Стая воспоминаний

ПОВЕСТИ

Безумства юных лет

И вчера, и позавчера, и пять лет назад ты просыпался с постылой мыслью о том, что опять тебе ехать в автобусе, наполненном смрадным дыханием таких же, как ты, мужчин, их никотиновым перегаром, а затем еще и в вагоне метро терпеть ту братскую тесноту, когда может почудиться, что тебя готовы то ли обнять, то ли задушить. И было бы, пожалуй, невыносимо сносить свой удел, если бы ты не знал, что к концу рабочего дня ты и двое твоих друзей, гордо и несколько загадочно называющих себя чертежниками, не выйдете из своей чертежной конторы с ее бесчисленными кульманами и не отправитесь хоженым асфальтом на Уральскую улицу, в пивной бар «Саяны», где можно сидеть, толковать, забывая о семьях, о женах и необыкновенно ценя прекрасные мгновения мужской солидарности, потягивая золотое пиво из высоких граненых кружек и любуясь сквозь сплошные окна бара погожим московским летом, толпой, увлекающей по сухому, почти сиреневому асфальту коллективную многоглавую тень, суетой да мажорными звуками улицы…

Когда тебе за сорок и ты уже ничего нового от жизни не ждешь, когда семья раздражает, а работа утомляет, когда на каждую красивую женщину смотришь с любопытством, но совершенно бесстрастно, понимая, сколько мужчин бесилось из-за нее, то принимаешь как высший дар именно эти мгновения, сближающие тебя с твоими друзьями еще более, и хочешь, чтобы твои друзья жили как можно дольше. Такое теперь очень редко бывает, чтобы сорокалетние были преданы друг другу, теперь все скрываются в своих домах, как в неприступных крепостях, живут замкнуто, и Штокосов очень гордился своими зрелыми дружками, этим неразрывным тройственным союзом, дарующим возможность каждодневных бесед. А поговорить единомышленникам всегда есть о чем, но если даже и молча посидишь в своей компании, то все равно душа будет полным-полна.

Они и в этот день взвесили на ладонях все, чем были богаты. Солнце освещало их ладони, высвечивая замысловатые, витые линии судеб, на которых лежал то бумажный рубль, весь позлащенный лучами, то горстка монет того же достоинства, горевшая, тем не менее, в щедром небесном освещении как злато, как платина. Господи! То презираешь жену за то, что каждый день она тебя снабжает пресловутым рублем, то готов к концу рабочего дня, когда вы трое соединили души и рубли, благодарить женщину за то, что она так дорого ценит день твоей жизни. И пусть никто не знает, как ты распорядился копеечным богатством: здесь начинается общая тайна вашей компании.

Итак, горели золотом копейки, пели в унисон три души, нескончаемый летний день обещал забвение всех семейных глупостей, и Штокосов, пересчитав радостные минуты, воплощенные в металле, преданно посмотрел затем на Журбахина и Лунцова. Вот момент, от которого тоже в немалой степени зависит весь вечер — и как он сложится, и удастся ли до сумерек просидеть в излюбленном баре. И вот Штокосов, уже становясь абсолютно свободным до позднего вечера, до постылых минут возвращения домой, когда узнаешь настроение жены, даже не глядя на нее, обвел светлым взглядом лысеющих приятелей и понял, что он им тоже дорог и что они испытывают, пожалуй, такое же упоение свободой. Была прекрасна минута мужского единения, когда вы трое, не столь богатые и нынче, держитесь так независимо и цените эту поэтическую минуту как начало великолепного вечера. И Штокосов молча, взглядом поблагодарил друзей, тоже сберегших сакраментальный рубль, и по себе же представил, как каждый из друзей вернется потом домой, изображая сытость и презрение к еде, небрежно покосится на тарелку с молодым отварным картофелем цвета слоновой кости, залитым расплавившимся маслом, в котором застряли, словно какие-то рифы, изящные веточки укропа, и станет торопливо поглощать эту летнюю пищу, выдавая себя и спохватываясь: не напугал ли жену волчьим аппетитом?..

Они сошли, необыкновенно вспотев в душегубке метро, на станции «Щелковская»: подземный поезд приблизил к счастью каждого вечера, и можно двинуться по широчайшей, полого текущей Уральской улице, которая рекламировала на каждом шагу в своих витринах то шелка, то плюшевые диваны, а издали манила смешанным лесом — тем дивным нескончаемым лесом, что начинался у Кольцевой автомобильной дороги. И когда открывался взгляду пейзажик, ограниченный вертикалями зданий Уральской, Штокосов думал о том, как повезло им троим, что работают они в Измайлове и что совсем близко от их конторы до заветного уголка Москвы. У каждого, кто все жаркое лето живет в Москве, есть свой заповедник, оазис, куда стремится душа отдохнуть, и порой этот оазис соседствует с какой-нибудь свалкой или унылым брандмауэром, но все равно каждый находит свою прелесть в том облюбованном уголке, куда он бежит.

Попытайтесь летом утолить жажду в пивном баре Москвы! Вам придется до заката томиться в очереди, прежде чем вы не придете к выводу, что надежнее всего броситься к двери — на прорыв очереди. Но это для случайных гостей, а завсегдатаи в любое время проникнут в заветный уголок, которому они верны.

И распахнулась перед ними дверь, и знакомый официант Валера, эффектный, благородной наружности, щеголеватый, как эстрадный певец, провел их паркетной дорожкой к столику, занятому юнцами, и без осложнений уговорил юнцов пересесть, и юнцы, подобострастно посматривая на них, троих лысеющих друзей официанта, в один миг поднялись, весело загалдев:

— Три пенса. Наши пенсы. Три пенса!

Что такое — три пенса? Название монетки? Ничуть. Так, сокращенно, юные теперь называют пенсионеров, и были они, сорокалетние, определенно стариками для двадцатилетних, и темный угловой квадратный стол с выступившей на нем пивной росой, словно тоже вспотевший в банной духоте бара, всегда уступали для них, друзей официанта Валеры, и даже окрестили этот угловой удобный столик так понятно: «Три пенса».

Когда приветливый, смуглый, с черными бровками Валера, всегда носивший изысканный галстук-бабочку, вопросительно взглянул на них, понимая и без слов их просьбу, и поставил перед ними три наполненные ледяные кружки, Штокосов привычно сунул руку в карман пиджака, нащупывая и извлекая то, что всегда захватывал из дому. Иногда это была таранка, которую так приятно чистить, обнажая бронзовую копченую спинку и деля на ароматнейшие дольки, иногда был бутерброд, а вот теперь оказался свежий зеленый огурчик.

А шумное сборище, а тропическая духота, а люди в баре, которые лучше всех остальных людей, потому что с первым же глотком забывают обо всем!

Хлебнув золотого ледяного настоя, Штокосов испытал изначальную вспышку озарения и словно впервые увидал троицу — Журбахина, Лунцова, себя рядом с ними. Дай бог, чтобы никогда не кончалось их братство. Ведь вот они уже ничего интересного от жизни не ждут, о женах никогда в своей компании не вспоминают, а сыновей не видят будущими гениями, — и дай бог, чтобы чаще встречались они за столиком «Три пенса» и вели беседы, еще более роднящие троих. О чем только не было переговорено! О войне, которую видели глазами пятилетних детей, о голоде и нынешней пресыщенности, о славе и равнодушии к ней, а более всего о душе, о взлетах и падениях человеческой души и вечных ее загадках. Правда, в последнее время всех троих почему-то одолевали более воспоминания, связанные с какой-нибудь незабываемой влюбленностью в пору первой молодости, и Штокосов понял, кажется, именно теперь, отчего они стали жить воспоминаниями о молодости, — именно теперь, когда будто впервые увидал друзей и себя, увидал глазами постороннего, что ли, или уж очень трезвого. Батюшки, какие три богатыря, какие лысеющие красавчики! Допустим, они уже давно не думали об одежде, о моде, носили с достоинством лишь бы какие пиджаки и брюки, отутюженные еще где-то на швейной фабрике, но ведь и лица у троих уже были, если можно так выразиться, поношенные. И лысины! У широкоплечего высокого Журбахина лысина была прикрыта реденькой русой прядью, начесанной от левого виска к правому; у тщедушного, субтильного Лунцова клочок волос спереди, чудом уцелевших, уже не мог скрыть оголяющейся макушки; а у него, Штокосова, волосы и поредели, и поседели сплошь. Но в этом ли дело? Их давно не интересовало, как относятся к ним жены, охваченные паникой после своих сорокалетий, а друг друга они обожали все равно и принимали эти свои застолья и беседы как бесценную компенсацию за всю усталость, дарованную работой, тиранством жен, абсурдом монотонных дней.

Пираты, захватившие бар, вовсю шумели, нисколько не мешая Штокосову думать или разговаривать с приятелями, и Штокосов отсюда, из этого огромного ковчега, сквозь стекла посмотрел, как всегда, с превосходством на толпу: ты отдыхаешь, а людей гонит суетная жизнь. Ах, Москва, Москва! Толпами нас гонит Москва, набивается нас целая сотня в каждый вагон метро, собираемся мы великими базарами у автобусных остановок, в очередях пожираем глазами далекий прилавок и ненавидим соседа по очереди, крадущего наше время, но зато хвала московским небесам, если все-таки есть у нас заветный оазис, где возрождается терпеливая душа.

Думая так да глядя на толпу, от которой его теперь отделяло толстое стекло, Штокосов уже слышал знакомое начало, некий зачин, предшествующий очередной истории из молодых лет, которую собрался поведать худенький Лунцов:

— Было это в пятьдесят девятом году…

Благословенные времена — тысяча девятьсот пятьдесят седьмой, пятьдесят восьмой, еще несколько последующих лет! Благословенные времена студенческой молодости, богатые сердечными увлечениями, пирушками и вынужденными голодовками, всякими острыми событиями на грани невероятного и фантастического.

— Было это в пятьдесят девятом, — с наслаждением повторил Лунцов, щурясь от удовольствия, что ли. — А может, в пятьдесят седьмом. Короче! Прихожу в общежитие на Ветреную улицу. Ребята, вы помните Ветреную? И как смешило нас это название — Ветреная! Ветреная улица — как же! Ведь там, на Ветреной, было общежитие девушек, и туда ходили все ветреные парни. Помните, как мы хохотали: Ветреная улица, Ветреная да Ветреная! Ребята, да я клянусь, что у меня это самое утешительное воспоминание, я об этом помнить буду, если даже помирать придется, чтобы не так грустно было покидать вас… Короче! Алочка там жила, дивная такая, с прямым носиком, за который я прозвал ее итальянкой. Из-за этой итальяночки немало ребят, по-русски, отчаянно влюбленных в нее, передралось. Но вот моя пора любви, соперников нет, и мы целуемся с нею. Ребята, это же непередаваемо: целуешься так ненасытно, что аж губы немеют, а во рту еще и утром вкус ее губ. Короче. Разлучаться нам с Алочкой-итальяночкой никак не хотелось до полночи, а общежитие это было за высоким забором, даже за железными воротами, которые запирали в одиннадцать, кажется. И я всегда, помню, помогал моей итальяночке перелезть через эти ворота. Моя итальяночка ставила туфельку на мою ладонь. И другую ножку — на другую мою ладонь. И я, как циркач, отжимал ее на вытянутых ладонях, чтобы она могла ухватиться за железную грань и перелезть. Каблучки ее впивались в мои ладони. Короче! Однажды что-то меня толкнуло полезть следом за ней. Шальной я был от счастья! До сих пор не понимаю, как удалось преодолеть тот высокий заслон. И вот оказались мы с нею во дворе, и я прошу, чтобы она позволила мне спать у ее дверей. Я понимаю теперь: я так был ей благодарен за все, что хотел доказать свою преданность и улечься возле ее дверей. И моя итальяночка провела меня удачно, когда дежурная, старая держиморда, отошла куда-то в коридор. Мы по лестнице! А комната моей итальяночки — крайняя, в самом конце коридора, на последнем этаже. И я, поверите, свернулся там у батареи, таким нежным большим калачиком, и сладко уснул, представьте себе!

Лунцов как-то неожиданно оборвал прекрасный свой рассказ, все трое счастливо вздохнули, у каждого глаза наполнились такой понятной грустью, а потом, пожалуй, и чего-то устыдился каждый, и Штокосов решил, что стыдно им стало от осознания того, что им, матерым людям, серьезным мужчинам, говорить бы, допустим, о чем-то божественном, о душе, о вечном. «Стой! — оборвал себя Штокосов. — А разве это — не самое божественное? Все проходит, а вот остается чудо первой любви, вечное воспоминание о Ветреной улице…» К тому же это воспоминание, хотя и принадлежало теперь как бы всем троим, но было из его, Штокосова, молодости, Штокосов однажды уже поведал об Алочке, прозванной им же итальяночкой, а Лунцов приобрел этот рассказ для своей души, и вот причуда памяти: чужая быль чужой молодости подается как своя… Или у Лунцова тоже было подобное приключение, если он тоже в молодости глядел с надеждой на крашеные железные ворота, запиравшиеся в одиннадцать вечера и не выпускавшие девушек — очаровательных девушек — из общежития, полного тайн, драм, слез, вздохов и песен? Как повезло, что трое провинциалов — Журбахин, Лунцов и он, Штокосов, — после института оказались в Москве, и не только в Москве, но даже в одной и той же конторе, и как повезло, что дружба перепутала их воспоминания и что кружка пива возвращает им золотые дни молодости, Ветреную улицу, железные врата счастья!

— Безумства юных лет, — отчеканил Штокосов плавно, как начало стихотворения, необыкновенно благодарный Лунцову за то, что приятель напомнил ему чудесную историю. — Старики, мы скоро посидим как следует. За свой чертеж я получаю гонорар, совсем не знают дома об этом, и мы посидим широко, старики, мы кутнем!

Приятели заулыбались, наверняка приветствуя очередную возможность посидеть и отдохнуть от всех глупостей жизни, а потом почти без сожаления поднялись из-за своего столика «Три пенса», вдохновленные обещанием Штокосова пустить гонорар на ветер. По домам, друзья, по домам!

Ждешь этих денег, не контролируемых женой, хочешь порадовать компанию, но бухгалтерия почему-то не спешит выплатить за сверхурочную работу, и когда назавтра они втроем вновь заняли всегда уютный столик «Три пенса» и Штокосов вытащил из кармана овощ, то оказалось у всех только на три кружки. Смущаясь тем, что каждый истратил днем сакраментальный рубль, все трое с надеждой посматривали на красивого официанта Валеру, который всегда понимал их без слов и нередко выручал, и грустили оттого, что в нынешний день, в такой великолепный, осиянный солнцем день бесподобного теплого лета им придется пораньше покинуть бар, не насытив души. А это значит, как представлял свое раннее возвращение домой Штокосов: уже с порога глянешь в сторону, зная, что нечто теплое, родное, симпатичное и одновременно немилое, пропахшее помадой, — это твоя жена; а нечто наглое, заносчивое, рослое, с жевательной резинкой во рту — это твой сын. Ах, все эти пятнадцатилетние оболтусы Мишки, Олежки, Сережки. Они вопят во дворе дурными голосами, все дома окрест слышат крики вегетативных невротиков, а тебе кажется, будто эти шалопаи нарочито так орут, пародируя твою же юность. И хорошо еще, что у каждого из них — у Журбахина, Лунцова и у него, у Штокосова, — есть дома свой маленький мир, куда не вхож никто из их родственников и близких. Слава богу, что есть еще у каждого из троих свой мир. А то ведь как нелегко было бы противостоять семейным глупостям, когда каждый из них в своем доме в субботу и в воскресенье, когда все трое с таким пониманием глядят друг другу в глаза по понедельникам, читая в глазах друг друга неимоверную усталость! Да, неинтересные это дни недели — суббота и воскресенье, и как хорошо все же, что Журбахин всегда может исчезать из дому на два дня, захватив жесткий, от времени чуть ли не жестяной рюкзак и удочки, а Лунцов отправляется в эти дни на Главный почтамт, где в соборном, высоком зале его полно пожилых чудаков, коллекционирующих марки. Филателисты обмениваются марками, ведут упоительный торг, вращают граненые остекленные столбики с появившимися в продаже новыми марками, и Лунцов тоже пропадает среди странных людей, ведущих почему-то вполголоса свои разговоры, а затем Лунцов возвращается домой, единственным ключиком отмыкает ящик письменного стола, где хранятся считанные альбомы, и путешествует. Он путешествует не только по континентам, но и во времени, потому что на всех этих крохотных цветных квадратиках, ромбах, параллелограммах, отороченных микроскопическими фестончиками, — и дивные пальмы, и аэропланы всех конструкций, и профили императоров или выдающихся философов, живших, допустим, еще до новой эры. И ты свободен в своем восхитительном передвижении по государствам и по эпохам! Итак, Журбахин ловит рыбу, Лунцов парит над временем и пространством, а вот он, Штокосов, уходит в откровенно фантастическую жизнь, созданную воображением многих людей и тоже, пожалуй, еще в далекие, в допотопные времена. Он собирает книги сказок. Как чудно, пресытившись вымыслом гениальных сочинителей и зная множество удивительных, великих книг, где повелители, нищие, мудрецы, преступники или просто обыватели взыскуют истины, вдруг обратиться к народному творчеству, собрать немало сказок самых разных народов или таких маленьких народностей, как амхары или дунгане, и перечитывать волшебные творения. И пусть у тебя жена реалистка, для которой весь драматизм бытия в ее возрасте заключен в ее морщинках, и пусть сын у тебя тоже реалист, становящийся более доступным в общении с тобой лишь в тот день, когда ты получаешь заработную плату, а все равно ты живешь сказками, небылицами, всем фантастическим и волшебным — наперекор осуждающему мнению родных прагматиков.

Да, так и не удалось бы им посидеть в баре «Саяны», полностью осознав преимущества бережливости, когда рубль к вечеру повышается в цепе. Не удалось бы, пожалуй, если бы не официант Валера, задержавшийся у столика «Три пенса» и сосредоточенно и грустно посмотревший на его мизерную поверхность.

Штокосов принялся горячо нашептывать официанту на его смуглое ушко, каким он богатым и взаимно щедрым будет завтра, а Валера слушал внимательно и деликатно не спешил отойти прочь, и Штокосову показалось, что Валера, давно ценящий их компанию, пытается постичь истоки мужского братства и даже завидует им.

— Это было в пятьдесят девятом… — уже послышался приятный, актерский баритон Журбахина.

Друзья, подумал Штокосов, друзья мои на всю жизнь. И как наши вечерние беседы всегда приятно искажают жизнь и расширяют берега дружелюбия.

— Это было в пятьдесят девятом. Нет, в шестидесятом! В шестидесятом, честное слово, — уже вел в молодость Журбахин. — И габардиновое пальто на мне, хотя я еще и студент. Габардиновое пальто, честное слово. Да вы же помните! Импортное шикарное светло-коричневое габардиновое пальто, заменяющее плащ. На шелковой подкладке. Очень просторное, хотя я уже тогда был великаном. Но просторное. И с глубокими внутренними карманами на груди. Эти карманы меня и подвели. А может, просто не судьба. В карман свободно входила бутылка пива, и никто не подумал бы, что спрятано в кармане: так свободно висело на мне это шикарное летнее пальто. Но карманы меня и подвели! А может, не судьба. Честное слово, я носил в кармане пиво не потому, что сам его любил. Ведь портфелей в ту пору еще не было, не вошли в моду мужские портфели! А когда пиво в кармане, то всегда повстречаешь друга. И вы с ним тут же! Да вы сами помните. Но, честное слово, я носил пиво не для себя! Ладно. Была одна знакомая студентка… Такая, что не забыть. И теперь не забыть. Но не судьба. А может, все же меня моя привычка подвела? Знакомая моя… ну, это было очарование! Черные гладкие волосы, божественные большие черные очи, очарование и обаяние! Училась на филологическом, вся в литературе, в музыке, в прекрасном. Очарование, обаяние и одухотворенность. Имени ее я вам не скажу.

— Я имени ее не знаю и не хочу узнать, — скверно пропел Лунцов.

— Имени ее вам не узнать! — категорически отрезал Журбахин. — Мое принадлежит мне. Тем более что не судьба. И пусть хотя имя будет в тайне.

«Какая же тайна? — удивился Штокосов, пытаясь вспомнить, не рассказывал ли он друзьям об этом увлечении своем на пятом курсе, об этом несчастье. — Какая же тайна? Ее звали Тамарой. И я в ту пору в самом деле носил габардиновое светло-коричневое пальто, в кармане которого свободно умещалось пиво, никто и не подозревал о том, что у меня в кармане. И Тамара… Неужели я рассказывал им? Но послушаем!»

— Честное слово, — продолжал Журбахин, клятвенно ударяя себя кружкой в грудь, — я носил пиво не для себя. Но привычка моя меня же подвела. Той весной, в апреле, в очень пасмурный день мы с нею сидели в парке. Как она прекрасно говорила о Бунине, как она любила его и как понимала, какие слова находила, чтобы выразить и восторг, и суть: отчего она любит Бунина. Она даже в ознобе, что ли, была, когда говорила о нем. Но тут же я понял, что она озябла: пасмурный день, мы полдня на скамье, а в кафе студент не мог пригласить, как вам стало ясно. И тогда я достал злополучную бутылочку и предложил согреться. Разумеется, с юморком, очень непринужденно. Она пристально посмотрела на меня, подумала о чем-то своем или обо мне и вдруг согласилась. И я был счастлив. Ну, а потом… потом, когда мы согрелись и ее прекрасные очи потеплели, она мне и сказала, что боится за меня. Что у меня опасная тяга. Что она вообще боится таких людей. Я вспылил и швырнул бутылку в кусты сирени. Листья сирени, облитые пивом, показались мне вдруг пожелтевшими, осенними. Ну, а потом, когда сирень уже по-настоящему пожелтела и я вновь надел габардиновое пальто, у нас уже не было таких встреч в парке, на скамье. Все кончилось. Думаю, мою подругу что-то насторожило, настроило против меня. Вы свидетели: я не пропащий человек, я инженер. Пускай даже просто инженер, а чтоб яснее сказать — чертежник, который весь день у кульмана… Чего же моя подруга опасалась?..

«Все так и было, — мысленно подтвердил Штокосов. — Неужели я им рассказывал? И Тамара, и та пора… Молодые листья сирени, облитые пивом и обманчиво похожие на осенние. Или у Журбахина тоже?»

Вот что значит дружить с юных лет: многое переплелось, многое можно заимствовать друг у друга, многое стало общим сокровищем за давностью срока. Иногда же Штокосову даже чудилось, что он и его друзья — это он один в трех ипостасях. Как, например, теперь, когда Журбахин поведал о том, что принадлежало его, Штокосова, душе. Что ж, привилегия среднего возраста — неисчерпаемый заем у молодости, у прошлого… Но привилегия особенная, парадоксальная: в молодости не замечаешь бега времени, а в средние лета обманываешь себя тем, что молодость была недавно и что ты еще не так далеко оторвался от нее.

Ах, этот стол «Три пенса»! Когда мы вдруг освобождаемся от всего, что составляет нашу нынешнюю жизнь, и обращаем взоры в прошлое, столь обильное незабываемыми безумствами, то вроде богатеем душой: все вспоминаем и вспоминаем, потрясая дивными монологами друзей, и самих себя, и юнцов, еще бедных опытом, и преданного нам официанта Валеру…

— Валера! — драматически возвысил Штокосов свой голос уже на прощание, когда собрались уходить. — А завтра я тебе воздам за твое безбрежное великодушие!

И тут же пожалел о сказанном: вдруг и завтра бухгалтерия с улыбкой попросит его потерпеть?..

Но судьба оказалась снисходительной, и назавтра, в упоительно-теплый день, когда даже асфальтовая твердь вдруг становится мягкой, податливой, словно готовой обратиться в некую городскую топь, три потрепанных короля вошли в излюбленный бар, духотой своей напоминающий финскую баню.

Что такое быть богатым? Это не собственный автомобиль, и не первосортное барахло, и не восточные ковры, по которым надо ходить в носочках, и не вояж на юг, где все дороже хотя бы потому, что достается с трудом. Быть богатым — это войти в пивной бар, настроить душу на самые памятные сюжеты жизни да постучаться в молодость без оглядки на свой пустой карман, кстати, такой же пустой, как в молодости. Быть богатым — это бродить после работы со своими лысеющими королями, твердо, значительно смотреть на официанта Валеру, который воодушевится с вашим приходом и вдруг признается, что хотел бы обменять свою молодость на ваш неуловимый возраст.

Да, не будет уже в дальнейшем ничего прекраснее нынешнего золотого дня, когда опять с друзьями, когда не надо скрупулезно подсчитывать медь, когда полнишься таким объяснимым вдохновением и на все глядишь свежо, глазом художника или влюбленного, и сквозь толстые стекла бара замечаешь ближайшие приметы лета: на задних сиденьях притормозивших автомобилей, над багажниками, за спиною людей, несколько пар солнцезащитных очков, сцепившихся дужками, холщовые кепчонки, сомбреро, тонкие калоши для купания, русские васильки. И хотя Штокосову всегда, едва оказывались они за столиком «Три пенса» со следами пала, оставленными в разное время огненными искорками сигарет, казалось, что лучшего дня уже и не будет, что все впереди неинтересно, а вот сейчас ему особенно вступило в сердце это чувство. И уже через некоторое время он понял, отчего загрустил в разгар такого праздника. Сам виноват, что принялся рассказывать историю, еще не досказанную жизнью, — историю, которую надо бы забыть во имя своих друзей, во имя своего же будущего спокойствия. Но сам, сам виноват, что так смутил и себя, и друзей этой историей, у которой пока не было конца и которую ему вдруг захотелось завершить, что ли, или даже попытать счастья, пуститься в авантюру ради последней улыбки жизни, как он потом определит свой внезапно возникший душевный кризис.

Ну, сначала они, три короля в королевском возрасте, заказали всего побольше, так что нельзя было даже облокотиться, и принялись состязаться в умении сочинять стилизованные тосты, веселиться и чуть ли не дурачиться, — и уже вся пирующая детвора с завистью посматривала на них, шалящих ветеранов…

Но вот Штокосов ладонью прикрыл пивную кружку, словно оберегая ячменный хмелек или просто призывая к короткой паузе во время пира, и задушевным голосом обронил традиционную фразу:

— Это было в пятьдесят девятом году… — И тут же спохватываясь, возразил с какой-то досадой, грубовато: — О чем я? При чем здесь пятьдесят девятый? Мы трое просто чудаки: мифами живем, каким-то пятьдесят девятым, шестидесятым… Не кажется ли вам, что все эти мифы лишь подтверждают наше банкротство? Да-да, подтверждают, что все лучшее было двадцать лет назад! Двадцать лет назад! Да и было ли? Мифы молодости! А реально вот что! — И он бросил руки на стол таким жестом, словно приоткрывал свои карты, где не было уже ни одного козыря, и ни туза, и ни короля.

Журбахин и Лунцов, настроившиеся было на путешествие в молодость, переглянулись в недоумении, и Журбахин кисло усмехнулся:

— Что ж, если прошлое нереально, то… То расскажи-ка, мудрец, о своей семье, работе и какая милая у тебя жена, как ласково она встречает тебя, если ты задержишься после работы. Какая сдержанная женщина твоя жена и с каким восторгом она слушает амхарские сказки, которые ты ей пересказываешь. И как сама покупает для тебя книги сказок. Расскажи-ка нам, мудрец, обо всем, если это реально!

«Что я делаю? — возмутился Штокосов тем, что вдруг нарушил привычную гармонию вечера. — Что я делаю? Зачем я так? Мы так разбогатели, а я… И они могут подумать…»

Самое неприятное было в том, что друзья, не привыкшие к резкому тону, и в самом деле могли заподозрить его в нарочитой грубости, способной разлучить их в этот день, когда один из троих разбогател. И Штокосов, торопливо отпивая из кружки и налегая грудью на стол, точно призывая и остальных усесться потеснее, чуть ли не со стоном подхватил сказанное одним из друзей:

— Вот-вот, я как раз о том, что для нас реально сегодня! В самом деле, не о семье же рассказывать, не о жене, которая приготовила отборные словечки на тот случай, если задержишься. Молодость нас, конечно, спасает, и вы не подумайте, что я отрекаюсь от молодости. Молодость, прошлое — самое святое! Но что для нас реально сегодня? Вот я и хотел… Вы, наверное, не поверите, а я не в каком-то там пятьдесят девятом, а уже в прошлом году воспылал. Воспылал, именно так: воспылал! Когда я с вами задерживался, а потом ехал в метро и выходил на «Новослободской» к троллейбусу, то нередко встречал ту, на которую каждый из вас, плешивые короли, загляделся бы. Каждый! И я, конечно, тоже смотрел на нее. Лет ей примерно… ну, не знаю: двадцать пять, а может, и тридцать. Но не замужем. Во всяком случае, обручального кольца ни на правой, ни на левой. Следовательно, и не была замужем. И так получалось: она в очереди, я гляжу на ее черную головку с распущенными и перехваченными на затылке волосами. Не знаю, модно или нет, а мне нравится. И я вижу, как она переминается, как осматривается — все в ней полно застенчивости. Знаете, нисколько этой современной наглости, этого превосходства во взгляде. Скромность и достоинство. И духовность. О, она из одухотворенных женщин, теперь таких поискать. И я стою, любуюсь. Вам это понятно? Любуюсь, уже второе лето любуюсь! И она меня тоже приметила — старого воробья. Иногда улыбнется — приятной такой, понимающей улыбкой. Без тени иронии. Приятной понимающей улыбкой. И вот однажды… Это я к тому, Журбахин, что ты не пожелал назвать имени той богини времен молодости. А я назову! Надеждой ее зовут. Я наугад, когда в троллейбусе было тесно и ее чуть не прижало к сиденью, сказал ей: «Спиной своей сдерживаю напор, Надежда. Сдерживаю напор и защищаю вас, Надежда». Она повернулась ко мне, улыбнулась так, что стала заметна щербинка в нижнем ряду зубов, и с удивлением подтвердила: «Все верно, меня зовут Надей». И мы поехали дальше, затем она, как всегда, вышла возле Савеловского вокзала. Вот и все. Зовут Надей. Раскланиваемся. Любуюсь уже второе лето.

И, поведав о своем знакомстве, Штокосов неожиданно подумал о том, что в один прекрасный день он увидит рядом с Надей какого-нибудь лучезарного супермена, — и тогда прощай даже это случайное знакомство.

— Ведь это последняя улыбка, — пробормотал он, ошеломленный неожиданным ходом мысли. — Последняя улыбка молодости, если можно так пышно выразиться…

— Н-да, незавершенный сюжетец, — пристально и почему-то строго посматривая на него, как будто подумал вслух Журбахин. — Честное слово, финал меня настораживает.

И очень выразительно вздохнул.

Лунцов тоже вздохнул и покачал головой, наверняка обеспокоенный историей, не имеющей конца.

И хотя Штокосову удалось перехватить полный значения взгляд одного из приятелей, брошенный на другого приятеля, Штокосов уже никак не мог развеять тревоги, этой незваной гостьи, вдруг посетившей стол «Три пенса». Да и не собирался Штокосов успокаивать друзей и врать что-нибудь приятное, опровергать то, что на протяжении двух лет складывалось в странную историю. Он даже нашел совсем невероятное: появись вдруг где-то за толстым стеклом бара Надя и улыбнись нежно, приветливо — и он тотчас метнулся бы за ней, покинул бы лысеющих королей. «Да ведь она и появится там, у «Новослободской»! — с каким-то упоением припомнил он. — Появится и улыбнется. И пусть незавершенный сюжетец, пусть! Не в этом дело. Появится и улыбнется…» И он, повинуясь причуде своей и зная, что сейчас уже ничто не сможет удержать его за столиком «Три пенса», приподнялся поспешно, точно опасаясь, что его опять усадят за стол, и, улыбаясь застенчиво, поделил торопливо свои деньги поровну, как ему показалось, сунул, комкая, свои бумажки в карман и принялся твердить, все еще улыбаясь и особенно преданно глядя на приунывших приятелей:

— Два часа! Два часа вы меня ждите. Два часа веселитесь без меня. Если не появлюсь через два часа — можно по домам. Но все-таки ждите. Два часа!

И, понимая, что Журбахин и Лунцов осуждают его за то, что он испортил им праздник, один из лучших дней лета, Штокосов пятился и зачем-то кланялся, и он еще сам не понимал, что теперь готов будет проторчать у «Новослободской» хоть до заката, а приятели, пожалуй, понимали по-своему его шутливые поклоны.

Сидел в одном вагоне метро, где гулял приятный сквознячок, некий вольный дух подземной трассы, потом пересаживался в другой вагон, мчащийся уже по кольцевой линии, переполненный донельзя, так что люди, казалось, изнывали в духоте и тесноте, и каждый из людей почему-то гневно посматривал на окружающих его спутников, — и все это, знакомое, московское, каждодневное, привычное, казалось Штокосову внове. А все потому, что он ехал на «Новослободскую», ехал по улыбку, что ли, и в ожидании этой улыбки как-то остро схватывал все окружающее, без раздражения переносил тесноту и миролюбиво посматривал на тех, кто на исходе жаркого московского дня готов был враждовать со всеми людьми.

Он только не мог понять, как это он едет ради мимолетной улыбки и как это он мог променять застолье, лучшую в мире компанию мужчин на ожидаемую им эфемерную улыбку. Да и то — если повезет, если успеет он к тому времени, когда Надя обычно ждала у «Новослободской» свой троллейбус. Если повезет, если он успеет и если Надя случайно заметит его, стареющего, седеющего все более с каждым летом!

Но как только он оказался у желтых колонн круглого павильона метро станции «Новослободская», как только поспешил к троллейбусной остановке, то и понял окончательно то, что поначалу самому ему представилось причудой стареющего короля. Мы никогда не предадим друг друга, думал он, похаживая у троллейбусной остановки да оглядываясь. Ни Журбахин, ни Лунцов, ни я. Мы друзья на всю жизнь. Таких преданных друзей теперь поискать. Но что же всех нас ждет? В личной жизни у каждого из нас нелады, жены терзают нас, мы уходим от них — в свою работу, в свои дела, а то на охоту, или в пивной бар, или куда-нибудь на Главный почтамт, к собирателям марок. Уходим временно, но уходим каждый день! И наша компания не распадется до конца наших дней, в этом нет сомнения. Но не скучно ли изо дня в день реставрировать прошлое, жить воспоминаниями о давних безумствах? И ничего светлого впереди. Постареет и станет еще более вздорной жена, уйдет к любимой девочке сын… Ничего светлого впереди. Старость. Вечность! И ничего прекрасного, обворожительного! Метро, получка, щи из ранней капусты, рубль на столовку и на табак… И вдруг в этой монотонной жизни ты, с грустью поглядывающий в даль грядущего пенсионного возраста, получаешь такой нежданный дар: улыбку молодой прекрасной женщины. Второе лето! И ты медлишь, медлишь, а уже второе лето… Нет, надо ценить такую улыбку, и пусть сюжет останется незавершенным, пусть все призрачно и обманчиво, но больше в твоей жизни уже не будет такой улыбки, и надо ценить такую улыбку!

Жизнь наконец-то начинала нравиться, жизнь хотя бы в этот день предлагала оптимистические варианты: если повезет, он увидит милое создание и, быть может, осмелится заговорить; а если прозевал и не увидит, то вернется к друзьям в пивной бар, друзья поднимут кружки за его возвращение, официант Валера тотчас окажется у пресловутого стола, готовый служить мужскому братству. Да, как изменяется настроение к лучшему, когда жизнь предлагает варианты и когда вечером есть куда ехать, кроме своего дома!

Кто-то неосторожно бросил окурок, попадая в него, кто-то наступил ему на ногу — Штокосову нынче было не до этих мелочей бытия, обычно раздражавших его и взвинчивавших нервы. Он лишь взглянул на свою ногу и словно впервые заметил, какая неприглядная у него обувь, какие старомодные пятирублевые сандалеты в виде плетеных лаптей из фальшивой кожи. Он слегка встревожился, и ему тоже впервые за последнее десятилетье захотелось предстать перед той, которую ждал, в хорошей одежде. Но, к сожалению, эти лапти и этот вечный пиджак из буклированной серо-голубой материи, под которым свободно облегала тело коротенькая, навыпуск, безрукавка на жалких мелких матовых пуговках, — вот его обычный летний наряд еще с той эпохи, когда движение хиппи лишь зарождалось. Дурной тон? Возможно. Зато удобно в таком наряде штурмовать утренние автобусы, удобно садиться где попало: на коричневые сиденья московского транспорта, на подозрительно тусклые, точно вобравшие в себя всю джинсовую грязь креслица забегаловок, всяких пельменных да шашлычных. И зато все есть у жены, у сына! Да, вот что главное в твоем возрасте, отец: все есть у жены и у сына. Все.

А лето и вправду стояло дивное: ни дня без солнца, асфальт мягок, как воск, и когда бредешь после работы или стоишь где-нибудь неподалеку от метро и видишь ряд колонн павильона, ряд толстых каменных сестер, то начинаешь понимать, что такое зной. Штокосов сбросил пиджак, который на весу показался ему на миг увядшим, съежившимся от зноя, и ощутил, как на оголенные руки ринулся целый рой теплых, незримых, микроскопических частиц зноя.

— Вы все-таки едете, очарованный летом? — вдруг зазвенело у него в ушах, и он, полагая, что это слуховой обман, рожденный духотой, атмосферой, тем пеклом московской улицы, когда от проносящегося близко автомобиля шибает обжигающим ветерком, сильно провел скользкой ладонью по лбу, точно пытаясь избавиться от слуховой галлюцинации, но все же с ленцой повернулся в ту сторону, откуда почудился голос.

А перед ним стояла Надя, улыбалась, уже наверняка смущенная своей смелостью, и вопросительно посматривала суженными от яркого света глазами цвета черной смородины, ожидая ответа или рутинного приветствия. И кто же еще должен был окликнуть его, кроме Нади, если ради Нади он бросил компанию и отправился подземной Москвой сюда, к этому павильону метро, своей колоннадой напоминающему театральный подъезд?

— Я в самом деле очарован, — счастливо согласился он, случайно придавая своему ответу двойственный смысл, сразу обеими руками влезая в рукава бесподобного пиджака, так что на мгновение распяленный пиджак будто воспарил над его головой. — И баснословно богат. И друзья не в обиде на меня. И вообще… Слушайте, куда вам сейчас в троллейбус, я первую же машину остановлю мановением руки, и первая же машина будет нашей, и я вас сопровождаю до самого вашего дворца, и вы мне ничем не обязаны. Ничем. Я очарован знойным летом. Допустим!

И он тут же, бросившись к лиловой проезжей части, поднял руку с двумя разведенными в стороны пальцами, это был знаменитый жест римлянина, торжествующего победу, и он усмехнулся, подумав о том, что вот и старомодные лапоточки на его ногах напоминают чем-то сандалии древних римлян. «Развеселился наш Штокосов!» — удивился он себе, своей жизнерадостности и не сразу открыл дверцу притормозившего автомобиля, потому что при первом прикосновении к зеркальной раскаленной ручке ожегся.

И поплыли назад частые колонны павильона метро, забегая одна за одну, и поехал Штокосов с полузнакомой женщиной наконец-то вдвоем. Едва они уселись на заднем сиденье, так что можно было глядеть в лицо друг другу, Штокосов тотчас отрезвел, тотчас охладил себя той мыслью, что никуда в гости к этой женщине он не едет, а просто сопровождает ее… К тому же он словно со стороны увидел себя — полного, седоватого, в повседневной одежде — и понял, что никаких шансов на успех у него нет. Что это ему там мерещилось прошлым летом, нынешним летом? Ну, улыбалась ему при случайных встречах эта молоденькая, ну, заговорила сейчас на троллейбусной остановке… Что ж, сочти, что приветливость Нади — милая черта ее характера, не более. И будь верен своей мужской компании. Все у каждого из вас троих — в прошлом, и уже ничем не возместишь молодости. Будь верен своей компании. Не у каждого такие друзья.

— Да, а мои друзья! — словно вспомнив, что он уже обмолвился о друзьях, которые будут ждать его не менее двух часов, ухватился он за выгодную возможность косвенно рассказывать о себе и при этом делать вид, что речь идет лишь о лучших его друзьях. И так он сумел сразу охватить несколько периодов в жизни друзей, совершив беглый экскурс в студенческую молодость и завершив нынешними временами, когда апофеозом дня становятся сборища за кружкой пива.

— Нет, при чем здесь кружка пива! — вдруг прервал он себя и, понимая, что никакого эффекта не достигнет приукрашенными, поэтизированными или, наоборот, пронизанными иронией россказнями, он принялся с некоторой грустью признаваться в том, как было бы совсем невмоготу жить, если бы не друзья, не эти сборища, не одна и та же их компания. Не в кружке, не в застолье суть! А вот когда никто из троих ничего сверхъестественного не ждет, никуда, ни в какие маленькие начальники не рвется, и когда каждому из них с течением времени понадобится мужество, чтобы выстоять в ежедневной возне, начинающейся с толчеи у освещенного, раннего автобуса и заканчивающейся толчеей у вечернего автобуса, и когда каждый понимает, что этот темп и эта сутолока уже надолго, и когда каждый знает, что даже потом, когда придется носить в кармашке пресловутый алюминиевый патрончик с пахнущими ментолом таблетками в нем, все равно надо будет в привычной, тихой схватке у автобусной остановки овладевать транспортом, точно добиваться в кратком гражданском сражении своего права на долгий, до-о-олгий день у кульмана, — вот тогда-то и станет ясно, чем привлекательна для троих жизнь и почему воспоминания затмевают все нынешнее. Ведь исток воспоминаний — та пора надежд, самых разных надежд, еще не развеянных временем!

Куда же едем? Кажется, на Алтуфьевское шоссе? Ну, до Алтуфьевского шоссе еще далеко, и можно продолжать элегическую байку, но только не допускать иронии, потому что делишься сокровенным и вроде впервые вслух твердишь о том, что все наши мелкие победы, одержанные со времен молодости, теперь не идут в счет, а ценятся лишь воспоминания, фантомы прошлого.

Тут он взглянул на притихшую спутницу и поразился, с каким восторгом она внимала ему. Не ожидал он такого эффекта! Просто взглянул не очень деликатным взглядом, охватывая сразу всю ее тонкую и маленькую фигурку в элегантном костюмчике из джинсовой ткани неопределенного, синевато-пепельного цвета, модном таком костюмчике, украшенном двойной строчкой, нашивными кармашками и металлическими пуговками, затем обратил внимание на то, как черные гладкие ее волосы, вдруг освещаемые солнцем, показывавшимся в прозоре меж высокими зданиями, приобретают местами каштановые блестки. И тут, желая запомнить ее лицо, он и встретил этот взгляд ее, полный то ли восторга, то ли какого-то ликования. Штокосов не то чтобы смутился, а умолк на мгновение и словно со стороны посмотрел на себя же, мысленно порицая за вальяжную позу, за откровение свое, за тезисное изложение всей своей жизни. Он никак не мог понять, чем же смог пробиться в душу спутницы и заслужить такой взгляд. Непонятно это было ему еще и потому, что он, безрассудно бросившись сегодня к станции «Новослободская» и еще более безрассудно предложив полузнакомой женщине проехаться в такси, уже в первые минуты, когда поплыли в сторону забегающие одна за одну палевые колонны павильона метро, трезво сказал себе, что вся эта затея пуста, бессмысленна. Да, так он и сказал себе сразу же, едва взглянул вблизи на Надю, пугаясь ее красоты и почти не веря, что у женщин может быть такая матовая кожа. Такая матовая кожа, нежная и без косметики, и такие живые глаза великолепной черноты, и такой, с легкой, изысканной горбинкой нос, и такой крохотный некрашеный рот. Еще он обнаружил дивную форму ее рук, ее маленьких, но словно бы полных пальцев, так что суставы пальцев нисколько не выпирали, а были так успешно закамуфлированы благородной кожей, что на тыльной стороне выпрямленной ладони как и не бывало никаких суставов, а лишь некое симметричное подобие водоворотиков проступало на коже. Все это бросилось ему в глаза. И все, что было в ней прекрасного, будто выступило против него. Нежное создание и седовласый кавалер. Лишь тут, в такси, он понял весь абсурд своей нынешней затеи и, охотно теряя все шансы на успех, расселся вальяжно, уже не заботясь, как он выглядит, и отбросил ненужный, наигранный тон в разговоре, и стал очень искренним именно теперь, когда они мчались в такси вместе в первый и в последний раз. Определенно в последний! Потому он посмел столь открыто полюбоваться спутницей, но был ошеломлен ее взглядом. И несколько мгновений он был нем, пока искал отгадку и пока не решил, что Наде пришлась по душе болтовня общительного пожилого и чем-то заслуживающего доверие чудака.

«Никчемная затея, — понимал он теперь. — Какой охотник выискался. Охотник за нежной улыбкой. Нелепый охотник».

И он вздохнул облегченно, обнаружив, что уже позади и Новослободская улица, и Бутырская, и начало Дмитровского шоссе, и вот уже раздалось вширь течение Алтуфьевского шоссе. Не в самый ли конец Алтуфьевского мчится он по прихоти своей, не в Бибирево ли?

А спутница его, вдруг обеспокоенная тем, что он замолчал, с улыбкой, придающей некоторую детскость ее лицу, с улыбкой, обнаруживающей в ровном ряду нижних зубов вроде бы расселинку, сказала почему-то скороговоркой, то ли желая вернуть его внимание, то ли обещая выглядеть потом, в следующий раз, еще лучше, чем нынче:

— У меня флюс, но он уже проходит, щека располнела, но флюс уже проходит.

— Очень очаровательная полнота щек — и только, — возразил он, находя и в самом деле полноту ее белых щек ровной.

И не успел он обдумать, таился ли какой-нибудь иной, скрытый смысл в ее наивном признании, как Надя уже всерьез, убежденно, точно ей нужно было кого-то воодушевить своей чеканной формулировкой, поспешным говорком обронила:

— И следует запомнить: никогда никакую беду не делать великим горем.

Штокосов мечтательно улыбнулся, пытаясь понять, связана ли эта сентенция со всем тем, о чем он говорил в такси, со всеми метаморфозами в жизни его и его друзей, метаморфозами, ведущими от надежд к их крушениям и от разочарований — к утешительным сборищам в одной и той же компании.

— А вот и моя Тмутаракань, — подала Надя неуловимый, едва ли не какой-то кодовый знак водителю, после чего такси без задержки свернуло влево, на какую-то улицу, застроенную, пожалуй, лет пятнадцать назад вот этими серыми кирпичными пятиэтажными домиками под жестяной кровлей. — Инженерная улица, — продолжала она, выигрывая время, как показалось Штокосову. — Кинотеатр «Марс». И моя Инженерная. Так сказать, иллюстрация к той эпохе, когда панелей не хватало, что ли. Зато вот оно, панельное зодчество! — пригласила она полюбоваться открывавшемуся в заднем стекле такси белоснежному нагромождению высоких зданий Алтуфьевского шоссе, этому великолепью, издали способному обмануть чуть ли не светлейшим мрамором. — Здесь такие сады цвели! И тогда моя Инженерная улица выглядела вполне прилично. А теперь? Что сотворило с нами рукотворное чудо Алтуфьевского шоссе?

Штокосов меж тем запоминал этот уголок Москвы, зная, что больше ему здесь не бывать. Мало ли чего вообразил? И куда ты со своими сединами, пожилой влюбленный? Ах, тебе хотелось улыбки? Что ж, Надя улыбалась, Надя одарила даже загадочным восхищенным взглядом, Надя разговорилась необычайно в самом конце этой чудесной поездки по Москве — чего же тебе еще, старый воробей? Вылезай! Полно дурачиться. Компания плешивых королей дожидается тебя в пивном баре. И полно смешить юных красавиц!

Он выбрался из такси, ловя Надину руку и церемонно помогая Наде тоже выбраться на обетованную землю ее Тмутаракани. А свободной рукой он подхватил пестренькую, матерчатую Надину сумку, в которой словно бы и ничего не было, а только тяжелое полено замороженного мяса, пожалуй. Иногда Штокосов помогал своей жене, и теперь он глянул на современный, пестренький, веселых тонов куль с натянувшимися, как стропы, матерчатыми ручками. Ну, передать прекрасной женщине ее поклажу — и понестись подальше от этого уголка Москвы, так интересно сочетавшего в себе черты какого-то захолустья и новейшую архитектуру. Подальше отсюда! У каждого из нас есть в Москве любимые переулки или дворы, но не тебе здесь появляться. Забудь этот уголок, эту Надину Тмутаракань!

— А вы донесете мою поклажу во-он до того домика? — спросила Надя, словно затягивая минуту прощания.

— До того серенького? До того дворца? — усмехнулся он, понимая, что будет приглашен в дом и представлен, допустим, Надиной матери, которая, возможно, лишь немногим старше его, Штокосова, а выглядит нисколько не старше. Итак, неужели предстоит знакомство с женщиной, которая, может быть, выглядит нисколько не старше тебя? Этого Штокосов очень не хотел! Потому что серенький кирпичный дом на Инженерной вовсе не тот дворец, где ждут седеющего гостя. Вовсе не дворец. Скорее всего — кирпичная ловушка, где так нелегко ему будет держаться с достоинством или казаться весельчаком, легким, приятным, ироничным собеседником. Но асфальтированная тропа, которая видом своим напоминала треснувшую мешковину, уже сделала зигзаг и влилась в асфальтовый разлив двора. И если ты дошел до заветной двери подъезда, полураспахнутой и посылающей душок перезрелых фруктов, то почему бы и не подняться по выщербленным ступеням? Почему бы и не подняться, пускай даже и карабкаешься вверх с таким чувством, точно ждет тебя некий моральный эшафот? Почему бы и не зайти туда, где незнакомая женщина, возрастом несколько старше тебя, а на вид даже помоложе, улыбнется странно, с удивлением, — и одной лишь этой улыбкой казнит тебя?

Но вот уже и ключик в Надиной руке роняет угрожающую скороговорку…

Штокосов вошел, пережив мучительные минуты в своей жизни и ожидая новых, которые будут не легче. И потому он сначала зажмурился в темноте прихожей, словно предстояло ему открыть глаза уже на свету, уже перед незнакомой женщиной. И чтобы никакого беспокойства в глазах, чтобы веселыми были глаза!

Но женщина, незнакомая ему, Надина мать, не спешила выйти и добрым, но удивленным взглядом сразить его, Штокосова. Что ж, мог появиться и отец, тоже не очень пожилой, еще и не седой, с черной шевелюрой. Или брат. Но с мужчинами легче, можно отделаться фольклорным юморком — и до свиданьица!

Свет включили, Штокосов еще раз зажмурился, набираясь храбрости, а когда открыл глаза — увидел все ту же Надю, которая в эти мгновения, когда он прикидывал варианты и думал о себе, вроде отсутствовала, а теперь опять появилась, милая, прекрасная, но и коварная. Уж не коварство ли — устроить какие-то смотрины, что ли?

— Это мы! — вновь обретая раскованность, бодро воскликнул Штокосов и постучал костяшками пальцев о какую-то, как ему показалось поначалу, абстрактную чеканку на стене, вызвав мелодичный звон металла.

Никто не решался застать Штокосова в этот миг, когда он так трусил, но играл храбреца.

— Где же мама? — с некоторым укором спросил Штокосов. — Или отец? Или брат? Есть здесь хоть один человек?

Надя взглянула как-то быстро, точно прицеливаясь, и вдруг приблизилась и поцеловала его в грешный, наверняка пахнущий вином рот.

— За что? — машинально пошутил Штокосов. — Да и мама, мама твоя где?

— Мама? — удивилась она его странному вопросу. — Уже на даче. Ну, жили у нас в гостях племянник с женой, с сыном, такая юная шумноватая семейка, мы с мамой устали от них, а теперь, когда гости покинули нас, — мы с мамой загрустили. То есть мы грустим порознь: я — здесь, мама — на даче…

Штокосов стоял и в минутной отрешенности думал о поцелуе и запоминал его вкус. Когда тебя целует женщина, о которой ты мечтал второе лето, и целует первая, коротким, мгновенным поцелуем, ты уже на всю жизнь запомнишь ее уста. Когда тебя целует женщина, о которой мечтал второе лето и с которой словно попрощался теперь, в первую и последнюю совместную поездку по Москве, увидев вблизи, какая она, эта смелая женщина, юная для тебя, старого воробья, то запомнишь не только этот поцелуй, отличный от всех иных, не только бархатистость ее губ, не только ее руки, вдруг легшие тебе на плечи и точно слегка надавившие, чтобы ты присел, стал ниже ростом, что ли, и не только запомнишь прикосновение ее фигурки и перламутровую ключицу, показавшуюся из-под распахнувшегося джинсового воротничка, но и самое главное: как рванулась твоя душа, не ожидавшая такой ласковой минуты, и как запела и одновременно зарыдала твоя душа, если можно так выразиться. Да, пела и стенала его душа, потому что понимал Штокосов: сейчас этот чудный миг станет прошлым. Многое он понимал сейчас в удивительной просветленности своей, и распробованный поцелуй был, конечно же, как знак какой-то благодарности за двухлетнее внимание к ней, к Наде. Знак благодарности — и не более, и тут надо не впасть в глупые преувеличения. Запоминать запоминай сей нежный дар, но не теряй голову, седой человек.

Так он расценивал случайное свое счастье, становясь грустным и не понимая, отчего же все-таки ликует душа.

— Да, а мама! — воскликнул он с восторгом, непонятно чему радуясь. — Это славно, что мама твоя на отдыхе. Очень славно! Ты у нее умница, Наденька. Позвольте, — с иронией спохватился он, — а разве мы уже перешли на «ты»? Ну, все равно. Ты у нее умница, Наденька!

И тут повторилось странное, мгновенное счастьице: вновь Надя приблизилась, занесла руку для того, чтобы коснуться его плеча, и перламутром блеснула ключица, и энергичный поцелуй оставил нечто легчайшее и сладкое, подобное цветочной пыльце, что ли.

Штокосов покачал головой: он вовсе не льстил, называя умницей эту смелую женщину, и вовсе не ждал нового, такого энергичного поцелуя.

— За что? — спросил он уже не впервые. — Ты мне улыбалась на остановке или в троллейбусе, а потом в такси, когда ехали, ты так посмотрела на меня, как будто я бог! И вот сейчас… За что мне это все? Я ведь только теперь, когда ехали, понял весь абсурд своего увлечения, так сказать. Погляди на меня строже: лысеющий, седеющий, широкий в талии кавалер, вдобавок одетый так, точно битник шестидесятых годов, точно экспонат музейный, или для театра, для спектакля о том времени… Да я же в лаптях! Уже давно никто не носит, а я их сдаю в ремонт, донашиваю эти старомодные плетенки! Нет, Наденька, я очень перезрелый фрукт, и я не понимаю: за что?

— Я тоже не понимаю: за что? — требовательно воскликнула Нади, негодуя на кого-то. — За что их, тридцатилетних, любить? Какие они все! У, как они мне неприятны. От них ждешь, допустим, стихов или какой-то мысли, которой подчинена вся человеческая суть. Как в русской классической литературе, допустим. Какие необыкновенные характеры, мученики, страстотерпцы, гордые плебеи. А мои бывшие однокурсники? Кого ни повстречаю — речь об одном и том же: об автомобилях. Кто ждет, кто уже дождался. И глядят при этом так, словно приобретение лакированной жестянки — самое высокое жизненное достижение. У, какая тупость. Я еще и раньше замечала в глазах моих однокурсников этот холодок какого-то расчета. Словно смотрели на меня и одновременно прокручивали калькулятор, заложенный в уме каждого карьериста. Словно прикидывали: через сколько лет будут все ценности принадлежать им. Калькулятор срабатывал, жизнь наша… что и говорить, жизнь готова обласкать любое послушное ничтожество, и вот уже ничтожество, чтобы оправдать свою сомнительную роль в этой жизни, мечтает о том, как будет принадлежать к элите владельцев машин и мчаться, не омрачая себя всякими вечными вопросами, за покупками, за какой-то жалкой баночкой консервов в самый центр Москвы. За что же мне любить моих сверстников? — спросила она у него так, словно укоряла в каком-то недопонимании. — А ты… Когда ехали в такси, ты рассказывал о своих неразлучных друзьях. Я поняла: ты из иного племени, ты из тех, для кого дороже всего человечность. Да ты мне интереснее моих ровесников! Я в такси любовалась тобою. Тебя и жалеть можно, и слушать приятно, и так удивительно, что ты в свои годы ничем не хвастаешься, никакие продвижения по службе тебя не занимают, а лишь преданность мужской дружбе, своему союзу — вот истина, которую ты обрел. Истина всем известная, да я впервые слышу ее за последние годы. А ты: «За что? За что?» Шутник какой: «За что? За что?..»

И она улыбнулась так хорошо, такой милой улыбкой, округляющей ее лицо, что он тут же подумал: повторяется то радостное мгновение, пережитое в пути сюда, в такси, когда Надя улыбнулась и тотчас спохватилась, что улыбка демократично округляет ее лицо, и тогда она сослалась на флюс. И, понимая, что она боится разонравиться ему, он понял еще, что может никуда не бежать отсюда, и, смущаясь от всего этого, мелькнувшего в сознании, принялся вроде рассматривать чеканку на меди в прихожей, разгадывать ее сюжет. Это была подделка под чеканку, поделка из тончайшей медной пластины, надетой на деревянную основу, наверняка какой-то подарок, купленный кем-то второпях в отделе сувениров, и как ни всматривался Штокосов, он не мог определить замысел творца: то ли печалится коленопреклоненная девочка, то ли благодарит судьбу. Впрочем, Штокосов и сосредоточиться сейчас как следует не мог.

Но вот его позвали — и он вошел в комнату, наполненную золотистым светом уже западного солнца, и свет в этой комнате, казалось, был налит с избытком, на две трети, как в большой чаше.

Солнечная глубь, в которую он так отчаянно и безотчетно ринулся, все еще затопляла комнату, деля ее на какое-то золотистое подводное царство и на белое небо потолка, когда он очнулся и понял, что в этом странном, как бы подводном царстве он живет, хотя и еле дышит. И, обнаружив себя как бы на дне золотистого подводного царства и убедившись, что он все еще жив в этом чудном мире, Штокосов зарылся лицом в подушку, пахнущую женскими духами, и застонал от сознания своей вины.

Но и потом, оправдываясь и выслушивая Надины возражения и оправдания, бубня в душистую подушку и в счастье целуя даже эту подушку, он опять и опять искал перламутровую ключицу, забывая о том, что к вечеру у него отросла щетина и он может исколоть Надину шею.

Не пришел он в себя — так ему казалось — и к ночи, когда из золотистого подводного царства попал в иное, темное и уже впрямь как подводное. Счастливый, он хотел, чтобы его упрекнули и хоть немного испортили ему удивительное его настроение. А его утешали. Счастливый, он вслух винился и твердил, что заслуживает самой беспощадной пощечины. А ему возражали его же словами: «За что?» Счастливый, он все еще не верил в то, что может целовать и целовать светлеющую и во тьме, такую хрупкую, нежную, с перламутровым отблеском ключицу, и потому настаивал:

— Я седой, лысею, фигура не та. Курю. Нет, я ужасный тип.

— Ты вполне хорош, — всерьез возразила Надя.

— В самом деле? — спросил он и бросился в ванную, к зеркалу, откуда посмотрел на него приятный какой-то тип — голубоглазый, со сплошь седыми завивающимися в кольца волосами на висках, с залысинами. — Н-да, очень повезло этому типу, невероятно повезло! — пробормотал он, уже стыдясь того, что испытывает такой сокрушительный приступ новой радости.

— О чем ты? — окликнула из тьмы Надя. — Кому и какие сказки рассказываешь?

— И верно: сказки! — восторженно согласился он, думая о своем.

— Нет, ты и вправду читаешь сказки? — удивилась Надя. — Когда ехали в такси, ты говорил о своих друзьях и что один из вас собирает марки, а ты — сборники сказок. Нет, как невероятно, что у вас такая дружба! Теперь ведь как живут? Каждый в своей норе. А у вас такая дружба. Да, так ты вправду любишь перечитывать сказки?

Тут он, едва вспомнили о его пристрастии, и подумал впервые о том, что счастье так зыбко: чуть в сторону — и ты уже в прежнем увязаешь, во всем обыденном, что тебе давно надоело и чего ты упрямо бежишь. Он мог бы повторить для нее конспект своей жизни, изобилующий зигзагами, поворотами от надежд и мелких утех к хроническому разочарованию, но в эти мгновения так не хотел возвращаться ко всему прошлому. Он лишь обронил:

— Когда ты о русской классике заговорила… Так вот: самые важные книги, самые трагические — они в моей памяти. Я их перечитываю, а кое-что знаю наизусть. Отдельные места. Ну, хоть это: «Отец мой похож был на ворона. Мне пришло это в голову, когда я был еще мальчиком: увидел однажды в «Ниве» картинку — какую-то скалу и на ней Наполеона с его белым брюшком и лосинами, в черных коротких сапожках, и вдруг засмеялся от радости, вспомнив картинки в «Полярных путешествиях» Богданова, — так похож показался мне Наполеон на пингвина, а потом грустно подумал: а папа похож на ворона…» Хотя бы это! А сказки… — И, завороженный игрой слов, которые вспомнились легко, потому что всегда поражали его мастерством ассоциативного письма, открывающего в одной фразе чуть ли не весь образ человека или даже всю его жизнь, Штокосов продолжал, уже обдумывая то, как ему уйти от нежелательных в эти счастливые мгновения возвращений к собственной жизни, такой жалкой, заземленной, насыщенной чем-то мелким в сравнении с нынешним волшебным днем. — А сказки… Разные есть, и я не стыжусь их читать. Сказки и мифы Океании, турецкие сказки… Разные!

— Интересно послушать, — как бы подумала вслух Надя. — Нет, я серьезно. Ты удивительный человек: сказки читаешь. И мне интересно послушать, поверь.

Он подумал о том, что все известные ему сказки не идут ни в какое сравнение с такой волшебной явью, которую подарило ему одно и второе лето, нынешний день второго лета, а вслух подумал, отвечая Наде, о невероятном обновлении жизни:

— Интересно послушать? Сказочка примерно такая. Некто среднего возраста просыпается бодрым, в отличном расположении духа и приятно думает о своей службе. Когда он подходит к автобусу, толпа не то чтобы расступается перед ним, но образует цепочку ископаемых интеллигентов, опасающихся задеть друг друга и не только извиняющихся друг перед другом, но и глядящих по-человечески, добрыми глазами. И это нисколько не задерживает никого — вся эта предупредительность, учтивость, куртуазность. Не получив моральной пощечины на рассвете, наш герой следует дальше, в метро, где, конечно, тесно невероятно, а все равно никто никого не оскорбляет. Добравшись до службы, наш герой убеждается, что его шеф всего за ночь, хотя для этого и нужно шестьдесят с лишним лет, переродился из хама в интеллигента. А к вечеру, исполнив свой долг, некто средних лет рвется домой, где его встречают так, словно он отсутствовал вечность. Вот такая современная сказка, — вздохнул он, вспомнив, что нынешняя сказка кончится к утру, когда ему снова на службу. Хотя он и понимал, что теперь жизнь будет до конца его дней скрашена этим сном, этой явью, этим приютом на Инженерной улице.

— Нет, ничего теперь не страшно, — постарался он отвлечь Надю от того, чем смутил ее, возможно. — Зачем это я какую-то современную байку? Каждый устал, каждому нелегко. В любом возрасте.

— Конечно, каждый, — сочувственно, торопливо подхватила Надя. — Еду в метро, стою прижатой к дверце. И эти двое, которых я и не вижу, затевают любопытный разговорчик. Один из них так живописует лето, отпускные времена: «Раньше всю Прибалтику облазили. Прошлым летом всю Молдавию облазили. А в это лето — всю Грузию. Весь Кавказ!» — «Облазили?» — иронично подсказывает сиплым голосом его приятель. Возможно, рассказчик уловил иронию и вдруг перешел сразу ко всей своей жизни: «Отец оставил нас, когда мне было три года, а через шесть лет сам скончался. Так что мне пришлось в вечерней школе учиться. С шестнадцати уже и зарабатывал. Днем работал, вечером учился, ночью читал учебники. Теперь я сам учитель. И не только. Заведую учебной частью. Нет, не в техникуме, а в техническом училище. А ты после школы кем? Послушай, это «Белорусская»? Ну, мне выходить. Звони!» Так я узнала сразу о всей жизни человека. Я и не разглядела в лицо. А он о своей судьбе… Я все же не выдержала и, когда он взмахнул коричневой от загара рукой, посмотрела вслед, увидела юношескую фигурку, проседь в волосах. Волосы русые, и седина кажется пеплом. И все. Исчез в подземной толпе. А я подумала: от кого мы отворачиваемся порой? Каждый не может похвастать сладкой жизнью, каждый дерется за жизнь, каждый устал.

— Сказка и быль, — почему-то вполголоса сказал он, целуя ее маленькую ладошку. — Я теперь и смерти не боюсь.

Любовь движет людьми, помогая им делать гениальные открытия или обычные цеховые дела, вдохновляя их обликом любимой или даже черточкой, деталью, — родинкой какой-нибудь, абрисом плеча, перламутровой ключицей или вот этой ладошкой, которая так нежна и так светла и ночью, точно тоже из перламутра, эта маленькая ладошка наподобие створки раковины.

— Я счастлив, и я умираю, — уже заплетающимся языком сказал Штокосов и уснул, прижав ко рту теплую ее ладонь.

А проснулся от какофонии утра: виолончельный звук кофемолки, журчание струи, разбивающейся в ванной об эмалированные берега, отдаленный и почти нежный топоток каблуков, посылаемый потолком — этим небом, под которым он готов был умереть…

Боже, как он здоров, какой прибыток сил, точно от какого-то допинга! Никогда не бывало ничего подобного прежде, в том далеком прошлом, которое называлось вчерашним днем…

И тут, едва вспомнив о жене и о том, что надо срочно звонить ей, радостно говорить ей, что он жив и здоров, он потянулся было к телефону и тотчас же отдернул руку, с опасением, как на чужую, посмотрев на Надю, на ее умытое и точно заплаканное матовое лицо, а Надя, поняв этот нелюбезный взгляд, отвернулась и принялась напевать нечто бессловесное или нарочито невнятное, и тогда он бросился к ней и, пытаясь быть очень искренним, принялся зачем-то уверять, что он вовсе ничего не опасается и не нужно оправдываться перед кем-нибудь, но все это он произносил в радости, цепкой, привязавшейся, наверное, еще во сне, и сейчас понимал, что выглядит вралем, и все же принимался опять за стереотипные оправдания — и этим еще более выдавал свою озабоченность, еще не совсем осознанную им же самим. Возможно, он ждал Надиных упреков? Во всяком случае, дома от жены дождешься каскада проклятий и обвинений, он был готов к семейному урагану, но все равно, сознавая, что надо будет очень тонко оправдываться перед женой, почему-то радовался даже предстоящим семейным неприятностям.

— Ты должен позвонить, — серьезным и спокойным тоном сказала Надя, не повернувшись к нему наверняка затем, чтобы не уличать еще раз в его же неискренности. — Придумать какую-нибудь сказку.

— Я забыл свой телефон! — отважно возразил он.

— Ну-ну! — пригрозила Надя, все еще глядя в окно и окидывая, должно быть, приметливым взором свою Инженерную улицу, под прямым углом впадающую в ослепительное от белых громад Алтуфьевское шоссе.

Но это ему, Штокосову, запоминать бы все: и приют этот, и нечто мягкое под ногами, и некую картину утра за окном, и белый свод близкого потолка этого Надиного неба, под которым он родился, а не умер. Он и в самом деле обнаружил в себе способность все видеть, запоминать; вчера был слепым, а нынче уйдет зорким! Все эти флакончики на стеклянной подставке, пластмассовые или из цветного стекла, причудливой формы или прямые, граненые, все эти пенальчики для зубных щеток и даже аромат свежего, не потерявшего тиснений, формы белого мыла — все он запоминал так, точно ему это надо помнить потом всю жизнь.

Он и несколько позже, когда пришла пора отправляться обоим на службу, поймал себя на странном чувстве, будто сюда не явится более никогда. Он даже загрустил от этого предчувствия. И, желая скрыть свою грусть, нарочито бодро предложил Наде ехать на службу в такси.

— Я все же богат, и сначала тебя к Курскому вокзалу, а оттуда — в Измайлово, — наметил он счастливый маршрут.

— Зачем на такси? — посмотрела она на него внимательно и вроде с укоризной.

Он почувствовал себя в ловушке: ведь если он предлагает ехать на службу на такси, то это может показаться ей прощальным церемониалом. И, страдая от того, что она может подумать о тех дурных намерениях, которых он вовсе не имел, он воскликнул чуть ли не с мольбой:

— Конечно же, извечным маршрутом. Традиционным маршрутом. Я должен знать, какой это нелегкий путь: сначала одним транспортом, потом в метро. Так, Наденька?

Она кивнула с улыбкой, прощая его радость и неосмотрительность.

А маршрут оказался сложнее, чем Штокосов себе представлял. Инженерной улицей, оставив позади кинотеатр «Марс» и великолепно застроенное шоссе, они вышли к электричке, к платформе Бескудниково, где было полно людей и где очередная шальная электричка вмиг поглотила всех и понесла по Москве к одному из средоточий Москвы — к Савеловскому вокзалу. Бескудниково, платформа Дегунино, платформа Окружная — и вот он, Савеловский. Савелий, как иногда шутят москвичи. Но еще не все, еще надо втиснуться в троллейбус, чтобы добраться до «Новослободской», а оттуда по кольцевой линии — до «Курской». И всюду: в электричке, в троллейбусе, в вагоне метро — всюду Штокосову чудилось, что он не умеет держаться с Надей так, будто они давно знакомы или даже муж и жена, что не может погасить на своем лице радости, что все люди понимают его тайное ликование и думают: вот едет старый бабник. Очень неловко он себя чувствовал, и если не оглядывался по сторонам, опасаясь излишнего внимания людей, то все-таки томился, пока добирались вдвоем с Надей до «Курской».

