньше, то он уже и хорош, уже лучше других. А возможности сравнить условно-речевой урок с реально-речевым нет ни у ученика, ни у учителя. Когда весь мир состоит из апельсинов, можно ли ожидать суждений и оценок более глубоких, чем: «Этот апельсин более оранжевый, чем тот?»...) Мы видели, однако, что все скомбинировано таким образом, что всякая попытка возмущения остается тщетной, да еще наказывается поистине ужасным образом. Поэтому на родителях лежит обязанность прекратить плачевное положение вещей, от которого страдают их дети.»

Хорошо сказано. Но может быть нам возразят, что предлагаемая система обучения страдает тем, что недостаточно побуждает ум к усилиям. Это возражение нетрудно опровергнуть.

«Когда ребенок при помощи готового перевода изучил несколько страниц английской книги таким образом, что может объяснить их самостоятельно, то это изучение неоспоримо стоило ему некоторых усилий. Увеличивая количество страниц или выбирая слишком трудного автора, легко можно было бы дойти до таких требований, которые превышали бы силы ученика. Совершенно верно, что усилие столь же необходимо для развития ума, как и для развития тела; но для того, чтобы лица, от которых усилия требуются, могли и хотели производить их непрерывно, необходимо, чтобы всякое усилие немедленно давало ценный результат (выделено нами. — А.К.), чтобы оно не было слишком тягостно, чтобы силы не были парализованы скукой, и, наконец, чтобы преследуемая цель не была слишком отдаленной. Все это еще более верно относительно умственного усилия, чем относительно физического, так как ум гораздо труднее принуждать, чем тело. (Современная педагогика во всех своих измерениях — от философских до частно-методических — начисто лишена этого самого «усилия, дающего ценный результат», реализующего, на мой взгляд, ни много ни мало, а репродуктивную функцию человеческого духа. Стерилизация педагогики, а вместе с ней школы, а вместе с ними — поколений за поколениями, началась с «ведущих видов деятельности», в составе которых в самый ответственный период становления человеческой личности — от рождения до зрелости — не нашлось места для деятельности, «дающей ценный результат». Надо ли удивляться, что коллапс огромного государства происходил при полном отсутствии лидеров. Лишенное способности к усилию инфантильное население тащилось вслед за событиями, первопричины которых выходили за пределы субъективных координат. Эта огромная масса слепого в своей безнравственности населения возникла ниоткуда? Не школа ли, заменившая жизнь «подготовкой к жизни», выдала «аттестат зрелости» всем этим экзальтирующим импотентам, голосующим за банальный популизм вопреки здравому смыслу, и способным лишь на повторение пафоса «разрушим до основанья, а затем...». С помощью игры, учения в игровой форме, условной коммуникации, подготовительных и тренировочных упражнений, смены видов деятельности (все тех же упражнений), «общения», заменяющего дело, словесной «подготовки к предстоящему труду» вместо элементарного, сладостного, в охотку совершенного усилия, целая страна десятилетиями утрачивала здравый смысл. Не так все просто с образовательными доктринами и концепциями периодизации: в умелых руках они пострашнее атомной бомбы.)

«Мы добьемся усилий, которых будем требовать, во-первых, потому, что они не будут превосходить силы учеников, и, в то же время, каждое из них будет обеспечивать явный и ценный успех; во-вторых, потому, что ребенок заинтересуется изучением английского языка, читая целые сочинения вместо того, чтобы знакомиться только с отрывками; в-третьих, наконец, потому, что цель, которую мы ему укажем, не будет слишком отдаленной, так как занятия английским языком будут продолжаться только три года».

Современная система дает совершенно другие результаты. (Современная нам с вами «система» также дает совершенно другие результаты.)

«Попытавшись в течение некоторого времени, обыкновенно довольно непродолжительного, приготовлять задаваемые уроки, нисколько не удовлетворяющие его любознательности, страшно скучные и не дающие никакого заметного для него результата, ребенок усваивает себе привычку приготовлять их без всякого старания только для того, чтобы не быть наказанным. (А вы разве знаете другую причину, которая может заставить сегодняшнего школьника репетировать эти бессмысленные диалоги?)

«Он не только не упражняет свой ум, так как не делает никакого умственного усилия, но, кроме того, его природное мужество с каждым днем уменьшается, так как каждый заданный урок представляет для него новое, более или менее добровольное поражение. Вместо того, чтобы научиться, согласно желанию своих учителей, исполнять задачи, которые будут возложены на него жизнью, он все более и более приучается не исполнять никаких задач и находит это вполне естественным. С такими-то задатками вступают в жизнь по окончании курса наши кандидаты словесных наук, после того как им столько раз твердили при раздаче наград и в других случаях, что система обучения, которой они имели счастье подвергнуться, имеет целью и результатом закаление характера и создание истинных мужей!» (Как сейчас помню, мои преподаватели тоже толковали о том, что все эти бесконечные упражнения в грамматике «закаливают характер и развивают логику». Знали бы они, что унаследованные от предыдущих поколений студентов тетради с упражнениями просто переписывались, и что поработав пару дней в поте лица, можно было обеспечить себя выполненными домашними заданиями на пару месяцев вперед.)