— Мой телефон ты не забыл, ты мне позвони и все объясни. А если какие-нибудь осложнения, то положись на меня, — скороговоркой обронила Надя и, никого не стесняясь, чмокнула его в щеку и повернула к баррикадам, к автоматам-щелям, автоматам с рядом лазеек, где электронное устройство учитывало каждого покидающего подземелье пассажира.

Милая! Он все понял, хотя и догадался, что скороговорку эту Надя еще в пути сложила, но ведь было в этой скороговорке самое главное: ее, Надино, заверение. Милая женщина, божье чудо, милая и родная!

В презренной своей конторе он появился с опозданием на минуту, когда все прилежные плешивые труженики уже чертили осточертевшие эллипсы, окружности, и жизнь всех этих несчастных сослуживцев представилась Штокосову тоже апокалипсически заключенной в какой-то круг: служба — семья. И так до заветной черты, до пенсии, которая и вовсе замыкает круг жизни. Как все убого. Как монотонно. Он смотрел на склонившиеся головы, на густой послушный рой, облепивший ватманские листы, и ему казалось, что никто из сослуживцев так и не обрел истину, а уж счастьем и подавно каждый обделен.

— Послушай, твоя жена сейчас звонила, — хмуро поведал ему субтильный Лунцов. — Где ты там вчера? И вообще — без нас… Короче! Звонила жена, поди и срочно успокой.

Он улыбнулся Лунцову, весело посмотрел на Журбахина, а друзья, как ему показалось в необыкновенной своей просветленности, неодобрительно переглянулись. Как же, в молодости нам все было позволено, а теперь не дай бог, если чья-нибудь радость перевесит…

Он сделал вид, что ничего не заметил. Он имеет право быть бесконечно великодушным! Вчера он по-королевски расстался с ними, поделив поровну деньги, а сейчас великодушно не замечает их подчеркнутой хмурости и в ответ на эту черную неблагодарность великодушно готов поделить все, что осталось в кармане. Таков настоящий мужчина.

— Поди позвени, — настаивал меж тем Лунцов. — Ты хорошо продумал легенду? Короче. Заночевал у меня, а позвонить не мог, потому что у меня нету телефона, а главнее: ты почувствовал себя неважно. Именно на это упор: почувствовал себя неважно. А для оправдания покажешь жене медицинскую справочку. Наш терапевт из медчасти — почти приятель мне, такую справочку черкнет, если надо. Бюллетень, конечно, ты не получишь, потому что здоров и весел, а справочку, если во имя святой лжи… Короче! — поторопил он.

И Штокосов отправился, делая замысловатые зигзаги меж столами и кульманами, к телефону, думая о том, что грешника всегда опекают боги, то есть наши лучшие друзья.

— Ты? — как-то странно, с каким-то злорадным смешком, что ли, спросила у него тихим голосом жена, подошедшая к телефону где-то там, в Москве, в одной из бывших деревень, ставших современной, растущей на глазах, многоэтажной Москвой, очередным городком, микрорайоном мегалополиса. — Ты жив, здоров, спокоен?

Он понимал: ей нельзя там, в конторе, затевать истерику, исходить криком, браниться, сыпать извечными клишированными женскими проклятиями. И потому так ровна интонация, потому столь тривиальны ее вопросы. Ему опять почудилось, что там, в другом конце мегалополиса, открыто посмеиваются.

Но там, оказывается, плакали.

— Я так и знала, что ты у Лунцова. Да, я знала, что у Лунцова и что если не позвонили — то тебе плохо. Как же, оберегали меня, чтоб я могла уснуть ночью. Уснешь? Боже, но как хотя бы теперь? Это может быть очень плохим симптомом… знаешь, предынфарктное состояние… Сходи к врачу! И займи у кого-нибудь, поешь. Ты же без рубля сегодня. И вчера, конечно, без обеда…

Этот мегалополис, этот город, давно превратившийся в созвездие городов, образующих необозримую Москву, в эти мгновения вел самые разные разговоры по телефону, и тонкие провода разносили в эти мгновения деловые сообщения из учреждений или лепет арбатских старушек, уже с утра болеющих скукой жизни, и голоса просили, требовали, настаивали, умоляли, диктовали, врачевали, возбуждали, сеяли панику; и кто-то юный, косноязычный от первого счастья, кричал петушком из телефонной будки той девочке, которая отвечала ему мурлыканием каким-то; а некто древний, давно живущий мыслями средь тех былых друзей, кого уж нет в Москве и никогда не будет, стойко добивался похоронить ту, которая уже не слышит телефонной трели, на московском погосте, именно на московском, а не на загородном погосте, потому что Антонина Андреевна всю жизнь прожила в Москве и должна лежать в московской земле, крестиком ли гранитным или стелой мраморной оставаясь находиться в Москве, в своих исконных пределах; а некий мужчина тридцати лет, считающий себя суперменом и психологом, некий Юра, отрекомендовываясь непременно Юрием Васильевичем, как и полагается солидному человеку, уважающему себя, в это время медленно, точно пересчитывая цифры семизначного богатства, набрал заветный номерок и, елейно справившись о здоровье некой мудрой Аллы Юлиановны, усталым голосом талантливого актера соврал о бессонной, проведенной за настольной лампой, за пишущей машинкой, за вторым вариантом кандидатской диссертации ночи, хотя ночь провел в объятиях горячей жены, в неистовой любви и в совместных с женою грезах о лучшей жизни, — бог знает о чем только не вела большая, как государство, Москва телефонные разговоры уже с утра, но именно в этот миг, когда Штокосов принялся звонить жене, подумав почему-то о великом количестве телефонных станций, бесчисленных телефонных аппаратах и триллионах телефонных звонков, именно в этот миг, когда он надеялся успокоить жену, наслушаться ее проклятий и обвинений, но вдруг различил доносимое сотами мембраны всхлипывание жены, то понял тотчас: сколько бы ни было в Москве людей, сколько бы ни носилось по подземным кабелям Москвы просьб и восклицаний, обещаний и признаний, а лишь всхлипывающий голосок жены способен так смутить его душу. Один-единственный голосок жены. Один-единственный голосок в не поддающейся никакому учету разноголосице московского утра. Кто еще в Москве всплакнет по тебе, вообразив, что с тобою ночью случилась беда? Горе вралю! Нет, Штокосов нисколько не думал отказываться от счастья, свалившегося на него неожиданно и все еще как бы гулявшего в крови и необычайно прибавлявшего сил, но все-таки теперь, после жениных слез, погасил улыбку победителя и твердой походочкой отправился в медицинскую часть, к терапевту Крушанцеву — хорошему знакомому Лунцова.

— Я друг Лунцова, — так и представился Штокосов моложавому, с очень тонкой, но морщинистой кожей лица врачу. — Я друг Лунцова, а друзья, стоит им лишь пожаловаться на головную боль, поступают как лучшие люди человечества: сразу отправляют к врачу.

Крушанцев, как показалось Штокосову, нахмурился при упоминании фамилии Лунцова и опустил голову. Штокосову этот жест врача, эта неприветливость подсказали: не так уж рад Крушанцев иметь честь быть приятелем Лунцова. Штокосова это покоробило, он уже готов был махнуть рукой на такого заносчивого приятеля своего лучшего друга Лунцова, но что-то удержало Штокосова в кабинете врача. Возможно, то обстоятельство, что Крушанцев несколько мгновений сидел все еще с опущенной головой и как будто скорбел — непонятно, по чему.

— Вы друг Лунцова? — наконец поднял Крушанцев благородное, несколько удлиненное, с нежной и все же морщинистой кожей лицо.

— Да! — с вызовом и торопливо ответил Штокосов. — Друг Лунцова и друг Журбахина! Так что… ожидайте: в свое время появится перед вами и наш общий друг Журбахин.

— Нет, зачем вы так? — вроде оробел Крушанцев. — Пусть не появляется подольше. Зачем вы так? Лучше бы вы все оставались живы-здоровы.

— Разумеется, — подхватил Штокосов, уже испытывая симпатию к врачу, показавшемуся поначалу снобом.

И пока его ощупывали, прослушивали, приставляя к области сердца металлический диск с двумя резиновыми трубочками, о чем-то сложном, потаенном доносившими врачу, воткнувшему в уши эти розовые трубочки, Штокосов все пытался поймать взгляд врача и не то чтобы выспросить о своем здоровье, на которое пока не жаловался, а уловить, отгадать, отчего же врач так хмуро встретил его, Штокосова, — приятеля своего приятеля. Но, зная по опыту, что иногда одновременно и благоволим к друзьям и недолюбливаем их, Штокосов решил, что Крушанцев нарочито хмурился, не желая показывать излишнего расположения к приятелю своего приятеля. Противоположность, двузначность чувств в одном и том же человеке, парадоксальные реакции…

Штокосов теперь следил за порханием металлического диска и опасался почему-то, чтобы руки врача, направляющие этот полет, это перемещение фонендоскопа, не угодили ему в лицо.

Как вдруг Крушанцев резко сел на кушетку, подернутую целлофаном, и грустно, словно ставя откровенный диагноз, проговорил:

— Вы честный человек, вижу, вижу. Нет, я не об этой мелочи, не об этом визите! Но вы честный и к тому же, надеюсь, джентльмен. Скажите: вы в самом деле закадычный друг Лунцова? Впрочем! — прервал он себя так же неожиданно, как и начал. — Впрочем, если придете навестить и завтра…

— Барахлит? — спокойно и даже почему-то с издевкой спросил Штокосов, потыкав себя пальцем в могучую грудь, в ту часть ее, которую все называют сердцем. «Хотя сердце… — тоже с необъяснимым спокойствием подумал он. — Сердце, между прочим, имеет четкие границы, а мы, неучи, не знаем этих границ, не знаем, что сердце вот здесь, поближе к грудине и чуть повыше, аорта же его почти возле шеи. А мы тычем куда-то в селезенку…»

— Все-таки зайдите завтра. Может быть… Мне видится… вы честный человек. Джентльмен. Друг Лунцова. Зайдите, зайдите.

— А справочку? — напомнил Штокосов, почему-то не опасаясь этого вторичного приглашения и заботясь лишь о том, чтобы выдали ему какую-то цидулку, которая в глазах жены будет индульгенцией. — Ну, а кому за сорок — какое же может быть неусталое сердце. Мы устаем, сердце в первую очередь устает… Ритм! Автобусы, метро, служба, а дома, дома! — И он, поймав заветный бумажный листок, взмахнул рукой — и справочка, как белый подранок, полетела на линолеум цвета летней травы.

«Действительно, — подумал он уже потом, вернувшись в контору, — ничто не страшно, если вкусил счастьица. Точно веришь в свое бессмертие. А может, сердце лишь сегодня шалит, а завтра… Да, вот почему Крушанцев попросил и завтра заглянуть. Простите, но завтра все будет в порядке. Сегодня я с этой индульгенцией пораньше домой. А завтра Крушанцев убедится: в меру изношенное сердце. С таким живут миллионы моих сверстников, повсюду на этом шарике. Завтра ничто не озадачит Крушанцева, если я пораньше домой и если женушка не взбесится…»

Так он и сказал своим насторожившимся приятелям, — а после работы, когда мчались открытой, надземной линией метро через Измайловский парк, через эту дивную, старую, темную и густую рощу, мимо встающих почти рядом с линией метро осиянными солнцем зданиями, он еще раз попытался объяснить, почему он не может разделить их компанию и спешит навстречу проклятьям.

Журбахин и Лунцов косились на него, переглядывались так, точно вот-вот у них лопнет терпение сносить и дальше его обман, и Журбахин зычно, на весь вагон, иронизировал:

— Как же, торопится домой. Скорее домой. Да, домашний человек, честное слово. Домосед. А прошлой ночью тебе случайно не показалось, что светит не луна, а солнце, и что еще не вечер?

Да, луна прошлой ночи была ослепительная. И наступали минуты, когда Штокосову чудилось, будто он неосторожно взглянул на солнце — так светло и одновременно темно становилось в глазах, так горела кожа, такой был праздник, длившийся всю светлую ночь. Но об этом празднике он положил себе никогда не рассказывать. Никаких клятв Наде он не давал, но сам понимал, что тут самое святое: и как он два лета ждал, и как его поцеловали, и как он потом искал ртом перламутровую ключицу. Он еще сам не понимал, каким несчастьем может обернуться прошлая ночь, когда луна была светлее солнца. И о чем они, трое закадычных друзей, так охотно вспоминали, собираясь за столиком «Три пенса»? О молодости, о проказах своих и приключениях, о мелких подаяниях молодости? Да ведь это значит, что нынешний их возраст подсказывает сберечь давно очерствевшие крупицы той далекой поры. У одного какая-то горстка памятных дней, у другого, у третьего… Мелкие дары жизни, совсем невесомые крупицы золотого песочка, собранного еще тогда, еще тогда! А то, что ослепило его, Штокосова, прошлой ночью, и до сей минуты разливалось теплом но всему телу, бодрило, как сильно действующий допинг, и все почему-то трогало лицо улыбкой. Штокосов видел свое отражение в стекле вагона: лицо, облагороженное улыбкой. И он боялся, как бы и там, дома, не светилось его лицо светом прошлой ночи. Потому что ты будешь улыбаться бесконечно, а тебя в это время жена будет клеймить позором и, может, даже бросит в твое улыбающееся лицо твои жалкие пожитки. Да, она всхлипывала утром, он слышал ее страдающий надтреснутый голос утром, когда она плакала оттого, что он нашелся, но ведь с утра до вечера жена прожила не день, а всю свою жизнь, вспомнила всякие обиды, его невнимание, его книжную манию, а также филателистическую манию Лунцова, а также манию истребления дичи и мелких животных у Журбахина, этого заводилы проклятой тройки, — все это вспомнила рассерженная мстительница, и надо ему избавиться от странного, наркотизирующего веселья, надо быть готовым к серьезной битве, надо не отвергать и то обстоятельство, что женщины порой находят своеобразную поэзию в семейных потрясениях.

Итак, грешник ступил на порог своего дома, с трудом приняв личину больного человека и внутренне приготовившись к самому худшему: если швырнут ему под ноги пожитки, то он свернет все это — и кожаную курточку, перешитую из старого, исчерканного временем белесыми какими-то иероглифами кожаного пальто, и зимние, стоптанные, с истесавшимися пористыми каблуками туфли, — свернет и уложит в некогда великолепный, абрикосового цвета, а ныне грязный с испода портфель, перевяжет бельевой веревкой пуд сказок — и уйдет, даже не хлопнув дверью. Зачем скандалить, если все-таки была радость под крылом подурневшей и ставшей несносной жены? Он уйдет к Наде! Впрочем… А если все, что осветило прошлую ночь и наполнило молодыми токами его тело, было жалостью Нади, прихотью ее, каким-то пресловутым стечением обстоятельств, вызванных долгой, нескончаемой жарой лета, одиночеством молодой души и магнетизмом этих вежливых, взаимных улыбок и поклонов на протяжении двух лет, этого взаимного понимания, родившегося и без слов, без первых разговоров? Да и требовали ль чего-нибудь на будущее от него, Штокосова? Да и слышал ли он от нее заветное словцо? Ну, понравились речи стреляного воробья, понравилась его искренность и отсутствие в нем практицизма, понравилась в нем верность мужскому братству. И его поцеловали. И он поцеловал. И это будет его душевным заповедником, куда заказан путь даже самым преданным друзьям. Но что подумает Надя, если он, изгнанник, позвонит ей и попросит приютить его? Не разочаруется ли она тотчас, не возмутится ли, не примет ли его слова за бред? Путь в тот заповедник, как это ни парадоксально, заказан даже и для него, возможно. Что ж, придется стучаться в двери Лунцова или Журбахина, внося свою беду в чужой дом и нарушая покой терпеливых людей…

Итак, он вошел, надеясь, что тут же вылетит прочь и собирать барахло в портфель будет на лестнице.

Но как ринулись к нему жена и сын, испугав его и заставив поднять руки для защиты! Как они принялись тормошить его, ласково бить кулачками по груди, по животу, выражая свой дикий восторг! Можно было подумать, что он и в самом деле явился из больницы. Или откуда-то с фронта. Или уцелел в автомобильной катастрофе. Они словно в душу его стучались, восклицая чудесными голосами, в которых радость была на грани рыданий. И пока его ласкали и приветствовали, он стоял с чувством проснувшейся вины перед ними и с любопытством, точно впервые, окидывал обескураженным взглядом то жену, то сына. Когда он разглядел, что на тыльной стороне ладони жены, оказывается, появилось первое пятнышко гречаного цвета, то подумал: ага, помет бога. И с любовью, упрочившейся в его душе прошлой ночью к другой женщине, милой и несравненной, посмотрел в лицо жены и обнаружил где-то под веком такое же коричневое пятнышко, свидетельствовавшее о жизненном лимите. Когда-то он любил жену. Он привычно любил ее и теперь, хотя с течением лет в ней раздражали ревность, придирки, упреки за приверженность к своим друзьям, странная экономия, сочетающаяся с расточительностью и желанием приобретать драгоценности, манера определять его ежедневный бюджет сакраментальным рублем. Когда-то очень она ему нравилась! У нее был остренький прямой нос с плавно вылепленными изящными ноздрями, светлые, почти белесые волосы, почему-то потемневшие с возрастом, и глаза неустойчивого цвета: днем ясно-серые, вечером — темноватые. Но красивые глаза в ореоле длинных ресниц. И вот теперь эта женщина, столько лет любимая им прежде и столько последних лет досаждавшая ему своей мелочностью и глупостями, что глупости стали заметнее с возрастом, досаждавшая всеми этими вольностями и новыми замашками, новыми семейными идеями, навеянными всякими ее сослуживицами, которые любят наносить моральный ущерб чужому семейству и ловко, с тонким расчетом совершать психологические диверсии, — эта женщина возвращалась тоже в свое лучшее прошлое, хотя и не молодела при этом, но все же возвращалась в какие-то былые, особенные времена и кулачками в радости своей поталкивала его в грудь, точно хотела достучаться до чего-то уснувшего и в нем и напомнить: была молодость, и я была тебе рада каждый день, как рада вот сейчас, когда ты, уцелев прошлой ночью, появился после столь долгой ночи, слава богу!

Молодой картофель, украшенный изумрудными веточками укропа, и еще что-то, пахнущее жареным мясом, и еще что-то в стопке — все это теперь для тебя, грешник.

И он сидел за столом, чувствуя, как ко вчерашней радости примешивается новая, нынешняя, которая хоть и вдохновляла, но и вносила странную смуту в душу. Штокосов никак не мог разобраться, что же проясняется в его душе, и лишь понимал одно: ему тоже хотелось смотреть на сына и на жену, слушать их, не думать ни о чем скверном, ни о каких подвохах, на которые горазд его возраст, сорокалетье его жены.

— Лунцов дважды звонил, дважды! С работы утром, а потом после, вечером, совсем недавно, когда вы расстались, наверное. Когда распалась ваша компашка, — улыбнулась жена так, точно она, она, а не он, не Штокосов, была виновата во всем, что произошло со вчерашнего.

— Лунцов! — одобрительно подхватывал Штокосов, не имея красных слов для похвалы другу. — Лунцов!

А сын, который прежде выставлялся каким-то надменным наблюдателем родительской суеты, чуть ли не под нос ему совал туфли на толстой подошве и на высоком каблуке и твердил баритоном, что дарит ему эти модные корочки, как он выразился.

— Как! — воскликнул Штокосов. — Сорок первый? У тебя уже сорок первый размер? Нет, а тебе не жалко? Но ведь они ношеные, а ты мне предлагаешь! Мне, отцу! Отца своего надуть хочешь!

— Они лучше новых, — лукавил меж тем сын. — Бери, не пожалеешь. Когда на таком каблуке, то выглядишь стройнее. А мне купи другие, я уже наглядел. Я же не вторую пару прошу! Я же в обмен! Будь великодушен в наших глазах. Никто тебя не надувает.

— Как! — деланно возмутился он. — Ношеные, отцу… Нет, они, конечно, выглядят шедевром в сравнении с моими лаптями. Беру, если сорок первый. Но неужели у тебя уже сорок первый? Беру, выручаю!

Сын разводил руками, словно и сам удивлялся загадкам акселерации, а Штокосов то возмущался предложением сына, то благодарил за дар, который ему, Штокосову, ничего не стоит оплатить, — и была по душе ему эта игра, это оживление, этот спектакль, в котором жена, сын и он сам, Штокосов, выглядели расшалившимися весельчаками.

А утром, отправляясь привычным маршрутом в Измайлово, он почти не верил в то, что никакого скандала не произошло и даже, наоборот, произошла чудесная перемена: словно все в его доме молчаливо сговорились быть умнее. Ведь жить человеку так мало, а Москва особенно изнашивает наши нервы, и давайте помнить о том, что жить каждому не так уж и много, и давайте украсим нашу жизнь благородными отношениями. Словно бы все дома поняли эту истину и отныне повязаны заговором добра. Не верилось Штокосову в такую перемену! И он, чтобы убедиться в подлинности новых отношений между своими ближними, лишь и жаждал одного в этот день: скорее домой, скорее на глаза сыну, жене. Все-таки очень долго он жил в какой-то тайной непримиримости с этими реалистами! А тут оказывается, что его любят, ждут, кормят дорогой картошкой, дарят единственную обувь… Просто не верилось в такую метаморфозу. И он, разумеется, опасался единственного, что могло нарушить его план стремительного возвращения домой со службы: чтобы не позвонила милая Надя. Милая, милая! Дар случая, что ли, к его сорокалетию… И свет той ночи еще и теперь, чувствовал Штокосов, одухотворял его лицо, наверняка делал мягче черты лица и наполнял взгляд добротой, точно и впрямь он, Штокосов, должен испытывать дружелюбие ко всем, кто тебя не терпит в вагонной давке, в монотонном течении будней в конторе, в известном многим из нас служебном вакууме. Но Надя не звонила сюда, где он зарабатывал деньги. Он тоже не собирался в этот день набирать ее номер или ждать у троллейбусной остановки возле «Новослободской». От друзей к вечеру, к концу работы, он отделался легко, дешевой отговоркой, и, чтобы не видеть, как загрустили двое и как оглядываться стали, не желая выдавать своего презрения к нему, он метнулся к метро. А когда вышел на «Новослободской», то повернул не налево, как обычно, когда шел на свою Каляевскую, а направо, обходя павильон метро, облепленный ларьками, и выбирая кружной путь: вдоль трамвайных рельсов, потом малолюдной улочкой, параллельной Каляевской, потом Оружейным переулком до пересечения его с Каляевской. Так он кружил, чтобы случайно не столкнуться с Надей. Ведь если сразу от «Новослободской» пойдешь по Каляевской, то тебя могут заметить, по какой бы стороне улицы ни шел. А кружной путь не так уж и длинен, если спешишь.

Дома! Ну, вот он и дома.

Только тут, ожидая запоздалых неприятностей, он понял, что допустил оплошность, не заглянув к Крушанцеву и не запасшись второй индульгенцией. Но уж поздно, и сейчас посмотрим, какие вы сегодня, жена и сын.

Боже мой. Второе возвращение с фронта, второе явление живого Штокосова: те же бестолковые восклицания, те же стенания, те же нежные постукивания кулачком по груди.

«Все же надо запастись новой справочкой», — почти суеверно думал он, второй день празднуя возвращение и объедаясь молодым картофелем, не дымящимся, а таящим свой жар под твердой, сливочного цвета оболочкой.

Утром Штокосов направился к метро не кружным путем, а по Каляевской: он уже знал, что Надя любит ездить на службу кратчайшим маршрутом, электричкой от платформы Бескудниково, а возвращаться домой — более интересным маршрутом. Это он так вообразил. На самом же деле он твердо знал, что у Нади служба начинается и заканчивается часом позже, чем у него, Штокосова, — и поэтому утром всегда избежишь встречи с нею, а вечером никогда не опоздаешь.

Он помнил об индульгенции, которую надо иметь на всякий случай, если вдруг разразятся дома драматические события. Всякое бывало в жизни, опыт у него был широкий, и порой от жениной милости до ее же ненависти протекало такое маленькое время — секунда, мгновение. Удивительная, небывалая домашняя атмосфера должна быть сохранена, всякие индульгенции должны лежать в кармане. Да и нетактично, если тебя так приняли в медицинской части и охотно выдали непонятного действия справочку, ослушаться Крушанцева и не явиться на его зов.

И вот, отпросившись у заведующего отлучиться на четверть часа, он уже входил в кабинет врача. И сразу, глянув на подернутую целлофаном белую кушетку, принялся снимать свой вечный пиджак, вдруг со смущением улавливая запах таранки, хранящейся в кармане пиджака.

Крушанцев резким жестом заставил вновь его надеть пиджак. И почему-то выглядел Крушанцев опять раздраженным, что ли.

— Скажите, — вполголоса, но требовательно обратился Крушанцев, — вы один из друзей Лунцова? Да, я знаю, можете не отвечать, такой компании нигде не встретишь, такой настоящей мужской братии. И жаль, очень жаль. Очень жаль! — вдруг крикнул Крушанцев.

— Да нет, — по-своему понял его тон Штокосов, — я только на несколько дней покинул компанию, а так, если на будущее, то и не собираюсь покидать нашу компанию.

— Зато Лунцов ее покидает! — горячо, страстно проговорил Крушанцев и, словно ожегшись собственной речью, провел рукой по своим сухим губам. Будто не рад был за эти слова или будто проговорился в чем-то.

— Что-то я не понимаю, — вдруг садясь на скользкую кушетку и предчувствуя самые скверные вести, пробормотал Штокосов. — Не понимаю!

Тут Крушанцев, странный этот человек, неожиданно обнял его, помогая подняться, и, отстранившись от него, все так же горячо пояснил:

— Уходит Лунцов, уходит. Покидает вашу компанию. Как мне жаль! Такие мужчины! Вы честный человек, я знаю. Не вас, а Лунцова, а это значит: и вы честный. И я никакой врачебной тайны не выдаю. Потому что родственникам всегда говорят. Вы и есть родственник. И поэтому… Покидает Лунцов компанию, у него опухоль, и уже, к сожалению, неоперабельная.

— Опухоль чего? — машинально спросил Штокосов.

— Легкого. Протекает чаще всего бессимптомно. Легкое недомогание, озноб по вечерам, слегка повышенная температура. Человек носит в себе мину замедленного действия. И лишь перед тем как этой мине взорвать организм, человек может слечь. А так чаще всего на ногах. Я вам все сказал. Родные, близкие должны знать. Это наша с вами тайна.

Из кабинета врача Штокосов вышел в странном состоянии, точно ему, Штокосову, сказали о его же близком конце. Мир перевернулся: на одной половине — радостное человечество, познающее все прелести бытия, а на другой — он сам, Штокосов. В полнейшем одиночестве. Еще живой, но уже в потустороннем мире.

Когда он добрался до своего чертежного стола и понял, что это ему, Штокосову, придется жить с тяжким бременем, с тяжким знанием того, что дни одного из лучших друзей почти сочтены, то он едва не застонал и в какой-то ярости вонзил карандаш в бумагу, ломая его надвое.

Наверное, ни Лунцов, ни Журбахин не обратили внимания на его дикую выходку. Да и работали друзья в некотором отдалении от него. И он мог ломать карандаши, мог беситься сколько угодно, приходить в негодование от той мысли, что никто уже не поможет обреченному другу. Это было наглостью природы: сияло солнце, наполняя московские улицы зноем и превращая асфальт в податливую резину, людям был отпущен довольно большой срок жизни, а Лунцов ходит с неизлечимой болезнью, как с недоступной миной, заведенной на определенный срок взрыва, и только жалкие оставшиеся дни доживает в это великолепное лето.

После работы Штокосов боялся взглянуть в глаза друзьям, точно виновный во всем, что ожидало Лунцова, во всей этой глупости бога.

— Что-то зачастил Штокосов домой да домой, — ровным голосом человека, живущего довольно длительное время, до самого древнего возраста, сказал несчастный Лунцов. — Короче. Ты сегодня как? С нами?

— Вам надо? — полез Штокосов в карман, шаря глазами по ноздреватому асфальту, такому красивому, пыльному, серому, замусоренному окурками, но красивому, если посмотреть на него взглядом здорового человека, надеющегося умереть, как и положено, в глубокой старости.

— Я добавляю. Но я домой!

Друзья расхохотались.

А он почти бегом припустился к метро.

Ехать домой и попадать на третий по счету праздник ему было совестно теперь, когда врачебная тайна омрачала его душу так, что и самому ему жить не хотелось. И самый подходящий момент именно сейчас столкнуться с Надей, выслушать ее упреки и обвинения: ведь он, как беглец, скрывался от нее два дня после той солнечной ночи. Была в нем такая потребность: чтобы ругали, хаяли, уличали в неблагородстве.

Должно быть, Надя и впрямь дожидалась его на троллейбусной остановке. Или она даже отпросилась пораньше с работы, чтобы не прозевать на Каляевской одного неблагодарного? Он не сразу узнал ее, хотя и топтался, оглядывался по сторонам. Не сразу узнал, потому что Надя была в ином, но тоже изящном наряде: в юбчонке, похожей на свесившийся книзу цветок колокольчика, и в блузке, похожей на глядящий кверху цветок ландыша. Белое и голубое.

Они молча втиснулись в троллейбус. Надя улыбнулась как-то осторожно, совсем не так, как два дня назад, и если бы можно было определять чувства какими-то единицами измерений, долями или микронами, то в этой улыбке оказывались совсем незначительные микроны радости.

Почему-то не такой он уж рыцарь был на этот раз: не предложил Наде комфорт такси. Он спохватился: ведь оставались еще деньги! Но они вдвоем с Надей уже выходили на площадь Савеловского вокзала, в толчею тех, кто словно стремился поскорее вырваться из Москвы и стать из москвичей провинциалами или просто дачниками, жителями подмосковных деревень. Так ведь на самом деле и было: несметное число загородных жителей, вливаясь утром в толпы тружеников, становилось москвичами, а к вечеру вновь уезжало за город.

В молчании они добрели до какой-то скамейки с приклеившейся к ней и повторяющей очертания перекладин газетой.

— Что это за манеры? — спокойно принялась возмущаться Надя. — Это же оскорбительно для меня. Не позвонить! Так оскорбительно. Как будто мы случайно сошлись. Два года я вижу тебя, два года ты мне нравишься! Но неужели я обманулась в тебе? Не обижайся, но ты меня два дня подряд оскорбляешь. Пусть мы не можем встретиться, но как же не позвонить? Не могла же я обмануться в тебе! И если ты решишь, то я тоже готова решиться на все… Боже, так коротка жизнь!

— Вот-вот! — подхватил он судорожно. — Коротка, преступно коротка! — И, торопясь, принялся делиться своим горем — той врачебной тайной, которая будет все-таки тайной для Лунцова и Журбахина, он уж так решил: будет тайной для Лунцова и Журбахина.

— Неужели нельзя помочь? — прервала Надя в тревоге, точно от него, Штокосова, зависела судьба друга. — Сколько же ему лет?

— Мы ровесники, — пожал он плечами.

— Ровесники? — взглянула Надя каким-то новым, испуганным взглядом, наверняка в это мгновение запечатлевая в своей памяти его, Штокосова, облик: курчавая седина на висках, залысины, морщины — все меты сорокалетья.

И вот же как получается: выставляй себя небрежным или необязательным человеком, забывай о солнечной ночи и о Надиных поцелуях, пресных и горячих ее губах, щербинке в нижнем ряду зубов, белейшей, хрупкой на вид ключице, формой своей напоминающей вопросительный знак, — а тебя, неблагодарного, за весь этот дурной тон постараются осчастливить новым свиданием, чтобы ты воскрес для любви и опомнился.

— Мы ровесники, — нарочито повторил он, думая сейчас о том, что с уходом Лунцова непременно и он сам нечто в себе потеряет, будто и часть его души пустится за Лунцовым, в какие-то надмирные высоты…

А уже пахло крепким табаком. Штокосов с удивлением смотрел, как Надя извлекает из сумочки зажигалку в виде пистолетика и настоящие мужские сигареты «Прима» московской фабрики «Дукат». Той солнечной ночью, помнится, он курил как раз свои излюбленные сигареты и часто отправлялся на кухню за спичками, сетуя на то, что всегда теряет или где-то забывает зажигалки, и вот сейчас, когда Надя неумело прикурила, огоньком зажигая лишь нижний бочок сигареты, и осторожно втянула дым, тут же выдыхая его и морщась, — он и понял сейчас, что и зажигалка, и сигареты были припасены для него. В подарок, должно быть. Но почему она сама вдруг закурила?

Тут объявили о том, что электричка отправляется, Надя быстро сунула пистолетик и сигареты в сумочку, поцеловала его, а он остался сидеть на скамье, где была припечатана к планочкам чьим-то грузным телом газета, и не поворачивался, не смотрел через плечо на вагонные стекла, а ждал, пока пронесется электричка, мучаясь невыносимо долгим ожиданием, потому что ему надо было заплакать, пролить неврастеническую слезу, но не на глазах же у Нади. И когда тронулась электричка, он попытался схватить приклеившуюся к планочкам скамьи газету и прикрыться ею, в руках оказалось по клочку, и он, никак уже не умея совладать с собой, ощутил, как брызнули из глаз слезы, которые он тут же почему-то стал утирать газетными клочками, так понимая причину своей слабости: и эта готовность какой-то части его души отделиться и последовать в свое время за Лунцовым, в те высоты, где пустота и вечность, и этот испуганный взгляд милой женщины, которую он сам несказанно предостерег от чего-то, и этот крепкий, любимый им табак, этот дымок из ее рта, этот пистолетик, который она забыла подарить…

Не с этого ли мгновения им стали овладевать частые приступы нервной слабости, непонятной для друзей и названной ими слезным даром?

Посмотрев туда, куда умчалась электричка, на эти рельсы, берущие свое начало здесь и струящиеся до той платформы, где сойдет Надя, он побрел с перрона Савеловского вокзала пешком до Каляевской. Еще два дня назад он мчался этой дорогой в такси, такой уравновешенный и вальяжный, а вот нынче брел в обратную сторону, и все ему было не мило, и неинтересной и никчемной казалась жизнь.

Правда, ночью, когда он то и дело подходил к узкому окну старого здания, где он жил, и ловил бесконечный и в ночную пору шумок шин, то находил очарование в таких мгновениях бытия: душная летняя ночь, и шорох шин никого не разбудит, и спокойна за свое счастье жена, и спокоен за свое будущее сын, уснувший с тугим мячиком из черной резины в руке, с тем мячиком, с которым сын никогда не расставался и при случае сжимал его в ладони, наращивая мышцы рук… Жизнь прекрасна, в каждом дне ее, в каждом мгновении столько поэзии, но как примириться с тем жестоким исходом, уготованным для каждого из нас? Как примириться жизнелюбу? Как примириться калеке, если он знает о всех прелестях жизни, но никогда не ощутил медового аромата жизни? Как примириться сорокалетнему, слегка привеченному жизнью, слегка разочарованному в ней человеку, если последние годы он только и знал службу, давку в транспорте, жалкий рубль на каждый день? А столько было возможностей в жизни, столько неиспользованных вариантов, столько проплывших мимо дней!

Назавтра Штокосов появился на службе с твердым желанием разделить вечернюю компанию друзей. Сколько он ни передумал ночью, сколько ни перебрал вариантов, какими фантастическими планами ни обольщался, а все же ничего лучшего, чем застолье в пивном баре, не мог придумать. Или это все-таки и есть преданность друзьям, преданность до конца? Или все же судьба лишь соблазняет нас бесчисленными возможностями жизни, а предлагает всегда один, испытанный на каждом из нас, вариант?

Конечно же, приятели уже не надеялись к концу работы посидеть, побеседовать вместе с ним. Журбахин даже рявкнул недружелюбно:

— Куда теперь, домашнее животное?

— Вы что! — прикрикнул на него, спасая дружбу с ними, Штокосов. — Я с вами. Стол «Три пенса». Виват!

И когда там, где всех их знали и любили, где они для молодых петушков были примером настоящих мужчин и неразлучных друзей, Лунцов отправился искать смазливого Валеру, Штокосов грустным взглядом долго смотрел ему в спину, и ему казалось, что сейчас, когда Лунцов идет разболтанной, неверной походочкой, такой субтильный и особенно похудевший в последнее время, то за этой узкой спиной, вслед за Лунцовым, бредут, если можно так выразиться, все несчастья Лунцова: и война, обратившая его детство в полуголодное существование, и приступы мигрени в студенческие годы, когда надо было драться за стипендию, и бесконечные скандалы, учиняемые его бездетной женой, и положение образованного бессребреника, и этот неотвратимый близкий финал. Как это раньше он, Штокосов, не замечал, что серое, цвета замазки лицо Лунцова в последнее время обезобразили эти впавшие, как будто всосанные щеки? Как он раньше не замечал, что штаны на субтильном друге уже почти не держатся и он всегда, поднимаясь со стула, поддергивает их?

Но вот вернулся Лунцов, и они опять втроем. Вернулся Лунцов, ничего не знающий о своем последнем несчастье, и можно ценить хотя бы эту минуту жизни, когда они еще втроем, когда опять они неразлучны до вечера. Как обрадовались Лунцов и Журбахин тому, что он, Штокосов, не выпал из их круга. Как им показалось, наверное, что они скверно подумали о нем и что он вовсе не предал их компанию. Как они, должно быть, раскаивались в своих недобрых мыслях о нем, направляясь знакомым асфальтом к знакомому злачному месту. Как они веселы и как смотрят виноватыми и честными глазами. И никто из них не знает о неотвратимом финале одного из троих. Зачем же такое бремя легло на его, Штокосова, душу? И зачем это все так совпало: денежный прибыток, солнечная ночь и врачебный приговор? И можно ли теперь ему, Штокосову, хоть на день изменить компании и помчаться туда, на Инженерную улицу, где хранится припасенный для него пистолетик?

И ничего уже не мог поделать Штокосов под бременем всех обстоятельств, и слезы опять, как и давеча на перроне Савеловского вокзала, набежали ему на глаза. Он попытался сделать вид, что сигаретный дым ест глаза, попытался разогнать рукой этот вечный дым бара, этот зримый, лиловатый угар, но в глазах все равно стояли слезы, он видел сквозь слезы какие-то искривленные или расплывшиеся физиономии вокруг. Постыдная слабость!

— Старики, что я вижу? — наконец подал голос Журбахин. — Неужто слезный дар посетил нашего Штокосова? Честное слово, слезный дар! Вы же читали об острове Валааме? И там случалось такое… Но ведь то случалось с монахами!

Об острове Валааме в Ладожском озере одним из первых написал забытый ныне русский писатель, чья книга об острове и о монахах, обитавших там в начале века, хранилась у Штокосова на одной полке со сказками, он сам давал друзьям ее читать. Слезный дар! Это выражение оттуда, из той книги. Древние, восьмидесятилетние отшельники, жившие в трудах и молитвах, жившие уединенно в убогих скитах, разбросанных по всему этому северному острову, к концу жизни, как правило, обретали так называемый слезный дар: плакали, проливали слезы древние девственники. Может быть, на закате жизни монахам открывалась какая-то истина и они скорбели по другому, напрасно загубленному дару полнокровной, грешной, упоительной жизни? Или просто были истощены монотонным островным существованием? Но ведь он, Штокосов, он, знавший черствый хлеб, он, кто всю жизнь прожил, противостоя безбрежному хамству людей и всяким обстоятельствам, склонявшим его к подлости, он, кто так часто видел хитрую лисью мордочку, вдруг как будто проглядывавшую в облике жены, он, кто любил вино, женщин, друзей и кто знал, что все это не вечно, — как он мог поддаться постыдной слабости? Ничего, думал он, это пройдет. Он так и сказал сейчас приятелям. Пройдет. Напала на него нервная слабость, случилось это впервые день назад, но пройдет, пройдет. Должно пройти, пока вы со мной, старики. Примерно так успокаивал он приятелей, еще не зная в этот миг, что заблуждается.

Обычно жизнь преподносит такой парадокс: хорошо иметь несчастливого друга. Потому что, когда тебе плохо, когда все валится из рук, можешь сказать себе: а другу еще хуже. Но то, что привычно для человечества, зачастую не было нормой для каждого из компании. Ведь если в самом деле с Лунцовым такое горе… И Штокосов, давясь дымом, глотая его чуть ли не вместе с табачными крошками, попадавшими на язык из размочаленного, изжеванного кончика плоской сигареты, почти чувствовал уже теперь, как его душа или часть его души тоже вырывается куда-то из груди, точно стремясь опередить душу Лунцова.

Но это был самообман, это лишь стучало, билось в груди его сердце. Уж так сложилось в их компании: каждая беда твоего друга — это пуля и для твоего сердца.

И не мог предвидеть он, что теперь особенно мучительным будет для него ежедневное расставание с Лунцовым и что обычные наши слова «до свиданьица» или «прощайте, мужики», произнесенные Лунцовым, будут приобретать для него, для Штокосова, грозный смысл. Правда, потом, со вздохом облегчения встречая Лунцова по утрам на службе, Штокосов будет убеждаться в том, что даже лето, единственное лето есть длительный срок жизни и что диагноз врача порой, слава богу, ошибочен.

Но когда он в первый раз услышал прощальные слова Лунцова и воспринял их в самом дурном смысле, то прибрел домой подавленным, и даже суета, излишнее оживление жены, ее ласковые прикосновения не могли отвлечь его от меланхоличных мыслей.

Он всю ночь отдал свободному течению мысли, которая подсказывала ему, что солнечная ночь, проведенная им на Инженерной, может стать началом совершенно иной, счастливой жизни для него. Все мы уйдем в свой срок, а такого привета жизни, который узнал он в это лето, больше не будет. Все мы уйдем, и поэтому нельзя ли нарушить все прежнее, отказаться от прошлого и броситься туда, где уже приготовлена для него первая пачка крепких сигарет? Пускай переиначилось дома все и жена встречает его, как путешественника, прибывшего из длительной экспедиции, или как счастливца, уцелевшего в автомобильной аварии, но ведь это ненадолго, и он уже теперь не заблуждался на тот счет, что минет определенное время — и жена отвернет от него свой острый носик, придающий ей нечто лисье. «Ну что же ты, слепец? — подстегивал он себя. — Мужчины уходят, если им трудно. Как ты жил? Тебе доверяли рубль в день, ничтожество! Тебя хаяли за то, что дружишь с мировыми людьми. Тыкали пальцем туда, где полочка со сказками и давнишней былью про Валаам. Не одевали и не обували! Ждали денег и бесцеремонно вырывали их из рук. А сын, этот культурист, при помощи резинового мячика накачивающий свои мускулы, с любопытством и презрением взирал на бывших влюбленных, ставших такими чужими. Ну что же ты, слепец! Сын не пропадет, сыну поможешь. А жена тоже не пропадет: назавтра же расскажет начальству, какой ты отвратительный тип. Смелее, возмужавший Гамлет!»

Но как ни долга ночь и какие великолепные доводы ни предлагает память, а все же решительности в нем не прибавляется. Он не понимал, что же его останавливает, если он второе лето дожидался Нади, ее улыбки и если все, о чем он даже не мечтал, произошло так быстро и волшебно. Неужели эти стены, к которым он привык, обладают неким магнетическим свойством? Или какие-то необъяснимые флюиды исходят от жены и от сына и своей колдовской силой удерживают во всем прежнем, что ему уже давно казалось семейным болотом? Или есть еще нечто превыше нас, нечто судьбой определенное, что мы не можем преодолеть, как бы ни стремились перекроить свою жизнь?

«Позвоню Наде, — находил он малозначащее решение. — Что она скажет? Ну, чтобы я твердо был убежден. Поговорим, покурим. Да-да, покурим! Умница, она ведь запомнила: сигареты фабрики «Дукат». Но почему и она захотела курить?..»

На другой день, вовсе не отказываясь от мужского сообщества, но и надеясь и Надю пригласить посидеть за столиком «Три пенса», в голубом угаре пивного бара, он позвонил ей в полдень, учащенно дыша в трубку и подсказывая себе, какой приятный у нее голос, в котором как бы звучит чистая, радостная нотка юности.

— Как здоровье? — услышал он этот приятный, но тревожный голос.

— Здоровье? — переспросил он. — Мое или Лунцова?

— Твое здоровье как? Надо встретиться. Непременно! Как чувствуешь себя? И почему не звонишь?

И такая тревога была в ее голосе, и таким родным он показался ему теперь, когда несся к нему чуть ли не через всю Москву, что Штокосов улыбнулся:

— Созвонимся, Надя. Я позвоню. Слышишь?

Спустя день, все еще находясь под гипнозом ее торопливых вопросов, он подумал: «А может, Надя уже все решила? И все будет отныне так, как было тогда, когда я с ней приехал на Инженерную улицу?»

Жизнь, как всегда полагают оптимисты, была прекрасна и нынешним летом, охристое солнце накаляло московскую атмосферу до тридцати или даже тридцати пяти градусов, а где-нибудь в пивном баре, где символически вертятся пропеллеры под потолком, и вовсе стояла тропическая духота, локти наши, едва мы касались лакированной поверхности столика «Три пенса», оставляли влажные пятна, а все равно нам не хотелось уходить отсюда, и все молодые завсегдатаи любили нас, подтянутый и ловкий в движениях смуглый официант Валера необыкновенно оживлялся, как только мы появлялись в этом баре с невыносимым микроклиматом, с его экваториальным зноем, а те, кто бывал впервые, тоже обращал внимание на нас и частенько присоединялся к нам, — словом, нас любили хотя бы в этом уголке Москвы. И мы еще не пропали, мы еще посидим за столиком «Три пенса»!

Только Штокосов, как ни ругал себя, как ни призывал себя к мужеству, а нередко все же вдруг начинал видеть все в искаженном слезою, как неправильною линзою, свете. Он вспоминал первую солнечную ночь на Инженерной и Надино решение начать какую-то восхитительную, вторую, что ли, жизнь на той Инженерной улице, вспоминал визит к врачу, открывшему ему дурную тайну, вспоминал еще и о том, что ведь очаровательное знойное лето лишь в самом разгаре, — и тут нападала на него странная слабость, все лица вдруг искривлялись, он почти ничего не видел в первые мгновения этих нелепых приступов слабости, но уже через минуту, успокоившись глотком-другим золотистой бурды, различал ясно своих приятелей и то, как каждый из них сосредоточенно смотрит на дно кружки, словно собираясь там, в золотом пиве, или, по выражению древних, в вине, найти истину.

Балкон меж небом и землей

© Издательство «Современник», «Двое на перроне», 1973.

1

Жизнь, жизнь и в этой белой темнице, где так прочны узы белых бинтов, где так упрямы и немногословны ходатаи в белом облачении!

Не то чтобы вновь выросло в Журанове чувство бесценности каждого своего дня, знакомое по тем дням, когда он лежал со свежей раной, похудевший, обобранный операцией на какую-то частицу тела, когда мысленно твердил то краткое название болезни, которое люди всегда произносят вполголоса, — нет, совершенно непозволительно было бы вернуться тому состоянию теперь, когда он ходит, удивляется, что живет и ходит, и готов совсем пойти вон из клиники. Просто Журанов подумал обо всем иронично — о жизни здесь, в больнице, об этих опасениях за свою жизнь, сознавая, что все это от нового потрясения, от дошедших слухов о Майе, жене его любимой и до невыносимого, до ненавистности прекрасной, которая вдруг стала уговаривать врачей оставить его в клинике, вообразив, что врачи от безнадежности выписывают его домой, и стала просить не выписывать из белой этой тюрьмы, если дела его уж так плохи, если уж все равно. Она не умоляла врачей спасти его, она лишь просила оставить его здесь, и Журанов не знал, пытались ли врачи образумить жену вестью о его выздоровлении, Журанов понимал, что женою завладела болезненная мысль, владевшая им так же цепко раньше, и если нормальным казался страх жены, то невообразима была ее просьба.

«Нет, ну неужели?» — возражал он себе, все так ясно представляя в той комнате, куда уже не вернется, все свои пробуждения в той комнате, голосок Ирины из прихожей, ломкий от неосознанной гордости: «Мам, я побежала», руки Майи, несущие блюдце с чашкой благоуханного кофе. Он сейчас никак не мог забыть все сразу, потому что последние дни в палате только и видел дом и жену, а ведь он не должен больше любить.

Невозможно, что все это так, что прошлое станет противным, и Журанов, поднимаясь и нащупывая ногами тапочки, стыдясь расстроенного своего лица, ощущая, что, всегда такой ловкий, быстрый в походке и жестах и в сорок лет очень складный, теперь даже и ходить разучился, — подумал о том, что должен бы он быть готовым к черному этому дню, что прошлое уже тогда, в прошлом, могло стать ему противным. Эта вежливость Майи, ненатуральная в отношениях ее и его, близких людей, эти поверхностные скользящие взгляды Ирины, дочери жены, падчерицы его, совершенно непохожей на мать, разве только в манерах или в жестах, а так совершенно непохожей на мать, такой черноглазой, чернобровой… Она и в восемь лет была чернявенькой, непохожей на мать, а потом она росла на его глазах, десять лет она росла, все изменялась, а потом все же стала напоминать маму, и, выросшая, взрослая, студентка, она, кажется, презирала его, Журанова, и временами необычайно вежливой старалась быть, как мама, отзываться на его взгляд или смех, а временами совсем и не видела его, хотя и он был там, в единственной комнате, где наигрывала она этюды, где поглаживала клавиши пианино маленькими и сильными, как у мамы, руками.

Если все эти люди, лежавшие в одной с ним палате, и не знали о его терзаниях, то знала медсестра Ванда Константиновна, и он старался до вечера, до ее дежурства собраться и выглядеть мужественно, хотя именно Ванда Константиновна могла сочувствовать его слабости, потому что она и рассказала ему обо всем. А вот тогда, в той дальней послевоенной московской юности, когда Ванда, Вандочка, темно-русая, с яркими от молодости и здоровья, спелыми губами Вандочка, уже работавшая медсестрой, хотела и для него, для Журанова, быть сестрой и даже больше, чем сестрой, и когда он приходил в Варсонофьевский переулок под балкончик с выпуклыми прутьями ограды на втором этаже и сначала бросал камешек в распахнутую створку балконной двери, а потом, едва появлялась на тесном балкончике Вандочка, он бросал ей снизу и мороженое в вафельном цилиндре, — разве тогда, в той московской послевоенной юности, они предполагали, что когда-нибудь встретятся уже незнакомыми людьми? Но сначала была война, казавшаяся Журанову нескончаемой потому, что в детстве время тащится всегда очень медленно, потом школьные четверти в послевоенные годы, а там уже настала и та счастливая пора, когда счастлив и без счастья, когда мчишься каждый вечер на свой перекресток, в свой переулок, под свой балкон. И все же, как ни безрассудна та счастливая пора, Журанов осознал тогда же, что все его приходы к балкончику, являвшиеся для него игрой, совсем не игрою были для Вандочки, и потому он, уже отслужив действительную службу, не стал искать Вандочку, не стал несбыточным и напрасным смущать ее.

Теперь же, после того как не один месяц первым снегом, все первым снегом перед ним вставал халат Ванды Константиновны, Вандочки, и сама она, склоняясь над ним, как когда-то сверху, с балкончика, смотрела темно-серыми, родными глазами сестры, Журанов беспокоился более всего тем, что у Вандочки в глазах, от искреннего ее участия, вдруг промелькнет случайное довольство, и они оба, Журанов и Вандочка, вспыхнут и разозлятся на самих себя, потому что сейчас на свете нет более верных друг другу людей, чем они, и это лишь случайное довольство. Никто ни в чем не кается, никто не упрекает, и Журанов не знал, хотела ли бы Вандочка теперь, чтобы юность возвратилась и все повернулось иным образом.

Он вернулся в палату и лег навзничь, закинув руки за голову; волосы у него черные, вразбивку с тускло-седыми, точно серыми от пыли, и теперь, наверное, прибавилось этих пыльных волос; он определенно не сказал бы, прибавилось ли, потому что долгое время не смотрел в зеркало, а когда стал ходить и бриться перед зеркалом, то изучал свое лицо, какое оно похудевшее, ожесточившееся от болезни. «И взгляд такой собачий, проникновенный», — думал он тогда, изучая свое лицо.

Он стал упорно думать, куда бы ему пойти из больницы, он перебирал знакомых, мысленно входил во все эти семейства, где всюду будет как гость, приехавший в Москву на некоторое время, на этот сентябрь. Или снять квартиру? Но ни за что, ни в коем случае не возвращаться домой, в ту единственную комнату, где остались только его вещи, вещи, а так все чужое. Все это оказывалось теперь основным вопросом, важным, как жизнь, и почему-то надеялся он, что все это поможет ему разрешить Ванда Константиновна, Ванда, хотя в эти часы потрясенности и колебался меж верою и неверием в искренность чьих-то слов.

2

Самое необъяснимое, что жена, хоть и отталкивала, хоть и была противна ему теперь, но все-таки и не была уж так ненавистна и вспоминалась то и дело. Он вставал с койки и снова хотел идти в коридор, не любя самого себя больше, чем ее.

Если бы десять лет назад не ее прихоть; если бы он, всю осень и зиму только и твердя ее имя и наверное зная, что она только и твердит имя своего мужа, мечтает вернуться к нему и не может; если бы он, потеряв надежду, стерпевшись с мыслью, что Майя так и не станет его женою, не затевал странного и представлявшегося самому ему подвигом поступка, не стучался бы в дом ее мужа, полагая убедить, упросить его, настоять на его возвращении, а более всего все-таки желая увидеть этого счастливчика, бежавшего от любви; если бы он, обрадованный, что счастливчик этот, ничем не замечательный, приятный, маленького роста, худощавый, а так ничем не замечательный человек; если бы он, обрадованный обычностью лица и разговора этого счастливчика, не стал опять искать встреч с Майей; и если бы она, проведав о его самовольном знакомстве, вдруг не пришла к нему после того и не сказала с каким-то особенным чувством, сложным чувством то ли негодования, то ли упоенности собою; если бы не сказала она тогда, что им надо жить вместе, — то и не было бы вот этого черного дня.

А черный день уже отошел, уже была черная ночь, в палате все было темно, лишь золотились очертания двери и желтели толстые, волнистые стекла этой же двери, и все, наверное, уже спали, только в том, самом неразличимом углу кто-то повозился, ища ногами шлепанцы, да потом раздумал и снова улегся.

Можно жить и одному, и не надо больше думать о десяти прожитых годах, потому что так и не придет покой, так и не убедишь себя тем, что счастье не обязательно, что хватит с тебя работы, всяких там исканий в научно-исследовательском институте, книг по вечерам. Все-таки главное, что он покинет эту белую палату, и только бы помогла Ванда Константиновна. Вандочка отыскать новый дом.

Блеклые стекла двери затмились, Журанов угадал, что это Ванда.

И когда она села, пахнущая какими-то пролитыми на халат лекарствами, пожала его руку и не отпустила, он взглянул в ее лицо и не различил ее глаз, ему очень хотелось встретиться с нею взглядом, хотя достаточно было и пожатия.

— Я уж все за тебя додумала, все решила сама. — И она снова пожала его руку, хотя и не так уверенно. — Я и мужу и сыну сказала про тебя, и тебя ждут, Дима. Там у нас зимняя дача, мы живем до зимы, а если зима не очень морозная — то и всю зиму. Мы уже так много лет. А на тот балкончик, Дима, я забыла, когда выходила… Помнишь, Дима?

И как только сказала она про балкончик, пожав руку опять, Журанов догадался, что она хочет вернуть его не в ту пору его полувлюбленности, полуигры, а в ту пору, когда он, посылая вверх, в воздух, в небо второго этажа мороженое в вафельной формочке, был так молод. Ему вдруг действительно стало по-молодому легко, всего на какое-то мгновение, но и за это мгновение был он сейчас настолько благодарен Вандочке, что ему показалось, будто он всегда любил ее и не забывал.

— Милая моя, — пробормотал он вполголоса, — милая моя, я ведь всегда тебя любил и сейчас люблю.

Он еще не окончил признания, как ощутил, что ладонь Ванды совсем невесомой стала, точно хотела она отдернуть ее, и он взглянул в лицо, пытаясь взглядом убедить, что это так, что он действительно любил ее всегда, но Вандочкина ладонь все настороженной была. Эта ладонь, едва прикасавшаяся к его руке, так много говорила ему теперь, больше слов и взгляда, так возражала и не верила эта ладонь, что он со стыдом подумал о том, что Ванда Константиновна, Ванда станет полагать, будто он из благодарности выдумывает все, а он совсем не выдумывал.

— Милая, Вандочка, я тебя любил, любил… я тебя не так любил, как жену, а совсем по-другому, понимаешь? Совсем по-другому, так что одного счастья всегда и желал! Это не то, что любовь к жене, а совсем другое, но ведь тоже любовь. И назвать это не знаю как, но это тоже очень прочное, очень долгое… Да ты вспомни, вспомни, Ванда!

Пока он шептал это, бесконечно веря себе, потому что действительно любил Ванду, пускай и не как жену, ладонь ее снова стала пожимать его руку, все крепче. И она, умевшая утешать, как все женщины, опять говорила, что о нем уже знают и муж и сын, и что ждут его, и что он может жить у них сколько хочет, операцию он перенес, будет еще долго здоров, будет долго жить, может сколько угодно жить у них на зимней даче.

Правда, он несколько насторожился, как только Ванда повторила про зимнюю дачу, и обрадовался, что во тьме ей незаметен его взгляд и мелькнувшее, должно быть, во взгляде уныние, но и тут же спохватился, потому что и она могла читать по его руке чувства.

— Ты только помни про тот балкончик. Помни, хорошо? Я сама, как подумаю про то время, так и скину все годы…

Господи, ну куда их скинешь, годы, и что возвратишь, что повернешь? Была она застенчивою, тоненькой, пугалась, когда он улыбался, видя, как она ловит мороженое, но все же ловила и тут же убегала в комнату. А теперь она представляет, будто можно скинуть годы, прошедшие с той поры, теперь она давно уже не та девочка, тоненькая и стеснительная, даже и не живет в Варсонофьевском переулке, теперь у нее другая жизнь, муж и выросший сын. И почему-то, едва представил Журанов себя на той зимней даче, то подумал, что с мужем ее они станут друзьями, что муж ее такой же добрый и деликатный, как она, а сын, тоже взрослый человек, восемнадцатилетний, что ли, не примет его, Журанова.

— Ну вот: зовут больные. Бегу! — И она, еще два раза пожав его руку, пошла к двери, оставила эту руку его в тепле.

3

Пока она ехала в электричке, возвращаясь домой, на свою зимнюю дачу, все покачивался в ее воображении, покачивался меж небом и землей тот тесный балкончик а Варсонофьевском переулке и появлялся под балкончиком юный Журанов, с такими густыми, распадающимися на обе стороны волосами. Не совсем верилось, что тот юный, улыбающийся Журанов и нынешний, переживший операцию и переживающий семейную катастрофу Журанов — один и тот же человек, и пускай бы не было такого стечения обстоятельств, пускай бы не знала она его неудач. Ванда Константиновна словно бы чувствовала перед ним свою вину в том, что у нее все благополучно, что муж и сын такие друзья, что ей больше всего на свете нравится, как они играют в бадминтон. Когда они выходят с ракетками на поляну перед домом, для нее наступает та прекрасная минута, ради которой, кажется, и живешь. И вот глядишь, как муж перехватывает ракеткой волан, а Валерик в прыжке посылает перистый мячик круто вверх, — и вот глядишь на них, молодых, и никаких тревог нет, и верится, что еще долго будет в жизни вот так спокойно.

Тот балкончик в Варсонофьевском переулке она вспоминала теперь лишь изредка, и вспоминала с удивлением, что вот теперь так совпала ее жизнь с любимым человеком, с мужем, а тогда, когда выскакивала она на балкончик, едва заслыша звон стекла, — тогда все могло повернуться по-иному, если бы юный Журанов не ушел в армию. Ах, как она трудно коротала тогда свои дни, как дожидалась вечернего стука камешка о стекло, как бежала к нему вниз, в переулок, и просила, чтобы он обязательно тоже попробовал мороженого, съел хотя бы вафельное донышко, и как потом она хотела поскорее уснуть, проспать ночь, как-нибудь скоротать время до следующего стука камешка о стекло!

Ванда Константиновна говорила Журанову ночью неправду, лишь предполагая согласие мужа и сына видеть у себя дома гостя, и теперь, утром, когда оба в настроении, даже лучше сказать им про гостя. И она вошла в дом именно с желанием сказать сразу же, но все-таки, едва вошла, бледная от бессонного ночного дежурства, пристально посмотрела на мужа, определяя его настроение, и вышедший на ее шаги муж, в свитере, с руками в карманах, взглянул на нее так, словно извинялся, что он спал, а она не спала. А прошмыгнувший мимо нее в свою комнату гибкий Валерик, с мокрыми от мытья бровями, с мокрыми волосами, поприветствовал:

— Здрасьте вам!

И затем, как только Валерик появился опять, утертый, свеженький, с порозовевшими щеками, она стала говорить, как будто между прочим, про Журанова и что пускай он будет их гостем.

И если бы муж при этих словах не сделал неосторожного движения, как бы приоткрыв перед будущим гостем дверь в комнату Валерика, если бы не заметили этого она и Валерик, то Валерик, может быть, и согласился бы тоже, что-нибудь веселенькое бросил бы при этом, а так он запротестовал с обиженным видом:

— Да знаю я этих гостей — все разговоры, разговоры, а уйти от разговоров неприлично, человек не поймет, что первый курс — это несноснее пятого курса: пуды книг перевернуть надо. Мозоли на пальчиках появятся! На самых подушечках пальчиков мозоли — представляете?

Она вспомнила на миг прошлую ночь, как утешала Журанова и как он признавался от благодарности ей в любви, в особенной, братской любви, и она уже знала наверняка, что Журанов будет гостем, а эти брюзгливые слова Валерика до того разгневали ее, что она обронила неожиданно даже для себя:

— А если хотите знать, это моя первая любовь!

Муж не стронулся с места, все так и стоял, засунув руки в карманы, то ли щурясь, то ли улыбаясь, и про тот балкончик в Варсонофьевском переулке, про тот стук камешков о стекло ему хорошо было известно, он и сам, наверное, воображал не раз ее юность, ее руки, ловящие мороженое, ее испуганно-счастливые глаза, и, воображая далекий ее день, оставался спокоен.

Зато Валерик произнес в тихом восторге:

— Ай да наша мама! Нет, папа, ты послушай, это жутко интересно, это же кино!

И он даже, подсев к столу, подпер щеку ладонью, не мигая смотрел красивыми серыми глазами, то ли не веря ей, то ли притворяясь, что не верит.

— В таком случае совсем неразумно звать в свой дом, — наставительно произнес Валерик, гася смешок в своих красивых глазах. — Правда, папа?

— Какой же ты, Валерик, — грустью сказала Ванда Константиновна, уже опять возвращаясь мысленно на тот балкончик и взглядом умудренного человека окидывая с того балкончика все прожитое, все зыбкое, неустойчивое, отмеченное не только радостью, но и болью, разочарованием. — Человек теперь в таком состоянии, что готов никому не верить, ни во что и никому, а был он добрый, я же помню, и неужели нельзя, чтоб он опять поверил?

— Нет, мама, ради бога, не считай меня такой скотиной, — уже всерьез возмутился Валерик, мгновенно уловив, конечно же, ту досаду в ее голосе, ту раздражительность. — Я хоть сейчас могу освободить свою келью, перейду в зал. Я же соображаю пока, что гостю удобнее в отдельной комнате, а я и так обойдусь. Да мне ведь только переспать, я все время на лекциях.

Ванда Константиновна, слушая сына, уже не смотрела на него, а думала о том, как Валерик любит себя, и все ли молодые такие себялюбцы, и как умеет Валерик преобразиться, перевести смешное на серьезное или, наоборот, показать, что он все шутит, шутит.

4

Журанов и предположить не мог, что так широк будет ему прежний костюм, что вышагивать по больничному двору, а затем по перрону Ярославского вокзала он будет словно во хмелю, что ему будет казаться в электричке, будто все смотрят на него с сочувствием и знают, откуда он. Жизнь, от которой он отвык и к которой надо привыкать, пока ничем не раздражала его, он против воли глядел на все с улыбочкой, спохватывался и хотел погасить блаженную улыбочку, напоминал себе, что нечего блаженствовать, что жизнь уже не будет радостна, если вспомнить, по какой причине он так рвался из клиники. Ему пришел срок выписываться, здоровье вернулось, и настал срок выписываться, и лучше совсем не думать о том, что он мог и дальше все лежать в девятнадцатой палате, опасаясь визитов жены. Нет, теперь он еще не настолько силен, чтобы думать о криводушии жены, и лучше совсем не думать. Лучше не думать!

Вот суббота, вот распахиваются подмосковные пространства по обе стороны стремительной обтекаемой электрички, и куда они с Вандою едут, куда? Все ближе, ближе к Варсонофьевскому переулку, и вот сейчас появится меж небом и землею балкончик, сквозь гнутые спицы которого, помнится, свисала бахрома какого-то коврика, дзынькнет камешек о стекло — и выпорхнет Вандочка, тоненькая и пугливая, с голыми перламутровыми коленками. Сон, фантастический сон, и единственное, во что еще мог Журанов поверить, — это как нахлынет на него там, куда они едут, состояние чистоты и доверчивости, так знакомое по юности, по тем дням в Варсонофьевском переулке. И его, как и давеча, почему-то настораживало предстоящее знакомство не с мужем Ванды, а с ее сыном, которого зовут, наверное, Валерик или Женя.

— А сколько лет Валерику? — спросил он, даже придвигаясь к Ванде.

— Откуда ты знаешь? — изумилась она. — Откуда ты знаешь, как зовут сына?

И потом, когда он пожал плечами и усмехнулся загадочно, Ванда с какой-то строгостью стала говорить, какая завидная уверенность у этих молодых людей, как они убеждены, что лишь они явились прожить жизнь ярко и с блеском, и Журанов, мельком взглядывая на Ванду, узнавал свои предчувствия насчет Валерика.

Он еще более уверился в справедливости своих предчувствий уже после, как только оказался на этой зимней даче, в этом раю, как только Валерик, гибкий, такой радушный, с повышенной приветливостью обратился к нему и стал помогать раздеваться, стал плащ его вешать и ловить слетающий с вешалки плащ так бережно, точно елочное украшение ловил. Журанов, наблюдая эту суету, угадывал в нем недоброжелателя, угадывал даже, как он возражал матери, Ванде, иначе бы не мельтешил так в первые минуты знакомства. И когда они, Журанов и Валерик, взглянули глаза в глаза, Журанов понял, что Валерик вмиг сообразил то, о чем догадался он, Журанов, и вот теперь честным взглядом Валерик пояснял, кажется, что можно оставаться и вот такими, улыбчивыми и предупредительными врагами.

А муж Ванды все переминался, будто хотел повернуть назад, во внутренние комнаты, щурился, заметно смущался, и это смущение очень понравилось Журанову, да и сам он, круглолицый, выбритый и оттого, наверное, словно бы озаренный, очень располагал.

— А вот подите сюда, — пригласил Валерик, распахивая легкую фанерную дверь внутрь небольшой комнаты. — Нравится? Тут, правда, мои фолианты, я иногда загляну, возьму томик и скроюсь. Можно?

Ласковым голосом Валерик давал ему понять, что в этом приюте фолиантов, среди этих книжных полок, в этом домашнем книгохранилище, в этом отсеке, служащем и кабинетом и спальней, Журанов должен чувствовать себя гостем, постояльцем, и что всякий раз он, Валерик, будет напоминать ему, что гость есть гость. Вот уже нисколько и не притягивало Журанова это временное его жилье, пускай даже и рассчитывал он провести здесь всего несколько дней, оправиться от потрясения, а там, на дальнейшую жизнь, уже был особый план. Так скверно в его годы лишиться своего дома!

— Располагайтесь, — напомнил Валерик с едва заметным поклоном.

— Я ведь человек с того света, — небрежно обронил Журанов, — мне больше всего хочется теперь ходить. Вот этот лес я вижу как бы впервые!

И, довольный своей находчивостью, тем, что сразу же, едва пришел он в этот дом, сразу же и уйдет бродить по лесу, Журанов посмотрел за окно, на эту поляну, подступившую к самому дому, на деревья, каждое из которых уже сорило листья, на частокол стволов. И так притягателен был сумрак чащи, так звало его туда, словно он был мальчик и ждал приключений.

— Я вам покажу этот лесок, — охотно стал одеваться и молчавший до этого муж Ванды.

И все тут переглянулись с каким-то облегчением: Журанов — с добродушным мужем Ванды, сама Ванда — с сыном. Словно бы все позабыли сразу о нарочитой, изощренной приветливости Валерика, словно бы всем и пригрезилось общее, что связывало их всех, — ну хотя бы тот балкончик, который, помнится, никогда не прятал от дождя, настолько был маленький. А может, лишь ему, Журанову, представилась та огражденная гнутыми прутьями махонькая колыбелька на высоте.

Шаркающий звук пилы, который доносился с соседнего двора, заставил его посмотреть туда, за терновниковые заросли вдоль забора, но никого из пильщиков Журанов не разглядел. Пила взвизгивала поначалу, а потом, уходя в дерево, шаркала все сытее, и Журанов знал, что звук этот на расстоянии истает вовсе, перейдет в шум деревьев.

— А вы не охотник? — внезапно спросил у Журанова его добродушный спутник.

6

Как будто и вправду Журанов был охотник, с горячими глазами любил снимать со стены ружьецо и протирать, сдувать с него пылинки, гильзой отмеривать дробь и сыпать этот железный горошек в дрожащую ладонь — до того он обрадовался разговору об охоте, заглядывать стал в лицо своему добродушному спутнику, вопрошать у него и ахать, хотя и не был он, Журанов, охотником, а только мечтал побродить с ружьем по лесам, только завидовал своему коллеге по институту Сечину, Сергею Христофоровичу, который всякий понедельник так складно и захватывающе рассказывал о своих приключениях, будто ничего интереснее охоты и не было на свете. И вот теперь, вспоминая Сергея Христофоровича Сечина и увлекаясь разговором об охоте, Журанов находил с проницательностью, отчего прежде так занимали его рассказы институтского охотника, подобно тому, как теперь казались такими умными рассказы вот этого невооруженного охотника: чтобы не помнить своих тревог, не помнить той единственной комнаты своей, не знать ничего. Да, мы порою так рады незамысловатым словам и готовы слушать человека, рассказывающего об охоте или спорте, и вот мы слушаем, слушаем, и наши умные дела меркнут перед чужими увлечениями, нам тоже хочется жить просто, не отягощать свою жизнь разными сложностями. Слушая спокойного человека, мы завидуем ему и даже не предполагаем, какие противоречия и сомнения беспокоят и его душу. Счастливый человек, думаем мы.

Он был вовсе не прост, счастливый Вандочкин муж, и потом, когда они исходили немало, развлекая один другого все тем же разговором об охоте, Журанов спохватился, что охотник этот очень понял его настроение, его неустроенность и былями своими хочет его усыпить. Журанов даже почувствовал оскорбление и замолчал.

А спутник мгновенно уловил перемену в его настроении, больше не стал докучать, шел и посвистывал, такой сообразительный, такой наблюдательный, как и полагается быть охотнику.

Все-таки исходили они немало, теперь возвращались усталыми, точно плотно поели. Журанов никак не мог припомнить, что такое он должен не упустить, о чем неважном он должен не забыть, и, едва услышал шаркающий звук пилы, вздохнул: ах да, ведь он ждал этого звука пилы! Всякий пустяк его радовал теперь, и вот он вслушивался, как пила взвизгивает поначалу, но вскоре уже приглушенно членит дерево, а под конец опять пронзительно зудит, и почти одновременно слышится мелодичный звон отставляемой пилы и стук отпиленного чурбана.

Может быть, он и постоял бы некоторое время на крыльце, дыша запахом опилок, если бы не померещился ему из распахнутых дверей знакомый голос, уж очень знакомый голос, будто бы голос Ирины.

— А мы хотели вас искать, Дмитрий Алексеевич, — и тревожно, и в то же время словно бы игриво произнесла Ирина и знакомым, сто раз знакомым движением провела по виску, поправляя мнимое колечко волос.

В первое мгновение он едва не потерялся, точно все это происходило там, там, в той единственной комнате, где оставались его вещи, где ходила, где жила тихая, вежливая жена его, Майя. Но когда он подумал, что Ирине в клинике дали новый адрес его, оставленный им для сотрудников института, и что приехала она все же одна, то уже с любопытством взглянул на эту бедную девочку, которой нелегко в эти минуты, как ни приветлива она. Бедная, бедная, думал Журанов, глядя на эту девочку; бедная, бедная. «Мам, я пошла», — слышал он теперь другой, давнишний голосок ее, ломкий от своего превосходства, и словно впервые прислушивался к ней, выросшей на его глазах, и словно впервые видел, какая она красивая девочка, красивее мамы, хоть и совершенно не похожа на красивую свою маму. Даже страшно за нее, такая она красивая, черноглазая, чернобровая. Бедная, бедная, думал Журанов, припоминая отношение этой девочки к себе и сочувствуя ей теперь.

— А мы хотели вас искать, Дмитрий Алексеевич! — воскликнул затем и Валерик, и это был уже немного другой Валерик, не такой, как утром, как раньше, тоже улыбчивый, как утром, но сейчас по-настоящему душевный.

И Журанов, вдруг увидев сразу, как на одном портрете, Валерика и Ирину, почувствовал расположенность этого мальчика и этой девочки друг к другу и что они уже познакомились и, кажется, понравились один другому, что они ждали его и то и дело спрашивали, ну где же бродит Дмитрий Алексеевич, хотя на самом деле хотели, чтобы он подольше бродил. Им и теперь еще было хорошо, это же так заметно.

— Сбежал я из Москвы, сбежал! — словно бы покаялся Журанов, довольный тем, что объясняться во всем приходится лишь с Ириной.

— А вам здесь будет лучше, — подхватила Ирина.

Его всегда поражала в жене, а вот теперь поражала и в Ирине способность говорить правдивым голосом неправду, и пускай Ирина не знала того, что он больше не вернется в ту единственную комнату, а все равно ведь надо уметь притворяться, будто ему, Журанову, и впрямь должно быть лучше в чужом доме.

— Как бы я играла на рояле? Вы еще не совсем здоровы, и я бы не играла, я бы всю учебу в консерватории запустила. А вы бы мучились, что я не играю.

— А я бы тоже играл, — отчаянно возразил Журанов. — На гитаре, — и представил себе ту заброшенную гитару, которая давно валялась среди хлама в верхнем отсеке кладовки и которую на памяти Ирины он, кажется, ни разу не брал в руки.

— От долгого бездействия она, конечно, приобрела качества бандуры, — с некоторой робостью, не совсем веря в то, что он шутит, продолжила Ирина.

Валерик хохотнул, взглянул на нее страстно и похорошел оттого, что ему, конечно же, нравилась, очень нравилась Ирина. По его возбужденности заметно было, что он вот-вот вступит в веселый разговор, что ему очень хочется сказать что-нибудь умное, необыкновенное, дерзкое, но оттого, что он был ненаходчив, он казался глупее, чем утром.

«Если Валерик не найдется и наступит молчание, надо что-нибудь об охоте или спорте»… — размышлял Журанов. И он действительно, чтоб ничем не вызвать вдруг подступившей неприязни к этой девочке, к Ирине, стал пересказывать об охоте то, что слышал сам недавно. Валерик наконец заговорил тоже, дополняя известные ему охотничьи истории, и Журанов поделился с этой девочкой и с этим мальчиком, что вот теперь-то, может быть, ему и удастся поохотиться, а так он лишь мечтал, лишь завидовал Сергею Христофоровичу, своему коллеге. И за пустым разговором, уже совсем неинтересным для Журанова, потому что разговор этот сегодня уже повторялся, прошло время, и когда не стало больше о чем говорить, Ирина и Валерик взглянули друг на друга с любопытством: «Ну?»

— Пора, — ответила Ирина себе и Валерику. — А завтра опять приеду.

— Завтра обязательно! — почти с угрозой поддержал Валерик.

В глазах у Валерика была просьба, такая понятная ему, Журанову, и Журанов помялся, не смея провожать Ирину, сел опять и стал размышлять: «О чем это я хотел подумать?»

Ах да, он вспомнил как бы вновь все эти переглядывания Валерика с Ириной, смущение их и то, как весело поспешили они вон, и с рассеянностью сказал себе: «Эге!..» Как-то неловко ему было, что он такой старый и проницательный, что все уловил, и, лишь предполагая что-то, лишь смутно опасаясь то за Валерика, то за Ирину, он понимал, что ничего не волен нарушить, как бы ни был прав в своей предусмотрительности.

Станция совсем близко отсюда, и электричка, наверное, подоспела удачно, так что уже через несколько минут Валерик, запыхавшийся, румяный, влетел в эту комнатенку, где Журанов сидел и думал о нем, Валерике.

— Извините, Дмитрий Алексеевич, забыл свое новое место, — совсем чистосердечно выдохнул Валерик, застенчиво улыбнулся и тут же исчез.

Но через мгновение Валерик вернулся, извинился опять и взял какой-то томик, а уходить раздумал, стал спрашивать, ну как он, Дмитрий Алексеевич, освоился ли здесь, среди фолиантов и талмудов, и не закрыть ли форточку, и вообще вы тут, Дмитрий Алексеевич, не гость, а хозяин. Журанов знал, что Валерик очень хочет сделать ему что-нибудь доброе, и знал, отчего такая перемена в этом мальчике.

— Ирина обязательно приедет завтра, — пообещал Валерик. — Завтра у нас пир, соберутся ребята, мы заранее договорились, и все так удачно складывается!

«Да приедет, приедет Ирина, успокойся, мальчик», — мысленно говорил Журанов, любуясь им.

6

Валерик жил как? Когда он вскакивал в электричку, чтоб ехать в университет, то не садился даже в том случае, если вагон был пуст, и ему нравилось ехать стоя, совсем не прикасаться к ручкам сидений, пружинить ногами при остановках, и все на пути подмечать: виадук дачной станции, новые и словно бело-мраморные здания, немо лающую у автобусного павильона собаку. От избытка силы он совсем не мог сидеть эти сорок минут, эти сорок километров, и сознавал, что от того же избытка нерастраченной силы люди в электричке кажутся ему неинтересными, тусклыми, у каждого унылая дума на лице, а жить надо умнее, взахлеб, в счастливом ознобе, жить надо так, жить надо так… ну хотя бы вот так, как он, Валерик, видит свою будущую жизнь. Чтобы все объять, все испытать — и славу, и муки исканий, и предательство женщин, и мудрое добровольное одиночество, чтобы не пасть под грузом лет, не сотворить подлости, не унизиться, не растерять себя, вновь добиться успеха, и не стариться при этом, не стариться, а только поседеть! Воображаемая эта яркая жизнь еще не приветила Валерика, но он знал, опять же чувствуя дарованный ему избыток силы, что начнется она буквально завтра или послезавтра, и поэтому он так жалел едущих в электричке людей, так хотел внушить им простую истину, чтоб не жили они мелким, суетным, преходящим.

Он и в Журанове узнал обычного человека, прожившего лучшие годы как-то начерно, а если прибавить ко всему его болезнь и семейные неприятности, то ведь и совсем он неудачник, этот приятный гость, эта мамина первая любовь.

«А мама отчаянная женщина, — подумал он с восхищением, оставшись один, потому что отец с Журановым пошли поближе знакомиться в лес. — Дескать, прошу любить и жаловать: моя первая любовь».

Все склоняло его размышлять о Журанове и о маме, о тех обстоятельствах, которые портят жизнь или делают ее сладкой, и как это удивительно, что встречаются теперь пожилые люди, которые встречались когда-то в юности и не загадывали, что станут пожилыми. И уже можно подводить итоги, уже не сосчитать друг у друга морщин и седин, хотя мама пока без морщин и седин, а это Журанову не повезло, это Журанова побила обыденщина. «А он мужик ничего, — великодушно допускал Валерик. — Не такой уж зануда». И все-таки как удивительна встреча старых знакомых, очень грустная встреча, и неужели он, Валерик, через каких-нибудь двадцать лет тоже будет иным, не таким, как теперь, уже не с этими силами, не с этими упованиями, не с этими надеждами?..

Впервые и неуверенно коснулось его предчувствие зыбкости, непостоянства жизни, но в это же мгновение и распалось, потому что он был уже прежний Валерик, потому что вошла незнакомка, красавица и спросила:

— Дмитрия Алексеевича можно видеть?

Он оторопел, настолько хороша была эта девочка с завитками черных волос над чистым, яблочной свежести лбом, с глазами черными и большими и очень умными, и вмиг он разглядел незнакомку, даже ямочку над верхней губой, и особенно пленяла в незнакомке эта ямочка, подобная следу дождинки на стекле.

— Журанова то есть? — уточнил Валерик, вдруг почувствовав почти любовь к Журанову, не отводя своего взгляда и по незначительным, едва промелькнувшим в ее глазах душевным движениям находя, что он тоже ей понравился и что вот оно, вот оно, начало замечательной, совсем превосходной жизни.

И потом, чем далее они будут входить в разговор, и в тот, понятный лишь им двоим, разговор бессловесный, разговор взглядов, жестов, каких-то внутренних, сокровенных обмолвок и прозрений, Валерик со странностью будет открывать для себя, что чем более нравится ему Ирина, тем более нравится и Журанов, где-то бродящий в эту пору по лесу.

Едва она попросила ну хотя бы подержать в руках старинные книги, он охотно отозвался, так что знакомство, которому, кажется, оба рады были, вдруг начало развиваться с необыкновенной быстротой, и это лишь потом, через добрый час, они стали поговаривать, ну где же Дмитрий Алексеевич бродит, желая, чтобы он все бродил и бродил.

Но когда Журанов возвратился, Валерику изменило вдохновение, он сам почувствовал свою скованность, все не мог с прежней находчивостью вступить в разговор, и все из-за того, что был поражен проступившей долей неискренности, фальши в словах Журанова и Ирины, людей из одного дома.

И он надеялся, что красноречие вернется к нему, едва пойдет он провожать Ирину, об этом не могло быть и речи, что он пойдет провожать один, и взглядом, обращенным на Журанова, он просил и настаивал. Как только поспешили они с Ириной вон, возобновилась меж ними складная беседа, в которой каждый то и дело подхватывал слова другого, и Валерику приятно было говорить Ирине «вы» с такой интонацией, точно он говорит ей «ты», и он знал, что завтра уже будет говорить ей «ты». Завтра соберутся ребята, вина принесут, начнется пир, и подруги ребят будут веселы и наравне с ними пить вино, подражать в курении сигарет, и как удачно, что он думал позвонить Вере лишь сегодня, но сегодня уж, конечно, не позвонит. Завтра он будет сидеть на том торжестве с Ириной, которая будет лучше всех, красивее всех, и пускай ребята позавидуют ему: ну Валерик, ну ловелас!

Со станции, поглядев влюбленно на последний вагон отъехавшей электрички, Валерик побежал, потому что любой в его положении побежал бы, и прямо с крыльца, по забывчивости, влетел в свою комнатенку.

— Извините, Дмитрий Алексеевич, забыл свое новое место, — выдохнул он, извинился вторично, а уходить раздумал.

И уже не опасался, нисколько не опасался того, что Журанов поймет его восторженное состояние, уж только и думал о завтрашнем пире, что завтра приедет Ирина, что он будет ждать на платформе, как и договорились, и даже с цветами выйдет на платформу, пусть мама нарвет букет белых георгинов, одних белых цветов, и вот завтра уже не случайная встреча, а свидание, и завтра уже он будет говорить ей «ты».

7

Там пир, там веселье, напоминал себе Журанов, и все расхаживал по асфальтированному шоссе, подаваясь на обочину, если проносилась вдруг машина, обдавая влагой с колес и слепя дальнобойным своим светом. Временами он почти готов был уехать в Москву, позвонить приятелю и до ночи с ним просидеть. Но потом передумал, потом решил, что за шумом и песнями ребята не заметят его, он проникнет в темную комнатенку, они будут петь и кричать глупости, а он будет слушать все это с наслаждением.

Все-таки веселье еще не началось, хотя музыка уже слышна была, какой-то голос с магнитофонной ленты не то рассказывал, не то бредил, и несколько трезвых лиц выглянуло на стук двери. Валерик с Ириной тоже вышли навстречу, смущенные и покойные, как жених и невеста, и стали звать его к столу, едва не за рукав тянуть. Но что-то было иное в облике Валерика, не вчерашнее, и Журанов догадался, что Валерик спрашивал, пускай вскользь, Ирину о нем, и она тоже вскользь что-нибудь неопределенное отвечала, но и этого достаточно было Валерику, чтобы умерить свое радушие.

С оживлением усадили его как раз напротив Валерика с Ириной, и это было удачно, что как раз напротив этого мальчика и этой девочки, наблюдать которых ему казалось интересным и отмечать так же, как стали еще прекраснее от недовольства глаза у Ирины и как Валерик сжал ее локоток и попытался ободрить: «Ну-ну!»

— Шампанского? — спросил Валерик дружелюбно.

— Водки, — возразил Журанов, вдруг и вправду почувствовав, как захотелось водки, захотелось выпить.

— Пить так пить! — как будто подмигнул ему белесый паренек с белесыми же кудряшками бороды вокруг лица, такой развязный и, видно, вредный паренек с перекинутой за спину гитарой на ленточке.

«Вот теперь и уйду», — решил он, морщась от горечи, еще не ощутив хмельного толчка, но уже предчувствуя его и оттого веселясь. Впрочем, губы онемели сразу.

Он бы ушел, ушел, на ходу дожевывая упругий огурчик, если бы не уловил с особенной проницательностью, осеняющей всегда после выпитого, какую-то общую мысль, какое-то тайное согласие, безмолвно, поветрием пронесшееся по кругу, и это тайное, хитрое было настоять на второй и третьей рюмке, чтоб он совсем охмелел и покинул сборище; и вот, на лету подхватив это их тайное и безмолвное согласие, наверняка отгадав его, Журанов обиженно посмотрел в пустую влажную рюмку свою и попросил налить снова, потому что уж теперь ни за что не хотел покидать сборище, хотел пить и держаться, и чтобы мальчики не отставали, и чтобы мальчики эти наконец спасовали перед ним.

Пей, старичок, пей; водка даже пролилась на пальцы, так полна была рюмка отравой, и он улыбнулся всем этим улыбающимся, ожидающим представления юнцам, и почти пригрозил себе выиграть соревнование, ведь за ним опыт и прошлые кутежи, и важнее всего, важнее любой победы и выздоровления было сейчас отстоять себя.

Ах, молодые, молодые и глупые, глупые! Славные ребята, но только не сочувствуйте старичку, не смотрите на него с превосходством, потому что он свое прожил, получил свою меру тревог и утех, а вам еще обольщаться и разочаровываться, и неизвестно, какими осторожными и осмотрительными вы станете в сорок лет. А пока торжествуйте свое бессмертие, мальчики!

Он и на Ирину глянул с мудростью, с ободрением, но столько скромного презрения было в ее прекрасных глазах, что он подумал о том, неужели недостоин уважения человек с неудавшейся личной жизнью, но знающий свое дело и ценимый коллегами, не лжец и не ловкач? Неужели это дело его и все то, чем он живет и о чем думает, лишено значения главенства? И неужели он был бы каким-нибудь иным человеком, если бы обстоятельства устроились так, что он был бы любим бесконечно другою женщиной?

Ах, молодые, молодые и глупые, глупые! И что им обо всем твердить и что внушать — все равно поймут не так, не с той глубиною, с какой поймут в свои сорок лет.

Ребята уже расслабились, уже греховно улыбаться стали, и он все это видел, все подмечал и даже заметил, как паренек с белесой бородкой нетерпеливо перекинул гитару на грудь, а затем снова отправил за спину. Уж очень хотелось этому пареньку быть первым за столом, обвораживать пением, быть любимым всеми. Журанов дерзко решил лишить паренька его преимущества и самому, сыграть и спеть что-нибудь старомодное и все же потрясающее, пускай сто лет не брал он гитары в руки, но случай поможет ему, и он покажет юнцам и тут, какой он старик.

Очень легко перешла гитара в его руки, Журанов посмотрел в ее полую глубь, склонившись так, что волосы у него упали, и, не требуя внимания, не смущаясь говором и шумом, сказал из своего далека, из своих сорока лет, из вчерашней больницы, из разочарованности своей, из нынешнего одиночества, из противоборства своего:

Гори, гори, м-моя звезда…

И когда не стараешься петь, а поешь ради того, чтобы порассуждать с самим собою, чтобы потосковать об ушедшей радости, чтобы открыть захватывающие просторы памятливой души, когда не стонешь, не вздыхаешь, — а только прощаешься с былым, когда утратами делишься, — то рискуешь прославиться и быть уличенным в таланте, даре, колдовстве.

Ах, злой он человек, ну зачем он поспешно судит этих ребят, ведь это же друзья его, молодые друзья, и едва он спел старинный романс, как убедился тотчас, какие они все друзья ему. Вот все они с влюбленными глазами, такие преображенные восторгом, полезли к нему чокаться и едва ли не целоваться, и кто-то действительно чмокнул, а кто-то потрепал по плечу. Молодые, молодые, сам он был такой же, сам держал душу нараспашку!

— Журанов! Сколько же тебе лет? Молодой ты мой Журанов! — услышал он Вандочкин голос, обернулся на этот голос, и, разглядев просиявшую Ванду и щурящегося застенчивого ее мужа, разглядев это лицо Ванды с знакомым по прошлому, по юности, выражением восхищения и одновременно пугливости, он догадался, что она с мужем вышла послушать его и, наверное, в эти минуты все представляла тот балкончик в Варсонофьевском переулке, его, Журанова, под балкончиком, прохладу мороженого в руке, потому что именно такое выражение появлялось на ее лице, когда она ловила мороженое.

Тут же их, Ванду с мужем, усадили, тут же набросилась радостно на них, словно теперь все эти молодые необыкновенно любили всех пожилых, всех скучных старичков, словно без них, без старичков, не было бы красно веселье.

А Ирина смотрела на него виновато и тепло, и едва он тоже посмотрел на нее теплее, попросила трогательным голосом:

— Давайте выпьем с вами, Дмитрий Алексеевич. Я хочу непременно выпить с вами, и непременно водки. Вы можете только поднять, только чокнуться, а я возьму и выпью.

И вот уже пиршественный стол был не стол, а карусель, медленно кружилось нетрезвое, задушевное сборище. Журанову казалось, что хотя он и кружится вместе со всеми, но пока трезвее всех. Это все эти мальчики окосели, а он по-прежнему все видит, все подмечает. И оттого, что он такой трезвый, он опасался взглядывать на Ирину, опасался встречаться с ее просящим милости взглядом, потому что не совеем верил в такое внезапное ее преображение, и даже недоволен был тем, что по-иному, наверное, она думает о нем лишь теперь, после пения под гитару, после случайного его успеха.

А еще его беспокоило, как бы ребята не вручили ему опять гитару, потому что больше он не сумел бы петь, потому что уж очень трезвым он стал, осознающим эту неустроенность свою в последнее время, и он покинул сборище и ушел к себе.

Карусель же все кружилась, все кружилась… Его никак не хотели оставить в покое, то и дело кто-то приоткрывал дверь, восклицал, какая тут тьма, и бесцеремонно проникал в эту темень, а кто-то другой еще бесцеремоннее вытаскивал приятеля из потемок:

— Юра, Юр, где твоя совесть, ну не будь же деспотом!

И уже там, на свету, они как будто боролись, фанерная перегородка колебалась, а Журанову все равно было, что о нем теперь подумают или скажут, потому что выигрыш был за ним.

Карусель все кружилась, кружилась, карусель вновь принимала Журанова, пускай и оставался он в стороне, и постепенно спокойствие нисходило на него, и все голоса возгласы, тосты, шуточки своих молодых друзей он слушал почти увлеченно, точно стремился постичь нечто, какую-то истину, что ли.

8

Когда Ирина увидела за столом совсем другого Журанова и поняла, что таким, распахнутым и необыкновенно обаятельным, Журанов и должен был выглядеть там, дома, и что никогда не выглядел он веселым и непринужденным из-за них, возможно, из-за мамы, из-за нее, Ирины, — едва поняла она это, сознание собственной вины коснулось ее, и уже надолго, надолго. И вот она восстанавливала разные семейные картины, какую-то странную корректность отношений, вот она теперь находила, что невольно перенимала мамин тон во всем, — и не могла простить себе тот дурацкий вежливый тон, и теперь твердила себе, что она гадкая и что всю жизнь была неискренней. Потому что она видела сейчас совсем другого Журанова, которого готова была расцеловать, такого настоящего Журанова видела, и он, открывшийся ей лишь сейчас, был наверняка проницателен во всем и давно уже чувствовал ее неискренность. Страдая от непоправимости всего, она с негодованием припоминала эти кощунственные слова свои, сказанные ею вчера, эти слова о том, что Журанову здесь будет лучше, и вот теперь, за столом, Журанову действительно было лучше.

Невозможно представить, что там, дома, ему опять будет хуже, что там все отношения в семье будут навязчиво-вежливыми, а вместе с тем и неискренними. Значит, она, Ирина, лгала, и умный человек не поверит в то, что лживый человек вдруг станет искренним, и все уже непоправимо, уже давно пропасть меж нею и отчимом, и как дальше жить, сознавая, что уже лгала и была несправедливой? И вот такая, пропащая, гадкая, она была неприятна себе, но ничего не надеялась вернуть или переменить, когда просила Журанова:

«Давайте выпьем с вами, Дмитрии Алексеевич. Я хочу непременно выпить с вами, и непременно водки. Вы можете только поднять, только чокнуться, а я возьму и выпью».

Она готова была расцеловать Журанова — от благодарности к нему, от какого-то другого чувства, от благоговения перед ним, что ли. Он был здесь лучше всех, прекраснее всех, и все это признавали за ним, и никому не нужно было знать о его неудачах, все видели в нем талантливого и удачливого человека; он был здесь лучше всех.

И очень нелегко в эти минуты, когда она себя не любила, было видеть влюбленный взгляд Валерика и сознавать, что ему все дорого — как она ответит ему и как поглядит на него, и ее возмущало, что именно в эти нехорошие минуты Валерик с особенной теплотой брал за руку. А вдруг он влюбится? И она уже боялась этих горячих его взглядов, этих прикосновений, она скорее хотела убежать в Москву. И когда покачивающиеся, как матросы на корабле, ребята пошли провожать своих подруг к последней электричке, она сказала, чтоб Валерик не провожал до станции и что достаточно ему выйти на крыльцо.

А на крыльце, замечая эту озабоченность, тревожность Валерика, она очень хотела уронить голову ему на грудь, заплакать и сказать, какая она гадкая и неискренняя, и пусть он не думает влюбляться.

Но Валерик, наблюдательный, как все в его состоянии, и что-то понявший еще там, за столом, вдруг стал убеждать:

— Ну, Ира, ведь это же не на все время, вернется к вам Журанов. А пока ему здесь будет лучше.

И то, что он сказал ее прежние слова, сказал с почудившейся ей издевкой, хотя и очень чистосердечно сказал, заставило даже отшатнуться ее:

— И ты, Валерик! И ты!..

Она соскочила с крыльца и почти побежала. А как только различила позади шаги и оклики Валерика, тихо, грудным голосом пригрозила:

— А ты попробуй, попробуй подойди.

9

Все эти мальчики, такие жизнерадостные вчера, бродили полусонные и словно бы немного помешанные, нелепо улыбались друг другу, спрашивали грубоватыми, какими-то простуженными голосами:

— Нет, ну как мы вчера, а?

Еще там, за столом, превратившимся в карусель, Журанов предвидел, каким будет пробуждение для ребят, и даже предвидел, что Валерик наутро будет коситься на него. Потому что из-за него, из-за Журанова, Ирина совсем позабыла о Валерике, и Валерик вправе быть недовольным.

Но что ему обижаться на Валерика или на его друзей, если он сам такой же, как они, если он вчера за тем поплывшим столом был таким молодым, как был когда-то, лет двадцать назад, если пил и пел, как молодой, двадцатилетний, и если в нынешнее утро проснулся с заботами молодого, неустроенного, лишь начинающего жить, с этими своими мыслями о старом доме, о новом доме. И он уже знал, что соберется и поедет в Москву, в район Ржевских бань, куда стекаются люди для обмена квартир или продажи собственных квартир, где он однажды искал новый дом для своей семьи. Но тогда это было не к спеху, тогда еще был у него старый дом, а теперь у него нет никакого дома. Что ж, если в сорок лет все начинаешь сначала, значит, в сорок лет и есть лишь начало, самое начало жизни. Вот какой парадокс.

Там, у Ржевских бань, чьи облупленные, мыльного цвета стены сплошь заплатаны листочками объявлений; там, у Ржевских бань, среди роящихся людей, одетых поплоше, точно для загородной поездки или для охоты; там, у Ржевских бань, на том торжище, напоминающем барахолки послевоенного времени; там, у Ржевских бань, на странном карнавале, где люди толкутся, прислушиваются, бродят, бродят, ищут новое жилье, новый приют, мечтают об уединенном очаге, о жизни без раздора; там, у Ржевских бань, среди гадающих людей, и он, Журанов, будет ходить как игрок, как искатель, и, может быть, ему удастся напасть на след другого игрока или менялы, у которого листок будет прицеплен к пуговице пальто, и они сговорятся.

И вот уже со двора донеслись хрипловатые возгласы уезжающих в Москву ребят, вот уже с соседнего двора стал слышаться треск раскалываемых поленьев, а в доме было уже непривычно тихо, если вспомнить о вчерашней карусели. И только где-то в своих комнатах, за условными стенами, переговаривались Ванда Константиновна с мужем, посмеивались как будто.

С нетерпеливостью незрелых лет Журанову хотелось тотчас же отправиться на станцию, добраться в район Ржевских бань, и он подумал предупредить о том, что, уезжает в Москву, но войти в другую комнату не успел, потому что почудилось ему, словно там, в другой комнате, где переговаривались и посмеивались Ванда Константиновна с мужем, кто-то рухнул на колени. И будто бы Ванда Константиновна воскликнула и заговорила быстро и ласково, и это было похоже на то, как приговаривают ласково, поглаживая по голове, жалея.

Журанов отпрянул от двери и без слов покинул дом, заторопился, смущенный нечаянным случаем, и пускай ему показалось, точно кто-то рухнул на колени, все равно он понимал и видел, как счастливы они, Ванда и ее муж. И об этом думалось смело и без зависти, и зарождалось при этом доброе предчувствие. Будто лишь оттого, что счастлива Ванда, Ванда Константиновна, Вандочка, к которой он приходил под балкон, должен быть счастлив и он, потому что… потому что он приходил под балкон, к Вандочке, и у Вандочки все устроилось в жизни, и должно же устроиться и у него.

А в электричке, едва разогнался поезд, на него нашло удивительное чувство, что вот он собрался и путь держит к Варсонофьевскому переулку, потому что совсем не думалось о торжище у Ржевских бань, о том, как он будет искать новый дом, квартиру в новом или в недостроенном кооперативном доме, а думалось о старом доме, не о том старом доме, где он жил в единственной комнате, а о старом доме в Варсонофьевском переулке, о крохотном балконе на втором этаже. Переулок, второй этаж, балкон с гнутыми прутьями — все, как двадцать лет назад! А что удивительного, возражал себе Журанов, если вчера пил и пел, как двадцатилетний.

И так он ехал назад, в свои далекие годы, и восстановленный памятью переулок манил высотой второго этажа, балконом меж небом и землей, загадочностью распахнутой балконной двери, ожиданием того, что сейчас выскочит девочка и глянет на него с недосягаемой высоты.

Милмой

И пришла пора появиться Милмою в Москве. Сколько времени Милмой ни отсутствовал, сколько лет ни таился, будто желая остаться для былых однокурсников агентом загадочной молодости, кончившейся давно, а все же пора и ему появиться в Москве средь людей неуловимого, казалось бы, возраста, но уже поделивших меж собой визитные карточки старости: кому седина, кому и недуг. Милмой, что тебя удерживает в твоем фантастическом убежище, которое обходят стороной напасти? Или в твоем городе столь дивный климат, что он дарует всем, кто навсегда отказался от путешествий, комфорт неомраченной души? Или очаг и любовь соприкоснули тебя с истиной? Брось все и приезжай на пирушку, и нам ничего от тебя не нужно, а только пожать твою верную руку.

Пришла, пришла пора и Милмою появиться в Москве.

Милмой! Как медлили на студенческой свадьбе, если запаздывал Милмой, освобождать бутыль от кляпа в серебристой шкурке и давать бутыли изойти белым ароматным дымком. Как в спортивном зале автомеханического института, где высокие окна изнутри подернуты металлическим неводом, братва не начинала тренировки, пока не наденет баскетбольные кеды Милмой, опять пожертвовавший временем и уделивший какому-нибудь говоруну десять минут дружбы по дороге сюда. И как факультетские кавалеры не затевали веселой поездки к девушкам из медицинского, если уже ранее был повязан гусарским замыслом аккордеонист Милмой. Музыкант он был из тех, кто ловит мелодию на лету, но для многих в институте дорог был не только нескончаемый монолог его аккордеона, а то, что говорил сам Милмой, как он обращался к друзьям и как смотрел при этом. Чету слов «милый мой» он произносил так, что получалось одно: милмой. «Милмой! — начинал он ворожить приятное настроение, глядя с любовью и на того, кто завидовал ему и хотел бы оспорить роль души студенческого общества, и на того, кто выше всего ставил приятельские отношения с ним и готов был делиться и последним рублем, и чистой рубашкой. — Милмой!» Пленительная манера обращения и привела к тому, что настоящая его фамилия уже будто и не принадлежала ему, а говорил всем о празднике дружбы, о высшем качестве приятельства этот псевдоним: Милмой. Все студенты, на всех факультетах института, на всех этажах интерната, только и звали его Милмоем да Милмоем. И был в этом псевдониме не только пролог очередного студенческого вечера, насыщенного игрой аккордеониста, не только обещание успеха студенческой свадьбы, на которой эпиталама будет исполнена все на том же аккордеоне, а как будто звучал этот псевдоним паролем более долгой радости, как будто угадывалась в нем клятва верности молодому товариществу. Милмой, Милмой!

Куда, в какой город занесло его из Москвы, какой климат и очаг привели его к истине, что в облюбованном им божественном месте он дольше сохранит в своей душе все, чем были отмечены лучшие годы, и что для всех, кто остался в Москве и не видел его два десятилетия, он так и запечатлеется в памяти Милмоем, славным малым, аккордеонистом, той неоскудевающей душой, у которой могла занимать и радости, и тепла любая другая молодая душа?

Но пришла, пришла пора и Милмою наконец-то появиться в Москве.

Как только Лестужев и Милмой уселись, как на диванчике, на заднем сиденье такси и покатили искать тех, у кого прежние фамилии, но уже совсем иные сердца, остуженные временем, Лестужев почти со слезами на глазах обнаружил, что Милмой задержался в том чудесном возрасте, когда и был он, Милмой, корифеем автомеханического: твидовый пиджачок сорок восьмого размера, ватные плечи пиджачка, словно скрытые, потайные эполеты, и галстук, пожалуй, едва не той же легендарной поры, и сам аккордеонист нисколько не прибавил в весе, все такой же точеный, упругий, будто единый мускул, и все такие же очаровательные у него, наивные и дружелюбные, серые глаза. И ни сединки в густых волосах, называемых шатеновыми. Вот нашел же Милмой дыру, где можно не ловить стаю радостей, от которых толстеешь, и где можно терпеливо пропустить мимо стадо бед, от которых седеешь. Вот сохранился Милмой в назидание всем суетящимся, вот выставил он фигу времени! Что ни говори, можно и расплакаться от радости, увидев собрата таким, каким и обожали его все в студенческую пору, можно и не унывать, что сам уже не первый год меняешь одежду на более широкую: мы все с годами ищем карикатурный образ, и как хорошо, что хотя бы Милмой остался в студенческой гвардии и выставил фигу всем.

Такси — это и в самом деле диванчик на колесах, особенно если ты едешь с другом и если руку положил на кожаную спинку сиденья, чтоб ощущал друг: твоя рука бережет его от всех автомобилей, что так близко там, за стеклом, позади.

Но что это, Милмой, не музыка ли? Да, музыка. Монолог аккордеониста не стихал все эти годы, и мы сами виноваты, что не слышали порой несравненного по тембру инструмента, не слышали переливчатого голоса аккордеона, не обмирали от вздохов, мелодичнейших стонов, дивных бесед — всего, на что горазды музыкальные уста аккордеона. Мы сами виноваты, Милмой! Ведь иной раз думаешь, что вся радость момента в том, что купил превосходные лайковые перчатки. Такими глупостями — а их вариации бесчисленны — и заполнена наша жизнь, и нашей жены, и наших детей, и прости, Милмой, что не часто в последние годы слышали речь твоего незабываемого инструмента, — а впрочем, и множество иных умных вещей, от которых и душа поет в унисон, мы позабыли.

Но зато теперь! Если сказать, что Лестужев возродился для давней музыки, то этого мало: нынешний возраст уступил иному состоянию души, в каком и пребывал, наверное, всегда друг Милмой — этот дока в маске студента. И если сказать, что Лестужев был счастлив, то этого тоже мало: счастье — довольно расхожая монета, а тут было золото самой высокой пробы…

Да, как надо благодарить нынешний день, когда появился наконец и Милмой в Москве!

Но разве позволено, думал под музыку Лестужев, разве позволено мне просто держать руку на плече Милмоя, просто дарить ему Москву, которая за два десятилетия так изменилась своей многобашенной периферией, и просто ехать к рабам семейной галеры — Митько и Беренщиковой? Все было бы прекрасно, если бы просто катили туда, где можно хлебнуть гостьевого вина, а затем вернуться с Милмоем в дом на Измайловском шоссе, неподалеку от станции метро «Семеновская», в тот дом, где жил и где уже не жил Лестужев. Вся особенность этой поездки с Милмоем, казалось, в том и состояла, чтоб подольше катить и под музыку аккордеониста Милмоя решать, у кого из бывших однокурсников задержаться на ночь, а там и на тот срок, который и нужен Милмою для всех его поклонов Москве. Лестужев сам вторую ночь искал ночлега по Москве: если бы он вернулся домой, жена обняла бы его, а он не хотел ее поцелуев, потому что то, что произошло у жены на юге два года назад и что он ей простил как будто, — вдруг стало причинять столь нестерпимые муки и такую боль, которая может быть лишь у людей, готовых на самоубийство, если женщина разлюбит. Так или почти так и бывало у героев, знакомых по классической литературе, а Лестужев выбросился из окна своей квартиры своеобразно: в портфель смахнул те принадлежности, что ранее сверкали на его стеклянной полочке в ванной, и объяснил не жене, а скорее всего связке ключей, которую держал за безупречное колечко и на которую смотрел прощальным взглядом, — объяснил, что уходит на частную квартиру, и швырнул ключное братство на кухонный стол так небрежно, что союз ключей тут же проскользил по глади полированного стола и, минуя подоконник, улетел в пропасть. Лестужев в тот момент испытал чувство, будто он сам выбросился из окна кухни, отсчитав четырнадцать этажей.

И вот в такое время и нагрянул Милмой. Комизмом или ужасом считай, что негде приютить Милмоя, перед которым лето захлопнуло все номера гостиниц, и что приходится везти его к тем, кого недолюбливаешь и кого не рад встречать в Москве. Да, в молодости не очень разглядишь даже тех, с кем слушал одну и ту же музыку, а зрелые лета подарят совсем иной взгляд: душа твоя уж в сговоре с опытом.

Но Милмой, Милмой! Пускай он помалкивал на этом диванчике о четырех колесах, пускай и не пытался сдержанными сплетнями создать образ искреннего человека, а все же чудилось Лестужеву, что и его душа, и душа Милмоя не прерывают сокровеннейшего диалога: так звучала музыка прежних лет, так расплескивал Милмой дары аккордеона, так было хорошо на поминках молодости, как никогда в жизни уже и не будет. Никогда, пожалуй, уже и не будет столь щемящих минут встречи: появился Милмой после двадцатилетнего отсутствия, и что ни говори, а когда встречаешь приятеля уже в такие времена, когда тебя многие, многие предали, — то ажиотаж охватывает тебя, словно этот честный малый, этот фаворит института, этот молодец Милмой вырвался к тебе с того света.

Итак, они снова были вместе — Лестужев и Милмой, и таких золотых минут в жизни больше и не жди: когда мчишься с другом к тем, кто покорен был тоже давней музыкой молодости, то ценишь не только эти трогательные минуты, а еще и надеешься на улыбку и рукопожатия тех, кто ахнет при виде такого молодого Милмоя, еще как ахнет!

Хотя, конечно, все может быть: пока ты брел по жизни, то навидался всякого, и там, где ты ждал сердечности, порой поворачивались к тебе спиной. А ты? Ты был рад, что те, повернувшиеся к тебе спиной, не видели хотя бы, как тик творит свое гнусное дело с левой твоей щекой: то к глазу придерется, принудив смежить веки, то уголок рта поведет в сторону гримасы. И коль повернулись к тебе спиной, то и ты соверши поворот на сто восемьдесят градусов, и шагни туда, где тоже люди, но где меньше таких друзей, слава богу. Примерно так в свое время Лестужев и разошелся с этой загадочной парочкой, с этими Митько и Беренщиковой, а какой они спектакль потом устроили, какой спектакль: по телефонным проводам, когда не видно было ни лиц, ни глаз, ни поз, несли свои упреки, намекали на прежнюю музыку тех, студенческих лет, звали на вино и обещали нагрянуть сами в следующем году, если он не навестит их в нынешнем году. Так и пролетало время, милый ты мой Милмой: угрозы по телефону воздействовали так, что вдруг очень отчетливо виделось, какие несимпатичные лица у тех, кто лукавит и лжет. Время дарит нашим лицам неважное выражение. Всякие морщины, испорченный цвет лица, погибшие зубы — все это, надо признать, честная работа времени. Но выражение лица! Тут уж, если у тебя фальшивая улыбка и хитрое лицо, виновато не время, а твоя душа: суть отразилась в глазах, тайны выскочили наружу.

Да, Милмой, если начистоту, лучше бы и не мчаться к Митько и Беренщиковой: был момент, когда легким делом казалось перейти в конструкторское бюро, где нашли хорошо оплачиваемое счастье Митько и Беренщикова, да эта чета почему-то не пожелала, чтобы еще один сокурсник перелистывал бумаги и мурлыкал про себя, безмолвно, песенку удачи, и чета совершила то, о чем и вспоминать не хочется. Зачем теперь, когда аккордеон твой, Милмой, приятно стимулирует даже нынешнюю жизнь, вспоминать о том, как руководитель конструкторского бюро посмотрел проницательно и грустно, точно ему известны все пороки былого сокурсника семейной пары — Митько и Беренщиковой? Молчу, Милмой, молчу! Молчу еще и потому, что я тайно предаю тебя: везу тебя к тем, кто в студенческие лета поклялся тебе воздать в любое время жизни самой высшей благодарностью за то, что стало твоим благодеянием для обоих. Если бы ты знал тайный замысел отвезти тебя к счастливой чете и взять с нее всего лишь ночлегом за былой твой подвиг во имя четы, в ту пору лишь вступившей на порог, на первые ступени семейных радостей, — ты бы, возможно, и отказался от визита, от окликов типа «виват!», от вина. Ведь все, что совершал ты во имя друзей, ни тогда, ни в будущем не предполагало никакой платы. Бескорыстие — высшая плата для души, особенно для такой, как твоя, неутомимый увеселитель, безотказный музыкант. Но что поделать, Милмой, если появился ты в столь неудобный момент, когда ключи, сброшенные с четырнадцатого этажа, сказали не то чтобы о самоубийстве их владельца, но явно о том, что их бывший владелец уже не найдет, уже не подберет новых ключей к дому на Измайловском шоссе?

Тем не менее, думал Лестужев, ехать с Милмоем все же до удивительного несравненно, тем более летом, когда такая упоительная жара. Нет, жара лишь там, всюду, справа и слева, во всей Москве, а здесь, на этом диване о четырех колесах, — ветры, возникающие только при быстрой езде: приспущенные боковые стекла — отличная лазейка для них, таких теплых дуновений. Когда нет ключей от дома, где плачет или уже рвет и мечет покинутая жена, когда кощунственна мысль о ласке той, из-за которой готов был выброситься из окна, за компанию с ключами, или же убить свое чувство к ней, такой любимой предательнице, то начинаешь обращать внимание на то, какая природа в Москве, и вдруг делаешь открытие: вот минута, когда не нужна ласка жены, а благословенна эта ласка лета, эти шлепки ветряной ладошки по щекам. Да ведь и в Москве, где сплошные каменные хребты или такыры площадей, в июне особенно свежо проглядывают лужайки не лужайки, а газоны, трава вдоль шоссе, а то и скверы — эти заповедники цветов или охраняемых горизонтальной, рассчитанной на всю корневую систему, решеткой для избранных деревьев. Это и есть природа Москвы, ее зеленый цвет. А посмотри-ка, Милмой, посмотри, как над равнинами скверов или площадей струится, волнуется, свивается в прозрачные смерчики воздух: танец жаркого июня, Милмой.

А тем временем, пока любуешься Москвой, и кончается путешествие возле станции метро «Пролетарская», на Большой Угрешской улице: здесь наши Митько и Беренщикова, обещавшие тебе, Милмой, полную суму злата, если ты когда-нибудь в жизни обнищаешь или споткнешься. Была такая клятва, Милмой, и теперь в этом доме наше долгожданное вино, и прости, что берем ничтожную взятку за твой былой подвиг: когда в то далекое лето ждала Митько палатка, облюбованная комарами тайги, и когда ты проникся исповедью Сережки Митько и понял, что Люда Беренщикова не выдержит испытания разлукой и метнется к другому кавалеру, то беспрекословно заменил Митько в студенческом строительном отряде ты, один ты, и ты же настоял, чтобы аккордеон твой звучал и в тайге и чтобы в Москве оставались Люда Беренщикова и Сережка Митько. Так, жертвуя летом, и понял наверняка тогда Милмой, что значит быть богом и дарить сразу двоим дом, который не только там, в опустевшем общежитии, а всюду в Москве, где можешь обцеловать уста, еще прохладные от мороженого. Из того пристанища, такого хрустального, прозрачного, созданного из воздушных стен и крытого ботовой — то звездной, то голубой — кровлей, со временем перебрались счастливцы в земной, кооперативный дом, где можно было наконец понять, что такое настоящая жизнь, и где не стыдно было растить сына Колю, очень похожего на свою маму, с таким же ровным, в линейку, ртом Буратино.

Так и не позвонив ниоткуда, ни с какой площади или улицы, на которых в этот день гуляли дымчатые сгустки воздуха, дети июньской жары, Лестужев с Милмоем оказались там, где обреталось устроенное Лестужевым или случаем счастье, и Лестужев упрекнул себя тем, что превращается в незваного визитера, но и тут же оправдал себя: захаживать не созвонившись — прерогатива настоящих друзей, а ему здесь, лет пять назад, подносили кофе в меченой, надколотой чашке, и если пять лет назад давали понять, какой ты незнатный гость, то теперь и вовсе увильнут от встречи, если сообразят, в каком ты плачевном состоянии, пускай даже ты и попытаешься бормотать в трубку оптимистическим тоном. Жаль, что надо рассчитывать на ночлег даже там, где прежде ты и плюнуть брезговал, но что поделаешь, если ты уже не первый день бродяга, будем откровенны.

Как встретили Милмоя? Да так, что Милмой, пожалуй, сто раз посетует потом в своем каком-нибудь южном городке, в своем доме, опекаемом солнцем и женой, сто раз посетует, что ранее не навестил друзей в Москве. Да и как должны были встретить Милмоя — этого чудотворца, чья музыка возражала грусти и ограждала хоть на вечер от невзгод, которых и в молодые лета с избытком?

Одноглазая дверь так широко распахнулась, что у Лестужева мелькнула счастливая мысль: это лишь он, Лестужев, находит, будто коварство — непременное наследие зрелого возраста, и на самом деле даже те, кто нам совсем недавно нагадил, все же отходчивы и способны на самое лучшее, свойственное молодости. Так широко распахнулась эта дверь об одном сереньком глазке. Но это еще не все чудо, не все! Всю жизнь будет вспоминать Милмой, как оказались на пороге, с непостижимо сверкающими рюмочками, обметанными бриллиантами пролитой влаги, безмерно радостные Митько и Беренщикова. Лестужев смекнул: муж и жена увидали с лоджии гостей, наполнили чарки и встретили певца всех студенческих свадеб Милмоя вот так задушевно и так находчиво, с полными рюмками, которые надо осушить сразу же, на первых же пядях рая. Да, едва пропел музыкальный звонок трелью райской птицы — а уже и такое благодарение Милмою за визит, уже такая приемлемая просьба. Вся жизнь пройдет и залечатся многие радости, а не забудешь, Милмой, как сверкали дивные рюмки всеми гранями и каким блеском, словно перенятым у хрусталя, были полны глаза хозяев.

Пока пили в прихожей во здравие всех, кто верен былой музыке, можно было и не заметить некоторой смены настроения у хозяев, но Лестужев, как истинный бродяга, озабоченный лишь тем, обеспечен ли будет ночлег или придется катиться прочь, уловил все, что преобразовало сердечную радость хозяев в неестественное радушие.

Милмой, конечно, мог и не заметить всего, одураченный глотком эликсира.

Но Лестужев даже то уловил, что хозяева вроде примкнули друг к дружке и так, двойным заслоном, не давали ходу дальше.

Милмой же оказался то ли наивнее, то ли развязнее Лестужева и, не пожелав долго наслаждаться выпитым на передовой, ловко обежал тылы квартиры, увлекая за собой и хозяев, и Лестужева, так что Лестужев, как в свой злополучный визит пятилетней давности, смог опять с лоджии этой квартиры глянуть на соседнюю лоджию и увидеть там висящие связкой битой дичи зимние шапки. Впрочем, возможно. Лестужев лишь припомнил эту меховую гирлянду, даже не ступив на этот раз в лоджию.

Казалось, муж и жена вновь нашли эпицентром своего рая прихожую лишь для того, чтобы можно их было разглядеть со всех сторон. Милмой, возможно, привыкал к незнакомцам, а Лестужев с неприязнью, готовый и не добиваться ночлега, глянул на тех, которые когда-то сбросили его за борт, едва он попытался взобраться на тот корабль, где, не служба, а отдых. Теперь они улыбались! Гляди, Милмой, и увози дорогим трофеем старой дружбы их улыбки. Эти люди тоже постарели, но еще по-своему хороши: у Беренщиковой цвет гладко зачесанных волос явно заимствован у мышки, на висках напряглись вены, как это всегда бывало с нею в минуты эмоционального пика; а подтянутый черноволосый Митько, у которого уже вечной вуалью переплелись замысловатые морщинки, смотрит широко расставленными цепкими глазками и видит, по давнему признанию Беренщиковой, человека на три метра вглубь.

Что породило в нем открытую неприязнь, Лестужев понял сразу. Не память о том, как подносили ему когда-то кофе в ущербной посудине, и не давняя горечь отверженного, не принятого на борт комфортабельного корабля науки. Этот разительный контраст! Ущербная чашечка и хрустальные рюмки, чей блеск, мнится, облагораживает пальцы…

Но это было бы еще полбеды: ведь стареешь для того, чтобы собрать уникальную коллекцию оскорблений, которая перевесит коллекцию твоих радостей. Это было бы всего полбеды, а то ведь догадался Лестужев, что они и Милмоем как бы крадут улыбки, предназначенные вовсе не им. Потому что в улыбающихся глазах супругов уже плясал веселым чертом ужас, и Милмою могло бы почудиться, что супруги ошеломлены загадкой молодости Милмоя, не знающей перехода в иные возрастные русла, а Лестужев, видя пульсирующую височную вену Беренщиковой и ужас в глазах супругов, тот ужас, что легко сойдет и за восторг, — хотел бы предупредить вторжение Милмоя в тот уютный отсек, где стол накрыт для интимного банкета и где горит муаровая алая икра — этот крик приличного московского стола.

Допинг что-то творил с этим ненаблюдательным Милмоем, он общался с былыми однокурсниками так, как будто и не пронеслись два десятилетия и не напачкали в наших душах, а Лестужев чувствовал, как остро повышалась напряженность: должно быть, с минуты на минуту ждали тех, для кого и наполнили предварительно рюмочки, избранные могли появиться и смешаться с незваными, и оттого улыбки хозяев уже отдавали бешенством. Может, преувеличивал Лестужев? Нет, голубая вена Беренщиковой играла почти на разрыв, и напряженность возрастала. Так повышается температура у больного: вот-вот человек начнет метаться в жару.

На кухне они припоминали музыку былого? В прихожей, вдвое расширенной высокими зеркалами? В комнатах ли? Но только не в том заветном зале, где рубины икры слегка тускнели от минут ожидания.

Не понимал себя Лестужев уже не первый год. В молодости он умел резко хлопнуть дверью! «Пошли вы все!» Да и теперь, допустим, погубил себя, швырнув ключи от дома в глубокое ущелье улицы. Но это ведь однажды в зрелые лета! А так уже давно понимаешь: где люди, там и толчея, там и заденут, наступят на ноги, саданут локтем в бок… Моральные травмы уже почти не в счет. Отчего мы так смирились, Милмой? Отчего мы так дисквалифицировали себя, если оценивать принципы по шкале достоинства? Конечно же, крайняя глупость — сравнивать себя с тем призраком молодости, которого и сам ты помнишь не столь ясно, если не услужит тебе фотоальбом. Но позор нам, коль мы согласились всем подряд пожимать руки, лишь бы докатиться до старости.

Тут, в этом первом же доме, выбранном для славословий Милмою, происходила схватка: двое против двоих. Казалось бы, Милмою, с его молодецким видом, и победить в компании с Лестужевым. Но Милмой, должно быть, лишь внешне сохранился, а стальной внутренней пружины в нем и не было: как ни пытался Милмой повернуть умудренных жизнью туда, где радостно рыдал аккордеон, а получался пшик. Иных же преимуществ, чтоб заинтриговать супругов, у Милмоя не было. И схватка развивалась так: воля на волю. Желание Милмоя остаться здесь поощрялось как будто улыбками хозяев, теми улыбками, в которых только опытный глаз уловит ярость, и получалось, что хозяева и не обмолвились даже, что сейчас появятся гости, и не показали того зальца, откуда несло благовониями готового состояться пира, а все же воля, великая негативная воля хозяев, переборола пришельцев, и Лестужев потом никак не мог понять, уже оказавшись на асфальте, где была красивая дыра вниз, дыра, ведущая к станции метро «Пролетарская», — никак не мог понять Лестужев, что за сила таилась в супругах и как они дуэтом воли, единственно негативной воли, с улыбками выдворили незваных гостей, назначив все же очередное свидание.

Дыра, ведущая под Пролетарский проспект и дальше, к станции метро, была довольно привлекательной, отделанной полированным гранитом, и летом в метро бывает прохладно в вагонах, и ехать под землей можно хоть куда, больше сотни станций метро в Москве, но Лестужеву захотелось мчаться с Милмоем в такси: метро определенно куда-то выводит, а на такси можно и заплутать, а потом и признаться, что давно не был у этого однокурсника Челханова, к тому же и меняет Челханов слишком часто приюты своего одиночества.

Хоть не лучший выбор, а навестить решено было Челханова: этот толстяк не только воскресными вечерами сторожил свою берлогу, а и в будни Челханов раскрепостился профессионально, порвал со всеми конторами, где давал возможность служить институт такого профиля, как автомеханический, и, вдруг открыв в себе дарование журналиста, Челханов вечерами клал на письменный стол пачку писчей бумаги. Листы заполнялись текстом, благородным мелким почерком создавались рецензии на фильмы, которые смотрел Челханов в пустынных кинозалах, потому что обожал самые первые утренние сеансы. На первый взгляд, жизнь в свое удовольствие.

К этому творцу и решено было ехать. Разумеется, на этот раз позвонили туда, на Кронштадтский бульвар, уже имея опыт первого визита, когда встречают с помпой и когда оказывается, что ты похищаешь улыбки, адресованные совсем иным гостям.

Жуткое это явление — недобрые биологические волны, недобрая воля людей, думаешь ты, коль тебе плохо и ты знаешь, кто в этом виноват. Сообща Митько и Беренщикова так наколдовали, что Лестужев не сразу почувствовал облегчение.

Но как только сели с Милмоем в такси и прочь отсюда, прочь — так и отвязались эти улыбчивые черти Митько и Беренщикова. С Милмоем, помнится, вообще всегда было легко. И если бы не думать о ключах, канувших в пропасть, отмеренную четырнадцатью этажами! А то испытываешь едва ли не похмельное состояние алкоголика, уже медицинскими дозами сбавляющего нервные перегрузки: от эйфории переходишь к депрессии, и вновь совершаешь скачок в приподнятость, бодрость.

Милмою все равно к кому ехать: он еще в молодости всех убеждал, что жизнь, ребята, легко превращается в песню. И если Милмой не прикидывается альтруистом, то ему хочется быть гостем даже распоследнего неудачника. А какой оригинальный неудачник Челханов, Милмой еще и не догадывается. Как, впрочем, не догадывается и о том, что ожидаемый прием у Челханова — это ведь тоже поздние поборы за давнюю выручку Челханова: когда на субботнем вечере танцев прихватили милиционеры чемпиона по вольной борьбе, раскидывавшего во хмелю танцоров, то и Милмой поспешил со своим аккордеоном в милицию и там сознался, что финский нож, на который накололся один из обыскивавших Челханова, принадлежит ему, Милмою, и что он, Милмой, сунул незаметно этот нож в карман Челханова, чтоб финка не мешала играть на аккордеоне, а в довершение, накидывая последние штрихи образа хулиганистого мальчонки в былом, сыграл очаровательную мелодию, песню блатных. Милмой прекрасно знал, что этот варвар Челханов не расстается с ножом, который каким-то образом помогал ему быть более находчивым, дерзким, едва ли не прибавлял ему остроты ума в перепалках и ссорах с нагрянувшими со Стромынки, с бывшей Моховой студентами, и Милмой, так молниеносно, в одночасье присвоивший чужое оружие, потом весь месяц ходил почти экс-студентом: над Милмоем повис карающий меч деканата, оружие скрестилось с оружием, и деканат решал, избавиться ли от фаворита института или поставить ему в заслугу все свадьбы, озвученные фривольным аккордеоном. Вскоре, как только облегченно вздохнул весь факультет, Челханов и поклялся Милмою, что всегда в жизни, какой бы столетней она ни была… Но надо ли теперь повторять искреннюю и банальнейшую клятву? Милмой, если принимать в расчет безбрежную широту его души, и знать не захочет, что та святая ложь была подвигом: еще в молодости кодекс джентльмена исключал всякую корысть.

Да, как переменились мы! Едешь, временный московский бродяга, к тому, кто уже давно не вооружен отточенной сталью, но зато всегда полон каким-то внутренним ядом и готов подперчить каждую нелюбезную тираду, адресованную не то тебе, не то всем, кто зажирел. Едешь, московский бродяга, к тому, кто живет воистину как бродяга: в комнатушке, обставленной бросовой мебелью, спит Челханов на такой невообразимой постели, что долго будешь соображать, откуда взялся этот утиль. Творцу сопутствуют лишения, и пусть злобствуют бывшие подруги, а Челханов знай себе сочиняет: год или два назад его корреспонденцию опубликовали в журнале «Табак», потом наступила пауза, объясняемая творческим невезением, но есть надежда, что когда напечатают одну из его рецензий на фильмы, то это будет откровение самобытного критика, то откровение, от которого, как от удара под ребра, онемеют все эти маразматики и наглые кинодельцы.

Довольно рискованный путь, думал в такси Лестужев, по Милмою не выкладывал правды о Челханове, смело схватившемся с судьбой. Но, может быть, будет и тройная выгода: Милмою — радость общения с забиякой, ему, Лестужеву — сон на утильсырье, а Челханову — полусуточное забвение бед. Тем более что Челханов щедро обещал гостям, едва ему позвонили, интересные новости и намекал, что винного магазина у него поблизости нет.

Лестужев с Милмоем поняли, возможно, только так: если мужчина дает столь компрометирующий его же намек, то дела его — табак.

А потом, миновав уже ненужные магазины Ленинградского шоссе, все эти магазины с двойными стеклами, полуметровая глубь между которыми была заполнена дай бог чем, они и прикатили к дому творца, и Лестужев посмотрел в окна первого этажа приветливо, точно окна квартиры — это уже почти очи хозяина.

Долго посылали привет: кнопка квартирного звонка наполняла хамоватым звоном и коридорец, и тараканий чертог — кухоньку, и вертеп Челханова, и комнатуху его всегда отсутствующей соседки, дачной жительницы, а никакого толку. Так долго звонили, что от нечего делать, в молчании, уже стали оба зачем-то вытирать ноги о резиновый пупырчатый коврик.

На этой авангардной плоскости квартиры потоптались и вышли неохотно: Лестужев, опять же от нечего делать, пересчитал почтовые ящики подъезда, эти соединенные вместе металлические карманы.

А три древние сестры, занимавшие у жизни еще одно дыхание, сказали им у подъезда… Впрочем, сказала одна из этих старушек, но так похожи они были сединой, морщинами, любопытством во взоре, кофтенками, что Лестужеву почудилось, точно три древние сестры сказали в унисон:

— Челханова только что забрала одна киноактриса. Сама приехала на автомобиле! Он здоровый, все упирался, а она его все-таки уломала. Ну, та, которая в последнем фильме играла, по телевидению показывали. Фамилия известная, все ее знают. А фильм назывался «Невеста с Арбата». Самая красивая актриса, он упирался, а она его уломала…

Милмой восторженно взглянул на Лестужева.

Вот они, интересные новости, подумал Лестужев. Чем сказочнее новость — тем решительнее вера в нее. И мало ли в Москве двойников киногероев, киноактрис? Глядишь — и тот, и та курят не так, как удобно, а так, как это получается красиво. Или в метро: идет симпатичный дебил, руки держит в карманах вельветовых брюк, выражение лица у него такое, будто он только что оттуда, с той явки, где перестрелял всю мафию, а теперь ему надо позвонить девочке, чтоб она не напилась снотворного с перепугу. И что же невероятного в том, если красотка, похожая на приму кино, сделала все, чтобы быть еще более похожей на кинозвезду, и прикатила к Челханову, чтоб выручить его, спасти от дурацкой аудиенции? Автомобиль у нее свой или принадлежит рогоносцу. И никакого в этом чуда, никакой сказки. Чуда нет даже в том, если в самом деле приехала подлинная любимица зрителей, та, что умеет каждый солнечный луч преобразовывать в улыбку, та куколка, чьи тугие щечки еще не испортил никотин, та юная, что и сама слывет невестой с Арбата, одаренное дитя искусств, захотевшее в своей компании потолковать с недюжинным кинокритиком.

Записочку Челханов, разумеется, не оставил для гостей потому, что сам ошалел; невеста с Арбата в считанные секунды затолкала в автомобиль его, такого громилу, мастера спорта, бывшего борца.

Странным казалось, что теперь, как только оставили позади Кронштадтский бульвар, в памяти выделилось: весть о невесте с Арбата, обладавшей едва ли не приемами дзюдоистки, донесла одна из трех сестер — по возрасту самая древняя, с морщинами, нашедшими почву даже на носу, и помнилось, хорошо помнилось ее лицо, во всех порах, складках, рытвинках которого время отложило личинки новых морщин.

Но куда теперь мчится такси, чья интервенция — не только захват асфальтовых километров Москвы, но и захват приспущенными боковыми стеклами уже вечереющего и не столь бархатистого воздуха? Да, в движении, в поиске тоста и ночлега летит и долгий день июня, и уже здания добираются своими тенями до других зданий: это игра вечера. Солнце опустится там, на западе, где Матвеевское, Кунцево, Строгино, а бесчисленным теням зданий еще большая потеха: то замглят автомобиль, секунду назад освещенный солнцем, то на воде Москвы-реки выстроят горизонтальный, совсем плоский город, то экран телевизора в чьей-нибудь квартире превратят в единственное здесь подобие яркого по своим краскам дня.

Лестужев, пользуясь почти стокилометровыми в диаметре полюсами Москвы, интенсивно искал выход из западни, обозначенной на карте души так: Старая Дружба. Дружба дружбой, но не повернешь же на Измайловское шоссе! Жена, в припадке великодушия, откроет не только все выдержавшие искус временем бутыли шампанского, но откроет Милмою и все семейные тайны, а там и докажет Милмою, что нынешний конфликт берет исток не с южного ее адюльтера, а с более ранней поры, когда он, ее любимый Лестужев, возненавидел ее дочь от первого брака, очень милую и очень похожую на отца, на первого мужа, давно позабытого ею, Лестужевой. Опутанный вязкими словесами, будешь и сам с интересом вслушиваться в бред жены, понимая, как далеко она уводит Милмоя от правды.

И тут впервые Лестужев почувствовал охлаждение к Милмою: сидел бы в своем южном заповеднике, оставаясь для всех однокурсников погибшим прекрасным незабываемым братом. Но сидел бы там, где его юдоль, и не тревожил несвоевременным визитом! С ночлегом еще, допустим, как-нибудь устроится, а вот оптимизм Милмоя, его радушие, его умение воспринимать мелкие неудачи как интригующие авантюры, — все это кричащие анахронизмы для того, кто не только выбросил связку прежних ключей, но и загубил веру в любимого человека. Когда все эти два года Лестужев целовал жену уже иным, то чуточку брезгливым, то, наоборот, страстным поцелуем, то никак не мог отвязаться от мании преследования: тот южанин постоянно сопутствовал им. Кто он, как выглядит, Лестужев и не пытался выведать, но какой-то загорелый циник все же вклинивался в их жизнь целых два года, пока Лестужев не догадался: два года — это ведь юбилей измены, а он, Лестужев, все еще хочет воспитать в себе какого-то мудрого, падшего, примирившегося с предательством Лестужева.

— А коль так! — возмущенный своим прошлым, воскликнул он теперь, в такси, и назвал водителю маршрут, связанный с визитом к Алуфьевой, к Гале Алуфьевой, которая когда-то сказала ему, что она отныне живет не где-то в комнате общежития, а в глубине мехов его аккордеона, и что пускай он, Лестужев, знает, что это не аккордеон поет или тоскует, а она, ее переселившаяся душа. — Коль так, то на Большую Очаковскую, к Гале Алуфьевой!

И со злым вызовом покосился на Милмоя: очень раздражал приятель молодости, и неужели всю жизнь будет Милмой сговорчивым да отзывчивым?

По кодексу гостей или по своим извечным канонам, Милмой и не собирался возражать. Тем более что и он учился с Галей Алуфьевой, что и он готов был сыграть эпиталаму в честь вечного союза — Алуфьевой и Лестужева, да Лестужев, максималист в те времена, нашел, что он не способен на такое чувство к Гале Алуфьевой, как Саня Винтаев, готовый, по слухам, если прозвучит свадебный марш в честь Лестужева и Алуфьевой, бросить институт на последнем курсе и уйти в океанские просторы, матросом торгового флота, куда-нибудь курсом к Бермудскому треугольнику, где сходят с ума. Но, слава богу, все обошлось, его помешательство, связанное с Галей Алуфьевой, стало пожизненным помешательством.

Не очень удачный маршрут, если подумать об очередном испытании для Винтаева, но что поделаешь, если Милмою надо убедиться в том, как прочны узы дружбы! Для Милмоя незыблемо это понятие: станция Старой Дружбы. И таких станций, на которых почти не бываешь в возрасте потерь и разочарований, для Милмоя сохранилось еще несколько. Знаем и мы об этих станциях, но приберегаем их на самый крайний случай, чтобы теперь, после сорока, не стереть на карте души эти станции Старой Дружбы и не убедиться в том, что нет их давно, что вместо них возникли иные полустанки с довольно странными названиями: Развод, Обнищание Души, Нужные Люди, Одиночество, Семейный Бюджет, Скверный Характер…

А Милмой, с его загадочной душой музыканта, знай верит в свое!

Лестужев даже отвернулся от него, чтоб не заразить своим раздражением, и на каком-то отрезке маршрута залюбовался оврагом, превращенным в стоянку автомобилей под открытым небом; сверху и несколько издали машины, зачехленные брезентом, превращали плац в нечто забавное, усыпанное брошенными наземь кепи.

Два года приспособленчества, думал он. Два года семейного мира! Призрак южанина. И необычайно ласковая жена. И располневшая в свои двадцать падчерица Ирина — с черными глазами навыкате, словно глаза чудесно подвешены к ресницам. Два года — это сколько же ежедневных бед? Несметная кавалькада!

Чтобы не думать о себе, он вернул памятью грузного Челханова, вовремя похищенного в этот день киноактрисой, и подумал, что есть люди, которым хуже, чем ему, Лестужеву: тот же Челханов не только в Москве прозябает, искупая свой удел единственной публикацией в журнале «Табак», но и все прежние места его пребывания — Чита, Ургенч, Смоленск — стали областями его раздражения и поражений.

Мы вольны выбирать средь унижений самое сносное унижение. Появиться на Большой Очаковской и напомнить Гале Алуфьевой, каким дураком был он на пятом курсе, когда уступал нежный дар судьбы Винтаеву, — это и есть терпимое унижение: считалось здесь и щедро иллюстрировалось выпивкой и беседой, какой он истинный друг дома, но ведь какое былое отступление превратило его в почитаемого гостя? Он и не увлекался приемом на Большой Очаковской: может, Галя Алуфьева и поныне отсылает свою душу навестить недра забытого аккордеона? Может, там, в глуби аккордеона, и погребла она свою душу? Или, наоборот, окончательно вызволилась из давнего плена и теперь втихомолку проклинает отступника за то, что понапрасну забиралась когда-то в такой укромный, тесный и душераздирающий от преизбытка мелодий уголок, как гофрированная глубь аккордеона?

Если бы не Милмой! Не помнишь его — и все легче! простился с молодостью и живешь, ожидая любого камуфлета, разящими афоризмами отбиваешься от наскоков сослуживцев, и никому из прежних, давнишних друзей не жалуешься, потому что, пока нет прекраснодушного Милмоя, нет и былых друзей по факультету, а есть лишь сверстники, во всем равные тебе москвичи, которым немало огорчений перепадает на дню. Правда, порой камушки летят и мимо, но ведь обидчивая женщина считает, что бриллиант, лазером постреливающий с пальца сослуживицы, — это и есть камушек, брошенный в нее.

Кажется, Милмой уже основательно бесил Лестужева. Ради Милмоя приходится доказывать, что Москву можно и за полдня пересечь во всех четырех направлениях.

Но все же порог дома в Очакове переступил он с таким убеждением: лучше добыть унижение здесь, чем в безвыходном положении тащиться побитой собакой в свой прежний дом. Тут бросишь на пол свое тело, а там бросишь на пол честь.

Переноса любви — с мужа на гостя — тайно ожидал Лестужев. Ну, не любви, так хотя бы любезности. Муж, каким бы верным и находчивым он ни был всю жизнь, порой претит, как избитые яства, а давняя и пускай даже развенчанная влюбленность вызывает тонизирующий интерес: что же такое в этом человеке порождало твое заблуждение, которое гнуло тебя в бараний рог и кидало куда-то в гофрированные потемки аккордеона? Да и понимал, уже два года Лестужев понимал, что хрупкая девочка, так и оставшаяся хрупкой, худенькой, до того худенькой, что обручальное ее колечко постоянно грозило скатиться с безымянного пальца, все же была его судьбой — той судьбой, которая вызывает в тебе недоумение, но зато длит твой век и уже твою, твою душу, испытанную многими тяжелыми вздохами, переселяет в твой же аккордеон, чтоб переиначить скверные дни.