После того, как я изложил в «Science socia…е» новый метод и его результаты, я получил письма от нескольких учителей, подтверждавших действительность этого метода на основании собственного опыта.

Свидетельства их вполне ясны, согласны между собой и подтверждаются опытом.

На это некоторые возразят, что в прежнее время, однако, хорошо выучивались английскому языку, могли даже свободно писать на нем, а иногда и говорить.

Это правда, но было бы грубой ошибкой приписывать такой результат употребляемому в настоящее время методу.

Дело в том, что в прежние времена английский преподавался по-английски, учителя говорили на этом языке. Таким образом они осуществляли по отношению к языкам тот метод, который состоит в том, чтобы учиться языку, говоря на нем и читая на нем.

К сожалению, с тех пор ... преподаватели мало-помалу разучились говорить по-английски, а часто и писать на этом языке не только бегло, но хотя бы сносно. Поэтому они не могли больше преподавать английский по-английски же. Вынужденные учить тому, что они сами плохо знали, они насели на грамматику и на словарь. Только этот прием оказался гораздо менее действительным и гораздо более долгим. С того времени преподавание английского языка все падало. (А нынче насели на «условную коммуникацию» все по той же причине: реальная им не по силам. В действительности говорящих учителей единицы, зато много считающих, что условная коммуникация — это и есть говорение.)

В наше время вопрос о английском языке заключается прежде всего в том, как бы научить английскому языку учителей, а не учеников. (И в наше время!)

Если есть в настоящее время несколько учителей, умеющих выражаться и преподавать на английском языке, то пусть они назовут себя, и мы их сосчитаем. (Если есть в настоящее время несколько учителей, умеющих говорить на иностранном языке, то пусть они назовут себя, и мы их сосчитаем.)

Лучший, и наиболее действительный метод преподавания языка состоит в том, чтобы преподавать его путем разговора.

Теперешние же учителя не в состоянии говорить на иностранном языке. (Вот и я о том же. Были времена, когда француз учил французскому.)

Поэтому надо воспользоваться приемом, который более всего приближается к изустному слову, т.е. чтением. Ребенок должен много читать, и чтение его должно быть последовательным. Если он не может разговаривать с учителем, то он может, по крайней мере, разговаривать с самими английскими авторами. И положительно странно, зачем современная система обучения старается сделать это общение почти невозможным, воздвигая между авторами и учениками двойную стену словаря и грамматики. Лучший и быстрейший способ понимать читаемое состоит в пользовании ключом (готовым переводом). Оно дает возможность немедленно истолковывать целые страницы, главы и сочинения.

Притом этот прием всего более приближается к естественному приему, который заключается в том, чтобы учиться языку, прежде всего говоря на нем..., а когда говорить оказывается не с кем, то читая на нем.

В результате, предлагаемый метод не только снова дает возможность действительно выучиваться английскому языку тем лицам — очень немногим, правда, — которым этот язык может быть полезен, но он, кроме того, значительно сократит количество времени, без всякого успеха употребляемое теперь на изучение этого предмета. (Далее следуют извлечения из десятой главы, где преподавание иностранного языка наряду с другими дисциплинами рассматривается в контексте общего учебного плана).

«Мы знаем французский язык, не учась», — замечает остроумно и верно воспитанник нормальной школы Рауль Фрари. «Чтобы выучиться ему, нам достаточно слушать тех, кто на нем хорошо говорит, и усердно читать авторов, которые на нем хорошо писали. Но, по-видимому, это благодеяние природы не понравилось нам, потому что давалось нам даром. Мы стали придумывать средства, чтобы заставить учащегося дорого заплатить за то, что они могли иметь даром, и мы нашли их. С родным языком поступили как с мертвым: его загромоздили грамматикой, орфографией, разборами; вокруг него возвели целую стену правил, отвлечений и всяких тонкостей, чтобы поскорее внушить ребенку отвращение к занятиям; детей, едва вышедших из рук кормилиц, заставляют пробиваться сквозь чащу причастий и сослагательных форм прошедшего несовершенного времени (imparfait du subjonctif). Значительная часть времени, употребляемого детьми в начальных училищах на приобретение знаний, посвящается тирании орфографии: эта условная наука пожирает драгоценнейшие часы жизни (выделено нами. — А.К.).

Нашим детям нет надобности замыкать свой багаж знаний к тринадцати годам, и я желал бы, чтобы их избавили от пытки грамматики. Общепринятое правописание дается им само собой; что же касается правил, то их можно объяснить в несколько часов, когда дети будут в состоянии понять их (выделено нами. — А.К.). Я не говорю уже о так называемых логических и грамматических разборах, которые, должно быть, были придуманы единственно для того, чтобы убивать время самым печальным образом».