На многое надеешься, но и ждешь ошеломляющих неожиданностей, вторгаясь в чужой дом: опыт, прежние уроки, парадоксы жизни, увы…

Поначалу в застолье, когда Галя Алуфьева вращала высокопробное колечко на исхудавшем безымянном пальце, если можно так определить некоторую сухость, слишком явную анатомию ее маленьких ручек, и когда то и дело со стеснительной улыбкой уличала Винтаева в относительных, понятных лишь ей одной глупостях: в том, что Винтаев отрастил приятную русую бородку, узкими курчавыми бережками охватившую постоянный румянец щек, или в том, что каждое утро трусцой петляет по дворам и позорит ее на все Очаково, — поначалу все это Лестужев воспринимал подачками за дарованное ей некогда счастье. Она счастлива, думал он, играя голубой пластмассовой соломинкой, пронзившей все три слоя коктейля. Она счастлива, и счастье свое готова уснащать упреками, адресованными мужу. Тем более что упреки не подрывают авторитета мужа: бегают вокруг дома и более видные деятели науки, а в бородках теперь и водители самосвалов.

Но чем далее, тем теснее группировались негативные выпады Гали Алуфьевой, и Лестужев одного не понимал: как может Винтаев оставаться невозмутимым и подливать всем троекратно породненной смеси?

Как вдруг догадка заставила его улыбнуться: эффект озарения мог обернуться и гневом, и растерянной улыбкой. И он понял, старый дурак, все еще помнящий заветы прекраснодушного Милмоя, — понял он, играя пластмассовым голубым проводником вина, что вовсе не Винтаева обличают и упрекают здесь, вовсе не Винтаева выставляют глупцом и посмешищем всего Очакова, а его, заезжего не ко времени, его, давнего отступника, его, Лестужева, и пускай обличения и насмешки сыплются на чью-то неповинную голову, но ведь можно, оказывается, проклинать и порочить гостя так изобретательно, чтоб гость оказывался под псевдонимом!

Здесь, конечно, не ждали ни Лестужева, ни Милмоя, но можно было бы и не изощряться, не грязнить лже-Винтаева, коктейль и без того горек, а жизнь в последние два года и вовсе полна горечи. Так хотел бы Лестужев сказать, но стеснялся Милмоя.

Когда Галя Алуфьева смолкла, Лестужев предугадал и возникновение семейного скандала, предупредить который можно было лишь своевременным исчезновением.

На прощание Лестужев поласкал двойняшек подросткового возраста: волосы ребят жестко пружинили под ладонью, это были волосы их отца, а субтильность, тонкую кость они переняли у мамы. Дети всегда обнадеживают: пока они доверчиво глядят на нас, напоминая нам о наших утратах, человечеству не страшно ничто.

А все же, Милмой, нас с тобою и здесь не ждали. И хоть разрыдайся, а должен понять: мы всюду сегодня были лишними, нас не ждали ни там, у метро «Пролетарская», где мы хватили чужого вина, ни на Кронштадтском бульваре, где человек, возможно, передумал потчевать публикацией в «Табаке», ни здесь, на холмистом юго-западе Москвы, в Очакове.

Ночь, оказывается. Считай поздним вечером эту темень с ее теплом, с ее волшебным дыханием скошенной повсюду в сквериках и меняющей цвет на запах травы, считай поздним вечером потемки, расчерченные там и сям электричеством: уже в полночь убедишься, что нет в июне ночи. И когда так тепло, так полно все вокруг электрических искр, когда умерла в этот день только трава, отблагодарив за все, за жизнь и гибель, нектаровым ароматом, то гонишь прочь мрачные мысли и вновь глядишь с надеждой на изумрудное око приближающегося такси.

Хотя на этот раз и ехать больше некуда, если выбирать тех, для кого старался всю молодость аккордеонист. Но не надо уж так окончательно разочаровываться: иногда тот, с кем знаком неделю, поверит тебе так, что всю жизнь свою расскажет, а заодно и сгребет в общий ком и твои сюжеты. Так что не обойдешь, знакомясь с человеком, всех будничных вопросов и, пригубляя портвейна, вновь и вновь хлебнешь своей же отравы: расплачиваться биографией — необходимый пункт знакомства. Но когда узнают, что и у тебя не лучше, чем у всех, и что и твоя жизнь ознаменована битвами с женщинами, то и оценят по той высшей шкале, где что-то значат мужские поражения. Всем, что привело его к уделу временного бродяги, и пришлось поделиться в кругу тренеров, еще относительно молодых людей, некогда знаменитых, а ныне забытых чемпионов, и один из них, особенно мрачный на вид и с очень глубокими, точно выполненными бездарным гримером складками у воспаленных губ, скрывший свою фамилию и с удовольствием сказавший, что он теперь просто Анатолий, — предложил ему и угол в своей занятной однокомнатной квартирке гостиничного типа, где крохотный тамбур распадался на санитарный узел и кухоньку с портативной электрической плитой. Человек этот, Просто Анатолий, покорил своим гостеприимством и деликатностью: продемонстрировал, как разбирать узенькое кресло-диван с обивкой, которая не только утратила свой цвет, но и превратилась из текстиля в нечто, похожее на клеенку, и показал, как надо одну из ножек этой раскладушки укреплять чугунным утюжком, что стал придатком мебели и этаким домашним большим смирным жуком сидел под креслом, на линолеуме столь неожиданного цвета, словно способен ржаветь и линолеум; а как только они вдвоем — Просто Анатолий и Лестужев — поупражнялись с мебелью, новый приятель обратил его внимание на то, где хранятся стальные лезвия для бритья, а где — платиновые, заодно показал на коврик, блестевший черным лаком, как свежая калоша: там, снаружи, под ковриком, и будет ключ от этого клуба бывших чемпионов.

Туда, где он и провел свои ночи квартиранта, то и дело пожимая руки новых знакомых, он и направлял такси. Угадывал перекрестки, но был невнимателен: находил, что судьба, как нарочно, гонит его в Измайлово, пускай не на Измайловское шоссе, но в ту же сторону, на Девятую Парковую улицу, где у станции метро «Щелковская» и жег свои лампочки этот дом гостиничного типа — с длиннейшими коридорами, где каждая дверь вела в судьбу одиночки и где по торцам дома общие лоджии, принадлежащие на каждом из пяти этажей сразу всему коридору, становились местами старушечьих ассамблей.

Да, так вот: помогал вести такси Лестужев невнимательно. Разумеется, московский водитель знает полюса Москвы, все ее выселки и микрорайоны так, что всегда избирает лучший путь, а тут, возможно, водитель не расслышал и не продублировал вслух маршрута, Лестужев же был занят мыслью о том, что судьба готовит какую-то гнусность, заставляя все равно катить в Измайлово, и опомнился Лестужев где-то за метро «Текстильщики», на Шоссейной улице: оказывается, шофер перепутал Измайлово с Курьяново.

Может, раньше начинались у него приступы озлобленности, а может, лишь в последние два года, и надо было молить окружающих, чтоб они помалкивали, и самому пережидать эти минуты в молчании, зубами напирая на зубы. А теперь досада брала не на водителя и не на себя, а на этого Милмоя, и Лестужев удерживался из последних сил, чтоб не высказать Милмою своего возмущения: и что нельзя оставаться прежним, уравновешенным, и что даже змея меняет кожу, даже марал теряет прежние рога, а уж такое гибкое существо, как человек, — неужто это существо тоже не оборотень с годами, с возрастом, с катастрофами? И что там измены ближних, если мы самих себя предаем! Крах грозит всем нам, и лишь ты, Милмой, лишь ты…

В это мгновение, когда гнев просил право речи, на дорогу вышел какой-то самоубийца и даже не поднял руки: должно быть, уверен был, что такси либо собьет, либо остановится.

Водитель обладал прекрасной реакцией: такси, точно и у машины были свои нервы и свой голос, истерично взвизгнуло.

Лестужев ощутил, какая жесткая преграда перед ним в кожаной оболочке переднего сиденья, и выскочил из такси, чтоб самоубийца понял, с кем он имеет дело. Что он такое рявкнул, и сам тут же забыл, но хвала самоубийце: гнев, если можно измерять его какими-то единицами, наполовину вытек из Лестужева.

А повелитель, так небрежно остановивший машину, уже объяснял спокойным тоном человека, вовсе не собиравшегося погибать:

— Так нужно в аэропорт, в Домодедово. Если вы не пересядете в другую машину и если водитель не согласится превратить свое авто в нечто летающее — то завтра Сибирь не дождется меня. А надо. Крайне надо.

Должно быть, это мужчина в летах, хотя и не видно ни седины, ни морщин. Но встречаются средь мужчин такие, что по одной лишь интонации, по гармонии сказанного ими чувствуешь, что это люди с достоинством.

— Как это я могу уступить машину? — Лестужев с воодушевлением тратил оставшуюся половину единиц гнева. — Мне тоже надо успеть, пускай и не в Домодедово, а в Измайлово!

Сибиряк движением старого фокусника не то чтобы извлек из кармана, а словно подхватил на лету, в воздухе, зажигалку, но дюймом огонька не зажег никакой сигареты, а подсветил, как догадался Лестужев несколько минут спустя, лицо москвича.

— За четверть века вы сильно сдали. И это в Москве! Или есть причины, милый мой? — И с этим приговором, не дожидаясь никаких перемен к лучшему, мужчина пошел себе вперед по улице, будто Сибирь могла и подождать.

— Как вы сказали? — переспросил Лестужев, надеясь на мужские традиции: можно и подраться, но вскоре же и протянуть друг другу руку.

— Милый мой, — бросил на ходу через плечо невозмутимый путник. — Если хочешь, сокращенно: милмой.

И тут уже ни гнева, ни испуга не чувствовал Лестужев, хотя мгновением ранее, когда сибиряк почти намекнул на четвертьвековое знакомство и чету слов «милый мой» произнес так, как всегда произносил и Милмой, — почудилось ему, будто он когда-то и в самом деле знавал этого, ныне обиженного им человека.

— Да погодите! — воскликнул он, чувствуя, что обижать незнакомца все же не так убийственно для души, чем знакомого или приятеля. — Теперь все равно, я готов не пересаживаться в другую машину, а в союзе с вами хоть до аэропорта.

— Ни за что, — спокойно возразил мужчина так, чтоб понятно было, что он сказал не так уж и мало, сказал целых три слова, а больше тратить не намерен: целых три слова, в которых умному увидится и характер, и принципы, и плевое отношение к тем, кто не умеет вовремя услышать просьбу и отозваться.

Кажется, он вскоре и пропал: автобус, если поблизости остановка, всегда вот так слизывает людей.

Травмированный высокомерием сибиряка, плелся Лестужев к своему такси, которое, кажется, тряслось мелкой дрожью, все еще завися от недавнего резкого торможения, и не очень горазд был пересказывать Милмою диалог с незнакомцем.

Но когда он уселся на том заднем сиденье, что можешь воспринимать как диванчик о четырех колесах, и глянул влево, то никакого Милмоя в такси не обнаружил.

Никакого Милмоя и не могло быть в такси.

Потому что Милмой — это был он сам. «Милмой! — говорил он жениху, равно как и невесте. — Ну что бы такое для тебя сыграть, чтоб помнилось на всю жизнь?»

Чету слов «милый мой» он превращал в одно слово, и сам он прослыл Милмоем, и как его звали всюду, как не могли обойтись без него, как рвалась его душа воспеть все студенческие посиделки, как он поехал бы на все лето жить средь болот, лишь бы это надо было друзьям, лишь бы попросили, лишь бы знали, что есть в нашем братстве Милмой.

Милмой, милый ты мой…

Много утрат, многое теряет душа, многое мы рассыпаем по пути, пока добредем до последней остановки, и если два года подряд Лестужеву казалось, что самая большая потеря — это пролонгированный разрыв с женой, то теперь, в такси, он понимал: самое безвозвратное — это окончательное исчезновение Милмоя. В последние времена совсем редким гостем его жизни был Милмой, а теперь Милмой покинул навсегда, он понимал эту беду и никакого зова вдогонку Милмою не собирался присылать. Много ли радости Милмою навещать тебя, если ты повяз в своих заблуждениях, превратил их в главные обстоятельства бытия и надеешься на такие перемены в жизни, где опять же эталоном счастья будет любовь и верность той, которую найдешь?

Шофера он торопил, автомобиль наконец выбирался из тех мест, которые привлекли его ложным маршрутом, и Лестужев, вспоминая, что Просто Анатолий, работавший электриком в универмаге «Первомайский», иногда дежурил там в ночную смену и мог по забывчивости не сунуть под приквартирную резину ключ, встревожился: если не приветит Девятая Парковая, ехать придется на Измайловское шоссе. Он знал: если там, на Девятой Парковой, паршивое складное кресло не явит для него своего эффекта, своей утаенной длины, то поворачивай назад, на Измайловское шоссе, стучись в свою же дверь и выслушивай ночное откровение, усваивай, что тебе, как многим средь вашего брата, изменили однажды, всего однажды, но ведь это на юге, мой милый, на юге, Милмой, где солнце ударяет в голову — и любая сходит с ума… Помешательство южного пошиба, пойми и прости.

Словно кто-то и в самом деле ему сказал подобное, он ухмыльнулся или смешком отозвался на все той странной разновидностью смешка, что даже самому ему показалось, будто он всхлипывает.

Если и оставалась хоть урезанная надежда, хоть крохотный лоскуток надежды, что он когда-нибудь еще будет любопытен Милмою, то надо было гнать автомобиль, чтобы застать до ночной смены хозяина в том вертепе, где собираются былые победители. И когда мчишься по тому истоку улицы Шоссейной, который примыкает к метро «Текстильщики» и бесконечными заборами каких-то складов напоминает не то окраину, не то самое ночь, пространства ночи, метафорический склад темноты, зачем-то огражденный, то в страхе думаешь, что опять не туда заехал и что Москва кончается, черт возьми.

РАССКАЗЫ

Погоня за странным пациентом

Одни ушли, другие живы. И если никогда не позвонит Бокач с Партизанского проспекта, если не послышится в телефонной трубке задышливый и вроде безразличный голос старого одинокого Бокача, то и другие люди, с теми же болезнями сердца, что и у Бокача, и с того же Партизанского проспекта, просят поскорее приехать и помочь им жить, и только поднимешь горбатенькую телефонную трубку — как тут же просьба о скорой медицинской помощи, зов на выручку, вопль о спасении.

Звонки строчили на станции «Скорой помощи» то и дело, смена уже подходила к концу, а к концу смены, как подметил Юра, все больше выездов: только успевай распахивать суконную шинельку со знаком «СМП» на рукаве да вешать ее в чьей-нибудь прихожей, только успевай по велению врача Игната Гавриловича готовить шприц, надламывать игрушечные ампулы. Фельдшерское это дело — помогать врачу, пускать фонтанчик целительной влаги из иглы шприца и тут же вводить куда надо спасительную влагу. И все это привычно, все это нипочем: мчаться в мягкой на ходу карете, меченной красными крестами, быстро преодолевать лестничные марши старых, без лифтов, домов, спешно сбрасывать шинель, раскрывать саквояж, вооружаться шприцем, забывая о себе, о том, что надо хотя бы пот со лба смахнуть. Все это привычно: звонки, зовы слабеющих людей, жизнь на страже чужой жизни, инфаркты, нервные припадки, стремительная, с гудками, езда в кремовой машине, похожей на миниатюрный автобус. Все привычно, да только поменьше бы звонков к концу смены, когда так хочется проглотить чашечку кофе, не распробовав даже вкусной горечи его, а потом еще чашечку, более приятную, чем первая!

И вот, уже усталый, изголодавшийся, мечтающий о том часе, когда вернется наконец в свою холостяцкую комнату и примется сыпать в кофейную мельницу теплые литые зерна, Юра ехал в машине, то поглядывая на носилки, на лежащую безжизненно на них бабусю с открывающимся и попыхивающим, как будто выдыхающим незримый парок сизым ртом, то поглядывая на Игната Гавриловича, который держал в своей красноватой короткопалой руке покорную бабусину руку, а то и вперед, на водителя Цыбулько, или на стелющуюся под колеса улицу, засыпанную первым, обреченным, мокрым и уже размятым вконец, до асфальтовой черноты, снегом.

Когда выпадало дежурить в паре с Игнатом Гавриловичем, он чувствовал себя увереннее и даже становился бойчее, что ли: так мгновенно, лишь краснея от напряжения, принимал решения врач, так быстро сновали его короткопалые и тоже красноватые, как морозцем прихваченные руки, и не было задержек в пути — без лишних остановок неслись, всегда успевали. Но, может, успевали всегда еще и потому, что Игнат Гаврилович выбирал ту машину, где за рулем сидел Цыбулько, бывший летчик, капитан запаса, которому не повезло в небе, но везло на земле. Такой небольшой салон машины, а Цыбулько переоборудовал ее по-своему, вроде расширил салон, и всему нашлось место: кардиографу «Салют», стационарному наркозному аппарату, ингалятору.

Машина уже свернула к клинике, и через какие-нибудь считанные минуты, взявшись за черенки носилок и почти не ощущая груза бабусиного тела, Юра мог опять поразиться тому, не новому для него, что всегда его почти возмущало: как молодые парни в белых халатах, практиканты из института, посмотрели на распростертую бабусю не то с превосходством, не то насмешливо даже. И он тут же вспомнил Соколю, своего ровесника и собрата, тоже фельдшера, вспомнил, что и Соколя смотрел на приговоренных болезнью стариков почти так же. Ух, молодые жеребцы! Юра никогда бы не простил Соколе подобного, если бы не знал Соколю другим, если бы не помнил, как тогда, полгода, что ли, назад, когда не удалось спасти девочку-десятиклассницу, угасавшую на их глазах и твердившую со спокойным упреком: «Ты виноват. Ты виноват», — если бы не помнил в тот миг Соколю заплаканным и еще более некрасивым, с воспаленным и как будто исхлестанным лицом. Да и враки, что врачи притерпелись к страданиям, болезням, смертельным исходам. Враки!

Потому и был непонятен ему этот напоказ выставляемый жгучий интерес худощавых, здоровых парней к уходящей, затихающей жизни, к бабусе, которую пронесли мимо них в приемный покой. Сам Юра, видя плачевный исход для человека, будто видел себя на хладном брезенте носилок, будто запоминал свое неизбежное будущее — ну, через каких-нибудь там полсотни лет, а то и менее. Двадцать плюс пятьдесят. А может, и менее. Клубочек ниток, который обязательно размотается! И все, что прожито и что в мечтах пока еще, непрожитое, неисполненное, не порадовавшее блистательными мгновениями, любовью, счастьем отцовства, — все это, считай, размотавшийся клубочек. Так, в один миг, мог он, еще совсем молодой, с неиссякающими, кажется, силами, представить вдруг всю свою жизнь, увидеть пределы ее!

И пока суетились в приемном покое, Юра оставался здесь, в коридоре, стоял спиной к самоуверенным ребятам, лицом к зеркалу, и не затем, чтоб рассмотреть себя, свои небольшие, темно-серые, почти совсем темные глаза на удлиненном смуглом лице, а чтоб видеть обычные бесцветные студенческие лица. Чтоб слышать, как врачи без звания и прав врачей, затягиваясь лихо сигаретами, разговаривают обрывисто, конспективно, играя в людей, все схватывающих на лету, как хвастают без тени хвастовства, с видом профессионалов: «А этого гипертоника все же отхаяли. А он на другой день, понимаешь, лезет в автобус, прет на меня, не узнает и прет, давит массой».

Очень внимательно слушал и смотрел на них Юра, стараясь определить, то ли попросту в ребятах избыток сил и горячая кровь, то ли еще что-то, быть может, даже неизбежный страх под личиной превосходства своей молодости над старостью, которую караулят болезни и смерть.

— Юра! Еловацкий! — облегченно позвал из парадной двери Игнат Гаврилович, который вновь был в шинели клеймом «СМП» и в коричневом берете и который, наверное, второпях прошел мимо и вот воротился. И в зеркале Юра тотчас различил, как обернулись на голос врача молодые парни, мнящие себя тоже врачами, врачевателями, и как худые лица их лишились напускной многозначительности и предстали в незащищенной юношеской наивности.

От подъезда приемного покоя тронулись асфальтовым узким, пересыпанным влажным снежком лабиринтом к низенькому, одноэтажному зданьицу станции «Скорой помощи», которое лепилось на задах клинического городка. И пока тихонько, порожняком уже выруливали, Юра все заглядывал в распаренное лицо Игната Гавриловича, поделиться хотел своими наблюдениями над юными медиками и услышать его резкое, моментальное суждение. Но что было спрашивать, если пожилой этот врач, постоянно румяный от возбуждения, от напряженных минут дня, человек, насмотревшийся на своем веку всякого, с такой сыновней бережностью осматривал бабусю на дому, а затем и в клинике?

И когда въезжали под навес гаража, где под одной крышей были и теплые врачебные комнатки станции, Юра засмотрелся на сад, на деревья, чернота ветвей которых была подчеркнута наслоением липучего снежка, на белый холм клумбы с яркими, неподвластными ноябрю, полузасыпанными, но все еще цветущими календулами, и повторил для себя: ну что спрашивать Игната Гавриловича, если и так он виден до конца в любом деле, если вот это все, побеленное первым снегом — и густой сад, и календулы, — все это взращено им.

А в теплой комнатке станции как раз и был разговор о самом простом, очевидном — об этих самых календулах, заметных из окна.

— Ну, поглядите, поглядите, девочки, — как будто яичница-глазунья. Желтое на белом — ах! — насмешливо, с наигранным восторгом прошепелявил Соколя, обращаясь к обступившим его девушкам.

— А я бы сказал: красота, — возразил с порога Юра.

Игнат же Гаврилович тоже с порога твердо поправил:

— Стойкость красоты.

Но Соколя не стал спорить, ведь он и говорил с нарочитой насмешкой, он тут же шагнул навстречу, по привычке подбрасывая на ладони тяжелую связку ключей, пряча эту связку в карман и вроде намереваясь помочь Игнату Гавриловичу снять шинельку.

— Жив ваш божий одуванчик? Не сдунуло ветерком? И слава тебе, красный крест! А я тоже спокойным вернулся. Только что вернулся, Игнат Гаврилович. Кофеек мне там поставили, и я веселый, Игнат Гаврилович.

Обижаться на Соколю, враждовать с ним, наверное, не стал бы и самый мрачный человек. Некрасивый, маленький, с обезьяньим подвижным лицом, с кудрявыми бакенбардами, обаятельный в своей некрасивости, Соколя умел заворожить каждого беспечным разговором, житейской историйкой, небылицей, чушью, фантастическим вымыслом, И когда весь день выручаешь людей для жизни, отбиваешь их у смерти — приятно послушать и чушь, Юра так понимал все это. Очень напоминал ему Соколя молоденьких практикантов из института, напоминал непривычной манерой складно, да быстро, да парадоксально говорить. Но ведь Юра немного знал Соколю и видел в его манерах, в его речи чужое, лишь усвоенное Соколей. Юра и не пытался сравнивать Соколю с молоденькими самоуверенными практикантами, поскольку помнил Соколю другим — отчаявшимся и заплаканным.

И вот Соколя радушно посматривал на Игната Гавриловича, подбрасывал вновь и ловил звякающую гроздь ключей, и не могло быть у Соколи недоброжелателей, не мог не нравиться некрасивый этот фельдшер внимающим ему медсестрам. Даже сидевшая в сторонке врач Татьяна Алексеевна, черненькая, с умными глазами, женщина нескончаемой молодости, как выразился однажды Соколя, — даже она прислушивалась, хотя и без видимого одобрения, но все-таки прислушивалась. И, заметив, как она ненасытно затягивается сигареткой, Юра подумал вдруг счастливо, в каком прекрасном кругу людей он работает. Ведь это не тайна, что врачи бегут со станции «Скорой помощи», врачи щадят себя — и неохотно здесь задерживаются. Год-другой — и бегут в поликлинику, в больницу, на более спокойную службу. И только самые сильные остаются в шинельках с нашивкой «СМП» — те, которые притерпелись к бессонным ночам и одуряющим дежурствам. Прекрасный, необыкновенный круг людей: Игнат Гаврилович, вырастивший двадцатилетние деревья, и бывший летчик Цыбулько, и женщина нескончаемой молодости. Теперь, когда Юра глядел на Татьяну Алексеевну, как она глубоко затягивается и тихонько, умненько за всеми наблюдает, он вдруг яснее открывал для себя жизнь этой женщины, которая самая умная, самая красивая, самая стойкая и — не исключено — немного порочная. Эта жизнь ее с пожилым человеком, полковником в отставке, что ли, эти дети от первого мужа, от второго мужа — и эта непреходящая молодость…

Соколя все подбрасывал, все нянчил гремучую связку, в которой было семь или восемь ключей. Ну, один из них, длинный, серый, грязноватый даже — наверняка от дачного домика в Ждановичах, где Соколя жил до поздней осени и куда приглашал не раз и его, Юру. А был еще плоский, как лезвие, ярко-стальной, был и толстый, куцый, с приплющенной головкой, был и со сквозным, как дуло, стволиком, был и с замысловатой, ступенчатой бородкой, был и фигурный какой-то, весь в металлических завитушках. И каждый — своя тайна. То ли от тещиной квартиры, то ли от своей, то ли от сарая, то ли от книжного шкафа? Юра нарочито отказывался навестить Соколю в Ждановичах, чтобы там, на дачке, Соколя не раскрылся ему до последней черточки. Юра сам пытался объяснить тайну каждого ключа, как-нибудь окольным путем дознаться обо всей жизни Соколи, о том, например, какие замки открываются этими ключами на едином колечке: замки книжных полок, книжных шкафов или просто замки помещений, квартир, сарая, гаража?

Как всегда, когда рассыпчато звонил телефон, в дежурной комнате все замирали. И вот Юра, первым схватившийся за трубку, уже записывал адрес, а через минуту коротко бросил Игнату Гавриловичу:

— Кардио.

И еще через минуту они уже мчались по Партизанскому проспекту, погукивая сиреной, привычным экипажем — Игнат Гаврилович, ас Цыбулько и он. И пока мчались, Юра успел подумать, оценить великодушие Игната Гавриловича, который мог бы отослать по адресу другого врача, хотя бы Татьяну Алексеевну. Ведь был он здесь старшим, Игнат Гаврилович, к тому же мог позволить себе отдохнуть после выезда, но уж таковы мужские правила Игната Гавриловича, Юра знал о них. Видно, пожилой врач, не растративший свое здоровье за двадцать лет тревожной службы, уж не опасался за свое здоровье, уж позабыл думать о нем. Табак и кофе — вот основные его лекарства, да еще самообладание, умение не распускать нервы. А то, что лицо наливается краснотой наверняка от повышенного давления, — об этом поменьше, поменьше думать.

Когда поднимались по новенькой крутой лестнице, Юра вспомнил звонкий голос женщины, показавшейся ему молодой, но потом, он вспомнил еще, она сказала, что надо поскорее к сыну. У двери, на лестнице, ждала их бабуся с гладко причесанной и маленькой головкой, с торчавшими из дымчатых волос шпильками.

— Сюда, сюда, — делала она рукою заманивающее движение.

А Юра нарочито как бы с разбега проскочил весь коридорчик, отразившись бегучей тенью в зеркале, увидел разом все здесь: и приоткрытую дверь в ту комнату, куда, манила бабуся, и даже белую, неубранную постель в той комнате, и другую, затворенную дверь, и пустынную, цветную, необычно разукрашенную кухню. Он еще юнец был, мало жил, мало работал в «Скорой помощи», но даже небольшой опыт его подсказывал ему, как важно дознаться о жизни того, кого сразил приступ, по всему, что окружает человека и служит родным домом или же несносным местом. И хотя гадко было оглядывать чужой дом, пытаться увидеть побольше, но и невозможно уж отказаться от сыщицкой такой привычки.

Совсем молодым оказался инженер Курлович, узкогрудым да узкоплечим, не таким, каким представил он его мысленно. Но ведь вот и Игнат Гаврилович нисколько не похож на матерого врача, и стоит ему снять шинельку, халат, шапочку — обыкновенный человек, из тех, что сиживают даже во дворе за костяшками домино, весь очень домашний, непредставительный, среднего роста, с незапоминающимися, неброскими чертами лица, со слегка волнистой сединой.

Пока Игнат Гаврилович выслушивал Курловича, Юра успел запомнить хмурое лицо инженера, его как будто неохотные движения, когда он подтягивал к подбородку белую маечку. А еще со знакомым каждому книжнику трепетом повел глазами на стеллажи в этой комнате и уже хорошо, родственно подумал о Курловиче и даже подосадовал, заметив за стеклом фотокарточку, перевернутую обратной, белой ее стороной. Если бы не надпись на белой стороне, то он бы и не придал значения этой потерявшей свое лицо фотокарточке, а так сразу решил, что это женский снимок. И вроде все понял сразу и сочувственно, с законным вздохом посмотрел на Курловича.

Все понял он сразу! Недаром бабуся шепнула им уже коридоре:

— У них с женкой… — и стукнула пальцами одной сухой руки о пальцы другой сухой руки, как бы поясняя тем самым, какое в этом доме произошло столкновение.

Но об этом придется узнать немного позже, а пока он ловко, споро, едва повелел Игнат Гаврилович, втянул в шприц полиглюкин, расколол с нежным звоном еще несколько ампул.

Ему уже известно было, что у Курловича пониженное давление, артериальный криз, но все же взглянул на Игната Гавриловича с просьбой, хотя и без того Игнат Гаврилович щедро проговорил:

— Послушай, Юра, обязательно послушай. Послушай! — и передал фонендоскоп.

Безмерно благодарный врачу, Юра тут же склонился над тщедушным телом, словно бы сам становясь врачом, становясь мудрее и опытнее. И хотя всегда, в самых неотложных случаях, Игнат Гаврилович передавал ему хоть на мгновение фонендоскоп, он воспринимал это внимание с благодарностью и, польщенный таким вниманием, приникал к чужому сердцу и делал для себя маленькие открытия.

В карих глазах Курловича было как будто пренебрежение к нему, юнцу, ученику, фельдшеришке, а Юра, выслушивая приглушенные тоны, смотрел все же неотступно Курловичу в глаза: как бы там ни было, за кого бы ни принимал его Курлович, а это он, он облегчает его страдания.

— Постельный режим, — распорядился Игнат Гаврилович, когда оба в белых халатах — врач и ученик — попятились к двери. — Ничего страшного, но денек полежите.

— Значит, можно отдохнуть, — неожиданным басом, но совсем невесело отозвался Курлович, и Юра, поразившись такому сочному громкому голосу, обманчиво догадался в этот миг, о каком отдыхе сказал равнодушный больной: о спокойствии домашнем, о целительном уединении. И лишь позже, в этот же день, он поймет, что совсем другое было на уме у Курловича, когда тот произносил вроде бы обыкновенные слова.

— Нервная нагрузка, — уже в машине сказал ему Игнат Гаврилович. — Эмоциональные перегрузки. Слыхал, что бабка сказала? «У них с женкой…» — И при этом Игнат Гаврилович смешно повторил знакомое движение, стукнув короткими пальцами одной руки о пальцы другой. — И перевернутая карточка.

— Как? И вы успели заметить? В книжном шкафу, за стеклом, — да, Игнат Гаврилович? — воскликнул Юра, находя, что врач не менее наблюдателен, не менее зорок, чем сам он, что врач лишь на первый взгляд стеснителен, излишне деликатен. Матерый, мудрый, зоркий, проницательный!

— И буковки ровные, хорошие, ученической рукой начертанные, должно быть. Буковки сохранились, а духа отношений, самой сути — как не бывало, — сурово, с упреком обронил Игнат Гаврилович.

«Он прочитал!» — восхитился Юра, но тут же и разозлился на себя за излишние, неверные догадки, потому, что не мог Игнат Гаврилович позволить себе подобной дерзости. Да и не нужно было читать проницательному человеку, если он и без того знает, в чем суть! Юра лишь задумался сейчас, не ему ли, Юре, адресован упрек врача, не его ли молодости и возможным оплошностям молодости. Все могло быть, поскольку врач, сурово обронивший упрек, и поглядел тут же на Юру как будто с осуждением.

Но в следующий же миг Игнат Гаврилович потянулся рукой к Цыбулько и коснулся его плеча:

— Ну что — не правда?

И Цыбулько, не оборачиваясь, кивнул головой и промолчал, по своему обыкновению.

А во дворе станции «Скорой помощи» их уже словно бы поджидали свои. Окружив Соколю, ловившего в ладонь воображаемую снежинку, девушки в распахнутых шинельках опять же внимали ему или ждали какого-то чудодейства от него, а затем разом повернулись на шорох шин — и лица у всех в этот день первого, мокрого снега показались бледнее обычного.

Ватажкой повалили под навес гаража, в дежурную комнату, где все так же, как, наверное, и десять минут назад, сидела в напряженной задумчивости Татьяна Алексеевна, у которой из жесткой, немолодой руки вился от сигареты призрачный голубой цветок.

Женщина эта всегда представлялась Юре необыкновенной, самой-самой, а теперь чем-то напомнила ему фронтовичку, военную, и он оказался невольно рядом с нею, ловя себя на том, что хочет выглядеть очень усталым, добросовестно усталым и чтобы Татьяна Алексеевна заметила его усталость.

А Соколя расположился напротив, у окна, опять же в тесном кругу благоговеющих медсестер, и что-то несусветное плел, какую-то жуткую историю, в которой представал героем и силачом, оборонявшим от нападающих свой саквояж с ценными ампулами.

— Настоящий сокол вы, Соколя, — обаятельно и вроде совсем неподдельно сказала Татьяна Алексеевна.

— А что? — готовно встрепенулся Соколя. — Верно вы подметили, Татьяна Алексеевна. Меня с самого детства прозвали Соколей, Соколиком. Коля — Соколя, Коленька — Соколенька. Вроде легендарное имя. Сродни Машеке, — помните Машеку? Богатырь из народной легенды. Машека, Соколя… — И, таинственно помолчав мгновение, он столь же таинственно, как будто вслух отгадывая свои же мысли, вполголоса проговорил о другом: — У этой женщины был недостаток — очень была красивой…

И все заулыбались, а Татьяна Алексеевна прищурилась насмешливо.

В этот момент Юра и подумал о том, что уже не раз поражало его: вот сидят люди в шинельках и ведут самый обыкновенный разговор, как будто вовсе не приличествующий врачам, а стоит возникнуть тревоге — тотчас снимутся с мест, по-фронтовому, быстро, не мешкая тронутся в путь, на зов, на вопль о помощи. Да, подумал он еще, так ведь легче: забываться в житейском разговоре, в каких-нибудь россказнях, хотя у каждого, кто в шинельке с нашивкой «СМП», все равно на уме чья-нибудь беда, все эти инфаркты, нервные припадки, аппендициты. И, понимая, что Игнат Гаврилович тоже наверняка еще в мыслях о последнем пациенте, о Курловиче, он подступился к нему и шепотом поделился:

— Игнат Гаврилович, мне эти тоны не понравились. Уж очень приглушены.

— И мне не понравились тоны. Ну, а если что — поможем. Сам знаешь: вроде все нормально, а тут снова зовут. Поможем. Смена кончается, правда. Не мы — так другие.

И верно, Соколя, а вслед за ним и медсестры уже снимали свои суконные шинельки, уже переодевались в нарядную одежду, а в дверях появлялись свежие, отдохнувшие, еще ничем не омраченные врачи — смена долой, и тревоги долой.

Юра тоже начал пересчитывать пуговицы, но делал это медленно, поскольку все еще думал о Курловиче, о перевернутой, утратившей облик фотографии за стеклом стеллажей, о том, что, возможно, обидел Игната Гавриловича неуместным напоминанием о последнем пациенте. Кому-кому, а ему, Игнату Гавриловичу, проницательному да мудрому, виднее всего, оставлять ли пациента наедине с перевернутой фотографией или увозить в клинику, подальше от перевернутой фотографии. Что бы там ни было, а врачу виднее!

— Юрочка! — дружелюбно позвал его Соколя. — Летом не погостил, так хоть зимою соизволь ко мне в Ждановичи. Помянем добрым словом лето, а? — И Соколя подбросил связку ключей.

Но ответить Юра не успел, потому что пришлось взяться за трубку телефона и услышать очень знакомый голос, не измененный ни аппаратом, ни расстоянием, поскольку голос был оттуда, с Партизанского проспекта, из квартиры, где Курлович, да бабка, да перевернутая фотография.

— Пошел мой сынок, — слышалось старушечье, плаксивое, бестолковое. — Пошел отдыхать. Говорю: «Лежи». А он: «Врач дозволил отдыхать, поеду отдыхать». И поехал. У них с женкой…

— Это я слышал, что у них с женкой, — раздраженно прервал Юра. — Куда, спрашиваю, поехал?

— Отдыхать поехал. Говорю: «Лежи». А он…

— Куда же он мог поехать?

— В Ждановичи. Там дача. Говорю: «Лежи». А он…

— Бабуля, одну минуту! — прокричал Юра и, не закрывая мембрану, чуть отставив горбатенькую трубку, повышенным тоном сказал для Игната Гавриловича, хотя Игната Гавриловича уже не было здесь: — Курлович наш сбежал. Мать его звонит. Будто бы в Ждановичи. А сердечко глухо бьется. Ну что нам делать с этим странным человеком, Игнат Гаврилович?

Беспокойно оглядев притихших людей, поискав взглядом Игната Гавриловича и догадавшись, что Игнат Гаврилович уже покинул дежурную комнату, Юра пробубнил в трубку:

— Сейчас, бабуля, сейчас! — и снова оглядел притихших людей выжидательно.

— Вот и повод посетить Ждановичи, — первым нашелся Соколя и сунул связку ключей в карман нейлоновой, ярко отливающей куртки. — Там и успокоишься, Юрочка. Заглянешь заодно к пациенту — и успокоишься. Если пациент встал — есть надежда, что уже не сляжет.

«А что?» — подумал он, не отводя от Соколи взгляда и пытаясь понять, посмеивается ли Соколя или говорит чистосердечно.

Тут все загомонили не в лад, шумно, стали твердить, что если пациент встал, то, значит, мог встать и что, в конце концов, люди начеку здесь, в дежурке.

— Кардиограмму не сочли нужным сделать? — спросила Татьяна Алексеевна.

— Не сочли. Состояние не то чтобы спорное, но…

— Но все мы, Юра, если уж начистоту, заболеваем к концу смены. Падает, повышается давление, головные боли. И ничего!

«Все так, — согласился он. — Но ведь мы — Красный Крест. И нас чаще всего ругают, проклинают. Когда выручаем, о нас забывают. Но случись задержка в пути»…

— Сейчас, бабуля, одну минуту! — торопливо бросил он в трубку, уловив в этот же миг гудки отбоя и поняв, что старая женщина наверняка слышала весь гам, спор и успокоилась.

Тут же принялся звонить, узнавать номер телефона в квартире Курловича, охваченный тою, подсказанной Соколею мыслью. И смотрел при этом на Соколю очень благожелательно, а тот, по-своему поняв все, приблизился почти вплотную и с состраданием принялся убеждать:

— Ну разве дело понимать все буквально? Разве ты, человече, в состоянии помочь всем? Оно и верно, твои ампулы нужны в эту минуту и на Партизанском, и в Зеленом лугу, и в Лошице, и на Московской. А ты, как по выстрелу, отправляешься лишь по телефонному звонку.

И когда слушал Юра собрата своего, то смотрел на него, как на чужого, а сам все сторожил, когда же подскажут номер телефона, и через мгновение говорил с натугой, чтоб голос был потверже:

— Алло! Хата Курловича? Да это врачи из «Скорой». Куда уехал отдыхать? Ну, я понимаю, что в Ждановичи, а мне бы адрес, адрес!

— Адреса я не маю… Так я могу рассказать, сама была в Ждановичах и дорогу помню…

Юра в досаде всадил трубку в гнездо аппарата, в белое пластмассовое ложе, на минуту задумался, а потом принялся в свой портфель складывать манометр, шприц, бросать туда и порошки, И знал, что никто не удивляется этому, все привыкли к тому, что изредка он забирает манометр на дом и хлопочет возле отца.

А Соколя, наверняка оскорбленный его отчужденностью, уже рассказывал не то вдогонку разбегающимся медсестрам, не то новой смене о невероятном открытии дня, о том, как на балконе обнаружил дойную козу: они приехали по вызову быстро, так что их и не ждали еще, и женщина, доившая на балконе козу, забыла притворить балконную дверь, и козочка с хвостиком, похожим на бант, выбежала в прихожую.

— Я, конечно, тут же сказал, что мы не ветеринары, — кротко заметил Соколя и хитренько оглядел всех, и не понять было, то ли это чудовищный вымысел, то ли подлинная история. — Вот как бывает с теми, для кого вчерашняя деревенька вдруг становится окраиной большого города, — добавил он грустно.

Юра уже готов был распрощаться со всеми, как вновь приблизился к нему Соколя и строго повторил:

— Если ты буквально воспринял мои слова, если ты и вправду в Ждановичи, то прошу ко мне. А потом к нему, к Курловичу. Помянем добрым словом лето.

— Если я в Ждановичи, то все же на поиски Курловича. Салют, Соколя! — резко ответил он и поспешил вон.

Да, ведь поначалу ему надо было на Партизанский проспект, а не в Ждановичи, а то, возможно, и воспользовался бы приглашением Соколи. «Найду и один!» — сказал он себе, почувствовав при этом даже облегчение и поняв, что в этот день, когда выпал снег и когда ожидалась дорога на электричке за город, в белые от волглого снега просторы, более всего хотелось побыть одному, без Соколи, без его бесконечных, увлекательных и чем-то утомляющих россказней.

Вскоре он уже был на Партизанском проспекте. Как только вошел в знакомую прихожую и уловил еще не развеявшийся запах медикаментов, тотчас подумал о перевернутой фотографии и захотел увидеть тот, запретный облик на ней. «Да ведь не сыщик я какой-то!» — воспротивился он своей привычке все видеть, все запоминать.

И все-таки не мог сдержаться.

— Так что у них с женкой? — неуверенно поинтересовался он после того, когда уже во второй раз спросил, как ему добираться на дачу, какими лабиринтами Ждановичей и когда бабка ткнула пальцем, словно перетянутым черными нитками, в начертанный им на театральном билете план и подтвердила, что все правильно.

Старая женщина поднесла руку к глазам и сморщилась, ожидая слез.

Юра опрометью бросился на лестницу.

На вокзале ему повезло: не нужно было месить летними туфельками снежную тюрю, расхаживая по перрону, поскольку ждала его электричка.

И едва он вошел в полупустой, очень светлый вагон и электричка тронулась, покидая вокзал, пути, заполненные зелеными и, кажется, стылыми составами, пакгаузы товарной станции, неприглядное предместье, затем полоснувшую по стеклам белизной равнину, Юра понял, что никуда он не уезжает, с ним остается все привычное: и портфель с манометром и шприцем, и это немотное веление ехать быстрей, быстрей, — на выручку больного.

Правда, тут же он стал сомневаться, нужна ли сейчас какая-нибудь помощь Курловичу. Человек почувствовал себя лучше, встал и поехал отдыхать. И как бы не разозлился человек на незваного гостя. «Что это я? — подумал он вдруг очень трезво. — То аж руки зачесались — захотелось взять и перевернуть фотографию. То вот еду незнамо куда. Не лишний ли это пирог? Подают однажды сытому гостю пирог, а он чуть ли не ногами затопал: да что вы, лишний пирог! Не лишний ли это пирог?» Вспомнились вдобавок Соколины слова о том, что один человек не способен помочь всем. «Всему городу нельзя помочь, а вот одному человеку — возможно», — тут же оправдал Юра свою поездку, свою погоню за больным. Да и очень хотелось убедиться, не ошиблись ли они с Игнатом Гавриловичем, выслушивая Карловича, очень хотелось еще раз послушать знакомое уже сердце, побыть самостоятельным врачом. Ведь не всю жизнь оставаться помощником врача, рабом врача, а со временем, подобно Игнату Гавриловичу, и самому возглавлять экипаж машины с красным крестом!

На платформе в Ждановичах он огляделся, чуть ли не с закинутой головой созерцая верхушки сосен, где снег задержался всего лишь комочками, подобием странных белых гнезд, затем достал театральный билет с начертанными геометрическими фигурами на нем и тут услышал бодрый, с южным деланным акцентом голосок продавца, который всхлопывал в ладоши и показывал на составленные этажеркой прямо на открытом воздухе ящики с виноградом, сизым и как будто закоченевшим:

— Та-кой виноград! Поешь — весь день будешь пахнуть вином!

План на театральном билете вел его через лес, потом мимо высоких стен заборов, потом улочками поселка, такого тихого, заброшенного, обезлюдевшего, что и не верилось, будто совсем недалеко отсюда город. Приходилось то и дело вынимать бумажный клочок и, держа его в ладони, подобно компасу, выверять дорогу — и так все время, пока не вышел к маленькому, игрушечному домику.

На крыльце не было видно никаких следов, и Юра, нерешительно поднявшись по заснеженным ступенькам, покашлял, тоже нерешительно. И как затем ни стучал в дверь, как ни звал в голос хозяина теремка, все было напрасно.

«Пошел отдыхать» — вспомнил он слова старой женщины и тут же догадался, что Курлович наверняка не из тех людей, которые говорят и понимают все буквально. Для тщедушного человека с густым, громовым голосом отдыхать значило работать на заводе, быть среди людей, а не в постылой комнате, где за стеклом перевернутая фотография. И верно: почему вдруг не взбрело Курловичу пойти отдыхать от упорных, надсаживающих сердце мыслей туда, где поневоле придется думать о другом? И почему он, Юра, такой несообразительный? «У, дуб, дуб!» — ругал он себя, выбираясь на улочку, оскальзываясь на серых своих следах, поспешая на станцию и не обращая внимания на то, что распахнулся на шее и стал выползать, подобно мохнатому сонному существу, его шарфик.

Он загадал лишь, что белолицый продавец, подделывавшийся под южанина, вновь ломаной речью зазовет взглянуть хотя бы на та-кой виноград.

И точно: довелось услышать вновь смешные слова, которые не показались смешными на этот раз, потому что произнес их уже Соколя.

— Поешь — весь день будешь пахнуть вином! — вполголоса бормотнул Соколя, оглядываясь на продавца и подмигивая тому, и щедро протянул большой открытый пакет, в котором словно бы что-то бурлило — зеленое и сизоватое.

Услышав это от неистощимого весельчака Соколи, Юра почувствовал удовлетворение от того, что все-таки не застал Соколю дома, что еще несколько минут назад, покинув заснеженное крыльцо игрушечного некрашеного домика и направившись по Соколиному адресу, он не застал Соколю, не обнаружил никаких следов и там, на широком крыльце, над которым свисал фонарь в старинном стиле, и вот случайно столкнулся с ним здесь, на платформе.

Уж лучше бы не встречаться в эту минуту! Потому что вмиг Соколя стал каким-то иным для него, не таким интересным, как прежде. И все, что Юре прежде казалось тайным, нераспознанным: и ключи от многих помещений, и непрестанное веселье Соколи, и умение Соколи держаться на равных с пожилыми врачами… — все это вдруг утратило свою значительность. А все потому, что Соколя повторил чужие слова как свои.

Некоторое время они стояли друг против друга чужаками, и Юра уже наглее, с некоторым разочарованием посматривал на своего собрата, живое лицо которого менялось под личиной радости, а потом недовольства, а потом требовательного нетерпения.

— Идем-ка, идем! — примиренно сказал Соколя, цепко подхватывая его под руку, отчего тяжелый пакет в другой руке наклонился, из него пышно глянуло то сизоватое, зеленое, фиолетовое, что будто бы бурлило в пакете и что показалось теперь гроздьями сирени.

Да тут зазвенели провода над путями, стала близиться неслышная электричка, и Юра ловко высвободился:

— Прости, Соколя, бегу на поезд! — и побежал по платформе.

Теплый вагон оказался совсем пустым — хоть закрывай глаза от ломкой белизны откосов. И он действительно ехал с закрытыми глазами, испытывая облегчение и одновременно стыд от того, что расстался с Соколей. «Да поймет Соколя. А не поймет — назовет чудаком. Только что это мне так не понравилось в нем? Ах, да, чужие слова!»

«А все-таки, куда я и зачем?» — спросил он у себя уже в городе, на Партизанском проспекте, когда вновь оказался в знакомой прихожей, где почувствовал присутствие еще одного человека — может быть, той самой женщины, которая оставила когда-то на фотографии свои слова. Вроде что-то звякнуло, а затем прошелестело на невидной отсюда, из прихожей, цветной кухне. Значит, кто-то был! Потому что бабуля, открывшая ему дверь, вновь поднесла корявую руку к глазам и сморщилась.

Ну, ладно. Как он и предполагал, Курловича надо было искать на автомобильном заводе. А это опять же садиться в троллейбус, где только и разговоры о первом снеге, и ехать все по тому же Партизанскому.

Да это уже и не дорога, всего несколько остановок, и вскоре открылась взгляду примыкающая к конторским зданиям завода площадь, обсаженная такими старыми тополями и так густо, что старенькие дома из красного кирпича казались надежно спрятанными от взгляда.

Он себе положил, стоя в проходной у вахтера: если окажется Курлович на заводе, то не добиваться к нему, а может, даже уйти тут же, но перед этим попросить его выйти, как говорится, на пару слов.

И вот же разъезжал он, тратил время в поисках пациента, строил при этом всякие предположения, ко всему обязывал себя готовым быть, даже к тому, что Курловича не окажется ни на даче, ни дома, а вот почему-то вовсе не ждал вести, показавшейся чудовищной: да, Курлович был, но ему стало плохо, и его увезли в больницу, в клинический городок на Партизанском.

— Да что вы?! — тихонько, с ужасом спросил Юра, выхватывая у вахтера потную трубку.

И уже вконец омраченный, наверняка с убитым видом, ехал туда, в больницу, в свой клинический городок. «Тоны его мне сразу не понравились, — постыло думал он. — Да что же он сам, этот Курлович? Да ведь ему лежать приказали! Да ведь ему Игнат Гаврилович приказал!»

И ехал, а затем шел к клиническому городку. Не строил никаких планов встречи с Курловичем, поскольку это было излишним и невозможным, а просто хотел убедиться в том, что Курлович и вправду где-нибудь в палате, — хотя ради чего, ради чего? Зная, что обязательно придется столкнуться с кем-нибудь из «Скорой» и отвечать, зачем он здесь и почему не дома, Юра мысленно уже твердил — зачем и почему. Мы медики, мысленно отвечал, мы Красный Крест. Мы, наверное, очень связаны с каждым человеком. Тут самая цепкая, самая откровенная связь. Когда я у постели больного, думал он, я так чувствую, что от меня зависит его жизнь. Хотя это и не всегда так. Но я вижу страдание — и я готов на все. Я сам становлюсь… ну, сказать это трудно… становлюсь сильнее, что ли. Да-да! Вот как меня возвышают эти моменты.

В приемном покое терапевтического отделения, едва не просунув голову в запечатанное фанерой окошко, в эту брешь в стене, Юра узнал за столиком знакомое ему лицо с темными смышлеными глазами, смутился, обернулся назад, хотя никто его не отталкивал, а когда вновь посмотрел, у нее, у Шуры, тоже покраснели щеки. Помнится, Шура у них в «Скорой» пробыла на работе всего два дня, а потом ее перевели куда-то, и Юра все хотел разузнать о ней у Соколи, но откладывал, надеясь когда-нибудь увидеть эти смышленые глаза, эти русые волосы, остановиться и бесстрашно затеять разговор. «Здрасте, здрасте! Вы помните?» И оттого, что она теперь наверняка вспомнила его, и вспомнила, быть может, те два дня в «Скорой», когда он, Юра, то и дело пытался присесть рядом с ней, обнять, как бы шутя, да мешали бесконечные звонки к выезды, — оттого и она как будто смутилась, ее лицо стало от неожиданного румянца другим, приобрело рассеянный вид. И как-то само собою случилось так, что он слишком панически стал говорить о Курловиче, спрашивать, в каком состоянии он, а она по-своему поняла его, предложила халат и назвала номер палаты.

Шагая по коридору, одергивая на себе чужой куцый халат, Юра в горячке какой-то искал те слова, которые скажет Шуре потом, через несколько минут, и которые окажутся очень умными, немного ироничными и все же замысловатыми. Он думал о том, что скажет ей вот что… Нет, не это, а другое, хотя и то, и другое тоже пригодится, не выронить бы из памяти, а скажет ей поначалу так… И он почти заставлял себя думать остро, подстегивал свой ум, отвергал одно и находил иное, еще более изящное в своей изощренной остроте, — сроду не замечал за собой подобного!

Впереди осторожно вышагивали две женщины, определенно врачи — в белых шапочках, с какими-то громоздкими пакетами в руках. Юра попытался их обогнать, чтобы раньше их оказаться в одиннадцатой палате, но вдруг узнал в одной из них Татьяну Алексеевну и замедлил шаг. Татьяна Алексеевна, как и некоторые из «Скорой», по совместительству работала и в клинике.

Невольно он слышал разговор о простом, обыденном — о том, что весь город завален чудесным виноградом, равно как и первым снегом. И он догадался, что у них в пакетах крупные, как будто бурлящие гроздья. Тем более что повеяло таким южным, райским, винным запахом! Не был в новинку этот обыденный разговор женщин, снимающий высокое напряжение дня, и если вспомнить, то и на дежурстве в «Скорой» все они — Игнат Гаврилович, Татьяна Алексеевна, находчивый Соколя — говорили перед своими боевыми выездами о том же, что и весь город: о снеге с неба, о винограде из все еще теплых краев.

Врачи миновали одиннадцатую палату, а Юра проскользнул в тихие недра ее, и когда остановил свой взгляд на койке у окна, то почувствовал, что Курлович узнал его, и оба они переглянулись грустно.

Хромой танцор

© Издательство «Советский писатель», «Трава окраин», 1981.

Так нежно прошептал в теснине замка никелевый ключик, не обронив привычного краткого щебета, что сын Виталий наверняка не узнал о позднем его возвращении со службы, а запахи табака и коньяка еще не просочились в комнату Виталия, в его отроческий приют хаоса, не выманили в прихожую, изогнутую кочергой, и Шухлов откинулся спиной к двери, словно охраняя дом от той женщины, чьи руки минуту назад лежали на его плечах, и с трудом подавил вздох, посланный аритмическим сокращением сердца, и придирчиво засмотрелся на отраженного черной лакированной плоскостью платяного шкафа, вытесненного из комнатушек в прихожую, мужчину, на его светлый плащ на узких плечах, на его узкий лик, на заметный даже в таком вот черном зеркале вечный снежок пышных всклокоченных волос. Самым несчастным средь людей казался он себе с той поры, когда разбилась жена, когда взмыло в пространство небес ее астральное тело, по утверждению приятеля Кузнечика, но даже несчастнейший из несчастных не мог долго оставаться один, если творился каждодневный праздник жизни, и удивительны были для Шухлова частые этой осенью вечера, когда он, сходя с трамвая и попадая в лабиринты смежных дворов, на секунду-другую замедлял шаг, выбирая один из двух подъездов своего дома и сворачивая в чужой, где одинокая женщина словно до определенного срока, всю жизнь, ухищрениями косметики и разумным режимом сберегла для него красоту. Наверняка он знал, когда замедлял по вечерам шаг и вроде топтался на месте, что дома его ждут всегда тихие, вполголоса, беседы с подрастающим мужчиной и словно бы непрекращающиеся поминки, а в чужой квартире он достанет из плаща плоскую бутылку коньяка в виде фляжечки с завинчивающейся золотистой крышечкой — и двое одиноких с каждым глотком крепкого виноградного зелья будут забывать беды всей жизни и находить, что жизнь, может быть, станет лучшей с этого мгновения, с этого глотка, с этого поцелуя. Если бы знал Виталий, как стыдно ему, пропахшему табаком, виноградным горьким напитком и лакомой женщиной, возвращаться поздно и представать перед немигающей, вопрошающей совестью своей, и если бы знал он, еще не мужчина, но уже лучший из всех мужчин его друг, как невыносимо было бы жить без вечернего глотка на двоих, без глотка этого традиционного питья, которое вовсе не алкоголь, а некий эликсир, дарующий минутное беспамятство, отдохновение, краткую передышку! Если бы знал Виталии, как это скверно — возвращаться одному с работы, октябрьским вечером, когда все вокруг, неузнаваемые в потемках, такие жизнерадостные, почти бегут на свет своих окон, влекомые магнитом своего жилья, предвкушая пир вечера, воображая все восклицания, расспросы, бодрые возгласы, дразнящие запахи горячей пищи, мелодичные голоса родных, а ты бредешь туда, где вы, отец и сын, будете, как обычно, разделены бедой и возрастом, и тебе так нелегко, оказавшись дома и опять подумав о жене, живущей теперь, если верить приятелю, в ином мире, погружаться в воспоминания. И если бы знал Виталий, как ошеломляет его женщина из соседнего подъезда, как он протягивает руки, чтобы обнять заждавшуюся красавицу, а она перехватывает руку, истово целует в пястье, иногда пачкая помадой манжету, а он смотрит на алое клеймо и думает, что жизнь старается исправить судьбу, что никому не нужен хромой вдовец, а красавица, может быть, и любит хромого, и надо решаться, надо тоже признаваться и назначать день венца поскорее, сейчас же, пока не угасло клеймо на кисти.

И вот, привалясь к двери и словно скрываясь от женщины, чьи губы он целовал и сегодня, смешивая ее мед со своей виноградной горечью, он отвел глаза от светлой тени в черном зеркале, и коридорчик, узкий, изогнутый глаголем, послал ему свет дальней, кухонной люстры, и он ждал, что Виталий ринется из своего бедлама, уловив шепот замка, и оба участливо посмотрят друг на друга, и это уже будет как разговор отца с сыном. Оба они осиротели, Шухлов глушил беду и одиночество по-своему, а сын Виталий тоже влюбился в некое странное, высокорослое, заносчивое, с мальчишескими грубыми ухватками создание, и Шухлов желал сыну в мыслях всей череды радостей и огорчений, непременных всегда, в любом возрасте, если любишь, чтобы странноватая избранница сына, первое его несчастье, смогла хоть на год отвлечь от большого несчастья. А там, через год, кто-то из нас двоих постареет, а кто-то подрастет, — и мы будем жить дальше, разделенные по-прежнему бедой и возрастом, но уже не такие несчастные.

Что такое кухоньки наших квартир? Здесь тесно от стандартных серых шкафчиков, серых табуретов и снежной бабы — холодильника, шесть квадратных метров, четыре горла газовой плиты, способные выдыхать непрерывный голубой огонь, раковина для стока воды и самодельный крашеный шкаф под нею для хранения картофеля, — словом, господство таких вещей, средь которых человеку должно быть неуютно, а как мы любим эти кухни, какой веселый, узорчатый линолеум стелем под ноги, чтоб нам было хорошо здесь сидеть за чаем и вести самые сокровенные разговоры!

И когда Шухлов заглянул в райский уголок и обнаружил Виталия сидящим за кухонным трафаретным столиком, с поникшей головой, в нейлоновой курточке с олимпийскими кольцами на ней, с двумя гофрированными вафельными стаканчиками мороженого в обеих посиневших руках, с этими непочатыми стаканчиками, которые Виталий держал вознесенными над столом, на уровне лица, и которые походили на необыкновенно толстые оплывшие свечи, — то испытал такое чувство, будто кто-то царапнул его за душу, а кто-то злым тоном упрекнул, что стыдно приходить пропахшим лакомой женщиной в то время, как у Виталия нелады с его избранницей в жестких затертых штанах, невезение, безответная влюбленность. Вдруг, в одно мгновение, Шухлов отбросил прежнюю мысль о том, что какая-то женщина спасет его от беды, а какая-то девочка поможет Виталию обрести мужество. К черту ежевечерний глоток коньяка и глоток любви, если Виталий, бедный родной Виталий, сидит один, и два стаканчика холодят его лиловые пальцы, и холодок закрадывается в его стойкое сердце! Так, ища каждый вечер ту, с которой делишь терпкий напиток, можно и вовсе забыть о сыне, у которого еще одна трагедия, иначе отчего бы Виталий сидел с этим мороженым, которым некого угощать, сидел бы в тепле, но словно закоченевший, сидел бы с таким выражением лица, точно молился или решал, что все теперь пропало?

Не надо жалостью добивать того, у кого поникшая голова и невеселый вид. Лучше подсесть к сыну, взять из холодной его руки порцию мороженого в размякшей вафельной формочке, вкусить густой студеной кашицы и придать лицу такое выражение, словно ты благодарен сыну за это угощение и извиняешься за позднее возвращение.

И Виталий очнулся и настороженно уставился на него ореховыми глазами, будто опасаясь, не предал ли он сейчас свою непостоянную подругу, а Шухлов почувствовал озлобление, внезапное и сильное, озлобление на ту, от которой он принес только что запахи сладкой жизни, а не на ту, из-за которой страдает Виталий, — да, на свою подругу, ловко обманывающую время и выглядящую такой молодой и опасно привлекательной, на эту Евгению, чье прошлое покрыто плотным, непроглядным мраком во имя жалкого настоящего, когда она вечерами зажигает единственный торшер для хромого вдовца и крадет его, Шухлова, у сына. Сейчас он и впрямь подумал, что Евгения крадет его у сына, словно от того, приди он вовремя домой, зависело бы иное настроение сына, и, досадуя уже на себя, он уронил влажный, протекающий, сочащийся молоком комок, остаток порции мороженого, в керамическое блюдце и по привычке растопырил пальцы над столом и потряс ладонями, как бы избавляясь от раздражения:

— Эт-ти куклы! Очень хорошо я их понимаю. О-очень!

— Я разве жалуюсь? — немигающие ореховые глаза сына, которые вечно, всю жизнь будут глядеть глазами жены, несли во взгляде упрек и отчужденность. — Мало ли что у Жени? И ты, пожалуйста, про Женю…

— Да я не про Женю, — поспешил оправдаться он, снова тряся ладонями над столом и уже от упреков защищаясь. — Никакого имени я не произнес. Хотя их имена одинаковые. Но я про своих знакомых. О-очень даже похожие имена!

И он, хмурясь, впервые подумал о том, что одно и то же имя у его женщины, уже неспособной приносить несчастье, и у той рослой девочки с наглыми ясными глазами, которая причиняет боль сыну и творит первое несчастье. Прежде, видя юную гостью в джинсах, подчеркивавших все выпуклости и несовершенные линии тела, он как-то мельком глядел на нее, точно уже теперь, а не через год надо было стереть из памяти это создание, что через год непременно полюбит другого, более властного юнца и упорхнет.

Он понимал, откуда озлобление на таких ясноглазых, как Женя, и не понимал, откуда озлобление на Евгению, но все равно полагал, что у них с сыном натянутые отношения именно из-за нее, чужой женщины из чужого подъезда, и что никого из них — ни его, ни сына — не спасут от семейной беды никакие красавицы, а спасет лишь мужская дружба. Надо жертвовать во имя дружбы и сына, решал он еще, и пускай потом, в пожилые годы, окажется, что жертвовал напрасно и терял последнюю любовь, но все же надо жертвовать теперь. Словно отрекаясь от всего, что заставляло его вечерами замедлять шаг в узких асфальтированных лабиринтах, и заказывая все пути к чужому подъезду, где свет торшера точно изымал его душу из мрака, он ждал ответного отклика от сына, ждал первого привета наладившейся дружбы, как сын шлепнет по плечу, этим жестом ободряя его, но сын сидел с судорожным усилием, готовый к бегству, что ли, и едва послышался стеклянный звук мелодичного боя звонка, сын в самом деле прянул к двери, Шухлов тоже грациозно проковылял за ним, чтобы предстать в семейном сборе перед тою, которую заждался сын и для которой сын берег до последнего теплую оплывающую свечку — тающее мороженое.

Может быть, бесподобным дивом казалась Виталию гостья, а Шухлов впервые пристально вгляделся в юного тирана, схватил взглядом и белое лицо, и немытую шею, отметил и бессменные джинсы с пузырями на коленях от недавнего долгого сидения, и серую кофтенку с распустившейся, поползшей, кудрявящейся ниточкой на груди, и замшевое каурое пальтецо со следами пальцев на рукавах, и новые, но столь неухоженные туфельки на толстой подошве, что они казались нарочито и наспех подделанными под изношенные. Возможно, влюбленному мальчику ее ясные глаза говорили о чистой ее душе, но ведь ясные глазки смотрели по-прежнему нагловато, а улыбка, которой прежде не замечал Шухлов на лице заносчивой девочки, теперь уличала гостью в неискренности, а хризантемы с потемневшими от прикосновений стеблями подтверждали улику. Но пусть, пусть Виталий полагает, что цветы, подаренные Жене кем-то из ее обожателей, предназначены для него!

Какой-то возглас обронила Женя и тут же обернулась, словно за ее плечами стоял и восклицал кто-то другой, а когда тут же вновь стеклянно пробил звонок и ступила в людную прихожую Евгения — то и оказалось, что недаром обернулась первая гостья, что за ней, девочкой, спешила женщина в эту же квартиру. В первое мгновение обе, женщина и девочка, с недоумением взглянули одна на другую, очень странным и долгим взглядом, словно каждая старалась опознать другую, словно один возраст примеривался к другому возрасту. Обе все еще не отводили глаз, зачарованные загадкой незнакомки. Но вот, разгадав незнакомку, юность с презрением смотрела на свое сорокалетье, а сорокалетье, тоже разгадав первую гостью, чуть ли не оплакивало свою юность. Табаком пахла юность, коньяком пахло сорокалетье. Чужие хризантемы протягивала сыну юность, и свои яблоки в целлофановом мешочке принесло Шухлову сорокалетье.

Диалог, спор, издевательскую пикировку затеяли светлые очи юности и черные гляделки сорокалетья, все это было немой, бессловесной распрей, готовой перерасти в скандал, в крики возмущения и проклятия, в свирепый хохот, но ведь мудрость и зрелость испытаны склоками и нелепыми сценами, и вот наступил момент, когда сорокалетье, уже с высоты головокружительного опыта, взглянуло сочувственно на юность, точно желая сказать, какие плоды принесет кому-то чье-то сорокалетье: уже никого вокруг, банально завершились романы, улетел за границу в трехлетнюю командировку славный негодяй, и в сувенирном замшевом кошельке с атласной прохудившейся подкладкой нет монеты, чтобы в нежный сиреневый вечер обновить перламутр на ломких ногтях, и никто не звонит, кроме верной дурнушки и праздной замужней толстушки, и вызывает грустное раздумье взгляд сослуживца с лысиной тыквенного оттенка, и по холодку, октябрьским тоскливым вечером, попадая в лужи искрящимися сусальным золотом комнатными туфельками, уже торопишься с яблоками к хромому вдовцу. Но хорошо, что все позади, скажет напоследок с молчаливой угрозой сорокалетье своей юности, а у тебя впереди на твоей стезе рытвины, кочки, ухабы, скользкий лед и заросли колючих роз, моя девочка!

— Пр-роходите! — поразился он, тормозя на букве «р» и пытаясь изобразить радушие, разводя руками в ущелье квартиры и обеими же руками натыкаясь на камни, оклеенные обоями с рисунком кирпичной стены. — Пр-роходите, пр-роходите!

Но его поняли превратно: сын и его вдохновительница улизнули из ущелья, поспешно щелкнув дверью, как орешком.

А он, все еще ловя эхо смеха, отголосок однозвучного дуэта, унисон беглецов, склонил седую гриву перед еще одной минутой счастья: вот и женщина с яблоками, обтянутыми целлофаном и похожими на восковые, а у сына согласие с лгуньей, а у него впереди всего лишь пятый десяток лет.

— Проходите, проходите! — спел он на какой-то мотив, уже гладко и без удивленного рычания, и повел гостью в райский уголок, стираясь не нахрамывать. Хромота его была легкой, но сколько обид было связано с нею в детстве, когда непременно хотелось играть в футбол и когда его вслух обвиняли в хромоте, если он неудачно бил по воротам! Сколько волнений было связано с этим и потом, в юности, в молодые студенческие годы, когда танго, фокстрот и рок-н-ролл сближали влюбленных, соединяли их потные руки и когда хромому надо было доказать, что в танце совсем незаметен его изъян, и что он, как все, порхает, лепечет необязательное, которое никогда не слышит партнерша, и что он даже превосходит всех остальных танцоров, прилагая некоторые усилия и потому выделяясь необыкновенно изящным рисунком танцевальных пируэтов, словно совершаемых им напоказ; и как он прощал, танцуя и чувствуя облегчение, неосторожного или беспечного хирурга Короткевича, в первый послевоенный год извлекавшего из его ноги осколок от разорвавшейся в играх тех лет гранаты в руках улыбнувшегося от боли косенького Ромки Бутовского, — да, как прощал провинциального хирурга Короткевича, который без злого умысла, а по небрежности, что еще хуже, недостойнее злого умысла, задел нерв на ноге, а затем, спасая ногу, сделал надрезы возле кипящей раны, оставил навечно грубые, лиловатые, как от электросварки, швы, которыми в детстве Шухлов некоторое время гордился, поминая на всех мальчишеских сборищах хирурга Короткевича, чтобы уже через одно лето и еще одну весну понять ошибку хирурга Короткевича и проклинать хирурга Короткевича, одного лишь хирурга Короткевича, а не войну и судьбу; и как везло ему в молодости лишь в те часы, когда он танцевал, когда с будущей женой, вечно улыбающейся, с постоянными припухлинками под глазами от улыбок, отчаянно, авантюристически договаривался о свадьбе, понимая неисполнимость своего бреда, а будущая жена отвечала с булькающим смешком, что уже считает за честь быть его будущей женой, и тогда-то он единственный раз ошибся в танце, споткнулся на ровном месте или замедлил с пируэтом, а потом все танцы молодости провел блестяще, будто на одном дыхании, из вечера в вечер, из весны в весну, да и песенки, под которые танцевал, складывались в одну переливчатую мелодию, где можно было тасовать или заимствовать слова: домино, домино, будь веселой, не надо печали, и эта песня за два сольди, за два гроша, и вспоминаю я вишневый сад, и не спится юному ковбою, тоска по милой парня мучает, и самая нелепая ошибка — то, что ты уходишь от меня, и ночкой лунною, девчонка юная, из-за тебя погибнет, кажется, студент.

Жена, которой не было, то уходила, то приходила, то забирала в вечность воспоминания, то приносила новые. Значит, им еще долго коротать жизнь вдвоем. Сейчас она была в знакомой псевдокотиковой шубке, по рукаву которой, помнится, всегда скользила его кожаная перчатка, когда он брал ее под руку.