Правильный метод обучения родному языку состоит в том, чтобы заставлять детей много читать лучших авторов; при помощи чтения они скорее всего усвоят себе хороший слог, а сверх того и знание грамматики и правописания (выделено нами. — А.К.); к тому же этот способ усвоения будет приятен для них при хорошем выборе авторов. Отталкивать ребенка, как мы это делаем, не лучший способ обучения. (Сказанное в полной мере я отношу и к обучению иностранным языкам, как это видно из предыдущих глав. Дело, очевидно, в том, что «правильный метод» всякого обучения тот, который проистекает из природы ребенка. И в этом смысле никакой очевидной разницы между родным и чужим языками делать не следует.)

Но особенно важно ввести совершенно новые приемы в преподавание иностранных языков.

Я указал выше на то обстоятельство — ни для кого, впрочем, не составляющего тайны, — что в настоящее время иностранные языки изучают, не выучиваясь им в действительности. (Что изменилось за сто лет?) Дело все в той же ошибке: с живыми языками по большей части, к сожалению, поступают как с мертвыми.

На самом же деле их надо изучать как родной язык: говоря на них; грамматику же надо учить лишь в последствии и только в такой мере, в какой это оказывается необходимым. (Здесь речи наших авторов будут ласкать слух поборникам условно-коммуникативного метода. Ведь в этой точке рассуждений Э. Демолена рождается его теоретическая платформа.)

Поскольку ребенку противно зубрить сухую и темную грамматику, и пользоваться словарем, постольку же ум его оказывается способным учиться языку практически. Ребенок гораздо легче усваивает при помощи уха, чем при помощи глаза.

Я имел случай констатировать этот факт у детей, учившихся практически английскому и немецкому языкам. Затем я могу сослаться на результаты, достигнутые Абботсгольмской школой по свидетельству одного из наших соотечественников, преподававшего там французский язык (так как не было найдено удобным поручать преподавание французского языка англичанину).

Вот что они мне пишут: «Обучение иностранным языкам организовано замечательно. К изучению грамматики приступают лишь после пяти или шести месяцев практики; весь курс ведется исключительно по-французски, или исключительно по-немецки, без единого английского слова». (Автор письма не говорил даже по-английски, когда сделался преподавателем этой школы). Учитель старается говорить очень медленно и не оставлять ни одного слова непонятным. Преподавание ведется при помощи разговоров, приспособленных к силам учеников. Например, для самых маленьких выбирают тему в роде следующей: «мальчик предлагает стул даме». Двое детей исполняют эти роли, делая жесты, соответствующие словам; благодаря этому не оказывается надобности в переводе, который только заставляет детей сбиваться и производит путаницу в их уме. При таком методе они очень быстро выучиваются думать на иностранном языке. (Сами того не замечая, наши собеседники уже изменяют себе: «разговоры, приспособленные к силам учеников», и есть «условная коммуникация». Почему это происходит? Во-первых, эту работу делает учитель, для которого преподаваемый язык — родной, он в действительности говорит с детьми и обременен потребностью быть понятым ими. По крайней мере, с его стороны это реальная коммуникация. Во-вторых, Э. Демолен и Г. Бенуа знают метод понаслышке, он еще только в зачатке, и его сильные стороны явно контрастируют с практикой обучения живым языкам как мертвым. Именно поэтому они становятся его сторонниками, хотя их же взгляды, изложенные в девятой главе читаемой нами книги о «новом воспитании», взывали к чтению, коль скоро реальная коммуникация почти невозможна. По всей видимости им понадобилось бы совсем немного времени, чтобы увидеть, что условная коммуникация столь же бесплодна, столь же мертва и скучна, как и «переводно-грамматическая метода». С этой точки разговора их позиция выглядит как бы двойственной, но это моя вина, поскольку я представил авторский текст, умышленно упустив детали, проливающие свет на причины этой двойственности. В завершение разговора мы вернемся к этой теме и раскроем недостающие «детали» как и наши аргументы в пользу того, как велся этот разговор.)

«В следующем классе занятия становятся более трудными: учеников заставляют описывать, например, школьную жизнь, жизнь в деревне, полевые работы.

«На следующий год избираются еще более обширные темы, дающие материал для целого ряда уроков, — например: описание путешествия, продолжавшегося два месяца или полное описание ухода за каким-нибудь техническим растением и того производства, для которого оно служит. (Итак, условно-коммуникативный метод на заре своего становления тяготел к тому, чтобы «быть продолжением реальной жизни», той, которую ведут ученики за пределами школы. Он еще пытался быть жизнесообразным, строиться на мотивации и интересах, складывающихся за пределами школы, служить этим интересам. Об этом свидетельствуют Э. Демолен и Г. Бенуа. В современных учебниках хорошо видно, что сохранилась форма этого — условно-коммуникативного — обучения, но вместе с учителями, реально владевшими языком, полностью исчезла его связь с жизнью. Вместо попыток описать практику жизни средствами иностранного языка, чему радуются наши гости из века прошлого, появилась тенденция замещать ее «языковой практикой». Именно языковой, поскольку эта практика ни к чему более отношения не имеет.)