Облетая прошлое, он не сразу сообразил, почему перед ним не жена, а эта женщина, беспрерывно говорившая о чем-то, эта женщина, героически боровшаяся с приметами сорокалетья, эта Евгения, с ухоженной, чистой, но уже толстой кожей лица, с удлиненными глазами, отливавшими черной полировкой, с улегшимися крест-накрест на груди руками, которыми она держала, самое себя за ключицы.

Недовольный произволом судьбы и наметившимся подменом лиц, он спросил издали, оттуда, где простиралось прошлое:

— Что?

Она говорила так, что, заслушавшись, можно было легко обмануться щелканьем птицы. А он думал о том, что жизнь со второй женой, случись такое, это всегда жизнь с контрабандой воспоминаний о первой жене.

— Проходите, проходите… — пригрозил он, вдруг так четко увидев простой житейский ход этой женщины с двумя золотыми цепями вокруг шеи: он овдовел — и для нее открылась вакансия.

В третий раз отчеканив начальную строку, он как бы задумался над черновиком скандала, не зная, уместен ли он теперь, когда сын обнадежен на весь вечер, и впервые обратил внимание на ее новую кофточку цвета нежной плесени. Нынче он уже прикасался к тончайшему ворсу, более светлому, чем этот, и удивлялся, что за какой-то час кофтенка претерпела метаморфозу, и понял, что это уже другая, припомнив, как плодотворно Евгения вяжет. Да, вот и приходится чаще менять наряды, прихорашивать возраст или засекречивать свои лета, вот с отборными яблоками к вдовцу, вот и ожидание в сорокалетних глазах: сейчас заструится лирический ручей беседы! Он догадался, почему прежде она с каждой встречей выглядела неузнаваемой: незнакомая шерстяная одежка на ее плечах не только была ей всегда к лицу, но и убеждала в том, что она выглядит еще краше, чем вчера. И эта смена нарядов, эти бессчетные пушистые одеяния словно заставляли его биться над каждодневной загадкой, думать, отчего она лучше, чем есть на самом деле, и отвлекали от ее прошлой жизни. Правда, он сознавал: пока его не бесит ее прошлое, ее экс-мужья и последний славный негодяй, временно скрывающийся за кордоном, — есть надежда, что он не влюблен.

— Очень хорошо я тебя понимаю. О-очень! — вяло воскликнул он, противясь натиску внезапной, неиспытываемой ранее ревности. — Этот несравненный твой, который за границей… Саша, Коля, Вася? Или Эдуард? О-очень может быть! И пока он там, почему бы не обольстить вдовца? Вдруг этот, несчастный, хромой, вдовец, влюбится? Очень, о-очень мило!

«Что это я сказал? — в удивлении спросил он у себя же, точно репетировал сценку из чужой жизни. — О чем? У Виталия мир с Женей, а я Евгении… Зачем я так? Да имею ли право? Сорок лет каждый жил по-своему, в моем доме еще висят вещи жены… Зачем я устраиваю облаву на незнакомцев?..»

И он потянулся рукой к яблокам в прозрачном мешочке, составившим цветную трубу, зашуршал пленкой, чтобы отвлечь гостью и не дать ей возможности оспаривать все эти слова.

Лицо ее вмиг похорошело, гнев вернул ему свежесть и молодость.

Шухлов боялся моргнуть, чтобы не исчезло замечательное видение: напряженное, как при поцелуе, лицо и почти влюбленный от злости взгляд. Теперь-то, моментальными снимками памяти получив высокую фигурку в разных нарядах, он словно выстроил ряд превращений Евгении, все более облагораживающих и делающих женственнее ее строгий облик, — вплоть до этого мгновения, когда она, пытаясь крикнуть или возразить, приоткрыла вишневые губы, обнажив кроху золотца во рту, и ее лицо стало таким одухотворенным. Прежде, мысленно называя ее не без некоторой иронии хорошо сохранившейся красавицей, он все же полагал, что заблуждается: ведь такие, высокие и стройные, женщины были не в его вкусе. Но что теряешь, называя красавицей ту, которая спасает тебя от тоски и мрачных мыслей, сопутствующих одиночеству? И она, точно улавливая его равнодушие, каждый раз представала в восхитительной кустарной кофточке, и если одна мохнатенькая вещь добавляла нежности ее строгому лицу, то другая уже придавала темноватому от природы лицу приятный телесный цвет.

— К чему этот список мертвых душ? Какие-то имена, какой-то Эдуард… И почему я должна была обольщать вдовца? Может, я из сочувствия, именно из сочувствия! И сейчас я открою самую большую тайну, которую поклялась держать в самых недоступных тайниках своей души… Я из сочувствия, именно из сочувствия принимала тебя с твоей бедой, потому что я несу вину за твою беду, я ведь дочь хирурга Короткевича, которого ты столько раз проклинал при мне. Помнишь, я проговорилась, что тоже из Гомеля? Я проговорилась — а дальше задохнулась, дальше молчала в надежде: вот сейчас тебя осенит, найдет озарение… А ты обрадовался тому, что мы из одного города. Как мне больно было видеть твою радость. И тогда я поняла, что если нет уже хирурга Короткевича, то всю его вину я должна взять на себя и хоть чем-то помогать тебе, корректировать твою судьбу. Это громкие слова, но я из самого искреннего сочувствия! И ты можешь выместить зло на дочери хирурга Короткевича. У меня фамилия другая… господи, у меня уже было несколько фамилий, но я все же дочь хирурга Короткевича — посмотри на эти брови, глаза, руки, вслушайся в голос, потому что у отца тоже был такой же щелкающий говорок!

Она говорила все это с каким-то нежным гневом, а Шухлов находил, что вот сейчас, когда можно вернуть ей последнее яблоко, хочется смотреть на нее, на брови, подозрительно напоминающие другие брови, и в глаза с знакомым удлиненным разрезом и не скрывать, что все же больше нравится она во гневе. Так мы и расстанемся теперь, подумал он, непременно теперь, когда она нравится больше, чем прежде, и почему-то принялся исследовать черты ее лица, утверждаясь в сходстве с тем, которого он помнил в свои десять лет, а проклинал и в сорок лет. Будто повеяло из прошлого удушающим хлороформом от белого купола маски, наложенной на рот, и будто он стал считать до десяти, как велел бровастый Короткевич с землистым лицом, стал считать свои годы, и продолжал считать, уже находясь в полуопьянении, дальше, и было странное ощущение, будто холодком стягивает мозг, а потом ощущение ваты в мозгах, а потом первая в жизни кончина, и первое воскрешение, внезапное пробуждение среди операции, и легкая, приятная, покалывающая боль в ноге, и белые движущиеся трупы у операционного стола, и тихий стон, после которого опять, точно он страждал хлороформа, приставили наркозную маску, и плавная езда на больничном транспорте, на какой-то тележке на мягком ходу, начальный этап путешествия от детского страдания к пожизненному.

Обычный трюк его нервной системы: когда случалось терять приятеля, прикидывавшегося приятелем, он становился в тот миг спокоен, словно кто-то в нем, крепкий да тертый, напоминал, что после гибели жены уже не может быть хуже.

— Теперь все на местах. Добивает меня Короткевич. Но все на своих местах. Я спокоен. Ты можешь ходить в гости, а можешь и не ходить. Все ясно между нами. О-очень ясно, — задумчиво сказал он, видя, как лицо ее темнеет, принимает унаследованный от отца цвет, как она теряет красоту на его глазах, и вышел на лоджию, уже не интересуясь, куда выйдет она.

Торцевая лоджия, протянувшаяся в воздухе на семь метров, была для него третьей комнатой, и спальней, где он летом ставил будильник под провисший брезент раскладушки, и филиалом кухни, куда тянулся черный шнур-удлинитель и где так часто бормотала в электрическом чайнике закипавшая вода, и переулком, зимним переулком, где можно перед сном, напялив на голову капюшон куртки, бродить туда-сюда по заметенному снежком асфальту лоджии, бродить свободно, не придавая лицу должного бодрого выражения, потому что истрепанный марлевый полог над лоджией маскирует бродягу, расхаживать словно бы и впрямь по какому-то игрушечному переулку, потому что уже убрана раскладушка, вынесен круглый, со многими открытыми полочками, стол наподобие вертящихся аптечных столиков, и ходи, ходи по асфальту, вознесенному над землей. Сколько раз летом, когда под каждым тополем дрожала, перемещаясь рывками, галактика мелких мушек, он, подходя к дому, вскидывал голову и искал на высоте, за прореженным ветрами пологом, тень жены. И если жена появлялась на лоджии, то он медлил идти к подъезду и воображал, как она напевает или как, ожидая его, всматривается в лабиринты смежных дворов. И сколько раз осенью, когда ветер норовит сорвать шляпу и когда полосуют асфальтированную землю такие тяжкие монотонные струи, что, кажется, знаешь вес каждой струи, он вскидывал голову и, находя лоджию освещенной, вдруг чувствовал как бы возвращение лета, точно тот, верхний, лоджиевый свет мог имитировать солнечный. И сколько раз они с женой слушали жизнь пересекающихся дворов: хриплые голоса юнцов, точно пребывающих в длительном ознобе, вой грузовика, который увозил обломок зеленого дерева, погруженный в мусор, и шумок бульвара, где они жили, но только не на уличной стороне, а в доме-двойнике, доме с прибавлением к номеру буквы «а», — да, и шумок бульвара с таким названием, которое на слух отдает шуршанием подошв по булыжнику.

А теперь, едва он вышел на лоджию, его оглушил толстый звук выбиваемых ковров — как это бывало и прежде, при жене, и как будет всегда. Помнится, этот умиротворяющий звук вызывал у него с женою солидарные улыбки, и едва он с женою пытался определить, откуда доносятся удары по ковру, как где-нибудь внизу принимался колотить шкуру ковра еще кто-нибудь, и Шухлов знал, что определенно мужчина постукивает колотушкой в виде теннисной ракетки, и пальба учащалась, и Шухлову представлялось, будто избивают какое-то большое домашнее животное.

Теперь же в волглом осеннем воздухе звуки от выбиваемых ковров получались особенно унылые и монотонные, точно тот, кто пошлепывал в темноте колотушкой, соглашался: «Я дурак. Я дурак. Я дурак».

Наверняка позднего работника приветствовала с черной высоты, с макушки полуоблетевшего дерева, жизнерадостная крякающая ворона. Шухлову с женой удавалось не раз замечать крупную серую ворону, которая одна водилась в этом микрорайоне и почему-то не каркала, а весело крякала, то ли в чем-то уличая людей, то ли поощряя своим дивным кряканьем. И шел ли дождь, снабжая каждый листок на дереве линзой, которая тщилась отразить огромный мир, или рыдал ребенок, подъезжала ли свадебная машина с надувными шарами, оставлявшая на асфальте похожее на силуэт индюка пятно машинного масла, или трогался в дальний путь сопровождаемый хором старушек похоронный автобус, возвращали ль где-нибудь на погруженной в сумерки лоджии влюбленные друг дружке поцелуй, или пожилая тля тащилась в овощной магазин, перебрасывалась ли хохотком соединенная бесчисленными греховными надеждами ватажка девушек, или двигался шатко, ворча и поругиваясь, старый скептик, наполненный пивом и раздражением, — вдруг разносилось оглушительное кряканье вездесущей вороны. Удивительная птица, крякающая птица, душа околотка!

Сейчас же кряканье вечной вороны доходило сверху с трудом, долго бродило в воздухе, прежде чем попасть в какое-то отверстие и снизиться до влажной земли, где били по ковру под октябрьскими деревьями, которые совмещали жизнь лета и осени и стояли наполовину с зелеными, наполовину с желтыми листьями.

Где-то музыкально зазвенела жесть подоконников. Шухлов прислушался и понял: попросился на землю дождь. Шухлов представил, как первые капли нанесли на стекла восклицательные знаки, и тут же, сразу, в одну секунду, началась овация дождя.

Такой же темпераментный ливень однажды в студенческие годы задержал их с женой в самом средоточии единственного в ту пору проспекта — в кафе «Весна», с его высочайшими потолками, исполинскими окнами, несколько узким, но зато длиннейшим залом с мраморными круглыми столиками и изогнутыми подковой нишами с бордовыми плюшевыми диванами, и вот в укромной нише на полумесяце дивана сидели они с женой, с которой снимали проходную комнатку в этом же здании, но высоко над кухней, над музыкой, над публикой, на последнем, шестом этаже; и читали, касаясь друг дружки головами, на плотных, немнущихся страницах журнала «Польша» странный рассказ о совершенно одиноком старике, фаталистически дожидающемся письма хоть от кого-нибудь и получающем вдруг письмо от сектантов с просьбой переписать это письмо и разослать десяти другим близким, — читали горькую притчу об одиночестве, ощущая с тревожным ликованием, как жилка на виске одного из них передает мягкие толчки крови другому нежному челу, и не предчувствуя, что всего лишь через двадцать лет кто-то из них отойдет в одиночество вечного сна, а кто-то останется совершать подвиг одиночества среди живущих. Там, в нишах, отделанных плюшем, они с женой вдохновлялись говором, оживлением, значительными взглядами и репликами завсегдатаев и незнакомцев, и когда через двадцать лет ему пришлось поехать в командировку в город, где и теперь неподалеку от вокзала, разделенные трамвайной линией, стоят невысокие институтские корпуса, и, миновав институтский скверик, оазис студенческой любви, в любую пору оглашаемый соловьиным пощелком поцелуев, выйти проспектом к кафе «Весна», нервно оглянуться, словно догоняет тень жены, и оказаться в том же храмово-высоком зале со странно изменившейся, лишенной ниш, заглаженной строительным камнем стеной, то довелось испытать такое чувство, точно замурованы здесь самые лучшие годы, и он, поняв, что не найдет того, чего ищет, побродил меж столиками, тоже иными, с лакированными квадратами поверхности, и поспешил покинуть остывший приют молодости, и ступил на асфальт, необычайно широкий на этой стороне проспекта и образующий здесь впадинку не впадинку, а пологий спуск, по правую сторону которого знакомое здание подарило знакомую игру стекла огромных витрин, за ними прежде распахивались прилавки с конфетами, бумажный пестрый ковер, переходящий в апофеоз винных бутылок; и Шухлов потянул на себя высокую тяжкую дверь за бессменную медную метровую ручку, оказавшись совсем не там, где бывал раньше и где сходились зимой мужчины в бобровых, осыпанных снежной росой воротниках и у стойки заказывали полстаканчика коньяка или более надежную и приятную смесь коньяка с шампанским, где солидные мужи, тратящие на стаканчик всего минуту жизни, задерживались, если появлялся в окружении молодых красавцев знаменитый трагик с крупным породистым лицом, потрясавший на сцене страстями по королю Лиру, но другое, другое теперь здесь и некого узнавать; и вот Шухлов бросился дальше, уже по взбирающемуся вверх тротуару к ресторану «Неман», полдюжины ступеней вверх, к дубовой двери, дюжина ступеней вниз, опять же в памятный злачный уголок, славившийся бутербродами и водкой, которую цедили маленькими порциями автоматы, да только внизу оказался теперь гардероб и швейцары в черных костюмах с золотистым царским шитьем; и тогда пришлось ринуться вспять, к средоточию былой жизни, к кафе «Весна», и на десять шагов вперед, к перекрестку, который давным-давно назывался «Под часами» и притягивал сюда золотую и нищую молодежь, к перекрестку, где на башенке, на высоте, троица часов с голубым циферблатом убеждала в том, что есть еще время и можно стоять у чугунных цепей, ограждающих проезжую часть, и быть причастным к толпе, к движению, спешке, бурному течению жизни, — да, так вот: хоть все изменилось внутри знакомых зданий, но тот же перекресток «Под часами», и хотя юнцы, собирающиеся здесь, более развязны и насмешливы, к тому же глупы на вид, да все равно под вечными часами с голубым циферблатом собираются в надежде, в надежде, в надежде…

Набег воспоминаний, слагающих оду прошлому, отвлек его от правды, высказанной гостьей с яблочками, лишь на некоторое время, а теперь, когда прошлое оставалось все же там, в далеком городе, под голубым циферблатом, он поражался не тому совпадению, что дочь давно умершего хирурга Короткевича вроде оставалась наследницей деяний отца, секретным комментатором дальнейшей судьбы неудачно оперированного, а тому поражался, что женщина так ловко и так долго таила свои чувства. «Впрочем, — возразил он себе же, — нужна ли была тебе правда? Ты приходил спасаться. Глоток коньяка, поцелуй и так далее. И до свидания!» И лишь теперь, если вспомнить, станет понятно, зачем Евгения каждый раз начинала осторожные расспросы, отсылая его то в детство, в Гомель, то в Минск, в студенческие годы, на танцы, о которых он ни разу не проговорился. Быть может, тот рай молодости, принадлежавший лишь им с женой, более всего вызывал интерес у этой красавицы, покинутой всеми красавцами?

Дождь, оглушивший бурной увертюрой, теперь органно гудел, можно надеяться на его долгий, всенощный гул, а там еще самое мрачное время — конец октября, ранние сумерки, непрестанный хлест струй по облетевшим и уже черным веткам, и далеко до снега, до той поры, когда повсюду на белом снегу пролягут желтые тропки, проложенные пешеходами, и когда сверху, с седьмого этажа, двор с пересекающимися желтыми тропками будет напоминать оборотную сторону конверта.

Нащупав шнур-удлинитель и поискав затвердение выключателя на нем, Шухлов нажал на узкую единственную клавишу выключателя, загорелись две лампочки светильника с бронзовой маской африканского божка, озарили марлевый полог, полный капель, на свету похожих на янтарь. И тут же он понял, что по ошибке включил свет и что хотел вскипятить воды в электрическом чайнике, но выключать свет не стал, а пошел в комнату надеть норвежский свитер толстой вязки, затем пробрался на кухню и, обнаружив здесь Евгению, не удивился. Теперь уж нечему удивляться, если дочь хирурга Короткевича будет вечной свидетельницей всей жизни, если и лучшие годы прежней жизни прошли у нее на виду. Он лишь покосился на дверь, догадываясь, что Евгения не уходила и не возвращалась, а сидела и плакала, размазывая тушь по лицу и вновь обметывая ресницы тушью, и только непонятно, оплакивала ли она свои нынешние признания или те дни, когда он еще ничего не знал и сворачивал в соседний подъезд.

— Боже, да ведь он жил так, словно всегда брезговал людьми! У него даже навсегда залегли презрительные складки у рта! — крикнула она срывающимся голосом, еще полным иголок плача.

— Кто? — невольно поинтересовался Шухлов, поворотивший было опять на лоджию.

— Саша-Коля-Вася-Эдуард! О котором ты… И который за границей… Но ведь ты не дослушал, ты ведь сразу на лоджию, для тебя лоджия остров, куда не ступит чужая нога. А я тебе хотела признаться. Да-да! Пусть признается потрепанная старушка! — И она, вскинув голову, вновь стала хорошеть, но уже не от гнева, а от стыда, пожалуй. — Так вот. Сначала я и в самом деле из сочувствия, а потом… Потом все дни словно начинались для меня с вечера! И даже табачный перегар, даже запах вина от тебя — все стало любимым…

— Знаешь, — прервал он, ни в грош не ставя ее признания, — я сейчас вспоминал прошлое. Лоджия — это не остров, а скорее лодка, на которой гребешь в прошлое. Я почему-то старался забыть прошлое, а теперь вижу, что только оно и ценно. Очень, о-очень ценно!

И он повернул опять на лоджию, где марлевый полос был унизан не то желтоватыми каплями, не то мальками, точно невод, полный мелкого улова, и отсюда услышал чмокающий звук дверной защелки. Гостья ушла, понял он, и если она даже навсегда ушла, то это не большая беда, потому что самое непоправимое случилось три года назад, когда разбилась жена.

Жена, мечтавшая об автомобиле, взяла машину напрокат на тот срок отпуска, ради которого, кажется, и живешь весь год, и у нее уже началась свободная от службы жизнь, а у него оставалось еще несколько дней до отпуска, он как бы крал эти несколько дней из сакраментального отпускного времени жены, и жена одна разъезжала по Москве, закупая мясные консервы, как вдруг в один из таких дней звонок из реанимационного отделения — и он, словно впав в краткий транс, помчался к приятелю Кузнечику, опасаясь оказаться дома, хотя не дома, а в реанимационном отделении лежало то, что еще утром было его женой, всегда ласковой и слегка насмешливой, с постоянными припухлинками под глазами от частых улыбок; и он бросился к тщедушному Кузнечику и разрыдался, а Кузнечик, моложавый и болезненный, прозванный так за свои постоянные советы принимать в критическую минуту жизни позу йогов, позу кузнечика — ложиться животом на пол, отводить руки назад и слегка приподнимать над полом носки ног, — Кузнечик принял его за пьяного и, посмеиваясь, стал предлагать кофе, чай, кефир, лимонад, а затем, когда Шухлов отстранился и глянул глазами, которым было больно смотреть, будто они вдруг наполнились колотым стеклом, на кроткого приятеля, раскосые серые глаза приятеля точно приняли долю его безумства, и Шухлов, с трудом успокаиваясь, чтобы лучше видеть безумные глаза приятеля и не дать ему окончательно помешаться, принялся трясти Кузнечика, возвращая к здравому рассудку; а затем оба просидели полночи в украшенной деревянными поделками однокомнатной квартире Кузнечика, и каждый опасался за здоровье другого, и Кузнечик то и дело снимал очки с широкими дужками, в которые был вмонтирован слуховой аппарат, и продолжал какие-то бредни о загробной жизни, о потустороннем, о бессмертии души, и когда отказывали, давая зуммер, аккумуляторы слухового аппарата Кузнечика — Шухлову мерещилось, что это трещит от перенапряжения голова приятеля. Собрать бы в ту ночь хоть всех приятелей по всей Москве — и чем бы они утешили? Собрать бы в ту ночь всех философов мира — Канта, Кьеркегора, Шопенгауэра, Гегеля — на воображаемый совет мудрецов и сказать: вот человек убивается по другому человеку, по своей судьбе, теряет волю, жизнь для него теперь не жизнь, — и чем вы спасете его, какое слово из всех ваших слов падет в его душу истиной? Личная воля, свобода выбора, покорность судьбе? Вы оброните бездну мудрых слов, но вы ничем не поможете ему, потому что бесполезны все философские категории, когда у человека горе.

Как ни стенал дождь, трель телефона проникла все же на лоджию и выманила Шухлова, и когда он услышал в трубке необычайно громкий и восторженный голос сына, то понял, что сын расцелован нахальной девчонкой и готов весь мир предать за вечерние поцелуи, а еще понял, что сын в минуту радости остро пожалел своего отца. Представляя телефонную будку, всю запотевшую изнутри от дыхания кричащего Виталия и притаившейся Жени, представляя этот неподвижный ковчег, залитый снаружи водой и неряшливо оклеенный крупными листьями, ковчег счастливых детей, Шухлов почувствовал желание разговаривать с сыном долго, словно они расстались и живут в разных городах, и он понес телефон с тянущимся за ним шнуром на лоджию, приговаривая по дороге:

— Сейчас, сейчас. Не вешай трубку! Сейчас, сейчас. Ну вот я и на лоджии. Ты мне скажи: как ты?

— А ты как? — вопил Виталий. — Ты как, Шухлов?

— Очень! О-очень! — только и сказал он и отнес трубку в сторону, не выпуская ее из руки и слушая на расстоянии ликующий тенор сына, которого скоро обманут.

Рокотал в трубке голос юнца, а когда голос смолкал, слышно было, как рокочет дождь, а потом стали заикаться гудки отбоя, и Шухлов вспомнил о той, которая заставила его как бы покинуть свой дом и выйти на лоджию, на этот асфальтированный островок, в эту лодку, плывущую сквозь дождь, и которая тоже покинула тихий дом. Боже мой, да ведь это дочь хирурга Короткевича, ниточка из прошлого, из далекого и проклятого прошлого, поводок, на котором он столько лет ходил неизвестно ради чего, и так легко разорвать поводок теперь, когда она сама ушла, и забыть чужой подъезд, затверженный номер телефона, щелкающий говорок, пушистые кофточки. Все то, что длилось всю жизнь, что было камнем на ноге, что вдруг заставило вновь почувствовать, как саднит рана детства теперь, когда надо больше думать о юности сына, о звонкоголосом своем Виталии, — все это летит прочь из дома, в чужой подъезд, и ты наконец свободен от той, что явилась жить свидетельницей твоего вечера, и ты должен мужественно приветствовать свой пятый десяток. Воля, и никаких связей с далеким огорчительным утром, и дверь закрылась, и поводок ускользнул, и нить порвана, и квиты, квиты со всеми — с хирургом Короткевичем, с дочерью хирурга. Теперь торжествовать бы и дышать на полную грудь, считать праздником этот вечер, когда где-то там, на водах двора, в будочке с затуманившимися стеклами, в устойчивом ковчеге, плывет, плывет и все не может добраться до дома сын, но Шухлов почему-то вслепую то набирал затверженный номер телефона, то клал трубку в пластмассовое гнездо, и мысль его бродила в неведомых доселе глубинах, опять связуя детство и сорокалетье, утро и вечер, прошлое и нынешнее. Для кого-нибудь из слабых очень удачным показался бы разрыв, легкий разрыв без скандала, излишних восклицаний и оскорблений, окончательный разрыв, знаменующий победу над обстоятельствами. А он утверждался в мысли: если обстоятельства свели его жить в одном доме с дочерью Короткевича, чью фамилию он не может произносить без гнева даже теперь, то суждено дочери Короткевича не только быть свидетельницей его жизни, а жить рядом с ним с долгим, вечным сознанием вины, — и это будет его победа, длящаяся многие годы, может быть.

От быстро набрал семь цифр — хорошо отрепетированный номер телефона.

— Ты дома, — подтвердил он, едва услышав щелкающий говорок. — Оказывается, мы земляки, я теперь лишь узнал, и я очень, о-очень удивлен.

— О чем ты? Я давно живу так, словно мы всегда с тобой в одном городе… Да и сколько раз напоминала, а ты смотрел прищурившись — и мне казалось, что тебе давно уже известно, я же столько раз напоминала! А сейчас… что такое меж нами происходит? Боже, я сижу и реву. Но пойми: если я сначала из сочувствия, то потом… Да, вот я сижу и реву, каждая слеза с копейку, и неужели все это ничего не стоит, а ценно для тебя только твое?

— Из сочувствия, из сочувствия! — подхватил он с раздражением. — А если не сочувствовать, а сострадать? Я все же недаром вспомнил все мужские имена… Мужчины улетали или собирались улетать и учили тебя поэтому соучаствовать в радости. Но в моем доме она не водится, в моем доме другое…

— Нет, ты и теперь не дослушал меня, ты не умеешь слушать, и я тебе все скажу сама, ты пусти меня, я только на порог, только скажу… Пустишь?

И не успел он ответить, как в трубке послышалась тахикардия гудков отбоя.

Вот и ходит она по пятам, подумал он, ходит не первый год жизни и не первый спелый день осени, ходит да ходит, и не надо карать ее состраданием, а надо приручать ее, — да, именно тем, что она ходит по пятам, воспользоваться, и приручить, и пустить на порог.

Всего минута прошла, минута, в которую его воля училась тому, как перебороть обстоятельства, а уж панический звонок в дверь, уж беглянка стоит за дверью и давит на кнопку звонка, забывая обо всем на свете и посылая в дом тревожный непрерывный сигнал.

Но когда он открыл дверь и увидел возбужденного, вымокшего, со слипшимися волосами, незрячего от радости сына, когда различил приколотый к грубой пластмассовой пуговице его куртки многоугольный спелый кленовый лист, когда присмотрелся внимательнее к подурневшему в эти мгновения бледному его лицу с запекшейся от неумелого бритья микроскопической кровяной росой и вспомнил, что сын уже не впервые берет в руки его старый, неизменный бритвенный снарядик и помазок с отклеившейся кисточкой из порыжевшей, посекшейся и местами даже седой от времени щетины, когда услышал, как сын, должно быть не прислушиваясь к собственным словам, упоительно твердит о том, как он любит проливные дожди, осень, ненастье, — то понял, что сын уже не принадлежит ни ему, ни этому дому, ни их мужскому содружеству, что размежеваны они первой радостью сына, которая станет первым разочарованием. Когда ты будешь потрясен теми словами, которые приготовит для тебя твоя немытая королевна, то вернешься опять в свой тихий дом и опять наладится наш мужской союз, а пока грей руки на плечах рослой девочки и не знай, что еще ждет тебя вероломство, что твоя единственная девочка, краса и позор двора, не одного влюбившегося в нее расцелует, научит ласкам и упорхнет, а потом ее выбор падет на самого заурядного, глупого и сильного, и к тридцати она растолстеет и будет вечерами, сидя у телевизора, совершать множество нервных движений: почешется, приложит ручку ко рту, скрадывая ложный зевок, попытается откусить заусенец на пальце, потрет ладошки одна об одну, проверит на ощупь форму ногтей.

И вот, глядя на сына, который был сейчас дома и все же отсутствовал, плыл в остекленном ковчеге по водным пространствам двора, Шухлов молча расставался с ним, хотя сын был дома и топтался, оставляя влажный круг в тесной прихожей. Сына уже не было, не было, и нервной заплаканной беглянки еще не было, и чувствовал Шухлов себя так, как три года назад, в самые мрачные времени, когда еще надо было привыкать к одиночеству, ко всему.

Но лоджия ждала, как вечная лодка, причаленная к дому, и оттуда, из распахнутой двери, ведущей на лоджию, по-осеннему пахло клеенкой и дождем, и едва он ступил на освещенную лоджию, то увидел марлевый полог, как бы полный янтаря, и включил электрический чайник и стал дожидаться стона закипающей воды, того стона, который впадает в алюминиевое горло и звучит тихой фанфарой.

Третий мраморный лев

© Издательство «Советский писатель», «Трава окраин», 1981.

Ничто не утешало его в Феодосии: ни хлеб, ни вода, ни воздух. Ничто не вызывало у него восторга и здесь, где когда-то блаженствовали, предвидя скорую вечность, древние греки, и Гвоздь ел без аппетита курортные щи, смотрел тупо на морскую воду, не пьянел от крымского воздуха, и чем правдоподобнее была иллюзия рая, чем стремительнее бесились люди и заболевали от частых приливов счастья, от режимного хлеба, йодистой воды и воздуха, взрывающего альвеолы, тем угрюмее становился он, потому что беспечную жизнь считал недостойной человека и находил возвышающей лишь ту, когда свершается каждодневный подвиг мелких забот: нестись за насущным хлебом в булочную, таскать оловянную воду из колонки, членить сизые чурбаны на морозном воздухе, склеивающем ноздри. Он и в своем любимом городке Жучице с раздражением отмечал, как год от года падает острота борьбы за маленькие добычи дня и возрастает странная гонка за крупными добычами, люди в этом шальном состязании становились неузнаваемы, он уже боялся за жену и детей, и жена, хорошеющая с каждым летом, и двое томных гривастых сыновей представлялись ему заразившимися праздностью и леностью, и он, лихорадочно собираясь в крымский санаторий, мрачно торжествовал, воображая, как жена и сыновья будут месяц пропадать без него, родного раба, родного слуги, и как души их затоскуют по нему, и проснутся в любви к нему, и наполнятся благодарностью, и исполнятся сочувствия к нему, столько лет живущему в поту. Как тяжела семейная ноша? Как вам легко без главного раба? И как вы всей фамилией противостоите череде бесконечных дел? Отвечая вздохом на свои же вопросы, Гвоздь понимал, что краткий его визит в рай может и не привести к упадку весь дом, и готов был накликать на себя какой-то временный недуг, когда там, в стерильном жучицком доме, в деревянных хоромах с показной мебелью и обильными запасами провианта, жена будет спать у него в ногах, а сыновья ходить исхудавшими и запущенными по нежнейшему покрову свалявшейся в дымчатый пух пыли, — и вот тут-то все откроют, что ценен не столько каждый день жизни в роскошном логове, сколько тот единственный человек, который был оплотом семейного благополучия, трудолюбивым царем в семье…

А жизнь в Феодосии была, конечно, наградой за пот, и ночлег в былом дворце греческого патриция нес приятные аллегорические сны, и курортный хлеб, черноморская вода, крымский воздух могли и Гвоздя превратить в философствующего лентяя, если бы не его горячая убежденность в том, что каждый день должен проходить под знаком трудностей.

— А все же покинул я своих! Так сказать, на произвол судьбы… — воскликнул Гвоздь, обращаясь к обретенному на юге приятелю Шапошникову и тут же мысленно пугаясь за беспомощное свое семейство и горемычно, по-бабьи, всплескивая руками. — Это же надо, чтоб свои не ценили! Попреки да попреки… И что плохо, не по-ихнему одет, в одном и том же костюме, и что вечернюю школу бросил… Господи, они меня даже попрекают тем, что я уже лысый! А куда ж лысому учиться? Да и не в учебе дело! Я так понимаю жизнь, так ценю ее, так дорожу ею, так сочувствую каждому, кто не устроился, хоть и ученый! А меня будто не замечают, мои мысли им не нужны… Более того! Я стал понимать, что меня даже стесняются. Нет, не дома. Дома они со мной разговаривают, хоть и не с большой охотой. А вот на людях, в кино… Ну, когда я это заметил, то мне и жить не захотелось. Вот скажи, не разорвется сердце, если поймешь, что тебя стесняются твои же? Если ты сам безродный, потерял в войну отца и мамку, а потом ты вырос и сам стал батькой и так дорожишь тем, что уже не один на земле, а тебя твои же сторонятся? Я бы, конечно, не перенес этого, если бы не понимал, что они моей одежки, которая не по моде, стесняются. Быть же не может, чтоб свои на глазах отделялись от тебя! Но это из-за одежки, это, не иначе, из-за костюма… И все равно обидно. И я так долго носил в себе их попреки, а потом взял и покинул всех! Так сказать, на произвол судьбы… На произвол судьбы — вот как!

Пот сотами выступил у него на лбу, единственная прядь жидких русых волос приподнялась и встала торчмя как бы от ужаса, хотя это бриз оживил ее, и Гвоздь, поймав в воздухе над собой трепетное крыло, уложил шалящую прядь поперек теплого черепа и с некоторым опасением взглянул на курортного приятеля, готовясь к оправданиям, к новым монологам, если Шапошников сочтет его жестоким.

Когда мы, мужчины, уезжаем в командировку или в отпуск, то охотно ищем мужского общества, легко для наших зрелых лет находим отзывчивого говоруна и под рюмку или просто под настроение освещаем такие пропасти своей души, которые тщательно скрываем от лучших друзей, даже от друзей детства. А Шапошников сразу показался верным человеком, и эти его широкие и плоские губы гурмана, эти изогнутые, как сабли, морщины на сухих щеках, эти вечно прищуренные глаза цвета железа выдавали сложную судьбу, отмеченную происками женщин и изобретательностью нищеты, капризами удачи и непоследовательной географией жительства. Впрочем, о многом Шапошников намекнул сам в те минуты откровения, когда душа ищет душу, и Гвоздь обнаружил пунктир его жизни таким: детство он прожил в страхе за жизнь, за детство, юность разменял на скудный хлеб, молодость пропил, а в зрелые лета стал коллекционером радостей. Что ж, иным праведникам мы никогда не доверимся, а вот таких, у которых за плечами снизка житейских ошибок, охотно видим своими покровителями.

— Кого же ты покинул, слепой человек? — раздумчиво и как бы у самого себя спросил Шапошников. — Своих детей? В своем же городе? Да здесь они, здесь! — И пальцем он повторил на его линялой тенниске приблизительные очертания сердца.

В самом деле! Куда уедешь от тех, которые стесняются тебя, но остаются твоими кровинками, начавшими извечный путь от колыбели в туманное и навсегда неведомое для тебя дальнейшее будущее, — куда уедешь от сыновей, если и на юге слышишь их грубеющие голоса, если в твои южные сны все равно входят они, упрямцы и спорщики?

— Вот Мишке, старшему, скоро шестнадцать. Он у меня и атлет, и на рояле стучит, ему скоро шестнадцать, паспорт получать… Может, известным человеком вырастет, а фамилия у нас юмористическая, скорее на кличку похожа. Ну, это я Колька Гвоздь, человек простой, а вот если Мишка выбьется в люди? Может, подправить фамилию, чтоб он был, скажем, Гвоздев хотя бы, а не Гвоздь? — окрыленный мечтою о славе сыновей, зачастил он, тут же понимая, что вовсе не облагороженная фамилия будет метить в жизни сыновей, а некий семейный знак, дарованный природой.

Может быть, Шапошников научился молчанием скрадывать чужую глупость или каждую минуту жил здесь, на древнем берегу, размышлениями о вечной красоте, о голубой черепице моря, остававшегося таким же, как век или тысячелетие назад; он как бы отвернулся от всего, что лежало за спиной, и смотрел туда, где море небесного цвета и небесное море смыкались и образовывали обманчивую грань, за которой кончается мироздание.

— Мы с тобой выкатились из золы военного костра, как две обгоревшие картофелинки, — наконец вернулся оттуда, где край земного моря, Шапошников. — И обрадовались, что нас не проглотила война. А того не знали, что долго нам катиться по земле и все никак не вылезти из черной кожуры. А когда прикатились сюда, то спохватились, что пора остановиться, отряхнуться от той золы и погреться на этой земле. Господи, как же мы пропустили самые теплые денечки своей жизни! И поверь, Коля, я только в сорок понял, каким должно быть мое детство. Кругом няньки, официантки, медсестры — ну, будто множество мамок устроили для меня спектакль о моем детстве, которого я таким и не знал. Прочь, Коля, нашу черную кожуру, встань да отряхнись от золы! И если ты способен забыть о том, что ты лысый и многодетный, то мы сейчас — в гости к божественным женщинам, которые умеют жить легко, не замечая мусора, окружающего нас!

И он тронул вдоль по набережной, прочь от восточного дворца, гордо вскинув голову и придавая достоинство своему поношенному лицу.

А Гвоздь, воодушевленный метафорической дерзкой речью приятеля, припустился за ним, ощущая в одном из брючных карманов вес бумажника, полного крупных денег, гарантировавших удовольствия, широту желаний, безбрежность щедрых трат.

Пойдем, пойдем по Феодосии! Слева море, Феодосийский залив, тасующий волны, пляж, вокзал и порт, справа — бесчисленные улочки, впадающие в луку набережной, где особняки кричали о роскоши прошлого века и где все ценности Феодосии оказались сосредоточенными лишь в двух строениях: немного в стороне от набережной в причудливом домике, несколько напоминающем огромную капитанскую каюту, в домике, в котором жил нищий мрачный создатель волшебных повестей, и в эпицентре набережной в палаццо, в котором творил и оставил навсегда полотна знаменитый художник-маринист. И поскольку хранились в палаццо известные полотна, то как бы охраняли его установленные на вершковые постаментики два серых мраморных льва, изготовленные еще древними людьми, а убогую каюту писателя не сторожил никто. Господи, всюду здесь, где веет ветер с моря, с запредельной дали и словно из тех, до новой эры, времен, все напоминает о вечности: эти прочные львы с зализанными тысячелетиями и оттого лишенными ноздрей и носового бугорка мордами, эта уцелевшая и точно побитая оспой башня Константина и море, море. И какие мелкие страсти должны одолевать нас и здесь, на берегу вечного моря, если все проходит и торжествует лишь мрамор, лишь камень? И Гвоздь, обретая эту истину, на ходу оглянулся, словно захотел запомнить Феодосию, и в глаза моментальными снимками бросился город в июньском великолепии: вдающаяся в крымскую сушу тетива набережной, бессмертные мраморные львы, ресторан «Одиссей», где вино дарует возможность путешествия во времени, осененные акациями сановитые театральные тумбы с афишами, зазывающими на концерт ансамбля поющих ничтожеств, и похожие на огромные фонари из прозрачного стекла газетные киоски, где цветные изображения Крыма представляли курортный полуостров более волшебным, чем он был в реальности. По привычке Гвоздь задерживался на мгновение у киосков, чьи стеклянные грани были расцвечены открытками, соперничающими с обыденностью, и не решался брать открытки с немыслимо яркими видами юга, а скромных пейзажей не попадалось, и он понимал, что нежно-тревожные строки, адресованные домой, остается писать на отрываемых в большом блокноте листах из толстой бумаги с замурованными в нее опилками.

Как прозорлив тертый Шапошников! Вот идешь почти райскими тропками в гости к феодосийским женщинам, вот уже и серые врата рая, за которыми скучают южные женщины, а в мыслях все та же Жучица, все тот же дом, и жена, и строптивые сыновья, — как будто и в самом деле здесь жена и сыновья, здесь, а не в обетованной Жучице!

Конечно же, он не хотел знакомства с развязными южанками и надеялся, что они, божественные, по определению Шапошникова, окажутся чинящимися дамами и что можно будет, исчерпав в разговоре круг волнующих тем, еще до сумерек прервать легкую беседу и отправиться ночевать в свой дворец.

Да вот едва предстали перед ним три красавицы, какой тут же застыл со стеснительной улыбкой под абрикосовым деревцом, и даже упавший с дерева сам по себе и угодивший в кармашек его тенниски перезревший абрикос не смог обнаружить в нем способности двигаться, волноваться, опасаться абрикосового града; он столбенел с рапидной улыбкой на лице, догадываясь, что перед ним не только красавицы, но и ворожеи.

Только сначала, конечно, перед ним оказались выложенные из серого камня в виде узенькой арки врата рая с гофрированной пластмассовой калиткой.

Затем рай начался густым цветником, почти непроходимыми дебрями гладиолусов, чьи цветы напоминали старинные граммофоны, или какие-то бархатистые раструбы, или какие-то чашки для крымского воздуха, и все это пиршество живых красок, розовых, алых, кумачовых, свекольных, фиолетовых и даже фиолетово-черных гладиолусов переходило в ботаническое богатство раскинувшегося на холмиках сада, способного в любой месяц лета наполнить подставленные ладони плодами и ягодами: черешней, абрикосами, кизилом, алычой, айвой.

Затем на твердую, бетонированную зноем белесую дорожку ступила дивная птица с атласистыми переливающимися перьями — пламенный петух, который отвернул на сторону апоплексически-кровяной гребень и посмотрел гранатовым зраком.

И вот из маленького, игрушечного каменного домика с мезонином вышли три очаровательные женщины, и Гвоздь замер при виде прекрасной троицы, и терракотовый абрикос, угодивший в оттопыренный кармашек тенниски, не пробудил его. Кажется, и Шапошников, уже знакомый с этими богинями, тоже стоял завороженный, и у Гвоздя мелькнуло в мыслях, что вот двое пилигримов, долго бродивших по свету в поисках блага и каждодневного хлеба, наконец оказались на краю земли, на полуострове, на взморье, в Феодосии, и дальше некуда идти, а можно только плыть, и сейчас откроется им истина.

Долгим ли было это мгновение? Вся жизнь прошла среди людей, огрубленных войной, работой, противостоянием нищете, а также среди тех сытых морд, которые гордились своим умением оставаться в выигрыше даже в самые гиблые для всех годы, и он, привыкнув к завистливому, хитрому или злобному выражению лиц, к опасному огоньку в глазах, к нелепым, глупым разговорам, заставлял себя вовремя отворачиваться от таких лиц или скользить по ним бесстрастным взглядом, зная навсегда, что мир таков и люди таковы, а вот теперь, когда явились перед ним тонколицые смуглые и необычайно одухотворенные южанки, для него словно началась еще одна жизнь, параллельная той, прежней, жизнь, в которой дышали уже прекрасные, ничем не порабощенные люди, — и, значит, очень долгим оказалось это мгновение приятного потрясения. Такими независимыми выглядели три прелестницы, столько ума было в больших черных глазах каждой из них, такая царственная осанка поражала в них, что хотелось верить: веками благородные крови придавали едва заметную смуглость их лицам с правильными и броскими чертами, наделяли грациозностью этих женщин, сохраняя чеканное совершенство древней породы. И хотя у него самого в Жучице оставалась краля жена, да только теперь он мог уловить разницу между шедевром природы и обычной красотой.

Налюбовавшись смуглянками, он отметил гармоническую несхожесть в их возрасте, точно стояли перед ним бабушка, ее дочь и ее взрослая внучка. И вдруг оказалось, что они и в самом деле родственницы: бабушка, ее дочь и ее взрослая внучка. Вдобавок у всех трех, как фамильный пароль, было одно и то же имя: Елена. Они трижды отсалютовали пилигримам: Елена, Елена, Елена! Еленой Георгиевной назвалась пожилая женщина, чья сухая ладонь оказалась столь тепла, будто женщина весь день собирала, повернув ладонь к солнцу, лучи. Еленой Владиславовной представилась богиня средних лет. И Еленой Дмитриевной звонко, точно опорожнив перед этим бокал росы и увлажнив гортань, отрекомендовалась юная красотка в брючках и короткой блузе, составлявших определенно пляжный или просто летний, черноморский ансамбль.

Все это походило на миф, и Гвоздь, охотно принимая сказку, определил звонко-сочный голос младшей Елены так поэтично: словно опорожнила она перед их приходом бокал росы…

Правда, он не сразу догадался, почему столь близкие родственницы наречены одним и тем же именем, а потом, обнаружив, что все три похожи обликом и статью, несмотря на поправки возраста, понял: три Елены — это не бабушка, ее дочь и ее взрослая внучка, а одна и та же женщина в разную пору жизни — в молодости, в зрелые года и на склоне лет. И это его открытие подкрепляло миф.

— А вы из Жучицы? — подсказали ему испытанное начало разговора.

— Вы тоже? — обрадовался он. — Нет, я понимаю: Шапошников сказал… Но мало ли что могло быть? В войну, например, или так, курортники какие-то из Жучицы жили у вас?

Ему не ответили, загадочно промолчали, как и следует иногда по ходу действия в любом мифе, и он сначала подумал, что это обстоятельство разъяснится позже, но потом, уже бессонной ночью, вспоминая свои первые пылкие слова, произнесенные на дорожке домашнего ботанического сада феодосиек, он еще раз припомнит, как три представительницы клана отвели от него свои умные глаза, словно в один миг отгадали, кто он и как жил… Правда, он насторожился и едва не выпалил заветные слова о том, что горемык тоже надо ценить, что не всем удается жить вечным курортником и что нельзя отворачиваться от тех, кто всю молодость отбивался от нищеты, но старшая богиня, Елена Георгиевна, моментально уловила его скрытое негодование, прикоснулась к его руке горячей своей ручкой, словно даря заряд солнечной энергии и возразила, наверняка желая превратить себя, дочь и внучку в самых земных женщин:

— Мы тоже трудимся с малых лет. Ведь не боги помогают нам возделывать эту землю. Елена Владиславовна преподает ботанику в школе, она же наш главный домашний садовод и земледелец. А мы с Лелечкой — рабочие пчелы. Сейчас мы вмиг соберем дары Таврии!

И женщины устремились в небольшой густой всхолмленный сад.

Гвоздь мечтательно загляделся на них, размышляя о словах старшей, словах, которые должны были бы сблизить залетных северян и оседлых южанок, но все-таки уличали мудрую женщину в том, что она разгадала сразу, кто перед нею, как он жил прежде и как мало видел. И пусть! Пусть эти избранницы жизни полагают, что он пуст душой и карманом, а он для них все же инкогнито из Жучицы: душа полна смутой и неприятием сладкой жизни, а карманы тоже полны, потому что он взял в Крым большие деньги, надеясь дать почувствовать своей крале и заносчивым сыновьям цену каждой копейки…

А в саду южанки затеяли какую-то игру: то ли собирали земные дары, всякие съедобные корешки и ягоды, то ли прятались за бугорками сада или в таких же маленьких ложбинках сада, чтобы появиться на виду и вновь исчезнуть.

Гвоздь и Шапошников переглянулись со значением, принимая эту игру, этот феодосийский сад, этот мир, где все необычно и полно фантастики, и вот уже оба оказались на бугорках причудливого сада, Гвоздь взялся за ствол абрикосового деревца, избыток радости даровал силу, с которой он так потряс дерево, что весь урожай рухнул наземь, и стало очевидно, что больше в этом году не придется здесь околачивать абрикосы.

И охапку пастернака с точеными и будто сплюснутыми клубнями, и гофрированные помидоры, увенчанные черенками, отъединенными от алой кожи помидоров зелеными звездочками, и пуд оранжевых абрикосов с кровавыми родинками внесли на веранду, где воздух был так же нежен и тепел, как в саду, и откуда сад, цветник, черепичные крыши соседних домов просматривались еще шире, как будто с какого-то возвышения. Пока таврические клубни и плоды приобретали под струей воды кричащий цвет спелости, Гвоздь попытался было побежать за пенистым вином. Ему запретили. Он пригрозил увезти всех в такси и долго кружить по полуострову — ему возразили, что лучше Феодосии нет уголка в Таврии.

А когда съедобные травки, корешки и плоды образовали на столе островки, появился и некий древний сосуд, знакомый по изображениям в школьных учебниках, и Гвоздь любовался керамическим шедевром, гадая, то ли это старинная амфора, то ли стилизованная.

Шапошникова попросили налить вино из амфоры, он взглядом поискал ручку, за которую можно поднять все литры вина в сосуде, и даже пальцем нарисовал в воздухе эту ручку в виде вопросительного знака, а затем все же взялся за узкое, лилейное горлышко амфоры.

— Из чего же будем пить? — спохватилась Елена Георгиевна.

— Из гладиолусов! — нашелся Шапошников, истинный поэт.

И начался удивительный пир. Прежде, бывая в низких домах Жучицы, попадая в мещанские застолья, Гвоздь поражался тому, как наряженные женщины, привлекательные поначалу, очень быстро становились неинтересны, потому что произносили рутинные тосты, хохотали утробно, плясали с какими-то скоромными ужимками и откровенно делились глупостями, которые должны были свидетельствовать о нравственности и здравом смысле этих пирующих дам, а вот теперь, когда три Елены скромно царили за фамильным столом, дарили пилигримов улыбкой и осторожным, нежным словом, казалось ему, что очутился он средь особенных женщин, принадлежащих к какому-то редкостному племени человечества, задержавшемуся только здесь, на краешке таврической земли, и он жалел о том, что скороспело похвастался своим захолустьем, и беспокоился, как бы они не вспомнили, откуда он, не стали бы расспрашивать о нравах сограждан и не догадались бы, в каких компаниях ему приходилось коротать вечера. Впрочем, ведь они еще ранее догадались, едва он сделал географическое открытие, они даже смутились, точно поняли, кто он, откуда и как жил! А теперь, следя за всеми троими, легко менявшимися ролями, будто им всем была к лицу молодость, он поражался, как умеют они с полуслова понять суть или видеть каждый жест или только готовность к жесту тоже моментально, даже не фиксируя взгляда, и как все чувствуют главное лишь по одной начальной интонации, по этому голосу души, и как удерживают в руках незримую нить, соединившую всех за широким столом. А дома! А дома, там, в далекой обетованной Жучице, в компаниях, в застольях или просто на улице, едва остановишься покурить, все твои соседи и сограждане тянут из тебя душу, лезут в нее корявыми пальцами, увенчанными броней тусклых ногтей, пытают взглядом, без стыда расспрашивают, точно заучивая наизусть готовый слушок, — и как все это настраивало порой не только против них, а против всех людей! Теперь же, очарованный иной, изящной манерой обращения, он то и дело, подавляя восторг, уныло напоминал себе: «А дома…» И стоило одной из трех Елен обронить приятное слово, делающее и его причастным к этому слову или суждению, как он опять посылал упрек всей Жучице: «А дома…» Более того! Чем успешнее сближала, соединяла северян и южанок амфора, тысячелетиями, может быть, хранившая вино для пиров, застолий, дружбы людей, тем решительнее убеждал он себя, что вот такими совершенными и должны стать все женщины, и тем острее виделось все дурное в жене, в крале, которую он всегда любил. Пожалуй, если бы три Елены оказались неженками юга, баловнями судьбы, то он твердо сказал бы себе, что жена хоть и невнимательна к нему, а все же героиня в сравнении с феодосийками, потому что полжизни терпела нищету и знает, знает сладкий вкус пустого хлеба, тающего во рту и долго отдающего кислинкой и ароматом горелой корки. Но из неполных, нарочито оборванных фраз Елен, дающих возможность вообразить беду, идущую годами от одной Елены к другой, он составлял картину их одиночества, стойкого одиночества с улыбкой, и содрогался, представляя, как не могла даже похоронить своего мужа Елена Георгиевна, потому что офицеру флота на войне стало сырой землей все Черное море, и как не могла проститься с мужем Елена Владиславовна, потому что ее альпинист остался в горах, в тех горах, которые так и будут выситься над ним, и как на феодосийском перроне то ли потеряла, то ли похоронила любимого Елена Дмитриевна, потому что он уже три года как умчал, заманив ее улыбку в зеленый московский поезд, — и она словно тоже овдовела, еще не став женой. Три Елены, три вдовы! И кому-то из них быть капитаном этого дома, а кому-то — главным садоводом, и каждой из них глядеться в другую, как в зеркало, и каждой уметь подавлять недостойные вздохи, потому что ведь у каждой в этом мире — неотысканная могила мужа.

Он жил вторую половину жизни, жил, мрачнея с годами оттого, что время ушло на драку за насущное, за скверную пищу и за тесовую крышу над собой, которая переживет его, но временами гордился своим уделом и житейской ношей, а теперь постигал, что у других тоже свой крест и что они никогда не надломятся, неся его.

Волосы у всех трех были черные и гладкие, разделенные стародворянским пробором, и карие глаза одинакового разреза, и узкие лица, и только младшая, Елена Дмитриевна, Лелечка, оказалась полнее своей матери и бабушки, так что можно было подумать: все они, в течение долгих лет меняясь ролями, по недосмотру позволили самой младшей несколько располнеть. Эта изящная полнота была знаком здоровья жизнерадостной Лелечки, которая и за столом, среди случайных гостей, оставалась жить интересами своего дела или пыталась посвятить гостей в жизнь юных натуралистов — большого отряда феодосийских детей, под ее руководством пытавшихся открывать море каждый день.

— И вот мы выходим на фелюгах в море, — продолжала Лелечка детективную быль. — Ставим парус, или гребем, или заводим мотор… И удочками ловим. Охотимся на опасных рыб, это наша главная тема лета: опасные рыбы…

— Опасные рыбы? — переспросил Гвоздь, желая осложнить рассказываемую Лелечкой историю.

— Опасные рыбы, — внимательно посмотрела Лелечка и принялась перечислять подводных гадов: — Морская собачка, морской ерш, морской звездочет, морской дракон, морской кот, морская лисица, морской конек, морская игла…

А он, подпадая под магию слов и представляя маленьких охотников за гадами, сложивших весла в корыте фелюги, попытался волей воображения перенести в эту же черноморскую фелюгу и своих сыновей и вдруг увидел, как они лениво переглянулись и впали в скуку. Уж очень талантливо умели скучать сыновья! Начинался ли упоительный сезон зноя, купаний и походов, наполнялся ли бак мотороллера ароматным бензином, вспыхивала ли в августе повальная грибная эпидемия, когда вся Жучица неслась с ведрами в леса, — всегда глаза сыновей были налиты сытостью, безразличием, словно эти юнцы давно объелись жизнью. И когда он, отец, временами мрачно размышлял, какое же довольство или внезапное бедствие сможет потрясти сыновей, то приходил к выводу, что только бедствие пробудит их души, а не избыток счастливых возможностей, и вдруг вспоминал, какое манерное имя у младшего, и сетовал на себя за то, что уступил жене и позволил, в своей слепой отцовской радости, назвать младшего Арнольдом. Как будто иностранец завелся в семье! И если с Мишкой Гвоздем еще можно было договориться по-русски, уплатив очередной рубль за очередную услугу, то Арнольд Гвоздь по-своему откликался на его просьбы и, поднимая серые глазки, вопрошал по-английски, сбивал столку знанием английского. Стоило услышать холодный тон маленького джентльмена, вопрошавшего на европейском языке, как тут же становилось понятно, что с этим господином не договоришься, и он, отец, ронял тоже на иностранном что-нибудь из бедного запаса остававшихся в памяти еще с войны немецких слов и отправлялся сам в сарай или в булочную, несколько гордясь тем, что Арнольд легко схватывает науку, и когда оборачивался, улыбаясь и надеясь на международный язык улыбки, то ловил строгий взгляд корректного Арнольда, не мирившегося с фамильярностью.

Нет, никак не удавалось представить сыновей на фелюге, средь натуралистов, средь занятых делом в летнюю пору исследователей моря!

И тогда он попытался, тоже в воображении, поместить за столом свою жену, и тотчас же всполошился, поняв, что его краля будет выглядеть слишком бесцеремонной и что три хозяйки оробеют перед напористой гостьей, которая твердить станет о шитье, варенье из айвы, маринадах, а затем споет «Жучицкое танго». Ведь каждое захолустье стремится воспеть свои пыльные улицы, свою провинциальную архитектуру, каждое захолустье обязательно богато неоцененными талантами, и жена была именно такой, почитаемой в Жучице, но безвестной в мире эстрадной певичкой, и когда она с подмостков городских клубов дарила землякам коронный номер, задушевное «Жучицкое танго», где сочиненные местным графоманом куплеты сочетались с томительными аккордами, то публика всегда неистовствовала, приходила в патриотический экстаз, а он, Гвоздь, в такие мгновения семейного триумфа осознавал превосходство жены и свое ничтожество. Певица, любимица города, пышная, всем на загляденье, женщина, на которую заглядывались районные министры, она к тому же была из числа женщин, стремящихся доказать, насколько ошеломляюща любовь, — и разве мог он устоять перед ее блеском и красотой, разве мог он не разбиваться каждый день ради того, чтобы она оставалась цветущей сто лет, разве мор он стыдиться любого шага во имя любви?

И все же три Елены словно лишили его жену всех достоинств! В их кругу она воспевала бы домашнее варенье и свою Жучицу, а они, как сейчас, скромно поддерживали бы обстановку непринужденности, никому не мешая оставаться глупым и одновременно помогая воскреснуть в каждом погибшим умственным способностям, — и столько ума светилось бы в глазах феодосийских богинь, такими изящными были бы их жесты и таким милым обращение с гостями! Нет, жена определенно проигрывала в сравнении с ними, ее не было за этим столом, она процветала в Жучице. И к лучшему!

А на свете, наверное, нету лучшего для жизни места, чем полуостров, а на этом полуострове такие умные женщины, в совершенстве которых Гвоздь смог убедиться позже, когда стали они рассказывать об Айвазовском, прославившем Феодосию, и когда Шапошников, то хмелея, то трезвея, принялся читать Есенина с таким надрывом, что горло схватывали спазмы. Шапошников даже радостно прорыдал:

— Кле-о-он ты мой опа-аа…

Плакать, петь, говорить, убиваться по несчастливой молодости хотелось и Гвоздю, и он то опускал глаза, шаря взглядом по столу и видя каждую мелочь, видя привычную кровь помидоров и зеленую кровь надорванных стеблей огородных трав, то с преданностью смотрел на похожих женщин. И все же как ни искренни были хозяйки, а многое так и оставалось тайной южной души, и вот представляй их одиночество, их жизнь под кровлей этого дома, под сенью абрикосовых деревьев, а главное тебе не понять: откуда в них эта сила, позволяющая им оставаться стойкими, откуда в них понимание жизни как цепи нелепостей и причуд? И доступа в южную душу нет, как нет доступа и в комнаты этого дома. А он, сидя на остекленной веранде, как бы опущенной в гущу цветов и деревьев, пытался представить комнаты нижнего этажа и мезонина, увидеть портреты тех, кто исчез без последнего следа, и догадаться, может быть, какие боги оставили столь четкие следы в душах трех Елен, что эти женщины уже навсегда не одиноки, но напрасно он так откровенно посматривал на бронзовых львов, служивших ручками двустворчатых дверей. И тогда он понял: все-таки можно отыскать могилы погибших мужчин. Боже мой. Живешь ради того, чтобы возвести над своей головой широкую крышу и превратить кров в семейную твердыню, в склад всякого добра, — чтобы потом стеречь хоромину, которая переживет тебя, а женщины охраняют в своем привлекательном домике три образа — и они богаче всех!

Возможно, именно теперь и вызрела в нем та странная мысль, которая заставила его провести всю ночь на асфальте у моря в желании заснуть и лишиться крупных карманных денег, чтобы проснуться бедным. А если посудить, не раньше ли овладела им такая мысль? Не раньше ли, не в Жучице ли, когда он забирал в дорогу все наличные деньги, надеясь проучить семью и заставить всех своих очнуться от сытой одури? Ведь он, грабя семью, грабил при этом и себя, как это ни парадоксально, и теперь он мог установить точную дату: странный замысел возник еще в Жучице, а теперь опасный замысел лишь прояснялся. Ведь стоит проснуться однажды бедным — и жизнь переломится, откроется истина, наткнешься на свою былую тень, вскрикнешь: ведь был ты нищим в молодости, и был ты чище, чище, и чище была та, что стала женой! А все, что превратило тебя в сторожа собственного склада добра, — все это окончательно теряет цену здесь, в доме, где три Елены хранят три образа…

Пока лилось вино, он часто выходил из-за стола, словно караулил на садовой дорожке вечерний миг, а вечер уже давно наступил, ведь оказались они с Шапошниковым в гостях уже к вечеру, и вот из сада смотрел он на окна запретных комнат, на черепичную кровлю, на зрелые деревья. Все было прекрасно под луной, как сказал бы Шапошников. Деревья стояли, а их тени лежали. Деревья стояли третий или четвертый десяток лет, а их тени улеглись недавно, едва уставилась циклопическим глазом ночи луна.

И вот в последний раз, не попрощавшись ни с кем, он выбрался из-за стола, где лежали на ломтиках колбасы очки Шапошникова, увеличивая белые пятна сала, и пологими к морю улицами вышел на набережную, где ни одна душа не окликнула его. Сновали юноши и прогуливались курортники степенного возраста, а он для всех был как невидимый, и таким, невидимым, он побродил под акациями, на береговом бризе охваченным разногласием веток, а затем оказался у Картинной галереи Айвазовского, охраняемой двумя мраморными львами, и беспечно улегся меж ними на асфальте, еще теплом от дневного черноморского солнца; никто его не видел, никто не обратил внимания на третьего льва.

Рядом, в ресторане «Одиссей», как всегда, задыхались в чаду, таращили счастливые и слезящиеся от табачного дыма глаза милые сознательные труженики, упорно стремившиеся быть к вечеру подонками, бродили по феодосийскому берегу моря стаи юнцов, объединенные гитарой и певцом, и громко разговаривали старцы, бежавшие той земли, где им скоро лежать, и словно расстававшиеся со сладкой жизнью всюду, где утоляли жажду радостей: на Байкале так на Байкале, на Черном море так на Черном. Жизнь для всех них делилась на яркие фазы: утро, настоянное на кофе, день под солнцем и вечер, скрашенный диетическим алкоголем.

Можно хоть всю эфемерную июньскую ночь скоротать на асфальте, пока не сбудется твое странное желание! Однажды он уже провел ночь на голой земле, это случилось в одно из воскресений, когда с утра стало попахивать пирогами, жареной птицей, застольем и когда жена, с ложной искренностью во взгляде, попросила его весь день провести на луговом берегу реки и сунула в руку томик лирических стихов, чтобы он превратился в какого-то буколического дачника, и когда он, опасаясь попасть домой не вовремя, на объедки, наткнулся на какую-то жалкую копенку сена и превратил ее в обитаемую. Страшная то была ночь — ночь, когда он прозревал и отчаивался, плакал и проклинал, несчастный лысый лирик. И ужасным было пробуждение: гневные голоса, жутко звучащие в тумане, выманили его из логова, и он подхватился, вынося на спине верх копенки и обнаруживая, что его обложили, что кругом свои и чужие — жена, Мишка Гвоздь, Арнольд Гвоздь, сытые гости…

Мраморные звери, меж которыми он устроился, для удобства подперев голову руками и словно приняв традиционную философскую позу, скрывали его от взглядов мечущихся и в полночь юношей, никто не пересчитывал львов, и он спокойно каменел на асфальте, косясь на правого льва, на левого и чувствуя легкую тревогу, будто эти неподвижные твари могли принести беду. Да, именно теперь его души коснулось недоброе предчувствие: львам уже тыщи лет, их зализанные временем морды останутся на полуострове и после него, а он не вечен, он улегся между ними, ранимый говорящий лев, но не лев он, не лев…

Но чего опасаться? Жизнь проходит, и длинная русая прядь делит череп на две плешины, и сколько было суеты, сколько ранних пробуждений, сколько усилий — и все ради того, чтобы прочная кровля роднила всех, кто под этой кровлей, да только жизнь проходит так, точно под одной кровлей давно уже две семьи. Вот и отчетливо прояснилось желание уснуть рядом с историческими львами, а проснуться уже при пустых карманах, чтобы не оставалось даже на поезд и чтобы зарабатывать на обратный билет, а потом вернуться в свой дом банкротом, который обеспечил материальные трудности на все лето и которого все-таки жалеют все и оберегают от возможного инфаркта.

Он сделал все для успеха воров Феодосии, он даже уснул, положив лицо на лапы, а когда пробудился, отряхивая с ладоней присосавшиеся песчинки, то усмехнулся, предвкушая свое настроение ограбленного, и с любопытством порылся в карманах: нет, на месте оказался бумажный ком, обеспечивающий все радости жизни. И, недоумевая некоторое время, он стоял перед лежащими львами, как грустный их укротитель, и перечитывал надпись на бронзовой табличке, свидетельствовавшую о бессмертии мрамора:

«Сарматские львы изготовлены в II—I веке до новой эры в Древней Греции. В 20-х годах были подняты со дна Таманского залива у древнего города Фанагория».

Серый воздух рассвета был свеж, и асфальт не столь тепел, как вечером, но отправляться в такую рань во дворец и уличать себя не хотелось, так что он снова улегся среди мраморных изваяний, уставившись в мутную даль моря и провожая взглядом первых прохожих, которые почему-то семенили все в одну сторону: и полнолицый мужчина с улыбкой Монны Лизы, и юная дочь порока, у которой была мордочка летучей мыши, и небритый неврастеник в махровой тенниске, и одухотворенный Шапошников. Наверняка они все летели на аромат какой-нибудь пивной бочки, качающей ячменную влагу с того момента, когда отворяются ворота рынка, и никто не замечал живого среди львов, и только Шапошников с его рыскающим взором землепроходца обнаружил своего приятеля на асфальте, но, как истинный поэт, не удивился тому, что он выбрал видное место для ночлега.

— Вот ты и отряхнулся от золы. Это ничего, что на голом асфальте. Зато весь ты отряхнулся от золы, скинул похабный груз и теперь можешь быть гордым, как лев, — по-своему понял Шапошников его прихоть, его сон на бульваре, и улыбнулся так ободряюще и лучезарно, что отвагой могло наполниться сердце от его улыбки.

И тут же Шапошников кивнул на прощанье всем львам и поспешил то ли на аромат единственной в Феодосии утренней пивной бочки, то ли просто к тем приземленным людям, в которых надо пробудить гордость: ведь был он и вчера в гостях поэтом, оставался поэтом и наутро.

А Гвоздь, словно еще более разбогатевший за ночь, с неким пресыщением или с усталостью от всей прошлой жизни посмотрел на чистые мраморные морды с едва заметными пепельными пятнышками, символизирующими глаза, и тронул к своему дворцу, где все четыреста принцев еще, пожалуй, спали.

Спали еще и во всех домах Феодосии, пустынная рассветная улица точно иллюстрировала мор или другое бедствие, постигшее город, и каждый встречный представлялся таким же братом, растерявшим прошлой ночью все ценности и теперь отыскивающим свой приют, и на фоне солнца, еще не оперившегося и словно варящегося в собственном алом соку, вдруг возникло видение: покинутая им жена без ничего, покинутые им сыновья с портфельчиками в руках…

Коварство жизни, подумал он. Коварство ночи, проведенной в обществе античных львов. И бред утра. Или все-таки видение было ему?

Он, конечно же, по привычке сентиментально всплеснул руками, надеясь вспугнуть своих, которые не были своими, а лишь образами своих, но троица не покинула феодосийский берег, и, когда Гвоздь рванулся к дворцу, возле которого возникли нереальные фигуры, когда утренний асфальт зачмокал под его сандалиями, грозя распугать всех, кто уже пробудился и высунулся из окна, вновь знакомясь с этим миром, фигуры не растаяли и не исчезли, и вскоре он смог убедиться в том, что он уже не один, что вот и в Феодосии его краля и его сыновья. Но так повеяло бедой от молчаливого семейства, такими скованными показались все друзья, так поразило, что жена без ничего, а у сыновей в руках лишь портфели, овальные от груза!

— Что? — воскликнул он в страхе. — Мы погорельцы?

— Мы тоже курортники, — нелюбезно возразила жена.

Он опять всплеснул руками и попытался обнять гривастых юнцов, подросших за две недели, но Мишка Гвоздь сунул пятерню, Арнольд же Гвоздь приветствовал его на английском. И ничего не оставалось, как потрепать отечественного иностранца по плечу и отвечать ему дружелюбным рокотом, похожим на львиное рычание.

И, приходя в себя, он по-мужски взглянул на свою самочку: декоративные ресницы, демократический румянец и губы, рекламирующие любовь. Ее лубочная красота всегда потрясала его.

Как ни уезжай далеко, а нежная соратница прилетит к тебе на крыльях. Господи боже мой: жена и сыновья, и никакого пожара! Что еще надо, если волшебный полуостров приютит всю твою семью? Что еще надо, если в Жучице прочно стоит крашеный дом, а в Феодосии будет временный дом для семьи, пожелавшей хлебнуть приятных курортных мытарств? И важно ли теперь, во второй половине жизни, что краля, свидетельница твоего мужского расцвета, родившая тебе Мишку и Арнольда, держится в незнакомом городе с таким видом, точно ты ее умолял примчаться на юг и забросал тамошнее гнездовье телеграммами?

Словно уже сытая встречей и довольная своим самообладанием, жена тронулась с асфальтированного и шинами превращенного в крупу бугорка вниз, а он хлопком соединил ладони, но не аплодируя ей вслед, а просто удивляясь ее интуиции, ее умению отыскивать пристанище.