«Грамматику, идиотизмы языка и литературу изучают лишь в старших классах.

«Обыкновенно, всякий раз, когда это только возможно, учитель рисует на доске упоминаемые предметы с обозначением их названий и взаимных отношений; или же он пользуется раскрашенными картинами, которые ученики срисовывают и которые изображают, например, корабль, пушку, гавань, машину, укрепление. Каждое слово изучается в отдельности с его правописанием, гомонимами, производными от него глаголами и их формами. Успехи поразительны. (По сей день звучат восторги от «поразительных успехов». Что не устраивает нас в этих восторгах? Прежде всего, редкость успехов. А также отсутствие точных указаний на их причины: высокая языковая или методическая квалификация, артистизм учителя, его человеческая привлекательность для учеников, правильная и эффективная методика, удачный учебно-методический комплекс, специфика контингента или что? Нет ни четкого разделения этих факторов успеха, ни научной методологии оценки эффективности систем обучения. На дворе истекает уж не девятнадцатый, а двадцатый век, а мы все на глазок да на ощупь судим о профессиональной успешности. Вот и остается эмоционально воскликнуть: «Успехи поразительны!».)

«Наконец, историю и географию Англии, Франции и Германии проходят исключительно на языке той страны, которая изучается...» (Понятно, что условно-коммуникативным способом изучить историю или географию в современных условиях крайне проблематично. Объем информации, предлагаемый сегодняшними учебными планами, ученики едва-едва успевают переварить на родном языке. Но читая с подстрочным или звучащим переводом можно наверняка уложиться в информационные объемы уроков на родном языке. Это, собственно, и будут уроки на родном языке, но с побочным эффектом: непроизвольным освоением иностранного языка. А можно сказать и так: это будут уроки на иностранном языке, но с эффектом усвоения истории и географии. Какой выигрыш во времени! Весьма актуально: стон стоит в связи с перегрузкой.)

Очевидно, что для применения этого метода прежде всего необходимо, чтобы учитель говорил на преподаваемом им языке совершенно как на родном, иначе он естественно будет склонен пользоваться им как можно меньше. Поручая у нас преподавание иностранных языков французам, мы, правда, сохраняем несколько должностей за своими соотечественниками, но мы при этом приносим в жертву самое преподавание и совершенно понапрасну тратим время детей и деньги родителей. Здесь снова надо повторить вопрос: существует ли преподавание для учителей, или для учеников?

С тех пор, как стоит мир, даже самым невежественным и ограниченным матерям удается быстро и вполне обучить детей своему языку, а все наши ученые профессора не могут этого достигнуть. Ясно, что их метод плох, а только тот, естественный (материнский), хорош. (Как это современно звучит! Да «только тот, естественный», давно стал в «очумелых руках» неестественным — соткан из условных, подготовительных, тренировочных, контрольных, «специфически учебных» и прочих искусственных деяний.)

Я не считаю ответственным за такое положение дела наших преподавателей иностранных языков: они сами являются его жертвами. Их самих в свое время обучали по тем же неправильным методам, а затем сила обстоятельств вынуждает их преподавать языки тем же способом. (Покуда учитель не ведал, что есть естественный метод, и я не считаю его ответственным за такое положение дела. Но теперь-то он в курсе — ведает, что творит. Какие могут быть оправдания для того, чтобы продолжать калечить детей духовно, умственно, физически? Можно было бы пренебречь мнением одного А.Кушнира. Но мнению-то, взгляните, за сто лет. А может и того поболе будет, если порыться в педагогической классике. Я.А. Коменский в XII главе «Великой дидактики» писал: «Новый язык изучается постепенно, а именно: сперва ученик приучается его понимать (это самое легкое), ... и, наконец, говорить, что — самое трудное...».) В самом деле, в наших классах, заключающих в себе по тридцати-сорока учеников, с которыми учитель не может иметь никаких личных сношений, невозможно вести преподавание иначе. К несчастью, причина всего зла заключается в дурной организации нашего обучения детей.

Чтобы еще более ускорить успехи детей, новая школа имеет в виду средство, действительность которого не подлежит сомнению и будет иметь решающее значение. Она вошла в соглашение с несколькими английскими и немецкими учебными заведениями, которые будут принимать французских детей на три месяца, полгода или год, смотря по желанию родителей. Погруженные таким образом в среду людей, языку которых они должны выучиться, дети будут делать быстрые успехи. По возвращении они будут знать язык практически, что значительно облегчит им усвоение грамматики и литературы. (Я уже обращал внимание читателя на то, что Э. Демолен и Г. Бенуа воспринимают «речевой метод» несколько идеалистически, знали бы они во что его превратят мои современники. Он не смог стать панацеей ни тогда, ни сейчас. Даже эта прозрачная идея — возить детей в страны изучаемых языков — не вышла за пределы «штучной практики». Правда, случилось другое: Европа давно утратила информационные границы, а ныне отказывается от границ географических. Жизненное пространство каждого жителя Европы стало многоязычным, предлагающим подростку на каждом шагу реальную коммуникацию. Так зачем ему «условная»?)

Пребывание за границей принесет тем большую пользу, чем моложе будут ученики. В раннем возрасте дети выучиваются языкам необыкновенно быстро, сами того не замечая, играя и шутя. А раз приобретено практическое знание языка, дело быстро идет вперед, так как говорить и понимать не является более затруднением для ребенка. (Здесь также требуется уточнение. Всякий раз, когда говорят о легкости, с которой дети выучиваются языку, забывают пояснить, что это происходит с легкостью только в реальном общении, а не на специальных уроках. Возьмите мягкого интеллигентного ученого в области химии, например, поместите его в коллектив единомышленников для работы над интересным проектом, и вы будете удивлены тому, как быстро наш ученый научится продуктивно взаимодействовать с коллегами, хотя они и говорят на французском. Продолжая работать в коллективе, так же быстро, как ребенок, он выучится французскому. Но вот в чем парадокс, десятилетиями живя среди иностранцев, но не имея с ними ОБЩЕГО ДЕЛА, эмигранты не выучиваются языку. Это хорошо известно всем, кто имел дело с русскими общинами в США, например. Есть и другая проблема: умиляющиеся по поводу раннего английского родители с удивлением обнаруживают, что их двадцатилетние чада не имеют сколько-нибудь заметных интеллектуальных достижений. Языку-то они, быть может, выучились, но успешность в жизни обеспечивается чем-то другим. Кроме того, известны многочисленные научные факты, свидетельствующие о том, что раннее и настойчивое приобщение детей к иностранному языку отрицательно сказывается на общем развитии.)

Таким образом, благодаря применению естественного (материнского) метода, исчезнут трудности, связанные с обучением иностранным языкам, и оно не будет больше запугивать детей. Прибавим, что для того, чтобы сделать отправление детей за границу менее обременительным для родителей и чтобы ввести этот прием, школа возьмет на свой счет все издержки по путешествию. (По сей день этого еще не случилось даже в самых богатых странах. Несмотря на утопичность мечтаний, их вектор по- прежнему направлен на реальную коммуникацию. Некоторая дань «методическим приседаниям» — коммуникативному упражнению — не портит общего впечатления от здравомыслия наших предшественников, а последовательность суждений вызывает невольное уважение.)

...В древности различные области знания были тесно связаны между собой: они все группировались вокруг философии, которая обнимала даже математику. (В силу этой традиции, мы, под влиянием нашего духа классицизма, и делали философию венцом среднего образования. Но наша философия есть не что иное, как история бесчисленных философских систем, и учит только искусству вечно спорить и никогда не приходить к соглашению).

В средние века человеческие знания также были тесно связаны между собой; теперь они группировались вокруг богословия, которое включало и философию и математику.

Благодаря такой связи, человеческий ум сразу мог охватить целый круг знаний, которые, если и были неполны и ошибочны, то, по крайней мере, находились в определенных отношениях друг к другу.

Появление естественных наук нарушило этот порядок, разорвав старые, слишком тесные рамки обучения. Известно, что Ф. Бэкон безуспешно пытался снова внести порядок в науку, для чего он предпринял переборку человеческих знаний и создал новую классификацию их под названием «Instauratio magna». Попытка его не удалась, потому что в то время не было такой общей и всеобъемлющей науки, которую можно было бы сделать центром и осью всех остальных.

Поэтому обучение стало все более усложняться и раздробляться. Учителя, число которых с каждым годом увеличивается, и которые все более распределяются по специальностям, только и думают, как бы вбить в голову несчастных детей то или другое отдельное знание, нисколько не заботясь о том, что вбивают в те же головы другие учителя.

Можно ужаснуться при мысли о том состоянии, в которое должен прийти человеческий мозг, подвергнутый таким разнородным и не связанным между собою операциям.

Таким образом у нас существует теперь обучение различным предметам, но у нас нет обучения вообще (выделено нами. — А.К.).

В настоящее время имеется налицо наука, которой не хватало Бэкону, чтобы внести порядок в знания; она могла, наконец, развиться благодаря более полному и точному знакомству с нашей планетой и с различными человеческими обществами, обитавшими на ней прежде, или живущими на ней теперь.

Наука о человеке и о человеческих обществах одна представляет настолько обширные рамки, что в них можно вместить и объяснить все человеческие знания.