И первый же особнячок, в окне которого возник хозяин с намыленными, утолщенными взбитым кремом щеками, впустил залетных приверженцев моря.

А уже через полчаса Гвоздь несся на рынок. Куда же еще? Куда же еще человеку, вновь обретшему семью? Куда еще богачу? Славная привычка быть поставщиком харчей для семьи пригодилась и тут, на юге, снабдила его тело тонизирующим зарядом, и он легко рванулся за утренней добычей, закладывая хитрые петли по Феодосии и выбирая кружной путь, чтобы постучаться в домик трех Елен, в тот домик, где он был и не был, потому что лишь на веранде смаковал вино и молился на здешних богинь, и едва он влетел за гофрированную пластмассовую калитку на пружинах, калитка энергично стукнула его по спине, поощряя ступать по окаменевшему ручейку тропы, на которой опять оказался знакомый бодрствующий петух в кричащем оперении и чуть подальше, в устье пересохшего ручейка, самая юная Елена — Елена Дмитриевна, подавшая руку странно, несколько тылом к земле, будто держала эта женщина плод на ладони, хотя держала лишь бесплотный воздух, и когда он сказался ранним гонцом от семьи и пообещал Елене Дмитриевне доставить даров феодосийского рынка, Елена Дмитриевна ответила радостным, но решительным возражением, которое почему-то воодушевило его и погнало к утреннему рою, к необъятным распахнутым воротам, перед его носом вдруг стронувшимся по непонятной причине и с долгим рыданием закрывшимся, в толпу искателей снеди, бросающихся то в один ароматный коридор, образованный торговыми рядами, то в другой.

Но это был лишь первый час его суеты. И хотя Елена Дмитриевна так приветливо отказалась от его услуг, он уже чувствовал право на ту свою главную просьбу, с которой положил себе примчаться днем к Елене Дмитриевне.

Жизнь рынка! В самом деле, и пивная бочка качала влагу, увенчивая каждую граненую кружку янтарным кружевом, и винная цистерна цедила виноградную кровь, и Гвоздь, точно претендуя сразу на все, совался то в одно сборище, то в другое, всюду покупал, не спрашивая цены, выискивал даже лоток с бидонами редкостной для юга, перезрелой оплавленной земляники и замкнул очередь, напряженно изучая, перебирая взглядом женщин и прикидывая, кого из них погонит прочь высокая цена; впереди него стояли семь женщин, у каждой из которых лицо словно вытолкнуло избыток жира крупными бородавками, и женщины как бы нарочито выстроились так, что бородавки на каждой особе увеличивались в определенной прогрессии, и Гвоздь невольно ощупал свое лицо, точно оно тоже могло измениться оттого, что он переступал с ноги на ногу в компании постаревших дам.

А дома… Но какой же еще свой дом в Крыму? Да в том-то и дело, что в чужом доме жена и сыновья вели себя так, словно все здесь знакомое и привычное: и эта радиола на четырех хрупких ножках, и кресла с такой засаленной обивкой, точно на ней отобразились чьи-то тени, и овальные окошки, где на подоконниках уже были разложены всякие туалетные коробочки. И таким спокойствием дышали лица родных, что он на минуту впал в обманчивое состояние, не в Жучице ли они все и не воротился ли он, как и надо по воскресеньям, с исхоженного рынка с непременной для июня средней полосы земляникой?

Как дома, журчала музыка, и все не замечали друг друга, ели, роняли какие-то междометия, связанные с гастрономическими наслаждениями, кидали ложкой ягоды в рот, и то ли дома сидел меж ними и одновременно отсутствовал глава семьи, то ли на курорте? Всегда он хотел родства, это было идеей жизни, но уже не первый год его не замечали родные, и он, глядя с неприязнью на лакомок, вдруг нашел четкое продолжение той мысли, которая заставила его бежать от них сюда, в Крым: а что было бы с ними, если бы он вдруг пропал, исчез, стал жертвой стихийного бедствия?

Ну и смута в душе! То бежишь от своих на полуостров, то ночуешь на асфальте, прикидываясь третьим львом, то желаешь себе самого страшного… Спасать надо жену и этих мальчиков в джинсах от странной их заторможенности, тыкать пальцем в сторону моря или в сторону Феодосии, словно открывая красоты южного края, и твердить о том, как приятно пересыхают губы на жарком бризе и как взрывается солнце во рту, если улыбнешься с закинутой головой! Самого его поначалу ничто не радовало в Феодосии — ни хлеб, ни вода, ни воздух, но разве можно оставаться угрюмым, если всей семьей собрались в Феодосии, если они все теперь вроде ближе к солнцу?

И наступил второй час его суеты, и возник в нем опять избитый мотив: пойдем, пойдем по Феодосии!

Он вдруг догадался, что они, гости Крыма, еще остаются оседлыми жителями Жучицы и что самолет перенес их по воздуху на полуостров, но души их задержались дома, и он понял, что надо помочь сыновьям и жене влюбиться в море, в этот дивный берег, в Феодосию, — и тогда их души будут принадлежать Крыму. Пойдем, пойдем по Феодосии, чтобы каждый шаг по утренней набережной убеждал в великолепии южного города, южного моря.

И вот они, трое мужчин, тронулись вдоль берега, повернув головы в одну и ту же сторону, точно загипнотизированные блеклым морем, и поезд, несущийся по железнодорожному пути, который отделял море от Феодосии, на изломе стальной ветки будто впадал в город и превращался в некий городской транспорт, и, чтобы поезд не осквернял пейзаж, Гвоздь повернул в одну из бесчисленных улочек, стекающих к морю, а затем, через несколько минут, уже иной улочкой вывел гостей опять к плоскому морю. Отовсюду можно было увидеть ровные мили, голубеющие с каждым мигом, а где не было живого моря — там оно вставало беснующимися валами на холстах в Картинной галерее Айвазовского или напоминало о себе в одной из комнат домика несчастного мечтателя Грина, в капитанской каюте раба вымысла, узника вдохновения, — и получалось, что вся Феодосия твердила сыновьям о Черном море.

Но медленно пробуждались их души! «А может, — подумал он, глядя на подростков в ковбойских плебейских штанах как на незнакомцев, — может, они живут чем-то другим? Это же я живу только заботами, заботами, и потому мне в новинку такая красота…»

Как бы там ни было, но сонные души надо пробудить морем, и не напрасно он оказался на рассвете в маленьком ботаническом саду трех Елен, зная, что потом вновь прилет к приветливым южанкам с просьбой, и теперь, когда иссякли все возможности удивить сыновей, он повернул к перекрестку, где сходились четыре асфальтированных каменных овражка и откуда был виден недоступный мезонин.

Над всеми садами Феодосии не было ни тучки, нигде не шелестел дождь, и лишь в знакомом домашнем ботаническом саду из шланга бил в небо фонтан, распыляясь над деревьями и обманывая растения цыганским дождем. И Елена Дмитриевна, перемещавшая этот дождь, нисколько не удивилась повторному в это утро визиту: казалось, она ждала вчерашнего гостя именно с просьбой и молча показала на увитую плющом и незаметную доселе скамейку, подле которой выстаивал все тот же петух с трепещущим гребешком и переливающимися перьями, осыпанными рукотворной росой.

Пока сыпался блистающий и словно состоящий из битого стекла дождь, трое мужчин пережидали на скамейке, Гвоздь смотрел, как побег плюща с расправленной младенческой ладошкой на конце стебля, который он снял со скамейки и отбросил, пытается вернуться в прежнее положение и ложится на колени. Все, что было прекрасного в мире вчера и сегодня, диктовало ему одну и ту же просьбу, которая — будь она исполнена — развеселит сердца сыновей и утвердит обоих в той мысли, что краше Крыма ничего нет на свете.

— Елена Дмитриевна! — подхватился он, когда прошумел дождь, и протянул южанке живую веточку плюща, все еще принадлежащую кусту и соединенную с другими стеблями, с землей, с Крымом. — Мне бы с моими на фелюге! Одно слово какое: фелюга, а не лодка… И чтоб они тоже поохотились. За морской собачкой, драконом, разными остальными морскими чертями…

— А вы тоже из Жучицы или из Техаса? — улыбнулась Елена Дмитриевна его сыновьям, окидывая взглядом стройные фигурки в одежде американских пастухов, а затем любуясь сразу всеми троими, словно сличая отца и сыновей.

Арнольд Гвоздь тут же отозвался по-английски, отвешивая поклон и благодаря за догадку, а Елена Дмитриевна всполошилась, будто и в самом деле в сад забрели гости из далекой страны.

— Что же делать? Ребята сегодня уходят на фелюге без меня. Может, еще на берегу. Может, успеете?

Гвоздь отпустил веточку плюща, которая поехала по воздуху, и второпях наступил на чешуйчатую лапку феодосийского петуха, готовый тут же нестись к морю, но сыновья оставались на месте и поражали завидным тактом: Мишка передернул плечами, показывая, что это будет не самое веселое приключение в жизни, а второй герой возразил по-своему.

— No, we are not[1], — старательно щелкнул Арнольд.

— Тогда завтра? — с упоением воскликнула предводительница охотников за морскими чудищами. — А сегодня они пойдут морем к Кара-Дагу, на опытную станцию. Тогда завтра!

Когда загадываешь приключение, жизнь приобретает особую пряность, и надо вплоть до приключения продержать душу опьяненной неведением. Поэтому северные гости мигом подались из сада, унося приобретенное настроение, и каждый легкомысленно помахал рукою над челом, прощаясь с Еленой Дмитриевной и приветствуя Шапошникова: этот авантюрист, исходивший весь белый свет в поисках вдохновения, возник у калитки вовремя.

Казалось бы, в ожидании завтрашнего приключения можно было бы не суетиться и не носиться по Феодосии, открывая сыновьям уголки южной провинции, но Гвоздь неустанно водил и водил своих мальчиков по обетованной городской земле, возглавляя семейное шествие, и у Картинной галереи Айвазовского замедлял шаг и с мечтательным видом ронял:

— А я рядом с этими львами ночевал!

Но дети почему-то смотрели не на вечных львов, а на него, точно пытаясь постичь изреченную им сложную метафору.

Или на пляже, где люди искали то тени, то солнца, то воды, он горестно восклицал:

— А наши места здесь свободные который год!

И мальчики переглядывались чуть тревожно, озадаченные изощренным ходом его мысли.

Если бы все трое убивали время в своем городке, где каждый булыжник облюбован взглядом и оплеван, то не спешили бы с пляжа в душные комнаты, а здесь они почему-то не смогли загорать долго, точно беспокоило всех отсутствие той, которая томилась, должно быть, одна в наемном доме.

И когда поспешили туда, где был теперь их дом, то обнаружили подобие домашнего уюта: пульсировала музыкой радиоволна, плутая в неведомых далях эфира, резвились и погибали в сифоне для газированной воды мелкие жемчужинки, сгущался аромат русской кухни.

Снова находясь среди своих и надеясь на то, что сердца близких преисполнятся благодарности к нему за этот перелет на полуостров, за этот семейный сбор на юге, Гвоздь уже бился над решением интересной задачи: ночевать ему в многолюдном дворце или в наемном доме?

И получилось так, как пожелала душа жены: задолго до полуночи, когда сыновья еще охотились за радиоволнами, выискивая одну мелодию пронзительнее другой, он в комнатке жены, маленькой, рассчитанной на одну тахту, лежал затылком на вздрагивающей ладони жены, покоренный ее грубыми ласками, избыток радости вздохом подступал к горлу и отгонял обидные воспоминания, которые почему-то именно сейчас переполняли его и мрачным рисовали его прошлое, и он никак не мог разобраться в переплетении обстоятельств. Стоило совершить вызывающий поступок — и сразу контраст: за тобой погоня, тебя настигают на юге, тебе запрещают жить во дворце дивной архитектуры… «Да! — готов был воскликнуть он, воодушевленный чередой последних впечатлений. — Ночуем во дворце, на асфальте, потом на частной квартире… Такая жизнь, сыны!»

И умиротворенность, снизошедшая на его душу, делала приятным ожидание завтрашнего похода и позволяла предвкушать все великолепие феодосийского июня, когда будешь наслаждаться жизнью вместе со всеми своими и радоваться хлебу, воде, воздуху, когда будешь пугаться скоротечности времени и пересчитывать остающиеся до июля дни, потому что не вечен летний праздник, государственная металлическая птица вернет на прежнюю землю, а мраморные львы останутся сторожить море. Но пока мы еще здесь, подсказал он себе, и море лежит у наших ног, и бриз несется к нам из Турции, и международное солнце сияет над нами ярче всего!

— Как я жил? — невольно вслух спросил он, потрясенный скучным однообразием былого, освещенного вспышкой юга. — Какие папиросы курил? Да я же покупал самые такие… ну, каждая похожа на тонкий гвоздь! Мужики так и называли: гвоздики… «Прибой», «Норд», потом на «Приму» перешел. Самое лютое курево, самое вредное! А картошка? — выпалил он с издевкой. — Я же картошку каждую весну сажал и каждую осень копал! Я навоз лопатой, лопатой! А гусей? — уже с зловещим придыханием спросил он, отбрасывая ладонь жены, легшую было ковшиком на его рот. — Я гусей пас! Я пользовался тем, что к нашей улице выгон подступает, и я гонял этих гусаков на выгон и пас этих птичек! Люди наслаждались жизнью, люди на моторках по Днепру, люди даже рыбу ленились ловить, а только на солнце, на воздухе… А я? Как я жил? — требовательно воскликнул он, надеясь перечеркнуть этой благословенной ночью все свое прошлое и неожиданно ослабевая от приступа жалости к самому себе, от сознания непоправимости того, что лучшие годы провел не так, словно и не было у него никаких лучших лет. Не было!

Вдруг грянула музыка, точно ударил туш в знак всех его поражений, и сыновья тут же приглушили звук или убрали бешеную радиоволну, а он, уже не опасаясь выдать себя, обронил долгий стон, разделенный на гласные и переходящий в глухое рыдание. Сколько он так корчился, стеная, давясь криком и вроде позевывая, он не мог определить, но отпустило его тоже внезапно, и он, ступенчато дыша, решил, что это Крым подействовал на нервы, Крым, солнце, море и вчерашние богини, разговор с которыми вконец истощил его.

— Да, — оправдывался он, чувствуя тяжело вздымающейся грудью ласковое сопротивление ладони своей жены, своей певицы, — да, это после вчерашнего. Я здесь познакомился, я здесь многое понял, я здесь воскрес, я здесь стал свободным. Это после вчерашнего, знаешь…

В груди что-то хрипело, точно обрывались последние нити, отпускавшие рыдание из груди, и в горле как будто оставалась трещина, саднившая все менее и менее. И так хотелось вспоминать только светлое — хотя бы вчерашнее знакомство, утонченных женщин, и странным образом жена попадала в круг Елен и тоже превращалась в иную, одухотворенную женщину, и он страстно противился сну, словно сон был бы равен самоубийству.

А поутру настала радостная жизнь: в один день привыкшие к морю Мишка Гвоздь и Арнольд Гвоздь уже чинно разговаривали с нагрянувшими мореходами, своими сверстниками, такими цыгановатыми от загара, что казались представителями неведомой черноморской расы, и привлекала внимание всех вышедших во дворик женщин одетая матросом и похожая на красивого матроса Елена Дмитриевна, и здесь же, на асфальтированном дворике, напоминающем окаменевшую лиловатую лужицу, под лирической акацией странствующий поэт Шапошников под гитару воспевал жизнь столь мрачноватым речитативом, точно и не воспевал, а охаивал.

Море, раздробленное ранним солнцем на бесчисленные зеркальца, лишь только приняло фелюгу, как тут же легкая паника охватила экипаж: кто-то за борт уронил не то ключик, не то колечко, не то пустяк, не то ценность.

Гвоздь, конечно же, всплеснул руками, провожая ключик или колечко на дно, а затем сунулся за борт, тараня головой теплую воду и моментально чувствуя на себе холодные тиски тяжелой одежды.

Через некоторое время он уже сидел в фелюге, обремененный одеждой, с которой стекала, пожуркивая и щебеча, вода, и пытался сообразить, то ли ему грезится все это, то ли и в самом деле непонятная сила увлекла его под воду за крохотной ценностью, и смеющиеся лица в большом деревянном стручке казались одновременно заплаканными, и почему-то дольше всех кланялись ему сгибаемые смехом Арнольд и Мишка. Иногда мы хохочем, едва минует критическая минута, мы не в силах совладать с волнением и хохочем, расставаясь с острым испугом, и Гвоздь, не утирая лица, смотрел на сыновей, дожидаясь того мгновения, когда взглядом отца он повелит им успокоиться. Но что случилось с сыновьями, какими пьяными от веселья они стали! То один, то другой, измученные смехом до икоты, в изнеможении посматривали друг на друга, словно прося не щекотать более, и вдруг оживлял каждого упругий толчок, рождая сладостный вздох, и эпилепсия радости била обоих до глубокого поклона, затем распрямляла их спины и с упоительным стенанием вновь ввергала братьев в заразительные корчи, в промежутках между которыми оба исходили нежным взлаиванием и влюбленно глядели на него, отца, томными, как во время болезни, глазами. Все последние годы, и вчера, в свой первый день пребывания на юге, и нынче утром братья хмурились, едва он пытался заговорить с ними, словно они знали наперед все его мысли, но ведь не знали они, хохотуны, его последней мысли, и теперь, понимая, что он интересен мальчикам лишь в таком — жалком и смешном — виде, он вернулся к этой жестокой мысли: а что будет с ними, если он вдруг пропадет, исчезнет, станет жертвой стихийного бедствия? И не лучше ли было бы для них, если бы их отрочество обернулось заботами о харчах, дровах, если бы каждый день грозил неприятностями, и все усложнял, и на все повышал цену?

— Послушайте, умники, — спокойно, уже ленясь посвящать их в истины и зная наперед все их слова, оправдания и возражения, потребовал он. — Вы, конечно, всё знаете не хуже отца. Вы устроились на юге? Вы долетите сами домой? Тогда счастливо оставаться.

И он опять умело выбросился за борт, поколебав фелюгу. Он знал: надо успокоиться и надо испугать. И он с открытыми глазами шел на дно, успокаиваясь и вроде превращаясь в счастливого мальчика, любящего нырять. Таким он себя и не помнил никогда в детстве, но если было сейчас ему легко — то и должно было быть легко в детстве, хотя такого приятного чувства он и не помнил по тем далеким временам. Рыбы серые словно уводили его глубже и глубже, пока не обнаружилось дно белым камнем, очертаниями напоминающим мраморного льва, и через мгновение он обнял подводного отшлифованного льва, зная теперь, что мог бы оставить сыновей одних совершать долгий ритуал жизни, мог бы и улыбнуться, чтобы море хлынуло в рот.

Московский шансонье

© Издательство «Советский писатель», «Трава окраин», 1981.

1

Сизый, лети, голубок

В небо лети, голубое

Ах, если б крылья пожаловал бог,

Я б полетел за тобою.

2

Но перейдем к прозе. А то опять станешь пытать себя извечными вопросами: какой еще бог, какое еще притяженье земное, которое ты проклинаешь в собственной песне? Значит, перейдем к прозе, подумаем о насущном, о суете, о мелочах жизни? Нет, певец, нет и нет! Уж если поешь об уделе человека, о судьбе, о вечности, то живи не так благополучно, как все, а страдай, испытывай сорокалетнее сердце каждодневными перегрузками, погибай от волнений, от любви, от неразрешимых вопросов, и все же пой о городской птице, о тех, кому дано так незаметно взлетать, и все же сам живи, как птица с Уланского переулка.

Да, ведь и в самом деле это пристанище, эта художественная мастерская в Уланском переулке на последнем этаже — словно голубятня: полукружья окон почти на уровне низкого сводчатого потолка, а одно из окошек наклонное, так что облака, твои обожаемые белые облака, иногда стоят над удобным этим наклонным прозрачным люком. И лети, лети из Уланского переулка, мчись в такси, переполненном твоими друзьями, широкоплечими громилами, лети по краски, по холсты, ищи для братьев-художников колонковые кисточки, отзывайся на их беспорядочные просьбы, добывай деньги для пропойцы, уговаривай крашеную дуру вернуться к бородатому дураку, устраивай в этом хрупком мире согласие, спохватывайся, что пропадают бездарно твои дни и здоровье, что свиток жизни разворачивается так быстро, и тут лети к юношам, к студентам, к бессребреникам, к мечтателям и пой, перебирай струны и пой о самом-самом, а потом прилетай в Уланский переулок, складывай крылья и с закрытыми глазами торжествуй, что песни твои чудом вылущились из оболочки сорока лет жизни и оставили внизу, на земле, презренный житейский опыт.

Сонный от пения, усталый донельзя, все еще потный, с болью в горле, как при ангине, с ноющими от долгого бренчания пальцами, Бач сидел сгорбившись, словно все еще находясь в автомобиле, на краю живописно старой, нищенской тахты в своей мастерской, сидел, смежив глаза, и никак, никак не мог отрешиться от чувства, будто он все еще на студенческой сцене, на собственном концерте, и зал полон, духота, и уже все песни на исходе, и вдруг опять рукоплескания, белые руки похожи на бесчисленные ростки картофеля в погребе, и просят в голос: «Женя, Женя, еще!» — и опять поешь, ни горла, ни сердца не шаля, и лишь одно опасение: песни на исходе, всего сорок четыре песни написал за всю жизнь…

И не только написал, а спел, спел! Ну, а последняя и была о сизом голубке, о свободе полета, о тяжести земного притяжения, и когда он спел ее, самую главную из всех, самую свою любимую, началась в зале буря, и под шумок он исчез, и вот он здесь, все еще живой после такой страды, и как удивительно, что удалось бежать, обойтись без студенческой водки, и как странно, что не было на вечернем празднике голубоглазого друга Даньки из Москонцерта, и как приятно все же получить передышку и узнать застеленную драным пестрым покрывалом тахту, вытянутые в одну линию смежные комнаты жилья — мастерскую, кухню, ванную, оказаться к полу, ночи в своем гнезде.

Что это — слава, известность, просто бум? Что значат эти шквалы, бури после того, как тихонько споешь под гитару? Или это совпадение чувств и мыслей, отзыв на то, над чем бился ты сам, — а вернее, вовсе не бился, а жил, размышлял и рассказывал о себе под гитару?, Ах, шансонье, московский шансонье! Ведь и не ждал, что выпадет нечаянный успех, ведь хлеб твой — это графика да живопись, ведь столько учился у мастеров, столько красок и холстов извел тут, в этой голубятне, столько рюмок перебил от отчаяния, столько тоски, веселья, мрачного юмора, безнадежности и надежд вложил в свои песенки, напеваемые между делом, как вдруг успех: именно песенки, именно размышления под гитару так необходимы всем. И было бы понятно, если бы только юнцам ты пришелся по нраву, юнцы ведь и сами сочиняют, а то и студенты, и пожилые мужи внимают тебе, зовут даже и в такие круги, о которых прежде ты и не помышлял. Что ж! Всюду и всем страждущим он раздаст этой пищи, всюду он готов прийти — для чего? Да для того, чтобы совпали настроения и чувства! И всюду, в любых кругах он так и будет появляться, не заботясь ни о костюме, ни о внешности: курчавый, словно нарочито взлохмаченный, полуседой, в этом изысканном, в этом плебейском свитере грубой вязки, висящем кольчугой на узких плечах и не обтягивающем плоский торс. Да, всем будет пища, всем будут песни, пока поется, и как жаль, что только сорок четыре песни, а где же новая, где же сором пятая?

И тут он пробудился. То есть он и не спал, а лишь приходил в себя, сидел с закрытыми глазами, в голове стоял шумок, шумок, а тут он вдруг пробудился, отрезвел среди ночи, обвел бессонными глазами изгвазданные красками полы, заставленные рамами углы, увешанные в два ряда гравюрами под стеклом серые стены и всполошился: а нужна ли так срочно сорок пятая песня?

И моментально ответил: нужна! Правда, через минуту он с иронией подумал примерно так: ну вот, мало ему сорока четырех, мало ему того, что так естественно вылилось в слова и облеклось в напевы, а теперь начинается гонка под шумок, теперь планируй, о чем бы спеть еще, теперь твори новую песню, если ты шансонье.

И снова холодно подсказал себе: нужна и новая, не важно какая там по счету. Нужна, только она еще не созрела, но нужна, нужна! Потому что если рассудить, то, возможно, пока не самая главная песня о сизаре, о свободе полета. Вот у Булата есть главная, и неизвестно, какая главная для него самого, и неизвестно, какая любимая для множества его почитателей, а ему, Бачу, ближе всех о последнем троллейбусе, подбирающем одиноких, заждавшихся, соскучившихся по теплу. И у Володи, у неистового Володи, у молодого этого мудреца, тоже была блестящая и навсегда главная песня о судьбе, о непокорных конях судьбы. Если припомнить, то ведь здесь, на ободранной этой тахте, обмирал от восторга, слушая Володины вопли, самый нежный, самый тонкий лирик среди писателей, славный на весь белый свет Юра. Как вскакивал Юра с тахты, как наливал полнее стакан, как обнимались они с Володей потом!

Шумок, привычный шумок концертов, вовсе улетучился из головы, был собран Женя Бач и доволен тем, что не поехал к приютившим его друзьям в Фили, на Кастанаевскую, а сразу после концерта метнулся к метро, вышел на «Тургеневской» и в темноте московской полночи поспешил в свою голубятню. Вот останешься один, без друзей, о которых ты и слышать не слыхал еще года два назад, подумаешь о превратностях своего творчества и вдруг решишь в полночь, что не важно, в песнях или в живописи тебе выпал успех, а важно выразить всю свою суть. Смятение ли, радость, тревога, крик души — все это твое, твое, шансонье!

Только почему так настойчива мысль о новой песне, о чем-то главном, еще не спетом тобою, о том, что у других есть замечательные песни, а ты пока не сложил?

Рывком он поднялся с тахты, вроде бы заурчавшей от резкого движения, поставил варить кофе в восточной джезве, потом вернулся послушать, смолкла ли старинная пружина тахты, и лег навзничь, подложив руки под голову, а наутро обнаружил: и лампочка горит, и в окнах светло, и вся мастерская пропахла жженым кофе, и спал-то он в концертном свитере.

3

Когда ты бросил жену или она тебя покинула и когда взрослеет в одном городе с тобой подросток, сын, сообразительный человек, живущий, допустим, у матери, но дружащий и с отцом, то он, мальчик, становится невольным передатчиком нежности меж отцом и матерью. И пускай не видятся отец да мать, пускай сидят в разных углах Москвы, а сын все возит нежность из одного пристанища в другое, и эта нежность то ли дает вам надежду, то ли гасит хотя бы на время вражду.

Сын, четырнадцатилетний человек, начинающий художник, первый пробудил его телефонным звонком, и Бач, слушая родной баритон, просьбу мальчика разрешить приехать после уроков в мастерскую, понял, что день начался прекрасно и что звонок принес вдохновение.

Непосвященным людям кажется, будто каждый, кто сочиняет или рисует, непременно должен с девяти утра браться за кисть, за перо, и никак не понять непосвященным людям, что весь день может человек не браться за кисть, за перо, а тем не менее сочинять, работать весь день.

В самом прекрасном настроении расхаживал он по анфиладе: денег не было и не будет, можно оставаться спокойным, а песни спеты, и, может быть, еще одна, самая бесценная, пробьется из немоты. Да, песенками пробавляется, спасается художник!

Тут он и вздохнул, взглядом математика окинув все углы, все стены мастерской и прикинув, что холстов, написанных маслом, да и гравюр, гравюр, у него никак не больше, чем песен. Да, ведь были беспросветные месяцы, годы, кисть не шла на цветное масло, все написанное прежде казалось обыкновенным, посредственным, а жена требовала твердого заработка, и он неделями таился от жены в этой голубятне, бездельничал, размышлял под гитару, что-то напевал, как вдруг в один прекрасный день стало известно, что он вовсе не бездельничал, и песенки, разнесенные по Москве друзьями художниками, уже и дальше Москвы разлетелись. Все вдруг стали петь его куплеты, время пришло такое, когда гитара утверждала свою искренность, и среди тысяч других песен, сочиненных безымянными шансонье, так выделились, так пришлись по душе его песни. Подумать только, в какие мрачные минуты он их сочинял, и как подхватил их поющий народ, и как прояснилось вдруг для него то главное, что он искал и в живописи и что наконец почти нашел! И ничего не поделаешь, если лавры шансонье легли на ворот твоего повседневного свитера. Может быть, и сказал он людям нечто именно песнями? Ведь вот обрусевший кореец с Южного Сахалина, долго сочинявший песики, так и не снискал ими большого признания, а потом друг выпустил книгу прозы, где о людях острова написал так правдиво, и нежно, и беспощадно, и даже с налетом дальневосточной мистики…

А, вот и звонки! Телефонные звонки никогда не мешали ему, он переносил аппарат, если нужно, на тахту или на рабочий станок, он знал, что теперь нужнее друзьям, чем в прежние годы.

Алло, Прага, алло! Что, что? Кто там крутит ролик с моей песенкой? А, да это Иржи и Мирек напевают дуэтом вместо приветствия, напевают о свободе полета, и возвращается сизарь из Праги в Москву, и можно представить, какие уморительные рожицы в этот миг у дружков из Праги, и только непонятно, почему они с утра пьют сухое. А может, у них сейчас другое время и пора быть хмельными?

Ну, пошутили Иржи с Миреком, остался в Праге дуэт, а он — здесь, где и сочинил про сизаря, и вот можно, пожалуй, подумать теперь, почему так хотелось вчера уйти от всех, почему так настойчива и тревожна была мысль о новой песне, о том, что нету, нету пока главной песни. А уже сорок, уже сына скоро женить, уже мрачные мысли, безнадежность, лысенький ровесник доктор Леша Балло ходит пользовать…

Как вдруг опять звонок — и тоже издалека, почти мифический звонок из студенческой поры, и незнакомец, напоминая о прошлом, о чем-то нереальном, так панибратски журит, словно расстались вы с ним вчера, а не двадцать лет назад:

— Нехорошо, Женя, забывать однокурсников. Это я — Коля Гончик. Помнишь такого? Вернее, мы втроем — я, Клинчевский из Краснодара и Игорь Кочкарев из Москвы. Помнишь таких? Мы с Клинчевским тут на совещании, разные дела днем, а вечером… Слушай, Женя, в Минске хлопцы крутят ролики, собираемся в мастерских и слушаем, все обожают Женю Бача. Я сначала все сомневался, что это ты, думал, однофамилец, а Игорь Кочкарев — он в Москве, ты, наверное, знаешь — так мне и говорит: «Женя Бач запел. Но не запил». Короче, договорились?

И трубка стала посылать сигнал космического спутника.

Договорились! И вообще веселые дела — вспомнить о той поре, когда каждый из нас был великим художником: талант лишь пробуждался, а мания величия уже владела каждым.

Хорошо по утрам! Бродишь по анфиладе, свидетелей нет, бродишь среди холстов, мысленно отвергаешь ранние из них и признаешь нынешние, строчку какую-то, как леденец, все пробуешь на вкус, все бормочешь, напеваешь, работаешь вовсю, хотя и без кисти, но так легко, так азартно работаешь!

С чашкой свежего кофе он остановился перед незаконченным холстом, перед «Письмом», перед этим полотном, наиболее выражавшим ту манеру, которую он, как ему непреклонно думалось, наконец-то обрел, — ту манеру, где совмещались фотография и условность. Да, да, фотография, натуралистичность и условность! С некоторых пор стал неравнодушен к черно-белым позитивам, и выцветшим фотографиям, находя в них особенные подробности, и вот прояснился замысел «Письма», вот стоят поодаль друг от друга, на берегу ночного моря, разделенные лунной, прожекторно-светлой, сверкающей полосой мужчина в солдатской шинели и женщина той военной поры, в старомодном пальто с приподнятыми ватным слоем плечами, — стоят, смотрят, видят и не видят друг друга. «Письмо». Будет ли письмо, а потом встреча — кто знает! Один из приятелей обронил, помнится, что эти двое никогда не встретятся, они уже на берегу вечного моря и меж ними лежит полоса вечного лунного света. Угадал приятель, угадал!

Каша меж тем варилась на плите, пахло в мастерской, словно в приличной квартире, да и как же иначе: ведь сын Игорь и здесь должен чувствовать себя как дома. А то вдруг страдать будет, переживать сознательный подросток за своего бездомного батю, покинувшего настоящий дом и поющего теперь по чужим квартирам.

Только не ожидал он, что сын так рано придет из школы, и, впустив этого птенца, он некоторое время смотрел в его серые, теплые от родственных чувств глаза, вскользь окинул взглядом всю тонкую фигурку, точно сравнивая себя и сына и запоздало удивляясь: оба выросли, оба невысокие, но оба выросли, выросли. Черт возьми, в глазах Игоря и неуловимый огонек вдохновения горел, только художник может понять художника, и Бач догадался, что сыну легче всего рисуется здесь, где по углам, по стенам — созданные поющим батей образы.

— Работать будешь? — профессионально спросил у сына.

Сын метнул влюбленный взгляд на мольберт.

Что ж, каждому свое: у старшего художника нет дома, у младшего — нет мастерской. Но когда мы объединяемся, подумал Бач, у нас и дом общий, и мастерская общая, и когда мы вдвоем, то как-то увереннее чувствуешь себя, сильнее, жизнь опять нравится.

В молчании, предвосхищавшем творчество, они ели кашу из овсяных хлопьев.

Если откровенным быть, очень смущало его, что в сыне проявились способности к рисованию. Представишь свои метания, долгие поиски, ничтожный результат к сорока годам, творческие неудачи — и такой спокойной, правильной, гармоничной покажется жизнь инженера или врача. И хотелось, чтобы сын не соблазнился окончательно творчеством, а пошел бы учиться на врача, допустим. Вот как Леша Балло, доктор, облысевший рано. Он и доктор, друг человечества, он и рисует на досуге. Пускай дилетант, пускай бесталанен, да все же такая у него благородная профессия, и еще неизвестно, кто более счастлив а жизни: тот, в ком искра божья, или тот, кто обучен ремеслу. Что дороже: всю жизнь мучиться поисками или просто работать, зная праздники, воскресные дни, семейные торжества?

Но когда сын сел за мольберт, Бач все-таки почувствовал гордость за своего подрастающего художника, тут же опроверг схему нормальной, упорядоченной жизни, тут же вспомнил то особое чувство, знакомое всем, кто творит, то чувство беспредельной радости, приходящее в конце работы на смену мукам, нервозности, неудовлетворенности, и отмахнулся от родственных забот: пускай и для сына тот же жребий, те же огорчения и поиски, если уж у них общая мастерская…

Вот и ходатай. Алексей Балло, спаситель человечества, принес тающий снежок на берете, жгучее любопытство во взгляде странных, с очень широкими зрачками глаз, привычное сочувствие в первом же, с наскока, вопросе о здоровье.

Чтобы сын не привыкал к лицемерию взрослых, Бач увлек врача на кухню, где стоял запах диетической каши, и перешел на шепот.

Стоило однажды пожаловаться доктору на усталость, головную боль, как тут же Алексей Балло принялся опекать, требовательно вопрошать по телефону о самочувствии, наносить профессиональные визиты, выспрашивать больше всего о самом потаенном, о том, что занимает мысли и что на душе. Врачи любят устанавливать синдромы. Наверное, все врачи привыкли не только соваться пальцами в запретные части тела, но и лезть в душу, и Алексей Балло был таким же.

Ну, поскольку в этот день юный художник в мастерской, то и нечего вести неосторожные разговоры, и вскоре Леша Балло подхватился, не получив на этот раз никаких жалоб, вскоре оказался за дверью, и Бач, слушая его шаг и по лестнице, понимал, что врача, балующегося живописью и, может быть, тайно помышляющего о славе живописца, охладило хорошее самочувствие знакомого ему художника. Даже о лифте забыл благодетель!

Зато лязгнули на площадке шестого этажа дверцы лифта, шум послышался в растворенной кабине лифта, топот ног, а если вознеслась камера лифта до конца по вертикали, то это лишь к нему, поскольку нет на площадке больше квартир, а только мастерская.

И он открыл незапертую дверь, и предстала тройка старых воробьев, вспомнивших о том, что двадцать лет назад они были студентами, такими молодыми, такими веселыми, такими гениальными…

4

Без утайки шел разговор о дарах, преподносимых жизнью, и в будущем, в ближайшем будущем распахивались перед Бачем дверцы автомобилей и просторные квартиры: гости настаивали на путешествиях, и если окажешься в Минске — то волшебно откроются двери четырехкомнатного чертога, отведенного для повседневной скуки, а потом, в этом же доме, на первом этаже, и двери не менее шикарной мастерской, где ночует вдохновение, а если в южную сторону покатишь, то встречать будут и в Краснодаре, и на всем пути от Краснодара до Черного моря или Азовского, встречать нектаром виноградной лозы в разных летних приютах, бунгало, беленых хатах и просто в палатках, пока не откроется на морском побережье восхитительный хуторок…

Он хотел узнать студенческих бунтарей в седовласом и располневшем Коле Гончике, в поджаром Клинчевском, но это нелегко за давностью лет, и он переводил взгляд с одного на другого, привыкал к печати времени на их лицах, находил в их житейских победах какую-то неясную надежду и на собственную удачу и откровенно сочувствовал, что двое из друзей пришли к поре процветания несколько потрепанными: один поседел, другой полысел, да и морщины уже, морщины. Сорок лет, братцы! И все равно двое из однокашников без удержу хвастали достижениями, и лишь москвич Игорь Кочкарев, не имея иной возможности поднять свой престиж, предлагал абстрактные тосты. Но хоть с Кочкаревым они тоже десятилетиями не виделись, он слышал о нем больше, чем о других однокурсниках, разъехавшихся по стране добывать славу и блага, и даже знал пошлые подробности его семейного краха. Тощенький, точно лишь теперь сошедший со студенческой скамьи, приятель этот ему нравился тем, что он даже в худшие времена жизни, при полном отсутствии недвижимого имущества, все равно предлагал оптимистические тосты.

А ведь в чем коварство закуски? Цепляешь вилкой, допустим, кружок соленого огурца — и вспоминаешь собственный погребок в Минске, расположенный в гараже и богатый всяческими бочонками с соленьями. Ну, коварство закуски! И другой, южный гость пустился в перечисления вкусных яств, годящихся для сборища, для компании студентов, отсутствовавших на попойках двадцать лет, и лакомился южный гость сейчас будто и не пресловутым соленым огурцом, а моченым яблоком или моченым арбузом… В сорок лет, все побеждая да побеждая в жизни, знаешь цену всему.

А где же облака, птицы, парение духа? Где высокие облака над полукружьями московской голубятни?

И, понимая, что песни тоже идут под водку, он взял красную свою гитару, чтоб не так скучно было от сведений, которые он словно бы ждал двадцать лет. Двадцать лет, вся вторая молодость, все лучшие годы жизни, полные драм, сражений и поисков, поисков, а никакого вздоха по ушедшей молодости, по забытой дерзости, по любви последней — ничего подобного в застолье победителей, сорокалетних пенсионеров!

И надо петь. Чтобы не было у однокашников сомнений, поет ли он, Женька Бач, или его однофамилец, и пускай понесется по провинции миф о том, как один художник разменял свой талант на песенки.

Оригинальный человек и слушает по-своему, и воспринимать умеет, и, глядя на лица счастливцев, остающиеся счастливыми, хотя пел он и не о вульгарном счастье, Бач припоминал лица искренних слушателей: как в свое время, наверняка принимая его песню про царя Ивана, кривил в усмешке рот с жизнелюбивой складкой знаменитый кинорежиссер, которого недавно хоронила вся Москва и оплакивала вся Россия; или как Юра, лучший русский писатель Юра, вскакивал обниматься с другим певцом, потрясенный его хриплыми воплями о судьбе.

А тут, в застолье, один лишь Кочкарев стал грустным, и потому для него, для него бренчала гитара.

Только споешь песню — как необходимость переходить к прозе: сдуру он перенес телефон на кухню, и приходилось переходить на прозу телефонных разговоров. И надо же: такие несущие смущение разговоры, однообразные просьбы…

Когда ты хоть немного знаменит, все уверены в твоем богатстве, и находятся смельчаки, готовые запустить лапу в твой карман, по их мнению всегда переполненный. Ну, этого, первого просителя, откровенного бражника, он быстро отшил, не столько из принципа, сколько по невозможности удовлетворить его скулеж. А второй, мальчик, студент, пугающе талантливый для своих юных лет, пока и не просил, а мямлил, и это было для Бача неким чудесным превращением: как будто все они, бывшие студенты, собравшиеся после столь длительного перерыва, вызвали из прошлого свой общий для той поры облик нищего студента, и вот юноша, подстегиваемый крайней необходимостью, мямлил, мямлил… И как тут не узнать дальнею родственника!

— Саша, приезжай! — потребовал он. — Как, ты уже здесь, на «Тургеневской»? Тогда… через пятнадцать минут. Через четверть часа, слышишь?

Да, то поешь, то попадаешь через четверть часа в самое нелепое положение: у самого — ведь нет, деньги за вчерашний концерт еще не выплатили, даже сына Игоря не смог принять как следует…

И тогда он с гитарой наперевес шагнул из кухни в мастерскую, взбодрился, увидев на привычном месте тот графический лист под стеклом, за который, помнится, Булат однажды сулил избыточный гонорар, а он не мог даже Булату продать, поскольку оригинал, а оттисков, копий больше нет.

Итак, этот лист, пленивший Булата, «Набережная в Волгограде»: в несколько анархических позах ликующие босые люди летом, а под ними, под их ступнями, лежит в вечном раздумье тот, кто мог бы тоже, если бы не война, ходить босиком, пить газировку, приятно бездельничать но воскресным дням.

Что ж, коль предлагать собратьям по искусству что-нибудь, то лучшее, и нечего смущаться, превращая застолье в минутный аукцион. Художник, хоть и певец вдобавок, живет как растение, зависящее от погоды: то дождь — и ты свеж и зелен, а то засуха, мор.

Он осторожно снял и понес в кухню застекленные образы и, выждав некоторое время, спросил неуверенным тоном ученика:

— Ребята, нравится?

Дружные крики:

— О!

— А!

— Сила!

— По дешевке продам, — воспрянул он и с надеждой взглянул на минского туза.

Знал бы он, что после этого так быстро распадется компания, шедшая к нынешнему застолью двадцать лет! Конечно, не сразу разбежались однокашники, не тотчас по-неслись в гостиницу, спасаясь от непредвиденных убытков, а все же вскоре лифт унес их вниз, и осталось впечатление, что еще не обо всех добычах поведали они, охотящиеся за счастьем.

Гончик с юморком обронил:

— Такую раму, брат, опасно в поезде везти. Или похитят, или еще что. Под стеклом же!

— Да-да! — подхватил Клинчевский. — А я в самолете…

Нашли же выход! Как будто нельзя оставить стекло в московской мастерской, а лист свернуть трубочкой…

— Знаешь, ты лучше привози свои картины сам. К нам привози, в Минск, — уже по-деловому, без юмора предлагал Гончик, глядя на него честными голубыми глазами навыкате. — Я помогу устроить выставку, от меня зависит это.

— Коля, устроишь? — требовательно воскликнул Клинчевский для пущего эффекта.

— Я же сказал, — с мягким намеком на власть ответил минский влиятельный гость.

Да, аукцион не состоялся, в сорок лет приходится краснеть перед матерыми, а через несколько минут краснеть и перед юнцом. Вот понедельник, вот черная пятница, вот тринадцатое число! И какая бы там ни нужда, а знать надо прописные истины: что не имеешь права обращаться с просьбой к старым знакомым даже один раз в двадцать лет.

И тут очень удивил его тот, кто не имел на своем счету больших побед, кто не только внешним видом, но и отсутствием житейских завоеваний напоминал паренька, студента.

— Я беру. Мне это очень нравится, — несколько смущаясь, но твердо сказал Игорь Кочкарев.

Гончик и Клинчевский взглянули на Кочкарева с любовью. И стали поспешно собираться, пронзаться, словно могла в этой московской мастерской возникнуть еще одна подобная сложная проблема.

А выйти вовремя им не позволил новый гость, жданный гость, очень высокий, как все нынешние юнцы, с впалыми щеками Саша — тот самый, из-за которого едва не попал впросак он, жалкий шансонье Женька Бач.

Что-то удалось получить из руки Игоря Кочкарева, что-то удалось незаметно вложить в холодную руку юного художника — и можно спровадить всех вместе, пожалуй: и старых знакомых, и юного приятеля.

— Вот идите все вместе, глядите по дороге на Сашу и помните: сама ваша юность прилепилась к вам, идет с вами, — постарался он выглядеть веселым напоследок. — А что? Какими мы были сами? Вот ваша юность, побеседуйте с нею по дороге, спросите у нее совета. Не пугайтесь призрака юности, выслушайте ее мудрый лепет…

Стоя в дверях, на возвышении, он провожал всех взмахом руки, как с борта самолета. Светелка лифта захлопнулась, и устремились вниз, по вертикали, юность и сорокалетний опыт.

Ба, а ведь Игорь Кочкарев и не собирался бежать вместе с однокашниками!

— Со стеклом или без стекла заберешь? — спросил он дерзко у Кочкарева, кивая на его приобретение. — В самолете тебе не лететь, а вдруг в такси разобьешь?

— Пока оставлю у тебя. Вдруг тебе понадобится на выставку? И все равно мне некуда везти.

Понимая, что это щедрость бывшего студента, похожего на студента и теперь, что это его подарок, он шлепнул его по плечу и лихорадочно, словно опасаясь, как бы и этот однокашник не сбежал, принялся говорить:

— Да, я слыхал, мы не видимся, но я слыхал, что тебе некуда везти. Такие суки эти жены. Ну ничего, сына моего здесь нет, можно откровенно. Да, так послушай: о чем мы так успешно болтали? Я ведь, когда вы втроем позвонили, думал: ну, начнется у нас о самом настоящем разговор. Столько не виделись! Послушай, Игорь: вот они пришли, ушли, а у меня такое на душе, такое… Будто мы все предали свою юность! Мы же умнее были тогда, в те годы, когда учились. Мы так спорили, мы так надрывали глотку! Нет, Игорь, мы умнее были, умнее. А теперь… Подумать только: сводим счеты с жизнью, у каждого перечень успехов. А где наша дума о бытии, о высоком? Нет, мы с тобой обо всем этом должны непременно, непременно!

Так он убеждал москвича, который отвлекся и рассматривал стены, и очень хотелось ему разговора, прерванного жизнью еще со студенческих лет, и очень хотелось ему найти в старом знакомце единомышленника.

5

Странно, что к вечеру, когда Кочкарев пустился искать ночлег, а сам он остался в мастерской сторожить свое вдохновение, ему почудилось, будто вчера или сегодня он что-то новое напевал, что-то интересное, бьющее по нервам, и он пытался подробнее припомнить вчерашнюю институтскую сцену или сегодняшние встречи, но все оказывалось перепетым, и тогда он опять увязал в подробностях пережитого, подбирал крохи дружеского пира, маленькую повесть детства сына перечитывал, свой захватанный пальцами роман пролистывал, толковал заново жизнь залетных гостей — и вдруг возвращался к обманчивому чувству, точно пополнилось его музыкальное собрание.

С этого предчувствия, предугадывания обычно все и начиналось, и было ли тебе плохо, катился ли на тебя ком неприятностей или свеча радости освещала сумерки четвертого десятка лет, а день меж тем оборачивался новой и потому самой лучшей песенкой.

Балтийский смерч

© Издательство «Советский писатель», «Трава окраин», 1981.

1

Что жизнь? Мчишься, мчишься наперегонки с остальными, вовремя обретаешь гнездышко в том кооперативном доме, где живет отныне российский кумир, блистательный гений экрана; потом воспитываешь дочь Алену в самом пуританском духе, радуясь, что она одновременно так легко впитывает благородные манеры, нанимаешь в репетиторы капризного мастера, принадлежащего чуть ли не к родовому древу великолепных пианистов, и воображаешь себя все той же неувядающей, прелестной женщиной, матерью талантливой дочери, пока эта дочь Алена, уже в совершенстве владеющая английским языком, не приводит однажды в дом свору своих задушевных курящих дворовых подружек; а мужа Вячеслава, человека делового, вдумчивого, да несколько скромного, пребывающего всю семейную жизнь в одной и той же должности главного инженера, холишь, учишь, наталкиваешь на мысль, журишь, щадишь, любишь, не опускаясь до ревности, — и так несется московская сытая жизнь, не омрачаемая семейными катаклизмами, но все-таки нервозная, и несется, несется, несется жизнь, и ты мчишься наперегонки с остальными женщинами из крупной лаборатории, пока чей-то альтовый, поддельный, почти девчачий голосок не образумит: постойте, а кому в этом году сорок, у кого этот опасный для женщины рубеж, кому пора наконец подумать о себе, а не о коврах, мужьях, автомобилях, избах для летнего отдыха в Подмосковье?

Так и случилось однажды в душный день начала июля, когда распахнутые окна лаборатории не только не открывали доступ прохладе, но, казалось, зазывали печной жар, исходивший от раскаленной близкой стены здания напротив. Кто-то из сотрудниц, самостоятельных как будто и серьезных женщин, впадающих время от времени в глупость, рассказывающих иногда побасенки о всем известных актрисах, фигуристках, поэтессах и определяющих возраст их любовников почему-то одними и теми же двадцатью восьмью годами, именно кто-то из них и заронил в душу Галины Даниловны тревогу: критический возраст для женщины, катастрофически прибавляются морщины, сморщенная кожа рук и внуки, внуки!

«Да что это — шлагбаум? — осуждающе покосилась она на говорунью. — Предел какой-то? Годы ведь не находятся ни в какой прогрессии с очарованиями жизни или грустью, страданиями. То есть потом, конечно, в старости! А пока…»

И она, склоняясь над шатким, облупившимся, потерявшим кое-где лакированное покрытие, не то янтарным, не то местами побелевшим, точно выгоревшим от перекиси водорода, столом, почувствовала наслаждение от того, что никто из сотрудниц, из случайных знакомых, с кем разговоришься в очереди, не дает ей сорока лет, все изумлены, все глядят на нее с нарастающей влюбленностью: «Да что вы! Да вы, наверное, все время дома? Или на даче, на воздухе?» Какое там дома! Наравне с Вячеславом всю жизнь она тащила тяжелый воз забот, забот в квадрате, как говорили у них на службе, и какое там дома!

И все же, слушая панические разговоры о критическом для женщины возрасте, она, вздыхая легко, облегченно, с почти неслышным поющим подголоском, подумала с какой-то преступной для деловой женщины сладострастностью о том, что может хоть сейчас достать из полукруглой, полумесяцем, сумочки пудреницу с зеркальцем, украшенным микроскопическими веснушками, этими благоуханными микробами прессованной пудры чуть ли не терракотового цвета, и увидеть свое отражение, свой чистый, навечно отшлифованный в мастерской природы лобик, коралловый рот с упругими губами, человечные глаза, синие, насыщенной синевы; но радость была бы упрощенной, если можно вот так, посредством зеркальца, встретиться с самой собою, а бодрящее чувство начиналось еще до того, как посмотришься в зеркальце, и было заложено в самой возможности каждую минуту убедиться, какая ты есть, и все же продлевать радость, лишь изредка раскрывать сумочку и повышать свой тонус. Нет-нет-нет! Нет-нет-нет, Вячеслав Николаевич, мысленно твердила она тут же оправдания, нет-нет-нет, мой муж, я не пустышка, я так люблю эти схемы, люблю копаться в них, щепетильна и никогда еще не слышала попрека от заведующей лабораторией. А распахиваю сумочку чаще всего для того, чтобы достать эти тоненькие, дамско-мужские в наш век, приятные, легкие, диетические сигареты. Я же курю! Да еще как! И хоть бы какой след — так нет, не портится и цвет лица! И курю больше всего в обеденный перерыв, когда весь наш дамский коллектив подогревает в это время захваченные из дому бульоны в элегантных, глазурованных, расписных бидончиках, капустные или щавелевые щи в термосах. Дамский коллектив, одни женщины в лаборатории, и нечего стесняться, нечего бежать в столовую этажом ниже, давай подогревать обеды. Господи, как будто время послевоенное или жизнь накануне глобального голода. И после этого упоенно вести нескончаемые саги о паласах, автомобилях, квартирах, укромных зеленых личных островках в Подмосковье… Ну, да простят мужчины женщин: и в преклонные годы мужчины не знают всю правду о своих любимых. Непонятный какой-то закон, непонятая чистота мужчин… Да что об этом? Жизнь. И когда остается до конца обеденного перерыва пятнадцать минут, можно войти в лабораторию, где еще не испарились кухонные запахи, увидеть, как вынимают из огромного, бог весть какою фирмою изготовленного чайника самодельный электрический нагреватель, похожий двумя своими прутьями на странные сизые щипцы, и достать из общего холодильника цейлонский чай, украинский сахар, вологодское масло, московское печенье — все, что было принесено в понедельник на всю неделю, и услышать в лаборатории-столовке голос то ли справа, то ли слева, то ли из замаскированного динамика: «Кому сорок, а у нашей Галины Даниловны пока еще первая молодость…»

Это была приятная истина, Галина Даниловна ответила вежливой улыбкой, но уже тотчас на нее снизошло: «Допустим, это сейчас все мое — красота, здоровье, очарование. А дальше? А через десять лет? Да ведь недаром все эти бабские разговорчики!»

И, вновь прикуривая, она поспешила в безлюдный коридор, впервые испытывая такую острую тревогу и осознавая, что старость не минует и ее. Господи, неужели и она превратится в пенсионерку, в старуху, в женщину, которую предаст молодость, в женщину, в которой ничего не останется от прежнего внешнего таланта?

Взвинчивая себя чужими фразами, припоминая панические рефрены сотрудниц, она принялась нервно расхаживать по коридорным коврикам, бросилась даже к лестничному, огромному зеркалу, увидав там некую актрису и узнав в ней себя, потом и в маленькое, особенно ценное зеркальце из сумочки гляделась, успокаивая себя, хорошея от этой молнии испуга и находя, что никогда еще не была такою дурой, как сейчас.

Румяной девочкой вернулась в лабораторию, в одно мгновение помудревшей женщиной села за пятнистый стол. Что жизнь? Мчишься, мчишься наперегонки с остальными женщинами, наравне с мужчинами тянешь служебную лямку, украшаешь в доме все плоскости хрусталем, тащишь и тащишь каждый день поклажу для уютной утробы холодильника, а не пора ли, глядя в иную даль жизни, подумать о себе, пощадить, пожалеть самое себя?

И, заранее зная, что на ее просьбу отзовется каждая, угадывая счастье даже в возможности попросить и быть осыпанной предложениями, Галина Даниловна тихонько, вполголоса, сокровенно спросила, не поможет ли кто-нибудь устроиться ей в некий недоступный санаторий, а то все наши дома отдыха лишь для веселья, для крепкой нервной системы, но не для отдыха.

И тут же одна из богинь нарочито будничным голосом предложила свободную путевку в Прибалтику, но не только в Прибалтику, а именно в Дубулты, и не только в приморские Дубулты, а именно в эпицентр духовной жизни, в писательский санаторий, именуемый Домом творчества. Галина Даниловна в одно мгновение сообразила, что срок ее отпуска как раз чудесно совпадает со сроком путевки, вскочила из-за примитивного стола и расцеловала дарительницу.

Дома, освежаясь в перламутровой ванне, она почти кричала, чтоб слышал Вячеслав, что наконец-то отдохнет по-настоящему и зима пройдет для нее без всяких стрессов.

— Да я же не виновата, что всего одна путевка, — улыбалась она и как будто целовала каждую капельку воды, попадающую ей на губы. — Муж! Ну что ты как Отелло? Ну что застыл в дверях? У нас уже внуки скоро, нам стыдно ревновать друг друга. Я тебе буду писать не открытки, а письма. И учти: в каждом конверте будет насыпано немного балтийского песка…

Такой легкомысленной, такой болтливой она не помнила себя уже давно, и вот все резвилась в ванне, все никак не могла унять смех и сама не понимала, отчего ей так весело. Ах, да: Рижское взморье, латвийский эпицентр духовной жизни, отдых, счастливые дни, балтийский песочек на сухой ладошке, балтийский песочек в конвертах…

А Вячеслав как-то особенно жадно смотрел на нее, кривил рот в деланной усмешке. Неизвестно почему он все торчал в дверях ванной, этот седой красавец, этот любимый красавец, такой атлет, такое загляденье… Нет, она все понимала сейчас. Она так понимала его тревогу и ревность! И знала, что он сейчас еще сильнее любит ее и, если она даже попросит вовсе не прикасаться к ней до самого отъезда, он все равно с бешенством будет любить ее после приезда; и знание этого делало такими приятными эти мгновения.

Все резвилась она в ванне, уже спокойная за свои будущие лета, за красоту, которая никогда не изменит ей. И женские панические разговоры отодвигались куда-то далеко, чуть ли не в следующий век, и тело ее праздновало свободу.

— Я вовсе не ревную, — обиженно сказал Вячеслав.

— Что-что? — воскликнула она, хотя и слышала в водопаде душа его баритон, да ведь так приятно повторным вопросом вызвать припадок любви и ревности, умело скрываемой сейчас.

— Я вовсе не ревную. Я думаю, что ты впервые едешь без меня. И как там будешь одна? — И он посмотрел своими карими глазами, в которых было больше нежности, чем ревности.

2

Курорт требовал суеты: переодеваться к ужину или к прогулке по пляжу, белесой песчаной каймой тянувшемуся почти у самых окон Дома творчества, ходить за двести метров в соседний городок Майори, маленький, своеобразный, словно созданный фантазией гномов, затевать путешествие в Ригу и поздно вечером, возвратившись в свой освещенный небоскреб, писать Вячеславу и Алене в Москву, все время, до глубокой полночи испытывая странное ощущение, будто ее маленькие ушные раковины хранят не то органный гул Домского собора, не то нежный шум моря, не то особенный, вежливый говор праздной толпы в Майори…

Жизнь прекрасна, твердила Галина Даниловна, и сыпала слюдяные, маковые крохи пляжного платинового песочка в конверт, и так хотела, чтобы там, в Москве, в родном гнезде, сразу повеяло, едва вскроют конверт, прелестью курортной жизни: очарованием северного моря, особым каким-то ароматом, что ли, а вернее всего — воздухом Балтики.

Да, этот необычайный, густо насыщенный озоном, кислородом воздух морского побережья! Наверняка этот бодрящий воздух по-своему действовал на сосуды, и все приезжие страдали бессонницей и спускались в лифте вниз, к дежурной медицинской сестре, выпрашивать снотворное, и Галина Даниловна тоже каждую ночь долго не могла уснуть, но это не беспокоило ее, она, дожидаясь сна, перебирала мгновения каждого дня в писательском доме, зная, что будет дорожить этими мгновениями более, чем теми, что связаны с Москвою, с лабораторией, со всем обыденным. Господи, стыдно вспомнить эти разогреваемые в полдень московские щи, эти щи в элегантных термосах, которые приносят сотрудницы, разодетые в богатые меха! А здесь — вечный праздник, волнующая предупредительность мужчин, испытующие взгляды, безбрежный юмор за теми столами, где обедают люди в невыразительной одежде, и тайны, заключенные в каждом незнакомом человеке, и маски незнакомых людей…

Теперь Галина Даниловна приобрела опыт и могла ожидать остроумного разговора от тех, кто не бросается в глаза, кто небрежно одет, а поначалу, обязательно сворачивая из ресторана к кафетерию с будапештской кофеваркой и пригубляя обжигающего черного варева, она всякий раз заблуждалась в своих догадках, и тот, кого она принимала за одухотворенную личность, оказывался спортсменом или директором магазина. Но ведь это поначалу! И, зная уже многое, наслышавшись анекдотов и легенд, она за чашкой кофе любопытствовала, краем глаза следя за шумными соседями, и ей самой было неприятно, что она смотрит на всех так, словно хочет поставить диагноз: пьяница или гурман, бабник или однолюб? Но ведь не только она, а и многие случайные в этом доме люди, входя в мягко набирающие высоту лифты, сталкиваясь друг с другом в холле, где сплошные стеклянные окна, или на узких золотых грядках пляжа, пронзали любого встречного глубоким, зондирующим взглядом!

И как это ни парадоксально, не только суета, но даже бессонница излечивала ее: по ночам, припоминая московские полуденные щи в лаборатории, вечную женскую гонку за нарядами, тихий, непрекращающийся, азартный бой сотрудниц за сомнительный престиж, она чувствовала себя здесь, на интеллигентном балтийском курорте, как на волшебном острове и постоянно твердила себе одно и то же, будто слова стихотворения: «А утром будет море…» Да что утром! Ночью, когда прекращали бег поезда электрички по близкой отсюда линии, в распахнутое окно иногда сквозь шум породистых, с крупной хвоей, сосен долетал вздох моря. Рижский залив, обычно спокойный, штилевой, вдруг доносил какой-то стихийный вздох, и Галина Даниловна, ошеломленная этим внезапным звуком дремлющего моря, вставала и приникала к стеклам или даже выходила в полночь на лоджию, и смотрела на скромное северное море, и вдруг ощущала откуда-то с соседней лоджии приятный запах табака, и тогда она понимала, что это не море вздохнуло, а человек, сидевший где-то на лоджии и куривший фимиам сонному морю, нежной ночи, короткой поре зрелого здешнего лета. И тогда она тоже искала в потемках на безбрежном письменном столе упругую ножку сигареты, готова была тоже вздохнуть от чувства прибывающего здоровья и повторяла свою ворожбу: «А утром будет море…» Да, она вновь и вновь напоминала себе, какой удачный, самый крайний, ближайший к морю номер принял ее душистые наряды, отборную косметику, преждевременную панику, полезное одиночество и бессонницу, дарующую покой. Номер этот с маленькой прихожей, открывающей по левую руку встроенные в стену шкафы светлого дерева, а по правую — ванную с душем и миниатюрной, в виде некоей дольки, ванночкой, был еще и тем хорош, что рядом, в коридоре, во всю длину, от потолка до пола, сверкало оконное стекло, приобретавшее цвет моря в зависимости от погоды, от времени суток: это саженное стекло создавало иллюзию, что коридор открыт морю или, наоборот, что море впадает в канал коридора. Идешь длинным, устланным ковровыми дорогами коридором — и в раме окна приближается с каждым шагом морской вид, как будто один и тот же рисунок, лишь меняющий цвет и тона…

Так, дожидаясь каждую ночь сна, она обретала такое чувство, будто вся жизнь ее прошла в этом доме на берегу Балтики, где ей трижды на дню подают кулинарные шедевры, где для нее и откос пляжа, и прохладное море, и милостивое солнце, и кафетерий, а в кафетерии, оказывается, не только она следит за знаменитостями, но и ее обществом дорожат благородные чинные мужи. Такое открытие было для нее сначала в диковинку, а потом ночами, словно видя себя со стороны, она честолюбиво нашла, что иначе и быть не могло. Тут же, в кафетерии, она разговорилась однажды со своим соседом по этажу — человеком неопределенного возраста: можно было ему дать и двадцать пять, можно было допустить, что давно за сорок. А все оттого, что ни единой серебряной нити в коротко остриженных темных волосах, что весь он ловок в движениях, как спортсмен, что остроумны и зрелы разящие речи этого мужчины с птичьим профилем и с птичьими же, зоркими глазами орехового цвета. Был он из какой-то республики, где в местном журнале опубликовал перевод романа знаменитого зарубежного писателя, привез переплетенный, собранный из трех журнальных номеров этот роман и, неосторожно похвалившись своей работой, был теперь осаждаем каждое утро женщинами, старцами, страждущими интеллектуального чтения детьми: роман рвали из рук, роман читали запоем, за ночь, кто-то вывесил список будущих читателей, кто-то уже высчитал все сроки и скорбел, что не успеет почерпнуть божественной духовной пищи. А Галина Даниловна, слушая за столом бойкий иронический говорок героя сезона и обещая ему не покидать Балтики до тех пор, пока не придет ее очередь ночного чтения, на самом деле не очень горевала, если даже очереди не дождется, а с интересом наблюдала, как этот человек мнет тонкими губами свою республиканскую сигарету. И запах этого табака, этой сигареты был знаком ей по той ночи, когда она обманулась, приняв вздох теперь знакомого ей человека за вздох моря, и ей непонятны были такие пожилые мальчики: есть талант, пришла наконец и слава, свежи ее первые лавры, а что же все-таки мучает человека, заставляя так тяжело вздыхать и страдать даже на курорте?

Нет, не очень дожидалась она залистанных страниц переведенного романа, а интереснее всего ей были здесь, на Балтике, люди, суета, обеды, разговоры, прогулки, дневной отдых на делянках пляжа, и Москва с каждым днем все отдалялась, отдалялась. Да, отдалялась от нее Москва, хотя никуда не трогалось с места волшебное местечко на Балтике, но вот уже как будто и странно через некоторое время опять появиться в Москве, возле своего кооперативного дома, подняться к себе на третий этаж, не пользуясь ни одним лифтом, ни другим, потому что в этом доме полно любимых зверей — от маленьких шавок до крупных сообразительных догов, которых и днем, и в полночь спускают и поднимают в лифтах и которые, как ни блюди их, как ни следи за их чистотой, все же не всегда чисты.

3

Очередную чашечку кофе ей подал ставший необычайно галантным, любезным, светским от свалившейся на него славы герой сезона, случившийся в кафетерии, и, когда он подсел и легко, словно продолжая вчерашнее, повел разговор в наступательной, агрессивной манере, поражая блестками сравнений и наблюдений, увлекая своим красноречием, Галина Даниловна решила, что ничего она не теряет, если пресловутый роман, переплетенный где-то в провинции, так и не достанется ей. Вот ей знаком этот пожилой мальчик, которому скоро пятьдесят, и знает она, что в далекие, военные времена, когда он был тринадцатилетним мальчиком, то ходил на связь из оккупированного города к партизанам, пока и вовсе не оказался в партизанской пуще, и знает она, что первые молнии войны до сих пор фосфоресцируют в повестях моложавого ветерана, — и что там роман, где все чужое: жизнь, география, страсти! Слушала она бывшего партизана, участвуя в разговоре без лишней траты энергии, поддерживая беседу лишь движением бровей, улыбкой, многозначительным взглядом, по опыту зная, что легче всего быть слушателем, а не собеседником, и помня, что приехала она сюда отдыхать, заботиться о здоровье и беречь устойчивую прелесть своего облика. А говорун, вдохновенно переходя с восклицательных интонаций на вопросительные, уже посматривал умными, сочувствующими, нагловатыми глазами, определенно находя ее, может быть, какой-то московской дурой. Во всяком случае, нечто подобное мелькнуло в его взгляде… Ну, весело подсказала себе Галина Даниловна, коль так, то пора и честь знать: распили двести граммов черной горячей жидкости — и разошлись до следующей нечаянной встречи. Необязательность, поверхностность отношений курортного, мигрирующего люда.

И она посмотрела снисходительно на речистого знакомца, щелкая замочком сумочки, из которой тотчас вылетел парфюмерный джинн, готовая при мужчине подкрасить губы и уйти этакой загадочной ликующей красоткой.

Как вдруг в эту же минуту появился в кафетерии ее москвич, ее Вячеслав, окинул столики рассеянным взглядом покрасневших глаз, узнал ее, без радости улыбнувшись, и, гордо взглянув на героя сезона, отвесил ей театральный поклон и направился к стойке кафетерия.

Галина Даниловна и не попыталась даже провести пальцами по векам, зажмуриться, как это делают, когда хотят избавиться от видения: слишком трезвой женщиной она была и вот теперь гадала, зачем появился так нежданно муж. Лишь сумочка оставалась раскрытой, и парфюмерный джинн наверняка в эти мгновения то выпархивал из шелковистых недр, то вновь нырял в душистый сумрак сумочки.

— В таком случае я исчезаю, — быстро нашелся рассказчик, поведя ореховыми глазами в сторону ее Вячеслава.

— Он только что из Москвы, — невпопад обронила она. — Он самолетом, у него давление, даже глаза покраснели…

Но эти слова, оказывается, она уже говорила самому Вячеславу, который нарочито занял место исчезнувшего моментально героя сезона и с каким-то вызовом выпил водки, вновь налил и вновь поднял рюмку с водкой, молча отмечая свой неурочный, быть может, приезд; а она, обрывая фразу и ловя какое-то торжество во взгляде мужа, все еще пребывала в том мгновении, когда муж стоял спиною к ней и когда по этой широкой напряженной спине, обтянутой туже обычного светлой тканью пиджака, по тому, как нервно переступил он с ноги на ногу, поняла сразу, что его так гнало на выходные дни сюда. Некая тайна вдруг приоткрылась, и Галина Даниловна догадалась, что он, непьющий, кроткий муженек, все эти ночи тоже маялся бессонницей, не находил себе покоя от ревности, от всяких дурных мыслей, видел, наверное, во сне или представлял ее измену и, значит, по-прежнему любил, любил!

Она вздохнула счастливо, а он и этот вздох определенно расценил по-своему, нахмурился и вновь выпил, чуть ли не подавившись глотком алкоголя.

Она, растроганная донельзя тем, что он любит ее по-прежнему и боится потерять ее любовь, потянулась к нему, чтобы расцеловать на виду у всех, а он откинулся спиной и возразил не то всерьез, не то шутя:

— Нет-нет. Как так можно после всех ваших знакомств?

Тут бы, пожалуй, и объясниться с мужем, терпящим пытку любопытства и ревности, тут бы и сказать, как мил герой сезона всем здешним, всем почитателям его таланта, всем прибывшим вкусить райской жизни, да что-то заставило ее промолчать и так по-женски, не то с мольбой о прощении, не то с просьбой сохранить жуткую тайну, чуть-чуть, слегка улыбнуться.

— Ну что ж! — вспылил Вячеслав, охлаждая себя глотком алкоголя и бледнея.

А через полчаса они встали, и направились к лифту, и поднялись, разъединенные встречей, притихшие, грустные, и она знала, когда шли они но ковровым дерюгам, что все равно он бросится в номере целовать ее, а не допытывать, и он, может быть, тоже не ожидал от себя ничего другого, потому и нервничал и от излишней нервозности не то напевал по пути, не то бормотал что-то.