Центром обучения может служить только человек. Так мы видим, что в древности это был человек, изучаемый с точки зрения философии, а в средние века — человек, рассматриваемый при свете теологии... (Таким образом, уже в прошлом веке была известна первопричина методологического кризиса современной педагогики, теории обучения в частности, утратившей свой предмет — человека. Диву даешься даже не точности суждений, а тому, что столь очевидные мысли не нашли последователей в нашем отечестве. Европа двинулась по этому пути, даже Франция, на неповоротливость коей сетует Э. Демолен, избрала школу естественного обучения, более того, стала законодательницей «свободного воспитания». Что же случилось с нами? Отчего идея «обучать человекосообразно» вызывает у нас столько споров, такое неприятие, тотчас следуют обвинения в биологизаторстве? Единственно возможный ответ: только мы пережили эпоху, продиктованную идеологией марксизма. От нее мы удалились всего-то на десяток лет. У сцены прежние сценаристы..., идут все те же пьесы. А робкие попытки исправить положение посредством заимствований из той же Европы (Вальдорфская школа, школа Монтессори), наталкиваются на яростное неприятие «патриотами», коим большевистские речевки кажутся более исконными, чем человечное отношение к ближнему своему. Тотальная унификация мозгов требовала тотальной унификации школы, вот и не имеем мы собственного опыта, отличающегося от дозволенного. Между тем, достаточно остановить «охоту на ведьм» и принять сказанное к руководству: ЦЕНТРОМ ОБУЧЕНИЯ МОЖЕТ СЛУЖИТЬ ТОЛЬКО ЧЕЛОВЕК! Вы слышите? Не математика, не лингвистика, не физика, не география, а ЧЕЛОВЕК! И все. Начнем плясать от одной печки и все наши споры сойдутся к понятной универсалии: эту загогулинку человеческой природы мы понимаем правильно или неправильно? Нет нужды спорить о методах, приемах, учебниках, о развивающем или неразвивающем обучении. Полная лаконичная ясность вместо пространного наукообразного словоблудия!)

...Выше мы со всеми подробностями описали метод, по которому будет вестись преподавание этих языков. Непрактичные и занимающие много времени переводы при помощи словаря будут заменены обильным чтением при помощи перевода, напечатанного параллельно с текстом. Грамматика не будет изучаться особо, но лишь при встрече с затруднениями в тексте; таким образом, она будет следовать за переводом в качестве вспомогательного средства, а не предшествовать ему в качестве препятствия. (!)

Такой способ изучения грамматики не нов: он уже испытан. Я имел случай наблюдать его приемы и результаты по отношению к французскому языку в занятиях двух молодых девушек, при помощи письменных сношений проходящих курс г-жи Раффи, пользующейся такой известностью.

В этом курсе ученицы изучают грамматические правила лишь по мере того, как им приходится применять их в последовательных письменных упражнениях. Таким образом, они запоминают их легче и быстрее и при конкурсе с учениками, занимающимися по традиционному методу, делают гораздо меньше ошибок. (Я допускаю, что в сравнении с формально-грамматическим подходом, который здесь упоминается в качестве «традиционного», изучение каждого грамматического феномена по мере его естественной актуализации дает определенные преимущества. Но здесь по-прежнему подразумеваются упражнения — специфическая учебная деятельность, что отличает позицию моих собеседников от моей. Понимаю, что если даже в условиях современной информационной революции наш учитель и не помышляет обойтись без учебных упражнений, то сто лет назад такая идея просто не могла возникнуть. Надеюсь, что представленная мной модель обучения такую возможность иллюстрирует.)

Я слышал по этому поводу разговор двух матерей, которые сами руководят обучением своих дочерей, следуя при этом различным методам. В силу своего противоположного опыта они обе признали превосходство рекомендуемого нами метода.

Я укажу, впрочем, читателям еще на два обстоятельства, которые каждый может проверить.

Во-первых, пусть они вспомнят, как много времени они посвятили сухому изучению грамматики и как мало пользы оно им принесло. Если мы выучили правила грамматики и умеем их применять, то это, главным образом, благодаря чтению и практике.

Другое обстоятельство, имеющее не менее решающее значение, заключается в том, что эпохи, изобилующие грамматиками и риториками, всегда следуют за блестящими в литературном отношении веками, но никогда не предшествуют им. Следовательно, не грамматика образует великих писателей: она может их разбирать, но не может их создать (выделено нами. — А.К.).

* * *

А теперь пора открыть читателю некоторые вольности, допущенные по отношению к тексту Э. Демолена и Г. Бенуа. Дело в том, что вся девятая глава «Нового воспитания...» посвящена автором латинскому языку. Не имея в то время аргументов, чтобы отказаться от преподавания мертвых языков, они предлагают для него «новый метод» обучения, пафос которого в том, чтобы обучать латыни и греческому как живым языкам. То есть, с помощью обильного чтения текстов, снабженных переводами. По опыту зная, что учителя иностранных языков весьма консервативны в своих методических убеждениях и склонны во всяком новшестве «ловить» аргументы «против», для первого предъявления я счел необходимым всюду заменить латынь и греческий на английский, приблизив, тем самым, текст к обсуждаемому вопросу. Как видите, предложенная лет сто с лишним назад методика работы оказалась точным прототипом одной из самых последних разработок в этой области. Сказать, что я совсем ничего не слышал о его (прототипа) существовании, было бы неверно. Руководитель моей курсовой работы на третьем курсе Яков Вениаминович Генин был преподавателем латыни. Теперь мне очевидно, что какие-то ассоциации в истории преподавания латыни и побудили его отнестись лояльно к моим рассуждениям. А лет через десять я обсуждал эту проблему с тогдашней заведующей кафедрой английской филологии Благовещенского госпединститута Е.Г. Тихой-Тищенко. Она тоже упоминала об известной ей работе, в которой обсуждался метод обучения, сходный с моим. И вот, еще через десять дет, я, наконец, держу в руках эту книжку Э. Демолена, полную простых и ясных мыслей о природосообразном воспитании.

Надеюсь, что коллеги поймут мои намерения, а авторы идеи простят мне мои «хитрости», ведь я продолжаю дело, начатое ими столь давно. Наш учитель, увидев, что речь идет о латыни, воскликнул бы: «Ну, нам это не подходит, это же о латыни. Мертвый язык, он и есть мертвый…». Я, конечно, утрирую, но чего-то подобного я опасался, когда думал о том, как правильнее процитировать своих единомышленников. Я допускаю, что этот текст потому и остался незамеченным моими современниками, что речь в нем шла о латыни. Кроме того, он сегодня как нельзя более к месту именно в таком виде — говоря об английском или любом другом иностранном языке. А судя по главе десятой, где авторы говорят уже о преподавании языков живых, ясно, что я не слишком погрешил против их намерений, поскольку в ней прослеживается все та же позиция.

* * *

Заключение

На этом можно было бы завершить наше повествование. С одной стороны, состоялся разговор о том, что мы имеем: о сложившейся методической традиции. С другой, предложена альтернатива, выстроенная в природосообразной логике. Эта логика фрагментами апробирована, получены убедительные результаты, свидетельствующие о том, что каждый из предложенных приемов в пределах школьного времени работает более эффективно, нежели привычная методическая окрошка.

Если нормальный, человеческий способ восприятия слова — это представление себе предмета, словом обозначаемого, то что делает учитель, когда учит моего ребенка воспринимать слово, членя его на звуки и слоги, собирая его из букв и слогов, заменяя природную способность «мгновенного понимания» на аналитикосинтетические экзерсисы? Он его калечит! А что он делает, когда побуждает его произносить ничего не значащие фразы на английском? Или заучивать наизусть описания комнаты? Или переводить слово за словом неинтересные тексты? Или долдонить диалоги, выдаваемые за общение? Калечит! И другого определения того, что происходит, просто нет. Пора научиться называть вещи своими именами. Подобных абсурдов хватает в преподавании всех предметов. В самую пору очищать «авгиевы конюшни» образовательной науки от бесполезного хлама и откровенной халтуры, именуемой спекулятивными вывесками, о которых подробно говорилось выше.

Я надеюсь получить отклик на эту работу, буду благодарен за любые комментарии, дополнения, возражения, критику, а также за экспериментальную отработку концепции. В этом плане гарантируется поддержка и научное сопровождение. Прошу не принимать на свой счет некоторые резкие формулировки, ибо никто персонально не подразумевался мной в качестве «ответчика». Все, чем мы располагаем в педагогике и в школе, является чудовищным стечением обстоятельств. Я полностью отдаю себе отчет в том, что никто не мог противостоять этим обстоятельствам. Единственным выходом было отойти от дел. Едва ли это большее мужество, чем делать свою работу по мере сил. Под гнетом этих обстоятельств формировалась педагогика уродства: все по команде играем, все учимся, все общаемся, все строем шагаем в столовую, строимся на «линейку». Я пытаюсь оторваться от изначальной идеологической заданности педагогики и перевести разговор в профессиональное русло: как надо учить, чтобы научить наилучшим образом? И при этом невольно, вслед за многими, утрачиваю оригинальность: обучать человека надо сообразно его природному устройству, природосообразно.

К сожалению, понятие «природное» в понимании моих оппонентов звучит как синоним «биологического». А если бы я сказал: обучать человекосообразно? Что они сами вложили бы в понятие «человеческое»? Вот это и есть мой ответ по поводу искусственной дискуссии между «биологическим» и «социальным», имеющий целью вырваться из идеологической плоскости рассмотрения природосообразного воспитания и обучения.

Следствием потери педагогикой своего естественного фундамента — принципа природосообразности — стала ее полная методологическая дезориентация в современном мире. Ребенка стали рвать на части учебные предметы, посредством каждого из них в его голове школа пытается выстроить разные научнопонятийные парадигмы. Принцип природосообразности обязывает строить в сознании ребенка одну целостную картину мира, понятийным языком которой является его бытийный язык. Соответственно, истоки правильной методики следовало искать не в лингвистике или математике, а в ребенке.