А у двери, у окна, создающего иллюзию, что коридор впадает в море, их ожидал главный инженер здания, высокий обаятельный литовец, которому Галина Даниловна пожаловалась однажды на то, что лампы дневного света все время издают какой-то треск, едва включишь свет. И вот инженер, должно быть, пришел осмотреть эти лампы, а Вячеслав конечно же и эту встречу расценил с мужской точки зрения и поэтому вновь наигранно, с чрезмерным радушием подал руку литовцу:

— Будем знакомы!

Все время, все две или три минуты, в течение которых у нее спрашивали о лампах, щелкали выключателем и слушали волшебный шорох, исходивший от загоревшихся ламп, она с улыбкой следила за Вячеславом, видела, что он совершенно ошалел, суетится, ничего не слышит, ничего не понимает.

Как только они остались одни и она с жалостью подумала о том, какое беспокойство мучило мужа там, в Москве, и какая напряженная у него была спина у стойки кафетерия, и как он вовсе ошалел от ревности сейчас, — она бросилась к нему, уже слегка смежая глаза в предчувствии сладких поцелуев.

Но он был какой-то странный!

Нет, он не был пьяный, он даже трезвей обычного выглядел, хотя глаза оставались покрасневшими, с размытой розоватостью на белках.

Просто он отстранил ее, не поцеловал, уселся на диван и устало, как после ссоры какой-то, проговорил:

— Нет, пора подумать и о себе. Об отпуске. Об отдыхе в одиночестве. Пора, пора. И только в одиночестве.

Говорил он тоже как-то непривычно, словно выстрадав нечто и наказав себе жить в дальнейшем по своим новым, таинственным канонам.

Ну что ж, сказала себе Галина Даниловна, не поцеловал — и не надо. Уж так давно мы с тобою, муж, целуемся, со столь далеких времен, что на щеках у меня стал появляться от твоих колючих поцелуев пушок который принято называть персиковым. «Персиковый пушок!» — мрачно веселилась она, украдкой посматривая на ревнивца, опасаясь, как бы не задумал он и в самом деле план несправедливой мужской мести, и женским чутьем угадывая, как хочется и ему броситься к ней. Господи, ведь муж и жена, ведь так мы любим, так оберегаем друг друга от волнений, так сохранились в свои сорок, такая дочь Алена у нас и вообще все в нашей жизни превосходно, а вот сейчас какие-то глупые балтийские страсти!

Может быть, именно эту минуту будет она проклинать всю жизнь, считать ее страшной минутой, самой горькой, безжалостной; может быть, еще раз ей распахнуться бы сейчас для объятия и даже пасть на колени, что ли. За что? Да за то, что он страдает и любит, мучается в Москве без нее, как несчастный, отвергнутый ею муж!

Но и обиду на него она уже почувствовала: как же, выпил водочки, подозревает в самом пошлом и подлом, подозревал, соломенный вдовец, и все ночи в Москве!

— Ну-ка на пляж! — рассердилась она. — Купаться не будем, а так, пойдем по дюнам. Правда, уже никаких дюн на берегу. Опоздали мы с тобой. И ты опоздал, хотя и летел шпионить за мной. Но опоздали. Тут однажды смерч пронесся…

Он внимательно выслушал ее, покорно побрел вслед за нею, а уже на берегу, где платиновый песчаный откос казался цветущим от обилия ярких купальников, вдруг тревожно спросил:

— Какой еще тут смерч?

— Да очень давно, говорят. До этого были дюны, а теперь пляжи ровные, как на реке. Налетел смерч, сровнял дюны, закрутил в воздухе тучу песка…

Нарочито вывела она его на ставшие родными за какие-то две недели грядки пляжа, где у нее теперь было много знакомых и где все ее приветствовали и провожали взглядами, и она, веселая от милых улыбок и традиционных приветствий, оглядывалась на несчастного следопыта и замечала, что здесь, на тепличном воздухе, среди валявшихся гроздьями тел, похожих на зрелые стручки, он становится все более мрачным, бредет с саркастической ухмылкой на губах. Словно он торжествовал свое поражение!

Когда опять с нею согласно раскланялась стайка загорелых старцев, Вячеслав буркнул:

— Хелло, мужики!

И она, поразившись его небывалой развязности, определила, что он лишь сейчас опьянел: водка подействовала на него медленно, как лекарство в таблетках.

Ну и муженек, ну и ревизор из Москвы! Нет, поскорее с пляжа, поскорее куда-нибудь в Майори или даже на такси в Ригу, чтобы ветром, а потом кофе развеять хмель у смутьяна из Москвы!

А он, становясь в одно мгновение трезвым, с насмешкой, как-то свысока взглянул на нее и убежденно закончил некий непонятный ей, внутренний спор:

— Пора, пора подумать и о себе. На Кавказ я не поеду, а скорее всего в Крым. Не сидеть же летом в Москве. Ты, конечно, посоветуешь снять дачу, сидеть под Москвой, стать кашеваром, дожидаться тебя на выходные. Но я твердо решил: в Крым.

— Вот и угомонился, несчастный Отелло, — тревожно согласилась она, подавила вздох и посоветовала себе не расстраиваться, а лишь поддакнуть Вячеславу, который неизвестно почему взбесился под старость.

Да, славненькое дело: на Балтике, в раю, в безоблачном июле, твердить о Крыме! Но что поделаешь, коль Вячеслав не находил иных слов и бубнил о том, как он любит запущенные городки Крыма. Что поделаешь! И вся суббота, весь этот день прошел для нее в пустопорожних разговорах о Крыме: Вячеслав напоминал всюду — и за ужином, и за бутылкой румынского вина в кафетерии, и в кинозале здесь же, в Доме творчества, — о заманчивом отдыхе в одиночестве, а она упрямо и горячо соглашалась, лишь бы не портить себе нервы.

Он даже и потом, когда улеглись они, погасив горящие с каким-то постоянным жужжанием и шорохом люминесцентные лампы, напоминал о Крыме, как будто угрожал своим Крымом, и она, рассмеявшись, захотела прильнуть к нему, опытной рукой погладила и определила, что он крепится из последних сил, а он отстранил ее вновь и сказал скороговоркой:

— Я летел, я устал, мне надо отдохнуть.

И она задумалась на минуту: уж не объясниться ли в любви пожилому шпиону? Уж не успокоить ли его, не сказать ли, что рвалась на Балтику отдыхать, а не ради приключений, не ради того, чему охотно предаются, лишь появись свобода, иные женщины?

Но, слава богу, тут же она и уснула, наверняка сраженная бокалом сухого вина.

А утром умывалась с нарочитым шумом, стучала о стеклянную подставку под зеркалом разными флакончиками и тюбиками.

Он тоже нарочито громко фыркал, уж очень долго фыркал под краном, постанывал от наслаждения, прекращал упоенный вокализ и вновь продолжал фыркать, стенать, крякать, так что она, не выдержав, вошла в ванную, принялась протирать усеянное брызгами, как каплями дождя, зеркало, выговаривая:

— Тут, между прочим, тоже слышимость, Вячеслав. И соседи, между прочим, заняты с рассвета, сидят за письменными столами.

— Ты хочешь сказать, что я надоел? — восторженно спросил Вячеслав.

Она в чистом зеркале видела: Галина Даниловна и Вячеслав Иванович, жена и муж, два дурака, симпатичные такие дураки средних лет, оба разгневанные и еще более приятные, одухотворенные во гневе.

— Ты хочешь сказать, чтоб я улетал пораньше, сегодня, а не, допустим, в понедельник на рассвете?

— Как удастся, — пожала она плечами, жалея в этот миг себя и стараясь не распускать нервы.

— Ну! — воскликнул Вячеслав, весь сияющий, выбритый, праздничный. — Я так и знал. Я и билет взял в Рижском аэропорту на сегодняшнее утро. Так что, жена, не пойдем мы раскланиваться со старичками по пляжу, а поедем в аэропорт. Жены всегда провожают мужей, это удается им с доблестью!

И не успела она опомниться, как такси уже рассекало целебный воздух приморья, неслось по взморскому шоссе, минуя Дзинтари, Булдури, Лиелупе, все эти крохотные городки, объединенные названием Юрмала, что в переводе с латышского означает Берег Моря, а потом, после торопливого объятия перед турникетом, почти на взлетном поле, уже другое такси мчало назад, в Дубулты, и недоумение терзало ее: ну почему мы с ним такие кретины?

По привычке она зашла в кафетерий Дома творчества и почти проглотила черный кипяток, отчего защипало в глазах, и надо было тотчас бежать вон из кафетерия, чтобы в своем номере броситься ничком на диван и расплакаться скромно, без всяких воплей, без бабских подвываний, в этом беззвучном плаче находя и успокоение: ведь московский шпион прилетал оттого, что не вынес жизни без нее, и ведь любит до умопомрачения, до этих диких выходок, на которые толкает ревность, любит и будет любить вечно!

4

Какое живописное запустение: полы покрылись пылью и похожи на асфальт, забыта в прихожей раскрытая жестянка с высохшим до керамической твердости и треснувшим шоколадным сапожным кремом, забыта на холодильнике вечерняя газета с новостями месячной давности. И даже выцвели наклеенные на кухонной стене записки беглецов, в которых нескрываемое ликование:

«Уехал в Крым. Целую!», «Уехала на турбазу. Целую!»

Когда знаешь, что еще более похорошела на курорте, то волнуешься за взрослого беглеца, еще перед побегом выдавшего невольно свою неутихшую, бешеную любовь.

Когда знаешь, что некрасиво волноваться и за дочь и что вообще любое волнение портит цвет лица и даже может лишить твое посвежевшее лицо следов долгого, затяжного праздника, то вздыхаешь, гася досаду, отклеиваешь со стены записки беглецов и берешься с охотой наводить в квартире блеск и чистоту, и все это делаешь с легким сердцем, припеваючи.

Конечно, не один день ходишь с тряпкой, шваброй, пылесосом и поешь при этом, а несколько дней заканчивающегося отпуска, носишься по три раза на дню вниз, к почтовым блокам, как вдруг вкрадчиво щелкает дверной замочек, появляется беглое дитя, Алена, с порога бросающееся к холодильнику поживиться хоть чем-нибудь, ты смотришь на нее, исхудавшую на турбазе и обалдевшую от неумолчных гитар, взыскующим взглядом ищешь в ее глазах порочный блик счастья, но глаза девочки темны от безысходной грусти, и ты можешь оставаться спокойной за нее до следующего лета или хотя бы до весны: ах, все нормально, и как хорошо, что у Алены безответная влюбленность!

В полночь пьешь с нею чай, аппетит у Алены дай бог какой, и вот кормишь и поишь девочку с заплаканными глазами, надеясь, что она поправится, располнеет в одночасье, касаешься ее коричневых рук, выпирающих ключиц, щечек с нежнейшей кожей, привлекаешь жующую девочку к себе, сострадаешь и говоришь вполголоса о том, как бесконечны у жизни возможности для счастья, заглядывая при этом в продолговатые агатовые глаза дочери и опасаясь, как бы не разорвалось сердце у нее от первого глубокого переживания.

В лаборатории, где возгласами изумления встречаю бледные красавицы, кладешь каждой на стол мелкие буроватые камешки неотшлифованного, собранного в морской, тающей на песке пене янтаря и делишься яркими впечатлениями, во время обеда миришься с запахами щей в лаборатории, живописуешь, как незаметно, в одно лето, превратилась дочь из угловатой девчушки в женственную незнакомку.

Каждый день сотрудницы все более восхищены твоим внешним видом, твоим чудным загаром, а ведь сотрудницам не известно, что прилетела ты из Юрмалы не очень загорелая, а здесь, в Москве, всякий раз после работы: вместе с Аленой едешь на травянистый берег Москвы-реки, в самый конец Серебряного Бора, — и оттого лицо и руки стали терракотового цвета. Да, волшебная смесь балтийского солнца, московского солнца, купания в море, а теперь в реке, воздух взморья и почти дачный воздух на голубой границе, где по одну сторону Москва, а по другую — деревенька Троице-Лыково на том холме, к которому допоздна, словно по расписанию движения московского транспорта, причаливает теплоход, заменяющий паром.

А из Крыма приходят чуть ли не ежедневно лаковые открытки от Вячеслава, на каждой море, кипарисы, ясное небо, ротонды, гроты, дивные санатории, напоминающие старинные дворцы, и тебе мерещится, что муженек упорно, точно заметая следы, меняет города, загорает то в Евпатории, то в Алуште, то в Судаке, от женщин нет отбоя, он уже разъезжает по всему Южному Крыму, покоряя сердца залетных провинциалок. Почему-то вспоминаешь, как он упорно твердил на балтийском пляже о жизни в свое удовольствие, твердил это известное «пора, пора», и ночами верится в его измены, запланированные им еще на Балтике. Открытки, поскрипывающие под пальцами, помеченные одним и тем же ялтинским адресом и штемпелями ялтинского почтамта, необыкновенно подозрительны: он ночует, вероятно, то там, то сям, а потом несется на такси до Ялты, до этого средоточия беспечной и разгульной жизни, заодно заглядывая по тому адресу, куда авиапочта доставляет ему ответные послания из Москвы. А что, если уподобиться ему и сделать шпионскую вылазку, проведать московского короля в Ялте? Деньги и расстояния в наше время ничего не значат, и было бы упорство — в один день разведаешь, что Вячеслав и в самом деле не жил по тому адресу, которым он помечал свои южные открытки.

Уже в экспрессе, взявшем курс на Симферополь, уже в пути, где-то за Курском, высчитываешь, что день отъезда твоего милого голубчика из Симферополя должен совпасть с датой твоего обратного билета. Да, ведь все рассчитано еще в Москве, но такое удовольствие еще раз, в пути на юг, в пятницу вечером, знать, что уже в воскресенье выедете из Симферополя вместе или, допустим, разными поездами, с интервалом в каких-нибудь два часа. «Что такое? — думается тебе приятно и тревожно. — Что происходит? В Москве живем так, что даже пошлое подозрение показалось бы каждому из нас кощунственным. Или оттого, что я впервые отдыхала без него? Или слишком рада была отдохнуть в одиночестве? Или я первая обронила это известное «пора, пора»? Или с жиру бесимся? Ну, мужчинам не грозит никакой рубеж, а для женщины сорокалетие опасно увяданием: морщинки, сединки… Мужчинам этого не понять!»

И вот Ялта, где никогда не болит голова, вот шествие прокопченных солнцем Таврии бездельников, вот обитель, где день-деньской будешь ждать и не дождешься муженька, прикинувшегося здесь холостяком.

Но все не так, все оказывается иным, картина не то чтобы разочаровывающая, а пугающая: Вячеслав валяется на чужом засаленном диване, выглядит не то больным, не то пьяным, не то просто исхудавшим.

Он почти в испуге, бормочет нелепые слова о том, что не успел выбриться, идет в ванную и запирается там, а ты окидываешь взглядом каморку с линялыми обоями, видишь развешанные на плечиках, ни разу не надеванные, выстиранные в Москве его сорочки да безрукавки и начинаешь догадываться о странном образе жизни Вячеслава здесь, в Ялте, где все зовет к веселью, отдыху, пирам.

— Он простудился? — шепотом спрашиваешь у хозяйки, древней женщины, такой морщинистой и древней, что трудно уже определить, то ли восемьдесят ей, то ли больше.

— У него какое-то потрясение, — чистым, звучным голосом отвечает хозяйка квартиры. — Он все лежит, лежит. И не спит, и не читает, а так просто. Сбегает на почту, купит открыток и опять лежит. Думаю, потрясение у него!

— Да у него давно потрясение! Еще с прошлого месяца, еще с Балтики! — в сердцах роняешь ты, понимая, что он каждую минуту в Ялте думал о тебе, о каждой минуте отдыха в Юрмале, мучил себя подозрениями, пугал отсюда, из Ялты, лаковыми открытками, жизнерадостными приветами, возможностями разнообразных развлечений. — Да что же это он, несчастный! Сидит, голодает, ждет у моря погоды…

Выбритый, с вымытой головой, Вячеслав кажется тебе уже не таким несчастным, он воодушевлен необыкновенно и ведет тебя в знаменитый ресторан «Ореанда», где любили ужинать чеховские герои, заказывает белое вино и форель, танцует даже с тобою. Словом, возрождается!

Потом, после ночлега в ялтинской каморке, томишься в знойном, переполненном ордами завоевателей курортов Симферополе, возражаешь Вячеславу на его просьбу лететь вместе и, чувствуя себя виноватей за то, что выглядишь свежее его, кладешь ему ладони на грудь:

— Слава, милый! Ты сегодня будешь в Москве, ты лети самолетом, а я поездом. Я устану за время поездки. Ведь целые сутки! А ты тем временем опустошай холодильник. И за сутки поправишься, придешь в норму. Ведь целые сутки! А я приеду усталая, и ты меня простишь. Ну, Слава?

Говоря беспечные слова и зная, что он любит и будет любить вечно, глядишь, как он машет уже с трапа самолета, улыбается, машет, прощается, но ты не знаешь пока, что он прощается навсегда, что через день, когда откроет дверь зареванная, с опухшим лицом Алена, ты побоишься идти в свою квартиру, отступишь на шаг назад, мгновенно гася криминальную улыбку, и спросишь безмолвно, сквозь слезы: «Как же так? Мы вчера в Симферополе… А позавчера в Ялте, в «Ореанде»… И танцевали. Как же так? Он совсем молодой! Как же так?..»

5

Новое лето принесло очередную вечную влюбленность Алене, которая за год стала пластичнее в движениях и еще более миловидной, стала даже напоминать Галине Даниловне какую-то давнюю знакомую — то ли по времени первой молодости, то ли по спектаклю; а сама Галина Даниловна, убитая бедой, не замечала бега времени и будто сиднем сидела в лаборатории, лишь изредка улавливая течение времени по такой вот странной детали: то облупится лак на ногтях, то вновь ляжет ровным слоем.

Что делать и как дальше жить одной, без Вячеслава?

Она ожидала, что состарится за год, неузнаваемо изменится, и не боялась старости: счастья уже больше все равно не будет, счастье останется лишь в памяти. Но, по привычке глядясь в зеркальце, она в недоумении находила, что горе никакого отпечатка не наложило на ее облик, не залегли морщины, все тот же гладкий лобик, свежий цвет лица. В иной день она даже отмечала, что похорошела за год, и, досадуя на то, что лишь расцветает, а не старится, хмурилась, убирала зеркальце, оглядывалась по сторонам, с удивлением ловя на себе влюбленные взгляды сотрудниц. Какое-то наказание — так бесстыдно расцветать и хорошеть!

Тогда она стала доискиваться причин, приведших Вячеслава к внезапной кончине, причин, которые обличали бы ее в бесконечной вине, чтобы под гнетом этой вины превратиться в дурнушку, в худую конторскую крысу; и, увлеченная этим замыслом, готовясь принести в жертву свое здоровье, разыскала телефон и дозвонилась до того врача, который спасал Вячеслава в первые мгновения сердечного приступа, она даже повидалась с тем врачом, попыталась выведать, была ли хроническая болезнь сердца у Вячеслава или инфаркт случился совершенно внезапно, и врач, пожилой, тощий, хмурый, точно расстроенный навсегда, поспешно и вроде с брезгливостью отвечал софизмом: инфаркт, дескать, всегда наступает внезапно и в то же время никогда не наступает внезапно, а исподволь готовит атаку на сердце.

В этом софизме можно было найти оправдание, можно было найти и убийственную вину, но коль инфаркт никогда не наступает внезапно, то, может быть, виновата сама жизнь, ее лихорадка, ее бешеный ритм, судорожная спешка, всякие перегрузки и стрессы?

И все же, оправданная софизмом хмурого пожилого врача, Галина Даниловна осторожно перебирала июльские дни прошлого лета, когда, наверное, надо было остаться и провести отпуск в Москве, а не вызывать у мужа подозрения, не поднимать его кровяное давление своим возбуждением, отъездом в Дубулты, своим нарочитым спокойствием на балтийском пляже, когда шли они вдвоем с Вячеславом мимо раскланивающихся загорелых старичков. И почему бы не удержать Вячеслава в Москве, не запретить ему последний вояж в Крым? И почему бы там, в Симферополе, в аэропорту, не согласиться и не отправиться в Москву, с трудом обменяв билеты, одним самолетом или одним поездом? О, память возвращала не только эти подробности, память рыскала и по иным, более отдаленным временам, память доносила четкие видения тех дней, которые теперь казались Галине Даниловне самыми солнечными часами жизни, тех воскресных дней, когда она, жена, заставляла Вячеслава отправляться с нею куда-нибудь на Ленинградский, Ваганьковский, Тишинский рынки, Вячеслав морщился и взглядом просил остаться дома, а она поцелуем легко упрашивала его, и вот на рынке она устраивала какую-то приятную ей игру, напутствуя мужа: «Расходимся в разные стороны, встречаемся у цветочных рядов, а потом посмотрим, кто чем богат…» Игры на рынке, покупки, которые потом каждый выкладывал дома, как добычу, как нежданный дар леса или огорода, — все это особенно остро помнилось Галине Даниловне теперь, все это было солнечными днями жизни. И так могло бы продолжаться вечно, счастью не было бы конца, если бы не прошлый год, не эти летние поездки в одиночку, не эти внезапные встречи то на Балтике, то в Крыму, не смерч какой-то, пронесшийся между ними…

Она пыталась обвинить себя, а получалось, что успокаивает, она хотела острого, постоянного горестного чувства, а память одаривала счастливыми воспоминаниями, она приготовилась к безнадежному прозябанию одинокой стареющей, блекнущей женщины, а меж тем все хорошела и хорошела.

Однажды ехала вместе с дочерью в метро, размышляла о том, что остается в жизни работа и книги, что раньше на книги не хватало времени, а теперь наступила пора читать книги. Подумав так, посмотрела в темное окно бегущей подземки, увидела отражение: она и дочь стоят лицом друг к другу, дочь о чем-то щебечет, а она не слушает дочь, она впервые видит, как похожа дочь в профиль на нее и как наконец-то открылось ей, кого напоминает миловидная девочка: да ведь такою же была в юности она сама, Галина Даниловна, такою же, точно такою же, если взять и сличить ее давнишний, юный облик на послевоенных любительских, с зубчатыми каемками, фотографиях с живым лицом дочери! И вот словно один и тот же человек раздвоился на свою юность и свою зрелость, и Галина Даниловна все косилась да косилась на отраженную в окне подземки свою юность, замечая одновременно, как дочка весело щебечет о чем-то со своей будущей жизнью: ведь если похожа на нее Алена теперь, то будет потом выглядеть так, как выглядит сорокалетняя ее мама. Открытие это разволновало Галину Даниловну, так что она неотрывно посматривала на отраженную в темном стекле свою юность, закрывала глаза и вновь глядела широко раскрытыми глазами на сказочное явление, опасаясь пустить слезу по всему давешнему, ушедшему, нереальному и одновременно благодаря жизнь за возврат всего далекого в облике родненькой Алены, как внезапно накатил на нее испуг: всего каких-то двадцать с лишним лет разницы, и жизнь может через каких-нибудь двадцать с лишним лет принести и Алене горе, сначала осыпать щедротами, а потом и разгромить счастливую семейную жизнь. Ведь какие-то двадцать с лишним лет разницы, и юность встретилась со своим безнадежным возрастом, и обе мы так похожи, и не пойдет ли жизнь по знакомому кругу, не повторится ли во всем, если обе мы так похожи?

Вагон уже сбавил бег, уже в тоннеле подземки стало светать, заструились, горизонтально штрихуя отражения в стекле, трубы, толстые провода тоннеля по ту сторону вагона, а Галина Даниловна все не отводила глаз от видения в стекле, с ужасом смотрела на тающую в свете станции метро милую девочку свою.

Крещение нефтью

© Издательство «Современник», «Двое на перроне», 1973.

Гутя был еще юн и не умел жить один, без дружков, и теперь, когда попал в бригаду Бесова, когда с восхищением глядел на ребят, на их испачканные нефтью, черные, негритянские руки, ему боязно было признаться себе, что втайне он лишь и просит одного: чтобы ребята полюбили его. Нет, он даже и не думал так откровенно, он еще ничем не заслужил их любви и дружбы, а просто ему хотелось, чтобы ребята смотрели на него, когда он смотрит на них, и чтобы спрашивали чуть изумленно и настойчиво, как спрашивали в первый день: «Так как твое имя полностью?»

Гутя был еще юн, и ребята почти ровесники ему, и бригадир Бесов тоже лишь начинал жизнь, едва отвыкнув от трехлетней армейской службы, но Гутя ждал от них чего-то — каких-то слов, каких-то велений — с готовностью младшего, потому что был новичок. И все на нефтепромысле казалось ему необычным и грандиозным: серебрящиеся во тьме, поражающие самолетным блеском цистерны, установки с замысловатым переплетением труб, сама земля, затаившая в вечном мраке глубоких недр бездонные озера густой, бархатной, созревшей нефти. И вот ступаешь на эту землю, вокруг звезды, ночь — первая ночь на нефтепромысле, первая рабочая ночь, которая называется вахтой!

И вахтенный журнал, куда заносились показания приборов, заслеженный, с темными оттисками пальцев, представился ему книгой, написанной ребятами, книгой об их днях и ночах, и Гутя почтительно взглянул на ее незаконченную страницу, готовясь выйти из вагончика в ночь под звезды, на площадку промысла. Потом он осмотрел еще робким, не хозяйским взглядом вагончик с тесовым сводом, с оцинкованным столом, с запасным резиновым колесом в углу, с лампочкой в плафоне, усмиренным, мягким светом освещающей ребят в брезентовых, пятнистых, как маскхалаты, робах — медноволосого Ведехина, черноволосого Метелкина, русоволосого Бесова. В груди у Гути сделалось тепло, когда он снова подумал, что вот теперь делить ему жизнь с этими ребятами и писать дальше книгу вахт, книгу дней и ночей. Ему скорее захотелось на воздух, посмотреть на приборы, запомнить, что там показывают манометры, захотелось работы, действия, он поморгал удивленными глазами, и тут бригадир Бесов, мужественно-красивый, с усиками, тонкими, как брови, спросил как-то внезапно, словно вновь радуясь его появлению:

— Так как твое имя полностью, Гутя-Август?

— А со вчерашнего не изменилось, — благодарно улыбнулся Гутя. — Так и будет: Август.

— Август-сентябрь, — весело произнес Метелкин. — Интересно придумали предки.

— Это в честь цезаря Августа, — возразил ему Ведехин.

Гутя с замиранием внимал голосам: пускай называют Августом, цезарем, пускай подшучивают — лишь бы замечали его, Гутю, что он тут, с ними, в одной бригаде, на вахте этой непроглядной майской ночью. И он вышел из вагончика, Метелкин с Ведехиным отправились к установкам с витиеватым переплетением труб, а Гутя с Бесовым подступились к первой скважине, Гутя оглядел нефтяной промысел и увидел зоркими глазами лаборантку, всходящую по лесенке на самый верх цистерны, и там, наверху цистерны, когда лаборантка замерла и перегнулась, черпая нефть для замера и пробы, она показалась, гибкая, тонкая, нотным знаком.

Как хорошо, что земля спит, а они не спят, сторожат клад земли! Как хорошо, что он, Гутя, новичок, еще не нюхавший нефти, попал в лучшую бригаду, к человеку с такой броской фамилией!

И он еще раз глубоко-глубоко вздохнул и представил ночную землю вокруг, с задремавшими птицами, с полусонными травами и деревьями, представил тихие, покойные хаты деревень и ту ставшую странной, безлюдной деревню Горивода, откуда выселили крестьян, потому что буровые вышки выросли на огородах и на деревенской улице. Очень важной показалась ему эта ночная вахта вблизи обезлюдевшей Гориводы, среди разбросанных по всему полю, слившихся с деревьями, сокрытых теменью буровых вышек, и он охотно полез на установку скважины вслед за Бесовым, встал на металлический мостик и, касаясь плечом Бесова, заглядывал в плоские лица манометров, на стрелки и деления, все стрелки были на месте, не шалили. А затем, когда сошли они с Бесовым вниз, Гутя близко поглядел на него. Этот человек в запятнанной робе был старожилом промысла, хотя и молодой еще был, и Гутя чувствовал в нем своего предводителя и думал о нем хорошо: «Ишь, Бесов… Раньше, на снимке в газете, был он без усов. А усы ему идут, и девушки, наверное, любят его. Да и фамилия какая — Бесов!»

Может, догадывался Бесов о его преданности и такой безоговорочной влюбленности и потому отводил лицо, как бы оглядывая освещенный лампочками промысел, а Гутя в эту минуту очень захотел всю вахту быть при нем и чтобы потом, когда Бесов отправится на вторую скважину, через поле, через лес, за четыре километра от промысла, — чтобы он взял с собою его, Гутю, ведь им надо привыкать друг к другу. И он с трудом сдержался и не попросил об этом Бесова, как бы опасаясь суеверно, чтоб не пообещал Бесов теперь и чтобы не передумал потом, — пускай он лишь в самую последнюю минуту, собираясь в ночную дорогу, посмотрит на него и поймет, о чем он просит безмолвно.

— Вот так и живем, — сказал Бесов. Гуте послышалось в этих словах еще иное, что так, дескать, и будем отныне жить, будем нести вахту ночью или днем. Подхлестываемый радостью Гутя первым вскочил в вагончик и аккуратным, девическим почерком, языком смазывая химический карандаш, стал писать продолжение вахтенной книги.

Он любил в это мгновение вагончик, как свой, обжитой дом, и что-то хотел доброе сказать Ведехину, Метелкину, Бесову, что-то такое особенное, умное, чтобы ребята прониклись к нему уважением и признали его приятелем, славным человеком, но вот никак не подыскивались особенные, вдохновенные слова, ему неудобно становилось за свою немоту, и он размышлял: «Ну кто я для них? Пацан… Я пока не ровня им…»

«Кто я для них? — спросил он у себя и потом, снова покинув вагончик и ступив на лысую землю промысла. — Я хочу подружиться с ними. Со всеми. Такие ребята!»

А ночь лежала черным пологом над промыслом, над ближними и дальними буровыми вышками, над покинутой Гориводой, и жутковато было Гуте думать о том, что вот под ним, не очень глубоко, в каких-нибудь трех верстах, раскинулось нефтяное море, что долгие-долгие века в земле, под ним что-то происходило, что-то отмирало и что-то соединялось, принимая густой и темный подземельный вид. И меж тем как мела метель из века в век и всходила рожь из века в век, там, на близкой глубине, никакого времени не существовало, и нефтяному морю было все равно когда пробиться к свету — сегодня ли, в завтрашнее ли столетие… Страшно подумать, люди могли не прошить землю упорными иглами буров, по-прежнему жили бы крестьяне в Гориводе, никаких тут вышек из строгого железа не поднялось бы, не стоял бы он, Гутя, над подземным нефтяным морем, а стоял бы совсем другой человек, потому что через столетие не будет его, Гути, — в стоял бы человек другого, завтрашнего столетия, совсем незнакомый человек… К нему, не появившемуся, незнакомому, был Гутя благосклонен, хотя и гордился перед ним сейчас, когда стоял в ночи на лысой земле промысла и когда в небе висел стручок месяца, не славший никакого сияния, и зернисто, влажно дрожали звезды. Вдруг все исчезло для Гути, он не слышал мчавшихся по ближнему шоссе и деревянно встряхивавших бортами грузовиков, ему показаться могло, что с топотом пробежали по шоссе громадные допотопные мамонты или с тонким свистом пронеслись над дорогой, в воздухе, машины не машины, а какие-то стремительные аппараты ненаступившего, непрожитого столетия, — ведь Гутя стоял над нефтяным морем, а для глубинного, потаенного моря времени не существует… Но, снова оказавшись на твердой, обнаженной земле промысла, щурясь на электрический свет, он ощутил свою малость, незначительность, и все-таки даже такой, песчиночно-малый, он жил сейчас все с тем же маленьким желанием, вовсе не маленьким для него: чтобы ребята признали его своим парнем, чтобы всегда несли они вахту вместе над нефтяным, навечно необозримым, подземным морем.

И когда он посмотрел на вагончик, выпускавший из дырки от выпавшего сучка золотой, солнечный прутик, когда представил, как ребята сидят и разговаривают там, на свету, в уюте, или молчат, понимая друг друга, он почувствовал ревность к их братству и даже испугался, что вот стоит один, ночью, забытый, и что-то заставило его хрипло крикнуть:

— Эй, ребята!

Сразу же вышел Бесов и заботливо коснулся ладонью его плеча, этот жест бригадира успокоил Гутю и заставил надеяться, что на вторую скважину Бесов, наверное, и без просьбы возьмет его, и он, уже стыдясь своего внезапно вырвавшегося крика, произнес как бы невзначай:

— Странно мне: простая земля — и вдруг под ней море… Ну, Баку, там всегда была нефть, а вот у нас, на Полесье… Не верится! Ведь знаешь: земля, лес, Днепр, и вдруг — море под ногами. Говорят, чуть ли не «третье Баку».

— Второе, — убежденно поправил Бесов.

— Да ведь уже есть второе, значит, мы — третье…

— А вот мы спросим у ребят, — азартно сверкнул глазами Бесов, и как только снова оказался Гутя в светлом вагончике, как только попросил Бесов рассудить их, Метелкин, взмахивая руками, стал склоняться к тому, что если есть «второе Баку», то мы «третье Баку», а медноволосый Ведехин прервал его:

— Мы не по названию «второе Баку», а по сути, потому что запасы нашего промысла значительно превосходят запасы «второго Баку». К тому же наш промысел — еще ребенок…

Желанен и отраден был Гуте этот спор, убеждавший в чем-то главном, в том, что очень ценное место выбрал он для жизни и для работы, для вахт, для своих дней и ночей, и вот первая рабочая ночь шла и не кончалась, и надо было каждый час выходить из вагончика и осматривать установки, скважину, глядеть в плоские лица манометров.

Так и было: каждый час он с ребятами-аппаратчиками появлялся на площадке, смелее лез к приборам, присматривался к цифиркам, записывал в блокнот, чтобы потом записать в вахтенный журнал, снова видел наверху цистерны замершую, тоненькую, напоминавшую нотный знак-лаборантку и жаждал, чтобы не забыл о нем Бесов, когда направится через шоссе, через поле и лес, на дальнюю вторую скважину.

Не пришлось ему ни просить Бесова, ни заглядывать заискивающе ему в глаза: все произошло проще. Уже небо светлело, уже развиднялось, когда Бесов, взобравшись на металлический мостик первой скважины, уловил какое-то незначительное отклонение стрелки, заволновался, бросил ребятам второпях, что вы, мол, оставайтесь здесь, а мы с Августом махнем на вторую.

Не нужны им были уже фонарики, в рассветных сумерках выделялись надземные трубы, гнавшие нефть оттуда, из леса, из второй скважины, и все-таки Бесов жужжал фонариком, высвечивал трубы, тропинку вдоль труб, ядовито-яркую рожь, похожую больше не на рожь, а на буйную траву.

Тепла была ночь, хороша для ржи, и нигде не лежала роса, ступали по сухому, и, шурша о траву, о стебли, дошли скоро до леса. Едва вступили в казавшийся издалека угрюмым, точно накрытый чем-то кустарник, вылетела птица, роняя не то скрип, не то потрескивание, — забавный такой голос.

— Сойка, — узнал Бесов утреннюю птицу, и Гуте приятно стало, что Бесов узнал птицу по занятному ее голосу, и он шел следом за Бесовым по просеке, отводил от лица ветви с нежной, младенческой листвой, скользил ногою по прошлогодней коричневой хвое, лежавшей так плотно, что земля казалась устланной домотканым рядном. А еще лежали под ногами раскрывшиеся почерневшие, точно прихваченные гарью, шишки, пружинящие и потрескивающие, если ступишь на них, и Гутя все шел по домотканой дороге, по неживым шишкам, иногда оборачивался, но промысла не видел за деревьями, лишь верхушки буровых вышек, узором своих линий напоминавшие ему цирк, трапеции.

Уж очень спешно пробирался Бесов, тревожно шумела хвоя и трава у него под ногами, и когда Гутя услышал где-то впереди хлест падающей влаги, как будто сыпался там ливень, он тоже быстрее пошел по просеке, вогнув голову, точно опасаясь ливня, и фонариком бросая вниз палевый свет.

Потом Бесов рванулся вдруг и побежал, и Гутя кинулся бежать, потому что уже видна была меж деревьев вырывающаяся из трубы черная струя, которая поливала все вокруг и мазала в дегтярный цвет листья, траву, тела деревьев. Даже в сумраке необычными, как бы оставшимися от неведомых, ранних столетий выглядели эти черно-влажные деревья и травы, радужной пестротой блеснувшие в свете фонариков.

— Сюда! — крикнул Бесов и бросился к прорванной трубе с такой решительностью, словно пытался закрыть грудью неукротимо бьющую и высоко взлетающую струю, и он и вправду закрыл грудью эту струю, только сначала сбросил брезентовую куртку и поймал ею струю, а уже потом навалился грудью.

И сразу утих непрошеный ливень, посланный на землю из недр, черными зеркалами блистали отовсюду листья, черным было уже и лицо Бесова, когда он повернулся и крикнул, обнажая белые зубы:

— Вентиль перекрой!

Вентиль этот Гутя увидел в нескольких шагах от себя и крутнул его изо всей силы, чтобы иссякла нефть в прорванной трубе и потекла по запасной, и Бесов еще несколько секунд лежал грудью на куртке, с которой сочилось, но уже ясно было, что рана в трубе не грозит беснующейся струей.

Все-таки надел Бесов тяжкую, окрашенную куртку и кивнул Гуте, чтобы следом шел, и вскоре они достигли второй скважины, забрались, мешая друг дружке, на мостик и напряженно склонились над приборами, точно жадным и прерывистым дыханием пытались вернуть стрелки на их правильные места.

— Что такое, Бесов? Беда? — спросил Гутя, не отводя от приборов вспугнутых глаз.

— Теперь не беда. Как ее прорвало — не пойму! Но теперь не беда.

Да, теперь стрелки, за которыми Гутя следил, как за хворыми, постепенно подбирались к нормальным делениям, и он, вскинув голову, ощутил сильный машинный запах нефти.

А Бесов вдруг восхитил его своей находчивостью, и Гутя опять вспомнил, как бросился Бесов и укротил струю, и как Гуте неловко было стоять в новенькой робе рядом с человеком, у которого вся одежда запятнана темным. Ах, если бы он, Гутя, догадался броситься на сильную струю, прижался бы грудью, задирая голову, к трубе, и если бы все это произошло на глазах у Бесова! И, страдая оттого, что упущено такое необыкновенное мгновение, когда он мог быть смелым и находчивым, он уже с завистью смотрел на испачканную робу Бесова, а тот, понимая его зависть, взял да и обнял Гутю, чтобы и его новая роба уже не выглядела новой.

А Гутя отстранился в смущении. Радовал и удивлял его непонятный этот жест, и Гутя подсказывал себе, что вот и посвятил бригадир его в нефтяники, вот и произошло крещение, а вслед за этим мучительно отвергал свою радостную догадку и твердил, твердил: Бесов раздосадован лишь тем, что не окропило нефтью его, Гутю, в этот внезапный ливень.

Он сам был недоволен своей нерасторопностью, все присматривался настороженно к Бесову — и тогда, когда Бесов склонялся над приборами, и позже, когда совсем рассвело и Бесов подал знак возвращаться назад.

«Ну и ладно. Нашел о чем думать!» — пытался Гутя избавиться от своего смятения. Ему казалось, что не далека обратная дорога на промысел, он захотел долго, долго идти рядом с Бесовым и потому попросил:

— А если через Гориводу? Можно ведь и через Гориводу…

— Можно и через Гориводу, — охотно, как показалось Гуте, ответил Бесов.

Солнце уже встало, и нежно порозовела шелушащаяся кора на молодых соснах, похожая на чешуйки зрелого лука. А нефть, когда она оказывалась на свету, отливала разными оттенками синевы: светло-синею была, и голубой, в лиловой.

Вскоре они оставили в стороне просеку и прямиком пошли, через сосняк, где зеленело много молодых сосен с отросшими кверху, напоминающими стебли хвоща побегами. Гутя все тянулся, все высматривал за деревьями буровые вышки, которые тоже можно было принять за пирамидальные деревья со срезанными верхушками.

Его очень тянуло в покинутую деревню, словно там, в Гориводе, в запустении, среди хат немых, он сможет постигнуть нечто очень важное в самом начале своей рабочей жизни.

По дороге, совсем не заросшей, со следами тележных колес, вступили они в Гориводу, и Гутя представил, как совсем недавно каждый день какая-нибудь семья подавалась из деревни вон — скарб нагружен на телеге, сидели среди кадок, велосипедов, сундуков и телевизоров дети, хозяин же в низко надвинутом брыле вел коня, а за телегой подгоняла хозяйка рябую свинью с черненькими и белыми поросятами и овец, глядевших тупо вокруг. А может, все иначе происходило, захлопывались борта автомашины, трогались в дорогу, и ехали в кузове люди и животные.

Уже недоставало многих хат в Гориводе, на месте их зияли ямы, погреба, да и остальные дома под тесовыми и жестяными крышами не останутся здесь вековать, и вот в нежилой Гориводе тихо было, мертво, не голосили петухи, не взмыкивали коровы, не блеяли овцы, не гремели ведрами бабы у колодезного журавля с такой сухой бадьей, что казалось, только тронь эту бадью, — и журавель заскрипит, застонет всей деревянной утробой.

Где мужики, где бабы, где их дети? Нет никого, пустынно, уехали на новые места, в ближайшие деревни, там еще краше, там люди хорошие, веселые, большой клуб с колоннами, в котором по вечерам кино, или музыка, или умные разговоры, а на околице пруд, купаются в нем даже при луне.

И все-таки не было глухо в Гориводе, грохот несся от буровой вышки, утвердившейся прямо на улице, и когда Гутя с Бесовым подошли к вышке, на грохот и скрежетание инструмента и породы, когда взглянул Гутя из-под вышки на хаты, обреченные и пустые, то мысленно сказал себе: да полно, жили здесь люди хоть в давние времена? И едва он подумал о людях, оттесненных подземным морем, для которого не существует времени, то вновь, как ночью, подумал о том, что море это могло не открыться человеку сейчас, а лишь через сто лет, и что мог стоять на площадке промысла не он, Гутя, а иной, будущий житель, совсем не знающий Гути, не знающий ни имени его ни судьбы, ни того, что все-таки был он на свете, Гутя, — с карими вспугнутыми глазами, с определенными привычками, повадками, желаниями.

Страшно было думать об этом и не верилось, что все могло быть иначе, что сейчас не ждали бы его, уже помеченного нефтью, на промысле, и он, спохватившись, попросил:

— Пора, нас ждут. Пора уже.

И едва он попросил возвращаться, Бесов посмотрел на него пристально и душевно, как показалось Гуте, — и он тотчас вспомнил вторую скважину, мостки на второй скважине и как Бесов обнял его, обмазал своей спецовкой его спецовку.

Подобно жителям Гориводы, они ушли, оставили Гориводу, колодезный журавль с пересохшей бадьей и грохочущую буровую вышку, а на промысле, как только ступили они на русую землю промысла, их ждали Метелкин и Ведехин и бросились навстречу, спрашивая сразу вместе:

— Прорвало или трактором зацепило?

— Бесов, дать умыться?

Они видели черномазое лицо Бесова, на котором теперь почти незаметны были усики, видели свежие пятна нефти на одежде и понимали, конечно же, отчего эти пятна, да только Бесов не стал отвечать, полез на установку скважины, склонился низко над приборами и лишь потом произнес те же слова, что и там, на первой скважине, у раненой трубы:

— Теперь не беда.

Гутя был свой среди своих, к нему уже не присматривались ребята, он делал свою работу, наблюдал и записывал — и так до конца смены, до того времени, когда солнце стало восходить выше и бросать на землю тени замысловатых труб и широких цистерн, сверкающих ослепительным, самолетным блеском.

А телефонная молва о происшествии на линии подняла раньше времени начальника эксплуатационного участка Жебрейко, он прикатил на квадратной машине ГАЗ-59, седой и с седыми висками, выбритый наспех, так что пришлось заклеить бумажкой порез на подбородке, и начал спрашивать у Бесова, тут же распорядился ремонтников на линию выслать. Когда Гутя близко смотрел в лицо начальника Жебрейко и видел его участливый взгляд, слышал добрый голос, то понимал, как дороги начальнику ребята из бригады Бесова.

— Теперь не беда, — сказал Бесов уже трижды знакомые слова и кивнул на Гутю, и даже привлек его к себе. — Вот и новенький наш получил крещение…

И когда при этих словах Жебрейко почтительно взглянул Гуте на грудь, точно там награды висели, а не красовались нефтяные соцветия пятен, Гутя враждебно покосился на Бесова. Ему подумалось, что сказал это Бесов лишь ради того, чтобы показать потом на промысле, какой настоящий нефтяник у нас новенький, ничем не хуже остальных.

— Искупаться вам надо, черти мазаные, — с улыбкой сказал Жебрейко и крикнул шоферу: — Володя, свези чертей к Днепру!

Завершалась ночная смена, пришли уже новые, выспавшиеся аппаратчики, — что ж, можно было ехать на Днепр, спасибо, седой начальник!

Сидели все четверо в пропыленном «газике» на металлических скамеечках, тряслись, поталкивали друг дружку коленями. Гутя хмурился, не нравились ему и казались фальшивыми пятна на брезентовой робе. А ребята, замечая его хмурость, шутили, пытались развеселить — все напрасно.

И когда приехали к невозмутимо спокойному Днепру, когда сбросили одежду и улеглись погреться на солнышке, животами вниз, то папироску одну закурили, передавая друг дружке, и, жадно посасывая дым из мундштука, все трое открыто взглянули на Гутю, и кто-то из них спросил, робея:

— Послушай, Август, ты чего, а?

А что он мог отвечать? Он любил их и хотел быть похожим на них, хотел быть старше своих лет, смелее быть хотел и находчивей, но в нем восставало все против того, что вот сразу его смогут сделать передовиком, ведь он попал в лучшую бригаду. А он еще ничего не заслужил, ничего.

И вот, словно догадавшись об этом, Ведехин и Метелкин принялись ему говорить, каждый отдельно, не слушая друг дружку.

— Вот Бесов, рядом с нами сидящий… — начинал Метелкин, а Ведехин прерывал его:

— Сегодня Бесов закрыл грудью струю, а ведь мог и кто-то другой, не из нашей бригады.

— Вот Бесов, рядом с нами сидящий…

— Да и сам ты, — почти со злостью спрашивал Ведехин, — разве ты сам не кинулся бы, если бы дал тебе бригадир время опомниться?

Он говорил правду, медноволосый Ведехин. Он говорил правду, и Гутю не покидало раздумье.

Тогда Бесов поднялся, поманил его кивком головы за собой, они вошли в воду, Бесов стал умываться, отчего вода будто заварилась, как чай, а потом спросил резко, глядя снизу, из полунаклона:

— Так что тебя мучает, Гутя-Август?

Гутя вспомнил ночь на промысле, как он стоял один над глубинным нефтяным морем и что он думал там, ночью на промысле, а затем в обезлюдевшей Гориводе, и теперь, как бы продолжая те мысли, думал уже, как важно среди всех людей, которые жили или будут жить над нефтяным морем, сохранить себя, нечто отличное, свое, не схожее с другими людьми. И как важно чувствовать себя товарищем людей. Я младший, вы — старшие, словно бы говорил ребятам Гутя, потом я буду старшим и появятся у меня младшие приятели, и так мы будем идти из младших в старшие из одного века в другой век, бесконечно вверх.

Бесову же он не высказал своего опасения, полагая, что вдруг обидит находчивого этого человека, вдруг ребята станут посмеиваться над ним, Гутей, покачивать грустно головами, и, разведя руки, шумно вошел в воду, распугивая рыб.

Березняки и дубравы

© Издательство «Современник», «Двое на перроне», 1973.

Была желанна взгляду бегущая эта дорога среди сплошной равнины, зеленой от подрастающей ржи, и временами казалось Варе, что на всей планете — только равнина, только неохватное поле, а потом как-то внезапно встали на пути березовые и дубовые леса, и машина, ныряя на ухабах в терпкую пыль, покатилась через лесную деревеньку Зотино, вдруг сразу перенеся Варю на родину. Нет, не Зотино было ее родиной, а соседнее Уборье, и еще там, в городе, на галено-фармацевтической фабрике, когда сказал мастер, что будет проведен воскресник по сбору лекарственного сырья и что выедут куда-нибудь подальше, в Зотино, например, Варя глубоко вздохнула, как будто вбирая в грудь родной воздух, каким она будет дышать в этом Зотино, хотя в соседнем Уборье бегала она недосмотренной девочкой все детство, но ведь и в Зотино растут те же березы и те же травы — и все ей напомнит родные места. И еще там, в городе, в новой квартире своей, весь вечер накануне поездки думала Паря о березовых и дубовых лесах и уже так отчетливо представляла белые стволы и зеленые кроны, точно галлюцинации стали преследовать ее, и тоже неотступен стал странный какой-то стих, который мысленно все повторяла и повторяла она: «Леса и перелески, березняки и дубравы…»

Много женщин со скатанными в трубочку мешками на коленях ехало на машинах, все женщины сидели спиной к дороге, лицом к городу, который отодвинулся прочь, затерялся, и все же веселые, обновленные поездкой женщины смотрели и смотрели в сторону исчезнувшего города, словно никак не желая расставаться с семьями и домами, с городскими своими страстями. А в Зотино, едва покатила машина мимо изб под рубчатыми крышами, мимо лесных деревьев, точно отставших от зеленой толпы и разбредшихся по огородам и улицам, женщины стали поворачиваться, привставать, изумляться, — какая красота кругом! — хотя трудно было разглядеть из-за пыли подробности прекрасной деревеньки, и как ни подталкивала Варю в бок подружка Стелла Коренева: «Гляди, гляди, Варь!» — Варя оставалась сидеть, вдруг ощутив свое превосходство, потому что здесь она росла — если не в Зотино, так в Уборье. И все-таки и она глядела вокруг сквозь хмарную пыль, а ранний восторг женщин казался ей неискренним, но ведь собирались на воскресник как на праздник, всем хотелось лесной тишины, майской прелести, и после городских комнат, кухонь и ванных все, представшее сейчас в лесном Зотино, должно быть прекрасным… Благословенны леса и перелески, березняки и дубравы!

Уже теснились женщины у бортов, уже готовились соскочить на дол, хотя машина пока не сбавляла ход, и Варя, слегка располневшая к своим тридцати годам, с модной прической, с крашенными под каштан волосами, ласково взглядывала на женщин и сидела кроткая, сознавая, что ее попутчицам хочется скорее в лес, хочется еще более украсить свою привычную, хорошую, устроенную жизнь — и оттого они так и нетерпеливы.

На повороте, когда еще и не проехали всю деревню, машина остановилась, женщины стали перелезать за борт, и шофер Борис, выскочив уже из кабины, тянулся к ним руками: «Ну, кому помочь? Кому помочь?» — да только женщины отбрыкивались, повизгивали, спрыгивали опасливо, придерживая легкие летние платья.

И вот тут впервые увидела Варя ясноглазую румяную девочку, показавшуюся ей знакомой и даже родной, так что эта девочка напомнила ей о многом и заставила весь день думать о ней, как о себе, — весь день, пока ходила Варя по березнякам и дубравам, пока возвращалась потом в пустынный воскресный город, пока лежала в постели, в полуночной тишине, слушая дыхание мужа Вадима и едва различимый посвист трехлетнего сына…

Девочка эта в капроновом платочке смотрела на заезжих людей равнодушно, вовсе не интересуясь чужими людьми, и лишь на Варю взглянула пытливо, и когда взглянула она так ясными, незабудковыми глазами, Варе страстно захотелось, чтобы признала она в ней свою, деревенскую, и девочка живо, родственно спросила:

— Вы не Матруненковых будете?

— Матруненкова я, — счастливо ответила Варя. — Только не из Зотино, а из Уборья.

«А ты? А ты? Чья будешь ты?» — тут же захотелось ей все разузнать об этой девочке, такой знакомой, близкой, похожей, быть может, на кого-нибудь из позабытых школьных сверстниц, но если девочка и не была дочкой выросшей, взрослой школьной сверстницы, то все равно казалась по-школьному знакомой — ну хотя бы сошедшей со страниц букваря. «Да ведь это Аленушка, из хрестоматии по родной речи, из русской народной сказки!» — поразилась Варя мгновенной разгадке: те же ясные, незабудковые глаза, тот же нежный, морковный румянец на щеках, лишь ситцевый платочек сменила на капроновый. И, опасаясь, что тотчас же Аленушка забудет про нее, Варя попыталась вернуть Аленушку, ее взгляд, ее чистый голос:

— Ты с нами пойдешь? Мы ландыши собирать будем для лекарств.

— Сейчас передача будет, — возразила эта знакомая, хрестоматийная девочка.

— Какая передача? — спросила Варя, думая, что по радио диктор опять торжественным голосом прочитает важное сообщение.

— Да по телевизору. Для детей, — снисходительно ответила Аленушка и поспешила в широкую избу и уже у ворот, на которых сидела пепельная кошка, повернулась к Варе: — А вы заходите в гости.

«Иди, иди, Аленушка, — мысленно говорила ей Варя, — где уж мне, из другого я детства, а ты вон какая счастливая…»

И пока не скрылась в избе счастливая эта девочка, все стояла Варя и чувствовала, как ей захотелось вдруг в Уборье, чтобы люди узнавали ее, чтобы радовались, какая она теперь, а ведь была худенькой, недосмотренной девочкой, чтобы постояла она, Варя, у своей постаревшей избы, где совсем другие люди живут, где нет никого из родных, разлетелись братья по свету, и лишь могила матери на краю Уборья, в роще…

А женщины уже разбредались по опушке, разматывая пустые мешки, и Варя ступила следом за всеми в лес, и лес над нею сомкнулся, как смыкался когда-то, в детстве.

Какою особою, юною зеленью зелены деревья в мае, но им недолго стоять такими, и вот глядишь на яркие дубовые листья, скрывающие черноту коры и ветвей, и думаешь, что уже через месяц, в июне, в середине лета, станут грубыми, темно-зелеными эти листья, многие цветы уже будут беречь до августовских ветров семена, станут реже тенькать, пищать, заливаться птицы: недолог срок лесной молодости.

А пока все цвело, все звало, говорило о себе: живу, живу! С краю леса, по канавам, среди молочая густыми телесно-розовыми соцветиями восходил тысячелистник, на влажных, болотистых местах багрово цвел сабельник, а на полянах тесно было от белой, с раздельными лепестками звездчатки, от мелких зеленых соцветий манжетки, от фиолетовых продолговатых цветков сочевичника, от изысканной, палевыми чарочками возносящейся купальницы, от похожих на неулетающих шмелей цветков черноголовки, и особенно поразительным было цветение проломника северного, который, несмотря на свое громкое название, имел цветок размером с сахарную песчинку.

Может быть, никогда прежде не бывала Варя в зотинских лесах, а лишь в своих, уборьинских, она и не пыталась узнавать соседние леса, наклонялась и срывала продолговатые листья ландыша и бросала их в мешок, срывала и цветы ландыша, точно сделанные из матового стекла, и все не забывала о счастливой серьезной Аленушке, все раздумывала о ней, и вдруг выпрямилась, узнавая, кого напоминает ей эта девочка. Не хрестоматийную Аленушку, не дочку выросшей, повзрослевшей сверстницы, а другую девочку, жившую в послевоенном Уборье, — ее, ее, Варю, напоминает!

Да, было и ей, как этой Аленушке, семь или восемь годков, уже прошла война, но время стояло сиротское, голодное, и Варе надо было помочь матери прокормить двоих меньших братьев, а еще ничего не успело вырасти в мае на огороде, и в лесу, кажется, тоже ничем нельзя было поживиться, но все же Варя приносила в мае из лесу щавель и несколько ранних, словно бы для ее голодных братьев народившихся грибов, и когда бежала домой, неся за пазухой твердые подосиновики и подберезовики, то словно бы становилась сыта их сыромятным запахом. Господи, как давно это было!

В невозвратном далеке затерялось ее детство, печальное, скудное на утехи, почти чужое теперь, и Варя вдруг ощутила, что совсем не подготовлена ее душа к безрадостным воспоминаниям, и эта забывчивость души вызывала досаду. Нет, изредка ей вспоминалось в городе что-нибудь прежнее, деревенское, послевоенное, но вспоминалось мимолетно, без глубоких переживаний, потому что шла каждодневная суетная жизнь, надо было думать о муже Вадиме, который водил такси, о своей работе на фабрике, о том, как бы успеть до смены отвезти сына в ясли. Да и кому нравятся печальные воспоминания? Мы гоним их прочь, мы включаем веселую музыку или идем на стадион. И даже вечером накануне поездки, когда умывалась Варя в сверкающей кафелем ванной, охотно взглядывая в затуманенное зеркало и видя там свое тело, как бы подернутое прозрачным капроном, она не столько думала о том, что на краю Уборья, вблизи которого они будут собирать целебные травы, схоронена ее мать, сколько о том, что вот войдет завтра в запахи, в звон, шелест, духоту майского леса, что весь день она будет наблюдать только цветение, только красоту…

Вот она, красота, была у нее под руками, стелилась ей под ноги, и Варя, волоча мешки и сощипывая в них листья, плотные, точно выкрашенные поверх зеленой масляной краской, слушала перекликающиеся голоса женщин, неожиданно звонкие, похожие на голоса детей, иногда вскидывала голову, звала просто так, вступая в перекличку, Стеллу Кореневу, следила за полетом пестрой крепдешиновой бабочки. А когда возле старого, с обнаженными корнями пня, похожего на спрута, бросился ей в глаза тугой пробившийся подосиновик с кожевенной шляпкой, Варе вспомнилось, с какой безмолвной молитвой склонилась она однажды перед таким же подосиновиком, выведшим из тенистого скрада кучку красноголовых грибов. Это было все в том же деревенском детстве, в один из майских дней, когда она зря пробегала по лесу, искололась о елки, вышла из лесу с пустыми руками и лишь тут осознала, что нельзя ей возвращаться к братьям ни с чем, и опять нырнула в зеленое безбрежье, лес сомкнулся над нею, чтобы где-то на поляне, на свету, открыть ей маленькое грибное сокровище. И какая уж там еда — несколько подосиновиков, но все-таки еда.

С этим воспоминанием, когда теперь глядела Варя на красную шляпку гриба и не пыталась срезать ее, обступившая Варю красота не то чтобы померкла для Вари, а словно бы стала естественной, такой, как была в детстве. Тогда, прежде, ничто не казалось ей волшебным в зеленом урочище, тогда изученный лес был кормильцем, а потом растила Варя и отправляла в город меньших братьев, чтобы вскоре податься следом за ними и самой. Город принял ее, повстречала она там Вадима, со стройки перешла на галено-фармацевтическую фабрику, и если сначала пришлось им с Вадимом тесниться у свекрови, то вот уже несколько лет живут они в прекрасной новой квартире, и совсем немногого им с Вадимом не хватает в городе: тех редких побывок в березняках и дубравах, о которых мечтает каждый горожанин.

Вздохнув, Варя оставила гриб подосиновик расти, а сама побрела дальше, наклоняясь к земле и выпрямляясь, вслушиваясь в голоса женщин и в голоса птиц и замечая их, женщин, кругом за кустами; и когда разглядела Варя, что многие уже сбросили свои легкие платья, остались в купальниках, и что одна из них, высокая, с узкими плечами, напоминает кенгуру, то подумала о том, что лес, наверное, умиротворяет человека и сбрасывает иные, незаметные глазу покровы с души. Легко человеку в майском лесу, и хочется ступать босыми ногами, и боязно ступать: роятся перед глазами белые, синие, яично-желтые цветы!

А Варю лес, наоборот, не успокаивал, и понимала она, что случайная встреча с этой счастливой Аленушкой теперь все время будет напоминать о той, другой, послевоенной недосмотренной девчонке, которой удавалось принести из лесу самые первые, самые сытные грибы. Как странно, что все это почти забылось! Как странно, что даже вечером, накануне поездки, когда умывалась Варя в ванной, изредка подглядывая за собой в замутненное зеркало, ей вовсе не думалось об этом, а думалось только о предстоящей дороге, о работе в лесу, похожей на отдых, как она с женщинами будет перекликаться, будет прятаться от Стеллы Кореневой, чтобы та звала ее на весь лес, и как потом обо всем этом, веселом, несколько праздном, будет рассказывать мужу Вадиму, заранее зная, что Вадим лишь сделает вид, будто слушает, ее, а на самом деле копаться будет в своем магнитофоне. А теперь едва вспомнила о тех послевоенных грибах, достававшихся ей с таким трудом, едва подумала, что станет говорить Вадиму, вернувшись в город, о самом главном — о тех послевоенных грибах, то представила, как Вадим, чисто выбритый, воскресный, трезвый, сосредоточенно будет как будто слушать ее, на самом деле занятый лишь своим магнитофоном, лишь самим собою, — и теперь вдруг возненавидела его. И без ничьей подсказки поняла, что никогда мужа не волновали по-настоящему ее мысли и боли, что жил он лишь своей работой, своими сменами, рейсами и вот этим магнитофоном, с которым, кажется, как-то по-особому разговаривал, когда закладывал ролик и включал, и прислушивался с улыбкой на твердых губах, и выглядел в эти мгновения таким чутким. А песни на магнитофонных лентах были разные, хорошие были песни, и когда мужественный мужской голос рассказывал о горах и о том, что лучше гор могут быть только горы, она почему-то представляла своего Вадима где-то в коричневых скалах, среди альпинистов, заросшего, оголодавшего, едва не сорвавшегося в пропасть, и так по-бабьи жалела его, бедного, хоть ни разу в жизни не видели гор наяву ни она, ни Вадим.

Еще вечером, накануне поездки, она и предполагать не могла, что так внезапно станет ей Вадим чужим, что ее так остро обидит это будущее, ожидаемое его равнодушие.

А ведь таким, каким он был вечером, накануне поездки — невнимательным, занятым лишь самим собою, — таким он предстанет перед нею и вечером после поездки, таким он был всегда, и ничего удивительного, и странно лишь, что она видела в этом мужнину самостоятельность и была покойна за него, непьющего, всегда приносящего ей всю получку нетронутой. И привычно ей было жить с молчаливым Вадимом, привычно было утешаться подрастающим сыном, удавшимся, видно, полностью в своего отца, а вот сейчас, когда представила она, каким спокойным будет Вадим, когда скажет она ему о голодных тех днях после войны, сейчас Варя на миг отчаянно захотела оставить мужа в городской квартире и перебраться куда-нибудь поближе к березовым и дубовым лесам — в Зотино или в родное Уборье, что ли.

«Ох, далеко завела сестрица Аленушка!» — оробело вздохнула Варя, пугаясь дерзкой, сумасшедшей своей мысли, и, точно видя внутренним, памятным зрением счастливую хрестоматийную Аленушку, похожую на недосмотренную ту послевоенную девочку, пошла дальше по лесу, не забывая обирать ландыши.

А в лесу все звенело, подавало голос, тут рай был для малиновок, щеглов, пеночек, клестов, и прямо под березой открылось Варе свитое гнездо с пятью зеленовато-серыми, веснушчатыми яичками, и не успела она присмотреться к ним, похожим на отшлифованные камешки, как сбоку снизилась и села опрятная серо-седая птичка. Ошеломленная ее воинственностью, Варя перебежала вперед, на поляну, посреди которой росла цветущая дикая вишня с потеками медово-бронзовой камеди на стволе, и поразилась множеству белого цвета: изваянных из матового стекла ландышей, и ползучей земляники, и фарфоровой дроби майника.

Нет, уже не покидала Варю сестрица Аленушка и словно бы подсказывала ей, что виновата во всем она сама, Варя, что так ей и надо, и нечего ненавидеть мужа за будущее его равнодушие, когда не будет он потрясен ее рассказом о послевоенных грибах, ведь и сама она почти забыла мрачную, голодную жизнь, безотцовщину, все у нее было в городе прочно и хорошо, и любила Вадима за его сдержанность, и любила сына, удавшегося в отца, и вот поехала в майский лес точно бы по новую радость, что ли. А лес никакой ей радости не дал, словно это был тот, давний, послевоенный лес…

Господи, да как же могла она забыть ту недосмотренную девочку и меньших братьев своих, ждущих ее из лесу с подтянутыми, пустыми животами, и мать, над которой уж столько лет склоняются в роще березы, оберегая покой ее? Как могла она забыть Уборье, эту грустную родину, где росла и где причащалась терпению ее душа?

И Варя огляделась вокруг — на березы, дубы и липы, меж которыми ходили звонкоголосые женщины, на праздновавшую свое цветение землю, словно спрашивая лес о своей забывчивости, а ответила Варе, ее растерянности кукушка, и когда ответила незаметная птица успокоительно-печальным, однотонным кукованием, Варе с такой впечатляющей близостью, с такой первозданной мукой представился тот день, когда она опять вернулась в лес и все-таки нашла, нашла несколько подосиновиков, и так ярко увиделось, как младшие братья стали гладить испачканными, землистыми пальцами шляпки грибов, что она выронила вдруг мешок и со стоном повалилась лицом в траву.

Она плакала, а кукушка куковала, а лес зеленел и цвел. Может быть, долго плакала Варя и солнце тем временем поднималось в зенит, но когда разыскала ее Стелла Коренева и приподнимать стала, спрашивая тревожно: «Что ты? Ну что ты? Сердце?» — Варя уже не плакала, хотя влажными были ее глаза.

— Ну что ты, Варь? Кто тебя, а? — все вопрошала Стелла Коренева с той обидной требовательностью, с какой обращаются матери к плачущим.

И Варя ответила виновато, повернувшись, как ей самой показалось, в сторону уборьинских лесов:

— Жила я тут рядом, в Уборье…

— Ну и нечего реветь. Всю жизнь учат нас мужики. Наобещают с три короба, смеются потом, а мы их все помним, дуры. У меня самой такое было, когда девкой была, — по-своему поняла Стелла Коренева ее слезы, ее печаль. — Кончай реветь! — вдруг приказала она и потянулась к полупустому Вариному мешку.

Теперь Стелла Коренева помогала ей собирать, но все равно как бы не она, Стелла Коренева, была с нею рядом, а все та же счастливая Аленушка, такая родная Варе особенно теперь, и мысленно она говорила Аленушке названия трав и цветов, потому что в детстве, подобно Аленушке, не знала названий, а лишь потом, на галено-фармацевтической фабрике, травы обрели для нее свои имена, — и она их называла теперь мысленно: вот этот цветок, похожий на уменьшенный одуванчик, — это ястребинка, а это подмаренник, это копытень, а вот высокая трава, на стебле которой повисла влажной белой слюнкой чья-то личинка, называется ежа.

Уже не перекликались женщины звонко, диковато, уже собирались вместе и устало напевали что-то знакомое, слышанное Варей дома, на проигрывавшейся магнитофонной ленте, и Варя понимала, почему удалось так быстро наполнить мешки всем городским женщинам, жадничавшим в майском лесу, и она знала, что сейчас станут собираться домой, вот и шофер Борис опять обнимает кого-то за талию, воркуя: «Тебе помочь? Помочь нести?» И когда она осознала, что кончается ее невеселая побывка в лесу, что вот сейчас погрузятся на машины и покинут лес, Зотино, Аленушку, то обвела пеструю, пятнистую от солнца землю памятливым взглядом, вновь уловив зазвучавший лишь для нее, неотступный какой-то стих: «Леса и перелески, березняки и дубравы…»

Выходили из лесу, волоча целебное сырье, смеялись, вскрикивали, потом забрасывали мешки в кузова, заходили в избы попить воды. И забирались в кузова с оглядкой, гоня прочь шофера Бориса, и снова посмеивались, взвизгивали вдруг.

Варя тоже сидела в кузове рядом со Стеллой Кореневой, которая заботливо держала руку на ее плече, и все разыскивала взглядом Аленушку, и когда появилась эта хрестоматийная и все же какая-то новая девочка, Варя даже приподнялась, чтобы та увидела ее, позвала.

— А вы чего собирали? Шишки? — спросила она у Вари смело, как у своей, деревенской.

— Я же сказала тебе: ландыши. Для лекарств, — радостно ответила Варя.

— Так я сейчас! — крикнула девочка и побежала к избе.

А выскочила она с пучком заржавевших ландышей, с которого капала комнатная вода, но машина уже тронулась, и Аленушка так и стояла с пучком в руке, а Варя стояла в кузове, и Стелла Коренева дергала ее: «Да садись ты, садись!»

Снова была дорога среди равнины, зеленой от подрастающей ржи, были мягкие толчки, переглядывания женщин с воспаленными от солнца лицами, ленивые разговоры, шмелиный звук работающего мотора, и Варя уже тосковала по дому и видела свою чистую квартиру, белый кафель ванной, витой шнур телефона, видела сына и сдержанного, немногословного Вадима и как будто бы рассказывала Вадиму о встрече с деревенской девочкой, о послевоенных грибах, а он ничем не отвечал ей, потому что не было его здесь, и настигшее ее в лесу мгновенное, внезапное желание уйти от Вадима теперь казалось ей безрассудным.

Как и все женщины, ехала она лицом к исчезнувшему Зотино и все глядела в уходящие леса и перелески, березняки и дубравы.

В седле

© Издательство «Современник», «Двое на перроне», 1973.

В лугах такой простор оку, что не укрыться человеку от человека, в лугах такая светлынь от полинявшего после полудня солнца, что никак не укрыться человеку от человека, и Бадейников, забредший подальше от палаточного городка киноэкспедиции и глянувший затем на брезентовые пирамидки, моментально узнал в подскакавшем и спешившемся у палаток всаднике своего отца.