Это и есть главный вывод осуществленного исследования. Это и стало лейтмотивом предложенной технологии работы с иностранным языком. Это и будет основное направление дальнейшей работы по созданию обучающих технологий.

Предложенная модель соответствует природе ученика, именно поэтому она эффективна. У меня нет сомнений в том, что учитель, который реализует ее, будет удовлетворен и учениками, и своими трудами. Но природа человека — предмет необозримый. И в завершение этой книжки хочу признаться и себе, и тебе — читатель, что на самом деле работа только начинается.

На «этапе методики иностранного» я даю гарантию. Я уверен в успехе и отвечаю за точность каждого шага. Но дело не во мне. Учитель, взявший на вооружение эффективный способ обучения, быстро утратит и темп и энтузиазм, если не будет стремиться следовать природе ученика. В порыве методического усердия можно просмотреть первопричину — почему ЭТО делается только сейчас, а ТО только потом. Вы утрачиваете связь с первоисточником — природой — и во что бы то ни стало делаете ЭТО, как было велено, например, в этой книге. И все! Природосообразность отвергнута и торжествует волюнтаризм, поскольку вы делаете не то, что надо по причине природосообразности (природа такова), а то, что считаете нужным. Таким образом, мало знать технологию работы, мало хотеть ей следовать, требуется еще стремление исследовать ежедневно эту самую природу, способность видеть ее проявления, быть с ней в повседневном ежечасном резонансе.

Давайте честно скажем сами себе: что мы умеем лучше делать на выходе из пединститута и даже после двадцати лет усердного учительствования? Понимать и видеть малыша — что он, какой он, или кормить его накатанными методическими штампами? Ответ, к сожалению, очевиден. А где взять такого учителя? Где учат на такого учителя?

Вот в этом журнале и учат. Вот такая работа нам всем и предстоит: становиться учителем новой природосообразной школы.

ШКОЛЬНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ 6’97

Научно-практический журнал для школьного технолога (завуча)

Издается при участии: журнала «Народное образование» и Научно-исследовательского института школьных технологий, г. Москва.

Зарегистрирован Комитетом Российской Федерации по печати. Свидетельство о регистрации средств массовой информации № 013973 от 31 июля 1995 г.

Все права защищены.

Перепечатка и копирование частей и материалов в целом запрещены. Всякое коммерческое использование материалов журнала возможно исключительно с согласия издательства в письменной форме.

© Школьные технологии, 1997

© Кушнир Алексей Михайлович, 1997

Главный редактор

Алексей Кушнир

Заместитель главного редактора

Нина Целищева

Ответственный секретарь

Светлана Вишникина

Заместитель ответственного секретаря

Ирина Зотова

Редакторы:

Тамара Ерегина, Ирина Лушагина, Сергей Морозов, Людмила Панина, Алла Сиденко

Корректор:

Екатерина Алексеенок

Верстка

Александр Волхонский

Изд. лиц. № 065617 от 12.01.98. Подписано в печать с диапозитивов 10.04.98.

Формат 70 × 100/16. Печать офсетная. Уел. печ. л. 15,6. Уч.-изд. л. 17,0.

Тираж 10 000 экз. Заказ № 1105

Редакция «Народное образование». Издатель А. М. Кушнир. 109144, Москва, а/я 48.

Тел.: 345-52-00.

Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленных диапозитивов в ОАО «Можайский полиграфический комбинат».

143200 Московская обл. г. Можайск, ул. Мира, 93.

Content

Кушнир Алексей Михайлович Педагогика иностранного языка

Предисловие

ЧАСТЬ I. ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ И ПРИРОДА ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ СИСТЕМНОСТИ

Глава 1. Фридрих Адольф Вильгельм Дистервег (1790-1866). О ВЫСШЕМ ПРИНЦИПЕ ВОСПИТАНИЯ

1. Высший основной принцип не может быть доказан и не нуждается в доказательстве

2. Высший основной принцип должен быть всеобщим

3. Высший основной принцип должен быть единым, должен быть единственным

4. Высший основной принцип должен быть формальным положением

Глава 2. Природосообразность или педагогический волюнтаризм?

Глава 3. Природосообразность и народная педагогика

Глава 4. Внедренческие перипетии

Глава 5. Реальное информационно-коммуникативное пространство

Глава 6. Мотивационная легенда обучения иностранным языкам

Глава 7. Методика и психология: кто здесь «золушка»?

ЧАСТЬ II. ПРИРОДОСООБРАЗНАЯ МОДЕЛЬ ОБУЧЕНИЯ

Глава 8. Мотивационный тренинг

Глава 9. Создание артикуляционно-фонетической базы изучаемого языка

Глава 10.Формирование лексико-графической базы изучаемого языка

Глава 11. Формирование звукосемантической базы иностранного языка

Глава 12. Формирование письменно-моторного навыка

Глава 13. Грамматическая база иностранного языка

Глава 14. Развитие экспрессивной и продуктивной речи

Глава 15. Новый метод? Или хорошо забытый старый?

Заключение