«Не хватало еще здесь этого старого лошадника», — с раздражением подумал он и, стряхнув зачем-то желтую пыль с голенищ и оставив на них следы пальцев, он словно стряхнул и усталость, весь подобрался, поиграл мускулами под гимнастеркой и размашисто зашагал к палаткам, улыбаясь уныло и ловя себя на том, что и он, подобно актерам, начинает играть и что это неправда, что не хочет он улыбаться отцу. «Правда, максимальная правда во всем!» — вспомнил он отрывистые, жестяным, беспощадным и тоже, в сущности, наигранным голосом повторяемые каждодневно слова режиссера Шведина, молодого еще и совершенно лысого, с жесткими черными вдохновенно приподнятыми бровями. Вспомнил эти навязчивые слова и тут же погасил улыбку.

А если максимальная правда во всем, то лучше бы не видеть здесь отца, лучше бы раньше, когда он, Бадейников, так далеко забрел в луговую даль, что стали видны ему особенно ярко люди, оставленные им в палатках, утомленные съемками, жарой, междоусобными настроениями, постоянной, ежечасной игрой, — лучше бы раньше оглянуться, увидеть на горизонте всадника, побежать, перехватить всадника и повернуть его в оставленные им пределы конезавода!

Теперь же еще издали Бадейников различал, как отца, кривоногого старого кавалериста, окружили выпорхнувшие из палаток люди, как лошадь вдруг поднялась на дыбы и тут же смирилась, и, не слыша ничьих голосов за далью, он угадал нарочито бодрые или нарочито спокойные голоса, угадал и простодушный возглас актера Стацея: «Батюшка вы наш!» Именно так воскликнул полногубый этот артист, вчерашний студент, вдруг обретший экранную известность, кумир всех таких же, как сам, молодых людей, игравший главную роль в новом, еще и не созданном, фильме, именно так воскликнул Стацей впервые, когда приехали на съемки на конезавод и когда появился перед всеми знакомый всем по рассказам Бадейникова отец Бадейникова — пожилой, с пегой проседью, отставной майор кавалерии, матерый лошадник, директор здешнего конезавода, куда угораздило Бадейникова, по его же нелепому совету, в такой омраченный неудачами период его жизни.

«Батюшка вы наш!» — кисло повторял он чужие слова, которые повторял теперь каждый день, садясь в седло, чтоб дублировать роль Стацея ловким падением с коня на всем скаку; шел, повторял чужие слова, не желая видеть батюшку своего, отца, не желая разговоров с ним, нервных объяснений. Ну как объяснить отцу, который еще недавно гордился им, видным, как говорится, спортсменом, и который, быть может, до сих пор носил при себе истертую спортивную газету с фотографией сына, — как объяснить отцу, что у каждого спортсмена бывает ранняя старость, раннее безвестие, что каждый спортсмен по-своему остается в спорте, а вот он, Бадейников, даже по-настоящему остался в спорте, потому что все те трюки, невероятные прыжки и падения, на которые горазд он, каскадер, и есть спортивное, не оставляющее его мастерство; но как объяснить все это отцу, если все-таки сам недоволен собою?

Так и есть! Все эти люди, еще час назад вялые от зноя, нестерпимой духоты, скованные напряженностью отношений, теперь очень радостно, с повышенной возбужденностью вопрошали о чем-то его отца, — Бадейников уловил еще издали гомон.

Тут же заметили и его, Бадейникова, расступились, открывая его взгляду отца, коренастого крепыша в жокейском соломенном картузе, белой рубахе, вправленной в загадочные какие-то штаны, не то галифе, не то просторные штаны с кожаными клиньями в паху.

— Здравствуй! — как можно бодрее и беспечнее пожал Бадейников шершавую, нестерпимо-коричневую руку отца и сказал так, точно продолжал начатый несколько дней назад разговор, когда они только нагрянули всей экспедицией на конезавод: — Хороши кони, отец, хороши! Особенно Растегай. И Люцифер. Дьяволы оба, Люциферы оба! — И он при этих словах кивнул на пасшихся неподалеку гнедых красавцев с отцова конезавода, на которых всласть поносился по лугу.

Отец хмуро, скрадывая ласку, глянул на гнедых коней, а вороной жеребчик, которого он держал под уздцы, тоже дернул мордой, тоже повел черным, гуталиновым глазом в сторону хваленых своих братьев.

— А коли хороши кони, то и оставайся при них. Навсегда оставайся. Тут тебе, у меня, в самый раз тренером, — выпалил отец, становясь на миг жестким, колючим каким-то от своей смелости.

И Бадейников, угрюмо посмотрев на него, понял, ради чего скакал верст пять старый лошадник, ради какого благотворительного разговора. И еще, с поджатыми, спекшимися от солнца губами оглядев всех, кто слышал эту отцову дерзость, он понял по их погасшим взглядам, что и они все, подобно отцу, сочувствуют ему, еще недавно знаменитому, а теперь каскадеру, трюкачу, тридцатилетнему сорвиголове, кормящемуся при кино за счет падений, трюков, набиваемых на всем теле шишек. Как же, они лицом к объективу, лицом к экрану, к жадным глазам экрана, а он спиной, или боком, или еще как-нибудь понезаметнее! Они являют страсти на лице, а он лишь дублирует эти страсти — вылетает ловко из седла, выскакивает из объятого пламенем дома, — вот какие делишки!

И он с большим усилием подавил вздох и стал подыскивать невинный ответ на отцову дерзость.

Но тут Шведин сумел развеять неловкость, сумел загладить все жестяным своим голосом:

— Съемки, друзья, съемки! Оставайтесь и вы, батюшка вы наш, — требовательно добавил он уже для отца и повернулся резко к Стацею: — Только это… этого бы нам… — И он пощелкал пальцами, вдруг запамятовав простое, вездесущее слово.

— Кофеек? — обворожительно подсказал Стацей, мгновение постоял, давая всем понять, что он вовсе не дремал в то время, когда все дремали. — Все готово, Шведин. Помогите-ка, Лайма.

И он первым полез в палатку, а Лайма, гибкая, диковатая на вид, с тусклыми платиновыми, распущенными по плечам волосами, игравшая и в этом фильме такую же гибкую, диковатую, как сама, красавицу, последовала за Стацеем, вопросительно глянув при этом на режиссера Шведина.

И когда Шведин кивнул, позволяя ей и это обыденное действие и напуская на себя строгий вид, как будто терзаясь такой явной зависимостью от него этой красавицы, а на самом деле обольщаясь своим твердым положением повелителя, — вот тогда-то Бадейников и не сдержал своего раздражения и поощрил нерешительную Лайму:

— Смелее, Лайма! Подайте нам кофе, ничто у вас не убавится. Вы же здесь одна удачница. Единственная удачница среди неудачников.

Он сказал это в отместку всем, кто считал его, Бадейникова, конченым человеком, неудачником, и кто слышал дерзкие слова отца, убеждавшие всех в том, что он, Бадейников, и впрямь конченый человек, и наплевать ему было на то, какими глазами глядят на него Шведин, Стацей, Лайма, отец.

Затем уже, когда у каждого оказалась чашка горького напитка и когда каждый пил эту горечь, ожидая прибытка энергии, сил, Бадейников искоса оглядел отца, у которого выступила испарина на коричневом, дубленом лице и который пил отрывистыми хлебками, а затем поймал на себе благодарный взгляд Лаймы. Тут он окончательно и понял, что нравится Лайме. Каскадер, трюкач нравится такой красавице — невероятно! Но ведь уже не раз ловил он на себе ее теплеющий, сокровенный взгляд, и хотя был равнодушен к ней, к этим вкрадчивым взглядам ее, теперь все-таки понял, что нравится ей, — да, нравится. И еще понял, что пуще смерти боится она, если внезапный быстрый, кинжальный взгляд ее перехватит режиссер и тоже догадается о тайном.

— Ну что ж… — словно осилив что-то в себе, словно переборов кого-то, кто постоянно спорил с ним, с решимостью обронил Шведин и протянул руку с пустой полиэтиленовой чашечкой, не заботясь о том, кто подхватит эту невесомую чашечку. — Начали!

Тут все пришло в движение, беспокойство овладело всеми, будто горький кофе и впрямь прибавил сил измученным жарою людям, и начались съемки, которые Бадейников наблюдал уж несколько дней и которые с каждым днем все более раздражали его. Наверное, не только он, а и все вокруг уже понимали, почему с такою внутренней борьбой приступает Шведин к съемкам, почему он так мучается, прежде чем подать привычную команду! «Мотор! Начали!»

И когда Стацей и Лайма, оба обвивая шею гнедого Растегая руками, стали перед камерой представлять прощание любящих друг друга и оттого страдающих людей, стали произносить слова, звучавшие здесь, на солнечном лугу, уже не первый день, Бадейников захотел подсказать режиссеру единственно спасительный выход, чтобы предотвратить наконец эту назревавшую, запечатляющуюся камерой неудачу: заменить Стацея кем угодно, пусть неизвестным актером, но заменить. И предотвратить очевидную неудачу!

Бадейников даже с вызовом смотрел на Шведина, как будто поражался тому, что Шведин не замечает фальшиво произнесенных Стацеем слов, не замечает той малой, незначительной неправды в движениях и взглядах Стацея, которая выдает душевную неопытность Стацея и портит всю его роль.

— Стацей! — жестяным голосом прервал Шведин съемки. — Вам надо это… ну, немножко этого… — И он пощелкал пальцами.

— Достовернее? Поменьше нажима? — толково подсказал Стацей и улыбнулся так, будто давал понять, что сейчас он все прекрасно изобразит.

— Да нет же, Стацей! — ворчливо возразил Шведин, спустился с операторского мостика и, подойдя к артистам, сам стал показывать, сам стал тянуться короткими волосатыми руками к изящной шее коня.

Нет, говорил себе Бадейников, он все понимает и видит, этот властный Шведин. Он все понимает и видит, и надо лишь знать, почему он так спешит снимать, почему так настойчиво и напрасно твердит Стацею одно и то же изо дня в день. Если вспомнить то недавнее обсуждение в Москве, на киностудии, если вспомнить, как выступали запальчиво коллеги Шведина, радуясь тому, что найден наконец острый, драматический, интересный сценарий, то можно согласиться с нетерпением Шведина поскорее отснять все, не выпустить удачу из рук. Бадейников лишь никак не мог согласиться с тем, что властный и все понимающий этот режиссер до последнего не может расстаться с актером Стацеем, прославившимся в один миг и теперь словно бы все еще не успевшим опомниться. Уж если правда, максимальная правда во всем, то должен или сам Стацей признать непосильною для себя эту роль, или режиссер Шведин! Только так и находил Бадейников и оттого готов был сорваться, наговорить неприятностей всем — режиссеру, оператору, Стацею. Ведь если вспомнить, он сам, Бадейников, нашел в себе силы отказаться от возможности еще год-другой ходить в увядающих спортсменах, он сам обрек себя на иную, пусть безвестную, бесславную, но все-таки спортивную, отмеченную риском и постоянной напряженностью жизнь каскадера. И если говорить правду, то не совсем недоволен собою. Потом, когда выйдет фильм и люди будут поражаться невероятным трюкам, он, Бадейников, будет находить для себя дорогую плату за трюки, за падения, за шишки вот в этом: в замирании зала, в возгласах восхищения, в проказливом, похожем на блеянье, смехе мальчишек. И пускай никому не известно, на что еще горазд он, Бадейников, пускай его работа сродни тренерской: труд не на виду, но труд во имя дела…

Опять вернулся Шведин на операторский мостик, опять включил мотор, а Бадейников, поморщившись, отвернулся и стал глядеть в луговую даль на зеленоватую, молодую поросль, бесконечно уходящую от горизонта и день-деньской освещенную пламенным солнцем. Всюду, всюду густая поросль, всюду буйные травы, и даже здесь, где разместились палатки у мелководной узкой речки, вымахнули луговые травы, и кажется странным, что никак не пожелтеет молодая поросль под беспощадным солнцем.

Потом, когда Стацей уже оказался на коне и то и дело проносился на нем перед камерой, Бадейников застегнул пуговку армейской гимнастерки, старенькой, настоящей солдатской гимнастерки, и чуть покосился на отца, досадуя на то, что отец будет наблюдать его незавидное участие в этом деле, его ловкое падение с коня и понимать по-своему эти необходимые для съемок трюки.

«А он прилично держится в седле», — подумал он о Стацее, чтобы не думать об отце, чтобы не жалеть себя угадываемыми, дерзкими словами отца, и с радостью взял из рук спешившегося Стацея потную уздечку.

Растегай, конечно же, узнал седока, узнал эту мягкую, быструю посадку, затанцевал, путаясь копытами в травах и обрывая их, подминая, и вот уже Бадейников легонько тронул шенкелями коня, поскакал на нем берегом речки, ощущая бритым лицом встречный теплый ветер. Никто теперь не видел его лица, и хоть засмейся, хоть заплачь — никого это не потревожит, поскольку не будет заснято его лицо. Мысль эта знакомо уколола его, но Бадейников тут же одернул себя, напоминая себе о своем умении, поднял Растегая свечкой, повернул его и без промедления поскакал к ожидавшим, прицеливающимся глазом кинокамеры людям.

Как всегда, он точно выбрал мгновение и податливым, тренированным, гибким телом бросился с коня на землю, ощутив руками в тот же миг твердь, и свернул свое тело в клубок, катящийся и переворачивающийся в травах.

Чтобы не видели его багрового от напряжения лица и слезящихся, засоренных глаз, он сразу же вскочил и побежал вдогонку за Растегаем, нагнал его не так скоро и, прежде чем подняться в седло, по-детски потер кулаком глаза, чтоб не слезились.

И совсем не мила ему была, не мила, не нужна похвала Шведина, встретившего бодрым жестковатым голосом:

— Славно, Бадейников! Дубль не потребуется. Валяйте на речку!

Не нужна ему эта похвала, если он сам всегда себя судил и оценивал, если он сам знал, насколько удачен этот бросок с несущегося коня. Нет, не нужна ему эта похвала, если он знал, даже и не глядя на отца, как дико, наверняка дико для отца, что он зарабатывает хлеб таким манером.

Он только постарался, оказавшись на виду у всех, чтобы лицо его, суховатое, бритое, с прямым, красивым носом и трепетными ноздрями, выглядело сосредоточенно-спокойным и чтобы не слезились серые глаза. И был озабочен тем, что лицо, возможно, испачкано землею или зеленью травы, а он не видит этого.

Потому он поспешно кивнул и направил коня на прежнюю тропу, расслабив свое тело, прислушиваясь к себе: кажется, нигде не тревожила боль, никаких новых шишек не заработал. И лишь уловив за спиною топот копыт и догадавшись, что это нагоняет отец на своем вороном жеребчике, он захотел опять помчаться вскачь.

И все-таки сдерживал своего коня, а рядом, шея в шею, топтал траву вороной жеребчик, и слышно было шумное, недовольное дыхание отца.

— Ты меня послухай, — произнес отец, глядя вперед, в луговую даль, над которой клонилось идущее к закату и уже не такое палящее солнце. — Я при народе лишнее сказал. А все ж, послухай, оставайся у меня. Конная школа у меня, оставайся тренером. А кино свое кинь!

Вот тут и разгневался Бадейников. Все, что досаждало ему, что мучило его, что липло и терзало мыслями о дальнейшей жизни, о судьбе своей, все те мелкие обиды, которые он приглушал в себе, весь тот ропот самолюбия, который он утешал до поры до времени как мог, — все вдруг взорвалось в нем теперь, и он неприлично, несдержанно крикнул:

— Сидел бы ты на конезаводе, старик!

Через мгновение, уже гневаясь на себя, поправился:

— Нет, лучше бы я сидел там, там, в Москве. Да! И нечего мне было сюда. Понесла нелегкая сюда!

А еще через мгновение, страдая от постыдной этой несдержанности своей и от того, что родной ему человек ничего не может понять в так нелегко складывающейся его, Бадейникова, жизни, он в сердцах воскликнул:

— Отец, отец! Ну как ты не можешь понять?..

И чего раньше никогда не бывало с ним, немногословным человеком, Бадейников заговорил пространно и откровенно о том, как важно спортсмену остаться в спорте, не изменить себе, не струсить, не прикрыться словами о раннем критическом возрасте. Наболевшее само собою слетало с губ, слова трогали и его самого, и он говорил, говорил, вдруг охладевая в разговоре и находя, что он словно оправдывается, винится. Тогда он сразу менял тон, принимался с еще большей запальчивостью убеждать отца, что он и теперь верен спорту и еще долго сможет оставаться каскадером, а там, глядишь, понатореет и сам снимет какой-нибудь фильм, где будет его любимый спорт, где будет человек на переломе спортивной судьбы, его отчаяние и обретение им прежней уверенности, — будет все, пережитое им самим. Почти находкою была эта мысль о том, что и он, Бадейников, когда-нибудь займет место у кинокамеры, и он увлекался этой мыслью и все твердил отцу, что таким образом и будет предан всю жизнь спорту. Кажется, он успокоил отца, обнадежил его на будущее, потому что отец подобрел лицом, снял жокейский соломенный картуз и тыльной стороной ладони провел по взмокшим, потным волосам и, наконец, согласился устало:

— Ну, гляди. Сам гляди, сам выкручивайся.

— Да и чего ты вдруг разжалобился? — усмехнулся Бадейников. — Ну, падаю с коня, шишки набиваю — так что ж? А кто меня учил не реветь, когда падаешь с коня? Кто? Ну кто?

И он охотно, точно спасаясь воспоминанием, стал припоминать то послевоенное время, то свое детство на пригородном конезаводе, когда еще не доставал ногами до стремян и когда отец, не расстававшийся с военной формой, с военной фуражкой, покрикивал на него, чтоб он крепче держался в седле и не опасался упасть. Но воспоминание оборачивалось недобрым умыслом, каким-то укором сегодняшнему его дню, точно с тех пор Бадейников ничему и не научился, кроме как умению держаться в седле, умению ловко вылетать из седла. Бадейников тут же умолк, а отец торопливо стал говорить о лошадях, о делах на конезаводе, о каком-то непостижимой резвости жеребце, взращенном на его конезаводе и прославившемся на всех чужестранных ипподромах.

Уже не впервые он поймал себя на том, что сразу же, едва заговорят о чьих-нибудь успехах, чувство зависти невольно пробуждается в нем, это была новая и странная черта, определенно черта неудачника, так что Бадейников нахмурился и вздохнул. Что-то в жизни складывается не так! Пускай он тешит себя, пускай он отца убеждает в том, что сохраняет верность спортивному призванию, а все-таки жизнь идет не так гладко, и не успел оглянуться — все осталось позади: слава, признание, рукоплескания, фотоснимки в газетах, первая молодость…

Он снова вздохнул, замкнулся, слушал и не слушал, о чем торопится поведать отец, и просил себя не поддаваться расслабляющему этому унынию. Потом он даже с той властностью, с которой понукают к бегу коня, прервал плачевные свои размышления и напомнил себе, что никуда не сбежал, не спрятался, остался при деле, а это — главное.

Но все же и после, когда немало они проехали берегом реки и на закате красного, как топка, солнца спешились, спутали коней и вошли в обмелевшую, неглубокую, как ручей, речку и принялись приседать и брызгаться в воде, Бадейников подумал об утре и что лучше бы отца не было здесь утром, потому что Шведину может прийти на ум повторить съемки, снова заставить его, Бадейникова, кувыркаться с коня.

— У тебя никаких завтра дел на конезаводе? — спросил он вкрадчиво у отца.

Отец же, приглаживая редкие и уже словно бы серые, а не седые волосы, посмотрел на него, задумался и как будто забыл ответить.

И уже весь обратный путь по темнеющим береговым травам, когда ехали они опять рядом и посматривали на далекий, зажегшийся в сумерках и похожий на огонек коптилки костерок подле палаток, его все мучило неведомое, безответное: уедет отец или останется на ночлег?

Едва донесся до него бодрый говорок Стацея у костра, чьи-то возгласы и спокойный, вечерний смех, как тут же он вновь вернулся к привычному возмущению своему, к раздражавшим его мыслям о том, что Шведин прекрасно видит неудачный выбор Стацея на главную роль, что Стацей тоже осознает свое неумение и все-таки остается неунывающим, обаятельным человеком, что видят всё это и понимают и Лайма, и оператор, и ассистенты — и не препятствуют тому, что съемки неуклонно следуют к ожидаемому краху. Он даже чувствовал в себе назревшую необходимость подойти к костру и резко обличить всех в фальши, обличить прежде всего Шведина, требовавшего всегда только правды, максимальной правды во всем, но тут же и отбросил в сторону ненужные слова: «Ну кто я на их взгляд? Трюкач, фокусник — не больше…» К тому же они могли подумать, что в нем заиграло раненое самолюбие.

Чтобы ничего подобного не случилось, он отвел Растегая прочь от палаток, спутал его ноги, проверил, ударяясь головой о теплый живот, крепки ли путы, потом вынес из своей палатки торбу с овсом, потом опять вернулся к палатке, и когда увидел, что отец сидит на траве, по-азиатски поджав ноги, то понял все и отправился спутывать вороного жеребчика.

Коротать вечер с отцом в одной палатке было бы нелегко, потому что он боялся докучных разговоров, и вот он прилег под брезентовым пологом, сохранившим духоту дня, и захотел уснуть прежде, чем отец, сидевший на траве с поджатыми ногами и с сигареткой во рту, шагнет сюда, под полог. Но удивительно было ему услышать воркующий говорок Стацея, а затем и различить в проеме палатки этого человека и что этот человек манит его выйти.

— Я знаю, вы недолюбливаете меня, — с знакомой, вежливой улыбкой сказал Стацей, когда они оказались в его палатке, освещенной двумя свечами в казавшемся черным шандале, и когда вмиг была раскупорена бутылка водки. — А я вас люблю. Я всех вас люблю. И вас, Бадейников. Я вам завидую, если хотите знать.

Бадейников пристально посмотрел на его лицо, будто опухшее в этом освещении, на его глаза, то ли представлявшиеся воспаленными, то ли и вправду с воспаленным блеском, и подумал, что Стацей опять играет и что ему хорошо чувствовать себя таким великодушным, с душой нараспашку человеком.

— Нет, я вам определенно завидую, — настойчиво повторил Стацей, когда они во второй раз осушили те самые полиэтиленовые чашечки, из которых днем пили кофе. — Вы бесстрашный человек! Конечно же, я понимаю, вы с детства прошли эту школу. Вы с детства на коне — так ведь?

Он загадочно молчал, немного польщенный искренним восхищением Стацея, глядел, как уменьшается в бутылке жидкость, на свету свечей похожая на подсолнечное масло, и ждал того момента, когда можно будет напрямую и жестко поговорить о всем, что возмущало его, Бадейникова, своим неправдоподобием и что должно вывести наконец Стацея из состояния благодушия.

Но оказалось, что не такой уж благодушный этот молоденький экранный герой, что и его постоянно что-то бесит и терзает, хотя и появляется он на людях с улыбкой.

— Скверно, скверно играю — потому и недолюбливаете! — выпалил он вполголоса, словно выдавая сокровенное, таинственное. — А только я, знаете, что надумал? Я ведь умею держаться в седле. И прилично держусь. Потому я сам попробую все совершить, сам! Я хочу без дублера — понимаете?

«Ну лихач!» — поразился Бадейников и почувствовал в себе желание дружески похлопать Стацея по плечу — ну хотя бы за эту решительность его. Хотя знал, наверняка знал, что ничего не получится у Стацея, но все-таки был удовлетворен внезапным побуждением наивного и самолюбивого этого человека, потому что отсюда, из этой решимости, из этого побуждения совершенствовать свою роль, как раз и могло возникнуть умение. Попытка обречена, но важно само побуждение, и Бадейников по-новому серьезно внимал горячей речи Стацея, а тот готов божиться был, что не отступится от задуманного, что полностью осознает рискованность задуманного, но ведь сознавал рискованность и тот большой актер, погибший несколько лет назад на съемках в пустыне…

— Мне надоело, что я такой жалкий перед вами, что вы умеете делать свое дело, а я — нет! — совсем расстроившись, воскликнул Стацей и обреченным жестом руки повалил пустую бутылку.

Бадейников сочувственно смотрел в его глаза.

— Идемте сейчас и выложим все Шведину! — приподнялся Стацей и дунул поочередно на каждую свечу.

— Только я зачем? — спросил Бадейников из мрака.

— Да нет же, вместе!

И как только они оказались в другой палатке, у Шведина, который что-то записывал, подсвечивая себе фонариком, как только Стацей так же бурно поделился задуманным и даже попросил Шведина не перечить, Шведин усмехнулся, пожал плечами, удивленно взглянул на одного, на другого и жестяным, властным голосом произнес, что и не собирается перечить. Он только спросил:

— Это вы, Бадейников? Ваша мысль?

— Это мысль каждого, — со значением возразил Стацей и, приложив руку к груди, извинившись за поздний приход, попятился из палатки.

«Хитер Шведин. Хитер и умен», — оценил Бадейников, когда они оказались на воздухе, все еще знойном, не охлажденном, таком душистом, как будто где-то неподалеку уже начали косить и этот воздух настоялся на подсыхающих, становящихся былинками сена травах.

И уже прощаясь со Стацеем, Бадейников опять оценил сметливость Шведина, который, конечно же, не принял всерьез задуманного Стацеем плана, но для которого очень важно было само побуждение совершенствовать роль, бесконечно биться в раздумьях.

Уснул Бадейников на этот раз удивительно легко, как абсолютно спокойный человек. Правда, он просыпался ночью, потому что лег в чем был, в чем скакал на коне, просыпался от прохлады, натягивал одеяло, ощущал, что лежат они с отцом смешно, голова к голове, и думал о невероятном плане Стацея, который может обернуться бедою для неопытного всадника, и что надо помешать этому плану. «Шведин помешает, — думал он, забываясь сном. — Шведин умница, ему важно само побуждение. А то, что молол вчера Стацей, — чепуха. Шведин помешает…»

Наутро же, когда все выпили приготовленный Стацеем крутой кофе и приступили к работе, Бадейников открыл для себя, что Шведин вовсе не думает убийственными словами заставить Стацея отказаться от задуманного им тщеславного плана. И тогда он подумал, что хитроумный Шведин откладывает напоследок свое решение, чтобы не разочаровывать Стацея прежде времени.

Но так он подумал несколько позже, а сначала, на рассвете, он пошел досматривать коней, поглаживал их по шее, давал с ладони кубик сахару и не был по-вчерашнему обеспокоен тем, что отец может задержаться здесь на целый воскресный день, как не был обеспокоен и тем, что Шведин охотно и всерьез принял предложение Стацея.

Когда же начались съемки, когда оказался Стацей в седле, когда стало ясно, что позволено Стацею мчаться во весь опор и падать с коня, Бадейников мысленно воскликнул: «Да ведь он убьется!» Он хотел и вслух воскликнуть и потребовать, чтоб не губили человека, но тут иное, безжалостное веление вошло в грудь и заставило подавить невысказанные им протестующие возгласы, потому что, если говорить начистоту, пробужденный в нем, Бадейникове, непримиримый, жестокий человек хотел сейчас, чтобы случилась беда и чтобы спасена была кинокартина.

Как только побежали оператор и его ассистент с приставленными к глазам кинокамерами, намереваясь не упустить момент падения с коня, подался следом за ними и Бадейников, и ему хорошо был виден приближающийся всадник, гнедой конь, сеющий топот по лугу, и как потом выбросился наземь всадник с раскрытым искривленным ртом.

Конь, свободный от седока, необузданно помчался дальше один, а Стацей лежал в траве и все не поднимался.

Все не поднимался Стацей, и люди молча потрусили к нему, и, когда все склонились над лежащим, тот приподнял голову и с какой-то насмешкой произнес:

— Все. Кина не будет. Я сломал ногу.

Люди отпрянули при этих словах, жутковато переглянулись, и лишь один Бадейников, наверное, понял по румяному, насмешливому лицу Стацея, что никакой беды не произошло и что решился тот на обман. Должно быть, бессонною и томительной была для Стацея ночь, когда он решался на многое, отвергал задуманный план и замышлял совсем непредвиденный план.

«Он умеет падать и не разбиваться», — одобрительно думал о нем Бадейников и все более уверялся, что ничего опасного не произошло: так наигранно жмурился Стацей от воображаемой боли и так румяно, свежо выглядел. «А играть совершенно неспособен», — заключил Бадейников окончательно, с укором созерцая его мину.

И тогда Шведин, потрясенный и словно обрадованный одновременно катастрофой, резко повернулся к Бадейникову:

— Это все вы, Бадейников. Ваши штучки. Вы ведь знали, какой норовистый конь? А вы… на что вы толкнули Стацея? Злой вы, Бадейников, злой!

Едва произнес Шведин слова негодования, как все повернулись к нему, Бадейникову, с осуждением в глазах. Он смотрел открыто и угрюмо, смотрел и видел осуждение в глазах отца, и оператора, и других людей, даже в глазах Лаймы, этой осторожной, зависимой Лаймы, в чьих взглядах прежде читал он тайное, сокровенное, теперь было недоумение и холод.

Ему трудно было дышать, трудно было стоять, как на суду, и надеяться на дальнейшие события, когда все прояснится, обратится в явное и когда разочарованные, возмущенные и пренебрегающие им люди по-иному подумают о нем и вспомнят, быть может, не пустые слова Шведина о правде, максимальной правде во всем, в любом поступке.

Другой Вовка

Борису Бурьяну

© Издательство «Советский писатель», «Конный патруль», 1975.

И дверь разбухла от мартовской сырости, и крыльцо все мокрое, и воробьи, ссорящиеся на влажном заборе, все какие-то растрепанные и вроде вспотевшие, и вишенные деревья с набухшими почками кажутся почерневшими, и такой пегий, то в грязном снегу, то в дегтярных кочках, огород, обнаруживший поющее на ветру горлышко мутной бутылки, звенящую на ветру жестяную банку… Если бы солнце, подумала Александра, то уже кругом бежали бы клокочущие ручьи! Но и без того все капало отовсюду с крыши, со ставен, все сочилась влага, и представлялось ей, Александре, стоявшей на крыльце в резиновых красных сапожках и нейлоновой, похрустывающей при движении зябнущих рук, теплой, на меху, куртке с откинутым капюшоном, — представлялось ей, что где-то близко не то чтобы сочится под убывающим снегом водица, а кто-то невидимый шмыгает да шмыгает носом.

Она легко перегнулась послушным телом с крыльца, вдруг забеспокоившись, что это Вовка, шестилетний сын, невезучий Вовка опять поскользнулся, и ударился, и пришел плакать под свое крыльцо. Она даже вообразила гримаску на его бледном лине, съехавшую набок серую, воробьиного, невзрачного цвета, шапку и мокрые, похожие на заплаты, пятна на коленках. И невезучего Вовки не увидела, зато услышала за подтекшим забором тяжелые, бухающие по сырой дороге шаги и шумное дыхание загнанного человека. Она подумала, что это опять за ней из больницы, и подумала еще протестующе и беспомощно: «Да я же только сняла халат! Да я же только из больницы! Весь день, всю ночь… И вот опять!»

Кулаком постучали в калитку, потом нетерпеливо распахнули калитку, и Александра, все еще легко выгнув спину и ожидая знакомого гонца из больницы, вдруг увидела человека, которого уже два года видеть не хотела и на которого даже теперь, когда человек задыхался от долгого, должно быть, бега, посмотрела с негодованием. И пока рослый, в распахнутом, замусоленном полушубке, обнажавшем его красивую, крепкую, розоватую шею, голубоглазый человек, которого видеть она не желала, переводил дыхание, хватая воздух твердым ртом и показывая влажные фарфоровые зубы, она в одно мгновение вспомнила, каким вечным врагом стал тогда, еще два года назад, этот человек для сестры Веры, а значит — и для нее, для Александры. Он был мужем Веры, родной сестры, младшей сестры, и жили две сестры со своими мужьями под одной крышей большого дома, забывали о том, где удобнее собираться вечерами у телевизоров — на одной ли половине дома, на другой ли… Две семьи под одной крышей, две счастливые сестры! Но все это почти позабыто, потому что два года назад ушел человек этот за Днепр, в Гирево, в другой дом, а вслед за ним покинула свой дом одинокая Вера, завербовавшись и уехав отсюда, из Жучицы, со слезами на глазах, и уже два года человека этого даже по имени не называли здесь ни она, Александра, ни муж, ни Вовка.

И вот он стоял, беглец, и укрощал дыхание, и шальными, почти хмельными глазами смотрел, и выражение его крупного, бритого, румяного лица было радостное и паническое одновременно.

Александре показалось даже, что он и вправду пьян.

Беглец же бросил шапку с кожаным верхом на крыльцо, к ее ногам, и унизительно, с видимым и неумелым желанием заплакать, стал просить:

— Такое дело, Александра! Твоя помощь нужна… Ну, ты знаешь, ты же акушерка! Женка кричит, женке твоя помощь нужна… Машин нету, дороги через Днепр тоже нету. Да и кто поедет! Днепр пойдет скоро… А я кинулся через Днепр. До моста вон сколько! Да и не проехать через луг все равно. И я кинулся через Днепр. Выручай, Александра, не помни ничего злого, выручай!

И он действительно взглянул горячо, с решимостью, не тая ни счастья своего, ни отчаяния.

А она, сразу догадавшись по несвязным словам его, с какою просьбою примчался оттуда, из-за реки, беглец, глядя на него враждебно и одновременно представляя, как мучается где-то там, за рекой, в Гиреве, незнакомая, чужая женщина, жена этого человека, роженица, подалась к двери, стукнувшись спиною, и сказала холодно:

— Сейчас оденусь.

Он было тоже шагнул на крыльцо, оступившись и упав на колено, и она подумала, что он потянулся за кожаной шапкой своей, но он поднялся и опять шагнул на ступеньку, и тогда она, пряча глаза, предупредила:

— Вам нельзя. Сейчас оденусь.

А в доме своем принялась выкладывать из саквояжа инструменты и опять их складывать в саквояж, принялась собираться суетливо и взглядывать в зеркало, причесывать зачем-то русые густые волосы и даже пудриться. И все почему-то смотрела на себя, на прямой носик, на узкое лицо, вспомнила в этот миг, какою некрасивою была сестра Вера тогда, два года назад, когда она выбежала вслед за человеком, покидавшим этот дом, и стала бросать в него старые, забытые им сапоги. И, понимая Веру даже сейчас, она злилась на человека, стоявшего с непокрытой белокурой головой на крыльце, и замечала в зеркале, как хорошеет от справедливой злости.

Вот же какие бывают обстоятельства! Ей бы сейчас не кутаться в теплое, не писать записки для мужа, Сергея, чтоб он сварил для нее кофе и перелил его в малиновый термос, ей бы не собираться никуда, а гнать пришельца, который столько несчастья принес одинокой Вере, покинув этот дом. Покинул этот дом — и не возвращайся, даже если позарез необходимо, даже если придется шапку уронить к ногам хозяйки этого дома!

Но все дело было сейчас вовсе не в нем, не в этом человеке, и обстоятельства складывались так, что думать необходимо о том, все ли уложила в саквояж, и не попытаться ли бежать в правление колхоза, и не просить ли машины, чтобы в распутицу эту поехать кружным путем, к мосту, за пятнадцать километров отсюда, а потом по лугу, по размякшему санному следу. Напрасные ожидания! Машину могла бы вытребовать она и в больнице, да застрянет машина наверняка на гиблом, рыхлом, мартовском санном пути. И если пришел человек из-за реки, если еще надежен для пешехода лед, то надо собираться и идти за этим чужим, презираемым ею человеком.

Покидая дом, где на крашеном полу в беспорядке теснились оловянные цветные солдатики — гусары, кирасиры да уланы, еще раз приближаясь к зеркалу и находя свое узкое лицо похорошевшим от негодования, она поймала себя на том, что ей приятно выглядеть милой, строгой, возмущенной перед этим человеком, точно он смертельно и навсегда обидел ее, а не сестру, Веру. «А все-таки я пойду помогать его женке!» — жертвенно подумала она, восхищаясь собой, лихостью своею и великодушием.

— Идем? — то ли спросил, то ли опять потребовал пришелец, все еще нерешительно теребя кожаную шапку.

— Да наденьте же! — прикрикнула она. — Меня тут долго упрашивать не надо. Это мое дело, и я пойду.

И, замечая вновь двойственное выражение счастья и тревоги на гладком лице мужчины, она подумала с досадой, что никогда таким неспокойным не видела она этого человека в ту пору, когда жили две семьи под одной крышей, и что человек этот, наверное, никогда и не любил ее сестру. И хоть давно пора бы смириться с этим, Александра сузила презрительно глаза, подсказывая себе, что Днепр они вдвоем преодолеют, а вот потом уйдет она, Александра, из чужого дома в Гиреве, так и не преодолев, не поборов своей нерасположенности к беглецу.

На улице, где грязный снег лежал у заборов и стояла поверх льда вода, играл Вовка, замахивался темной лозиной и лупил по луже. Он посмотрел с восхищением на брызги и вновь занес над лужей лозину, и лицо его по-прежнему оставалось бледным, хотя и позволяла Александра своему сыну гулять на воздухе весь день и в любую погоду, набираться румянца на свежем воздухе, да все бледным, бледным оставался ее невезучий Вовка.

— Так и передай папке, — уже откровенно, в полный голос, сказала она Вовке после того, как шептать принялась ему тайное, семейное, домашнее, опасаясь, чтобы Вовка не приветствовал дружелюбным кличем захожего человека.

Но на знакомого ему гостя Вовка посмотрел как будто с осуждением, и она порадовалась тому, что таким умным растет ее сын.

Труднее всего казался ей не тот предстоящий путь через ненадежный Днепр, а вот этот путь, на виду у сельчан, которые могли по-своему понять приход ополоумевшего от счастья и тревоги человека, и Александра старалась не взглядывать по сторонам, на окна хат, старалась идти быстро по талому снегу, под которым обнаруживались то вода, то лед. Наверное, сердитой выглядела она в эти минуты, когда шла да шла против ветра, и лишь в самом конце улицы, выходящей к обрывистому берегу Днепра, вздохнула шумно, охнув даже при этом, и обернулась. Там, в глубине серой, мокрой, мартовской, унылой улицы, замер маленький человечек с длинной лозиной в руке, и едва Александра обернулась, человечек в нейлоновом коричневом пальтеце взмахнул лозиной, сорвал и подбросил кверху шапку и тут же припустил бегом. Она улыбнулась, зная, что все равно человечек не успеет и что они уже начнут спускаться вниз, по деревянной обледенелой лестнице с провисшим деревянным же перилом по одну сторону.

Отсюда, с холма, с высоты, она всегда любила смотреть на Днепр, это была высота птичьего полета, и с этой высоты так подробно обозначалась родина — луг, Днепр, заречное село Гирево, которое по весне оказывалось отрезанным водою от земли, от всего мира. И сейчас, пока искала ногой каждую ступеньку, спускаясь вниз, все смотрела на дремотные окрестности, на голый зеленоватый лед реки, на оставшийся тисненый след тракторных гусениц на клочке снега, на сутулых ворон, подскакивавших и садившихся на лед, на ребят, бегавших у самого берега с клюшками в руках и поднимавших вал воды, стоило им лишь круче развернуться.

Сойдя вниз, к Днепру, она отошла, закинула голову и различила Вовку там, наверху, и помахала ему, чтоб он видел, что с ней ничего не случилось. И подумалось ей, что наверняка ничего не случится, если человечек будет сверху следить, будет в воздухе чертить лозиной.

А еще прибавляли ей решимости хоккеисты в мокрых по колени шароварах. Как они кружили по льду, как вода окатывала их ботинки и как выдерживал мартовский лед мальчишек, в азарте игры сплетающихся в клубок!

И она смело ступила на скользкий, омытый водою лед, ощутила цепкую мужскую руку на локте и высвободилась, широко взмахнула саквояжем, в котором звякнули инструменты.

— Я и сама дойду. И я иду не ради вас. Просто моя обязанность — помогать женщинам.

И снова сузила глаза, подумав о той, незнакомой женщине за рекой и о своей сестре Вере, которая далеко отсюда — за другими реками, за долами, за лесами.

Как странно меняется наше отношение к одному и тому же человеку! Еще два года назад нравилось сидеть вместе с ним у большого экрана телевизора в семейном кругу, протягивать руку с игрушечной чашкой, в которую этот человек, ахая с преувеличенным удовольствием от одного лишь запаха кофе, наливал из мельхиорового кофейника черной густой струйкой крепчайший божественный напиток, а теперь смотреть без гнева не можешь на человека, теперь даже имя его забыто, забыто.

Скользок этот обнаженный зеленоватый лед, и приходится идти медленно, как на деревянных ногах, приходится то и дело посматривать на спутника, который вдруг сворачивает в сторону, обходит темное пятно слегка затянутой ледяной пластинкой проруби. И следы табуретки или скамеечки возле этой проруби, и забытая, окостеневшая рыбешка на льду, и крошки не то табака, не то хлеба, и надо стороной, стороной обойти узкий этот колодец во льду.

Не успели отойти подальше от проруби, как вдруг со звуком порванной струны лопнуло впереди, затем еще раз позади, лед вроде подался под ногами, ветвисто обозначилась яркая, стальная трещина, и Александра, взглянув в шальные глаза человека, увидела в них горячую мольбу продолжать идти по слабому льду и поняла тут, как любит человек в распахнутом полушубке ту, незнакомую женщину, которую увидит и она. Возможно, испуг был заметен на ее лице, а к тому же обернулась она, ища взглядом родную фигурку на круче близкого берега, и человек горячо попросил глазами, взглядом продолжать опасный путь. «Помогу, помогу его женке!» — мысленно произнесла она, убеждаясь в том, что шальной человек этот готов бы и вплавь одолеть ледяную реку, лишь бы выручить, спасти свою жену, и снова с тоскою подумала о Вере, представила ее, невзрачную, не любимую этим человеком, грустную Веру с маленькими, словно невыросшими зубами.

Уже на середине Днепра они были, и теперь нет возврата к тому обрывистому берегу, где застыл с лозиной в руке родной Вовка, теперь все равно куда идти, потому что опасность и впереди, и позади, и она лишь остановилась на минуту, повела глазами в один конец, в другой конец пустынного, забытого теплоходами Днепра. Здесь, на середине реки, дуло сильнее и морщило водицу, стоявшую поверх льда, здесь лишь и почувствовала она, в какую рискованную дорогу собралась, едва лишь молвил человек о помощи. Но нет уже возврата, и надо спешить, спешить, и когда идешь, то опасность остается все же позади, и Александра взмахнула решительно саквояжем, в котором опять звякнули инструменты.

Спутник же, шальной человек в распахнутом полушубке, попытался было взять в свою лапу ее саквояж, но она лишь переложила ношу из одной руки в другую и нахмурилась, а он забормотал:

— Тут уже легче, Александра! Тут уже снежок на льду. Тут легче. Я тут шел, Александра, — и ничего. Ничего, Александра, тут легче!

Вовсе не легче было шагать по снежку, который расползался под ногою и обнаруживал скользкую твердь, но ведь пробежал, пробежал уже через ненадежный Днепр этот горячий человек, и должна преодолеть Днепр и она. Он то увлекал вперед, этот человек, убегал на несколько пядей вперед, то возвращался, словно испытывал лед на крепость, но не только его смелость вела Александру к берегу, ей помогала идти и собственная смелость — та смелость, которая зимою, помнится, заставила ее в снегопад, по непролазным сугробам, отправиться в санях, на игреневой лошадке в дальнюю деревню, в глухие места. Ни машиной не добраться туда, ни на санях, и снегопад все не кончался, снегопад устилал все рыхлой белизной, и возница Винцесь останавливал то и дело ослепшую лошадь, а она, Александра, выскакивала из саней и, проваливаясь по пояс, бежала искать дорогу, а потом кричала в голос, звала Винцеся…

Коричневые лозняки стали различимы впереди, на берегу, испачканные снега и единственный стог сена, и шли они вдвоем прямо на этот облезлый, вроде причесанный стог сена. Потрескивал нерешительно лед, в ноги постукивало при этом, и так пахло пресной сыростью!

Уже совсем поблизости берег, иная, надежная твердь, уже осталось преодолеть совсем немного, уже и конец ледяной дороги, как вдруг не только взвизгнул лед под ногами, но и поехал даже, и Александра обнаружила, что все под ногами превратилось в льдины и что они вдвоем тоже оказались на льдине, которая под тяжестью стала опускаться все ниже, ниже. А берег, а земля в пяти метрах!

И тогда, заметив, что человек в распахнутом полушубке протягивает к ней руки, она отступила, крепко сжав ручку саквояжа. А уже через мгновение взлетела она, в страхе обнаруживая, что небо вдруг накренилось и приблизилось, и еще крепче сжала ручку саквояжа:

— Осторожно! Там инструменты, там все…

И, думая в этот миг более всего о том, как бы не уронить саквояж в воду, по которой брел к берегу человек, она ощущала сильные мужские руки, охватившие ее, и тщилась глянуть вниз, на черную воду, где плавали стеариновые льдины.

Он так и нес ее к берегу, а она удивлялась, каким ярким стало серое, мглистое небо, и щурила глаза от растерянности и страха, и не могла смотреть в близкое тугое лицо человека. И вот человек опустил ее легко на рыхлый снег бережка, а сам подмял под себя лозовый куст и стал снимать поочередно сапоги и выливать из них воду.

Она отвернулась от человека, бормотавшего что-то успокоительное для нее, и на далеком отсюда, на покинутом высоком берегу различила гномика, помахала ему рукой, чтоб он бежал домой. Пускай спокойны будут они, отец и сын, они, мужчины в ее доме, и пускай знают, что она не побоялась пойти по слабому льду, по трещинам на льду, а потом и по воде, по воде… «Нет, это он по воде, по воде!» — спохватилась она и с восторгом взглянула на мужчину, который уже вновь стоял на ногах, уже вновь звал ее в дорогу — все такой же возбужденный, с горячечным блеском в глазах, по пояс мокрый, в незастегнутом и тоже подмоченном полушубке.

А затем, двинувшись следом за ним по рыхлому, водянистому снегу к Гиреву, к деревне, над которой вставали белые дымы, Александра все смотрела на мокрые сапоги мужчины и удивлялась тому, как этот человек безбоязненно ступил в воду и пошел, пошел по колени в воде, схватывающей жгучим холодом. «Да он любит, любит свою жену!» — подсказывала она себе и чувствовала, что хочется улыбнуться и что теперь не так уже и важно, любил ли он Веру, грустную сестру ее. Главное было в том, что человек этот любит какую-то женщину, любит счастливо и горячо и готов на все пойти ради любимой женщины! И, все еще считая этого человека врагом своего дома, она в себе находила странное чувство восхищения бесстрашным мужчиной и, припоминая, как он легко и нежно поднял ее на руки, испытывала стыд за то, что не пустила человека в дом, что оставила его с непокрытой головой на крыльце, что потом, когда пробирались через Днепр, все еще гневно взглядывала на него.

Она и теперь не прощала той большой, вечной обиды, принесенной их дому этим человеком, но твердила, твердила себе сейчас, чтобы не оставаться сердитой: «Да, с Верой он по-свински… А эту, из Гирева, вон как любит! Вон как умеет любить!» И отводила взгляд, чтоб человек, оборачивавшийся то и дело, вдруг не прочитал ее мыслей.

Серые, скучные снега еще оставались глубоки, и когда она проваливалась по колени и в нерешительности искала, куда бы ей ступить, шальной человек тут же оказывался рядом, помогал выбираться и даже отряхивал с ее куртки липкий снег, оставлявший влажные пятна.

— Не надо, не смейте! — старалась как можно холоднее отказаться она. — Скоро ваш дом?

— Вон, во-он! — широко взмахивал он залоснившимся рукавом дубленого полушубка. — Дойдем, Александра, дойдем! На руках донесу!

И, ловя особенный, грибной запах его подмокшего полушубка, она боялась, как бы не ослабеть и как бы и впрямь не оказаться на руках у сильного человека. Очень ей не хотелось, чтобы человек этот, чье имя забыто все же, забыто, нянчился с ней. Она шла сама, она сама не побоялась перейти Днепр, и она пойдет, пойдет дальше, до самого Гирева, до незнакомого дома, где так нужна она чужой женщине!

Казалось там, на середине Днепра, что на берегу уже и спасенье будет, но вот теперь почувствовала Александра, какою трудною вдвойне была дорога без дороги, дорога по мартовскому отекшему снегу. То вдруг по колени в снегу, то вдруг падаешь куда-то и мокрыми варежками тычешься опять же в рыхлое снежное месиво, то расстегиваешь «молнию» на резиновом сапоге и вытряхиваешь скользкие комки, то из карманов куртки выгребаешь комки!

И как ни отводила она глаза от беспокойного поводыря, все думалось о нем, о грустной Вере, о том, что человек, живший с ними под одной крышей, всегда разговаривал с Верой лениво. И Вера тут же умолкала, помнится, становясь по-сиротски печальной, и все тоже замолкали у экрана телевизора, все ждали напряженно, когда же кончится передача и можно будет разойтись по своим комнатам. Наверное, и здесь, в Гиреве, в другом доме, человек сидел по вечерам у мигающего экрана, рядом со счастливой женой, но не был ленив в разговоре, а все посматривал на нее, все спрашивал, не прибавить ли резкости, не убавить ли звук, все рассказывал, рассказывал и сам же посмеивался, все веселил и завораживал счастливую женку свою.

Воображая чужой дом в Гиреве и чужую, незнакомую, таинственную женщину с лучистыми, должно быть, глазами, Александра все с укором посматривала на широкую спину поводыря и думала, подавляя вздох, что и Вере еще повезет в жизни и будет сестра не одинокой и не грустной. Еще повезет, еще найдется такой вот сумасшедший, который на все готов будет пойти ради нее, ради любимой Веры!

Следы впереди, большие, точно медведем протоптанные, затягивались тут же свинцовой водой, и Александра брела по этим следам, у нее уже не было сил искать другую дорогу. Потом она ощутила, как лапой сдавили ее настывшую в мокрой варежке руку, и покорно, даже не пытаясь выдернуть руки, побрела за человеком. И лишь вспомнила о своем саквояже, встряхнула им, и грудной звук звякнувших инструментов подсказал ей, что все хорошо обойдется со счастливой женщиной из этого Гирева, которое уже показалось первыми, новыми, недавно выстроенными и еще пахнувшими свежей стружкой домами.

Все тянуло ее оглянуться, увидеть сырую дорогу, серую реку, черный берег Жучицы и удивиться, как удалось преодолеть такой опасный и трудный путь.

Человек впереди нее тоже шумно дышал и уже не поворачивался, уже глядел в одну сторону, на один и тот же зеленый забор, и тогда она подумала, что дом с шиферной крышей за крашеным, зеленым забором и есть тот дом, где ждут их. И не ошиблась.

Когда оказались возле зеленого, влажного, точно облитого водой, забора, человек взялся было открывать калитку, но вдруг помедлил, поворотил к Александре потное лицо и стукнул себя кулаком в распахнутую грудь.

— Такое дело, Александра! Я тебе хоть ручки поцелую, а только не помни злого… Такое дело! И я тебе ручки поцелую при всех, при женке даже, потому что люблю ее… А сын будет — Вовкой назову. Честное слово, Александра!

И то ли окончательно выбилась она из сил, устала вконец, то ли что-то сдвинулось в ее душе и вроде оттаяло, но она смогла спокойно, без гнева, взглянуть в хмельные от волнения его глаза и сказать, как будто лишь теперь вспомнив его имя:

— Михаил, все это сейчас не касается меня. Женке твоей надо помочь. Веди в свой дом.

Всадник на лугу

© Издательстве «Современник», «Двое на перроне», 1973.

Так хотелось Михе отзываться смехом на это игривое тоненькое ржание жеребенка, так нравилось ему смотреть, как жеребенок качается в травах и, спугивая мошек, подрагивает рыженькой кожей, так любил он тонконогого и головастого конька своего, что сами собою складывались про него слова: «Жеребенок на лугу заржал… Жеребенок на лугу заржал!» Дальше никаких слов не было, но они должны были прийти, эти слова о том, как жеребенок стучит копытцем о землю и замирает с полусогнутой ногой, точно слушая ответный гул земли, как подрагивает, трепещет кожей, словно волнуемой рябью, как несется потом по бесконечному вечереющему лугу, по некошеным травам, таким спелым и с такими фиолетовыми метелками, — должны были прийти слова и дальше, а пока томили Миху лишь первые, лишь начальные: «Жеребенок на лугу заржал… Жеребенок на лугу заржал!»

И снова сумерки пали на необозримый луг, отчего луг стал как бы сырым и лиловым, снова замерли на земле птицы, живущие весь день над лугом, в вышине, замерла близкая большая река Днепр, и снова голубой дымок от костра стал восходить к небу — так сильно пахнущий горелой землею дымок. Фыркнув на этот дымок, жеребенок с отчетливым топотом поскакал в простор луга, теперь он долго будет носиться в темных сумеречных лугах, теперь его не дозовешься, и все-таки Миха с пылающими от костра, теплыми щеками поднялся и, слепой на мгновение, с вытянутыми руками подался следом, побрел в густой, путавшей ноги траве. И жеребенок был то заметен, то пропадал в овражках, в логах, то вновь появлялся на виду, такой быстрый, все скачущий, то опять исчезал, и когда слышал Миха это ржание, то тихо и счастливо смеялся. А тьма распространилась вокруг, едва вернулся Миха к наладившемуся костру, ночь была и над травами, и над кустами, и над рекой, и ничего с реки, никакого звука, никакого плеска не доносилось, точно забыли реку и буксиры, и люди, зато из деревни слышался теперь робкий за далью, но все повторяемый звон. Там, в деревне, где-то в мастерских, готовили, наверное, к работе сенокосилки, и уж скоро выедут сенокосилки на луг, можно будет захмелеть, одуреть от запахов срезанной и вянущей травы.

Вот опять заржал тонко, пронзительно играющий во тьме жеребенок…

Ах, прекрасно жить летом на лугу, выгонять жеребенка на этот неохватный простор, обвивать шею конька руками и понукать: беги! Прекрасно спать у розовеющего угольками огня в старом батином кожухе, просыпаться в легком ознобе поутру, тревожиться за жеребенка и видеть его малый круп в тумане, в этом рассветном, так быстро таящем дыму!

Нет, никак не мог Миха сидеть у костра, если где-то по темному лугу бродил жеребенок, и он поднялся опять и отошел на шаг-другой, прислушался, ощущая спиною жар пламени, увидел на земле свою тень, нарисованную костром. У тени, у плоского этого Михиного подобия, все было таким же, как у него, у Михи: остренькие, высокие плечи, недавно отросшие, как бы колючие волосы на голове. И когда Миха помахал рукою, тень эта повторила его движение.

Нет, не мог Миха спокойно сидеть у костра, и он бы пошел, пошел по густым травам, если бы луг не донес до него топот копыт, и топоток этот все приближался, пока не вырос на виду жеребенок — неузнаваемый, весь огненный на свету костра и даже, кажется, с огненными глазами. И странно: жеребенок уже стоял вкопанно, а топоток все слышался, точно отстал он, этот топоток, и вот нагоняет беглеца. Вскоре все отчетливее был топоток, так что Миха ничего не понимал до тех пор, пока не появилась у костра лошадь, с которой тут же спрыгнул седок, и жеребенок с ними, чужой жеребенок.

Миха даже испугался на мгновение, таким необычным было видение: лошадь, всадник и чужой жеребенок. И он созерцал безмолвно всадника, такого же мальчишку, как сам, ничуть не взрослее, незнакомого и чем-то знакомого, разодетого для ночлега: в кепчонке, в плаще-дождевике до пят.

— А-а, Степана Дужика сын, — узнал Миху всадник, поглядев на него вприщур, и тут же обратил маленькие немигающие глаза на огонь, точно все он узнал и больше ничего ему знать не надо.

— А ты чей? — удивился Миха и даже ладонь ко лбу приставил. — Что-то я тебя…

— Василь Лучицкий, — охотно назвался всадник. — Из Градовья, со второй бригады. — И он повторил солидно и как бы проверяя, говорит ли Михе что-нибудь его имя: — Василь Лучицкий.

— Ну так давай сюда, садись! У меня и бульба есть, — дружелюбно пригласил Миха всадника, пригласил быть всю ночь у него гостем у его костра, им веселее будет вдвоем, они бульбы напекут, говорить о разном будут, и кони будут пастись где-то рядом или, как теперь, стоять, помахивая, шелестя шелковыми хвостами, и глядеть на пламя. И Миха даже вздрогнул счастливо, представляя теплую короткую ночь без сна, разговоры о чем-нибудь страшном, но и тут же вскочил в гневе, потому что взвизгнул, почти заплакал жеребенок, а ведь он хотел заиграть с чужим жеребенком, он доверчиво положил голову на шею чужого жеребенка, и тут лошадь повела ощеренной мордой на него и толкнула или укусила.

И заплакал Михин жеребенок!

— Ты чего?! — не помня себя, крикнул Миха, замахиваясь на лошадь, но та опять повела мордой в сторону Михиного жеребенка, жеребенок взвизгнул вновь, и тогда Миха, почти задохнувшись от обиды, обратил лицо к Василю, который стоял недвижно и равнодушно смотрел на все, незваный, заносчивый гость, — откуда ты взялся, чужак, и чего стоишь, чего не гонишь свою злую лошадь?

И уже совсем не помнил Миха, как он пошел грудью на этого всадника в плаще, как они схватились и покатились по земле. А уж потом, тяжело дыша, сплевывая изо рта землю, стыдясь внезапной драки, он стоял на ярком свету, розовый от волнения и всполохов костра, а Василь тоже стоял на расстоянии удара, тоже утирал с лица, с губ землю и как-то вразумительно, как-то мудро внушал с прерывистым дыханием:

— Эх ты, биться полез! А может… может, так и надо: чтоб кобыла сперва укусила, а потом признала… А ты — биться!

— А чего… чего она, твоя кобыла? — с дрожью, со слезами спрашивал Миха и кивал на своего жеребенка: — Может, это дите сирота, а?

— Ну? — строго поразился Василь. — А что с ейной матерью?

— Пала она, — с горечью, все тем же дрожащим голосом ответил Миха. — А жеребя — он же дитенок… Один теперь! Ну, мне батя, он бригадир тут, и говорит…

— Я знаю твоего. Степан Дужик, — как бы торопя его рассказ, подхватил Василь.

— …Батя мне и говорит: «Бери, Миха, дитенка на лето, гляди за им». Я и гляжу. Я даже назвал его по-своему. — И он окликнул властно: — Летун, Летун!

И рыжий жеребенок подбежал на зов и, танцуя, опасливо косясь глазом на лошадь, ткнулся трепетными губами в голые ладони Михи, ничего не нашел и тут же отлетел прочь. Летун — он и должен легко скакать, носиться и летать, и вот уж снова подбежал Летун к чужому жеребенку, оба взвизгнули или заржали от остроты и новизны знакомства и повернулись один к другому задом, чтобы через мгновение повернуться мордами, и, сталкиваясь, подпрыгивая, ржанием распугивая тишину, они заиграли у костра. И Миха обрадованно смотрел на Летуна, как он бегает и тешится, и Василь тоже посматривал, хотя и без улыбки, но добро и сочувственно, и лошадь, показавшаяся поначалу злой, тоже смотрела на играющих и больше не кусала, не отпугивала Летуна, если даже Летун подбегал к ней, и совсем она не злая, эта гнедая мудрая лошадь.

— Слушай, а как твоего жеребя зовут? — заискивающе, с неуходящим стыдом за внезапную драку, спросил Миха, все любуясь играющими жеребятами.

— А никак. Мой пока так бегает, — и он улыбнулся впервые скупой, взрослой улыбкой.

И Миха засмеялся в ответ на располагающую улыбку ровесника, такого рассудительного, будто уже и много пожившего человека, и подумал, что уже будет искать его дружбы, что станут они в гости один к другому ходить, из деревни в деревню, или встречаться тут, на этом привольном лугу, и жизнь показалась такой привлекательной: еще непочатое лето впереди, еще июль, август…

А когда Летун и другой жеребенок, повизгивая и трубя о чем-то радостном, побежали во тьму, в ночь, в отсыревшие лога, когда лошадь, поворотя морду, долго стояла так и слушала ржание и топоток, рассудительный Василь проникновенно глянул из-под кепчонки:

— А нехай они все разом будут.

— Не знаю… — растерянно отвечал Миха, отводя вбок воспаленное костром лицо и как бы глядя во тьму, туда, где были ржание и топоток. — Ну как я за ими один?

— А это я за ими один, — и Василь опять улыбнулся строгой улыбкой взрослого.

И лишь теперь Миха понял, что всадник этот просит отдать Летуна, чтобы Летун был как бы в своей семье, со своим братцем, гнедым, безымянным жеребенком, и Летуну так хорошо будет жить при гнедой лошади, при гнедом братце…

— Ну чего? — в упор спросил Василь. — У нас один колхоз, и, допустим, Степан Дужик против не будет.

— А что?.. — спросил у себя, но вслух Миха, озаряясь справедливой этой мыслью и так любя сейчас Летуна, так желая ему добра. — А что? И я буду приходить на луг, и ты будешь пригонять их…

— Ага! Ты будешь приходить, а я их буду пригонять.

И когда всадник этот, скинувший плащ к подножию костра, так что заколеневший брезентовый плащ его напоминал горку хвороста, предложил Михе ударить по рукам, охотно протянул Миха ему руку и даже готов был обнять всадника за плечи — так доверял он ему, так искал дружбы с ним. И тут же самым сокровенным захотелось поделиться, тут же Миха стал говорить быстро, вполголоса и таинственно, что из Летуна вырастит циркового коня, что он видел однажды по телевизору холеных и грациозных цирковых коней, как они бегают по арене, а наездники на бегу творят фокусы, и вот будет Летун таким же счастливым конем, а он, Миха, он, Миха… И, наклоняясь ближе к Василю, оборачиваясь во тьму, точно оберегая свою тайну, Миха высказывал сейчас эту тайну свою. И заглядывал Василю в глаза, и ловил одобрение на его лице, и полунамеком, робким вопросом очень хотел выпытать у Василя его план жизни, потому что время летит, летит и надо готовиться к жизни.

А там, во тьме, все слышалось тоненькое ржание и топоток, и трое — Миха с Василем и лошадь — посматривали в ту сторону, где веселились жеребята, а потом и Миха с Василем стали бродить в травах, оборачиваться на свет костра, уходить все дальше от бездымного пламени — и так вскоре оказались у Днепра. Михе все хотелось подарок какой-нибудь сделать серьезному этому всаднику, Миха предложил выкупаться в реке, вода совсем теплая, сказал он, и первый стал сбрасывать с себя одежду, подрагивая отчего-то, хотя так тепла ночь, и вода будет теплая.

Да, вода была теплее ночи, совсем теплая вода, хоть спи на воде, и Миха плыл, все время посматривая на Василя, как он тоже плывет, и жаль, что во тьме не видно было, какое блаженство на лице Василя, ведь и сам Миха улыбался теперь, плыл и улыбался неизвестно чему. Ночь, на берегу костер и кони, а ты плывешь тихо, стараясь не обронить с ладони плеск, и впереди еще целое лето — июль, потом август…

Когда на реке послышался шум работающей машины в обозначились на прямом плесе огни буксира, Миха поспешил на берег и Василя поторопил, чтоб он тоже вылез и чтоб смотрели они на буксир, как из засады.

И вот, сидя уже в приклеившейся к телу, очень ласковой, льнущей одежде, подрагивая от неожиданности, от того, что вдруг с волос за воротник стекала струйка, Миха зачарованно смотрел на приближающиеся шум и огни.

Всегда, если он видел в ночи огни буксира, с ним начинало твориться преображение, он вдруг взрослел или воображал себя взрослым, занятым каким-то важным делом в жизни, и вот сейчас, завидуя тем, незримым людям на буксире, он теперь увидел желанное — освещенную арену, нарядных коней и себя, ловкого наездника в лайковых каких-то сапожках, увидел себя и вновь шепотком рассказал Василю про свой жизненный план, так надеясь заглянуть, конечно же, и в будущую жизнь Василя. Нравился ему этот всадник, этот озабоченный ровесник, и он хотел знать про него, про его будущую жизнь и даже, отчаявшись, напрямую спросил об этом.

— А я и не знаю пока, — честно ответил Василь приглушенным голосом. — А там видно будет.

И то, что Василь скрыл свою тайну, как бы суеверно оберегая свою будущую жизнь, тоже понравилось Михе, показалось значительным. Нет, он был в чем-то старше его, Михи, и как интересно водиться с таким человеком, который думает обо всем по-своему, который сдержанностью своей, рассудительностью не похож на тебя.

Когда вернулись к укоротившемуся огню, Василь сказал ему:

— Ты ложись. Потом разбужу тебя и сам лягу.

Повинуясь ему с охотой, Миха укутался в кожух и лег лицом к огню, сквозь опадавшее пламя наблюдая за жеребятами, которые уже были здесь, при лошади, И как играют, как постригивают ушами — все это видел Миха сквозь редеющее пламя, а потом он увидел своего Летуна большим, настоящим конем, но это уже было во сне. Такой красный, чудесный конь стоял перед глазами! Но во сне, во сне уже все это было: беспощадно освещенная арена, и почему-то огонь посреди арены, и вокруг огня все носится красный жаркий конь Летун…

Сон этот пленительным видением до рассвета проходил перед его закрытыми глазами, а когда раскрыл он глаза, то различил сизые руины костра, а еще, подхватившись, различил в тумане скрывающихся, как бы уходящих в другой край Василя, и лошадь, и чужого жеребенка, и Летуна. Это было так неотвратимо: уплывает в другой край Летун, исчезает в тумане, и сейчас исчезнет вовсе…

И тогда, вспомнив ночной разговор, вспомнив про то, что Летун уже не принадлежит ему, вспомнив этот дурацкий уговор, Миха подхватился и побежал следом за Василем, враждебно глядя ему в спину. Теперь он примириться не мог со вчерашним уговором, теперь он проклинал всадника этого, на беду появившегося у костра и так легко сманившего Летуна. И хотя Миха понимал, что никуда не сманили его Летуна, что все равно он будет скакать, и подрастать, и становиться конем на этом лугу и что справедливо оставлять Летуна как бы при братце, все равно все в нем восставало против этого, все в нем просило, просило быть по-прежнему.

Никуда в другой край не угонял Василь коней, гнал их к реке, и Миха, тоже став на берегу и наблюдая, как Летун втягивает воду и как идут от губ его круги по воде и колеблют маленького, отразившегося вверх ногами жеребенка, — Миха молчаливо принялся молить, чтобы забыл Василь ночной уговор и чтобы все оставалось по-прежнему.

Он даже боялся на Василя глянуть в эту минуту, чтобы Василь не прочитал недружелюбия в его взгляде и не смотрел на непрошеного всадника и потом, когда возвращались с реки по травам, слезившимися, унизанным дробными блестками, когда мяли и эти травы, и конский щавель с огненными, как перья петуха, листьями и верхушками с гроздьями плоских зеленых семян, осыпавшихся на руки, на штаны.

Нет, невозможно привыкнуть к тому, что он уже не будет распахивать хлев и Летун не будет тыкаться в ладони, целовать ладони, что не выгонять ему Летуна на луг и не купаться с ним в реке — до того своим, собственным стал для него жеребенок. Нет, пускай все оставалось бы по-прежнему!

Так с непроизнесенной мольбой Миха осмелился глянуть на Василя уже затем, когда Василь вскочил на лошадь и, обернувшись, приветливо обронил через плечо:

— Так ты приходи вечером снова.

И ударил всадник пятками по бокам лошади, и лошадь поскакала в туман, поскакал за нею один жеребенок в туман, поскакал за нею другой жеребенок в туман.

Теперь кричи, окликай Летуна, зови назад, а только не мог Миха крикнуть, потрясенный тем, что так легко покинул его Летун и ушел, исчез в тумане.

Он сел у погибшего костра, с тоскою глядя вокруг, на серые от росы и тумана травы, слушая затихающий топот, и даже приник лицом к земле, чтоб лучше и дольше было слышно, а в это мгновение из тумана, из нереальности как раз и заржал Летун — пронзительно так, прощально.

Жеребенок на лугу заржал!

Жесткий трал

© Издательство «Советский писатель», «Конный патруль», 1975.

Если бы не тревога на душе, то стой себе у поручней катерка да гляди на воду Сожа, в которой отраженные облака напоминают цветущие яблоневые сады. И гляди себе на эти глубинные, диковинные сады, гляди и на берега, то охристые, крутые, обнаженные, то курчавые от темной уже ракитниковой зелени, щурь глаза, кормись ветром, становись временами хмельным, а временами совершенно трезвым на речных плесах, на вольнице этой. Прекрасно идти на катере беспечному, потерявшему хоть на день привычный свой кров человеку! Господи, как чисты глаза, чисты мысли, как хвалишь жизнь, как празднуешь жизнь!

Но попробуй оставаться беспечным, если тревога на душе, если забота, если служебное, спешное плавание на малом катерке до злосчастного Лоева, вблизи которого получила пробоину баржа и куда снаряжена аварийная комиссия — он, капитан-наставник пароходства Жернович, и инспектор судоходства Веремейчик. Нет тебе праздника, нет этого особенного, упоенного ощущения простора, оглашаемого визгливыми чайками. И все-таки Жернович, родившийся на речном берегу и проживший здесь почти все свои тридцать лет, умел в тягостные минуты не то чтобы забываться на реке, а отодвигать непременные волнения зрелищем доступным, и прекрасным, и всегда новым: берега, откосы, излуки, телевизионные трапеции на крышах хат, пристани, теплоходы, грузовики на луговых проселках, а то и распряженный, скачущий конь с малолетним седоком…

«Да, — подумал Жернович, вновь отводя взгляд вниз, к воде, к подводным нереальным садам, — каждый по-своему изводит нервы. Или бережет их». И вспомнил тут же дальнюю командировку, поездку на большое пароходство и как в той поездке один его новый знакомый, столичный житель, жаловался на суматоху, суету, кавардак будней и делился тем, как удается ему беречься, спасать свои перенапряженные нервные клеточки: сесть в метро и ехать с закрытыми, прижмуренными глазами или на шумной улице войти в будочку телефонного автомата, снять для обмана трубку и скоротать взаперти, в одиночестве мнимом, минуту жизни. Тот самый человек как раз и подарил ему поющую зажигалку, а поскольку он, Жернович, не курил, то зажигалка с музыкальным боем досталась Веремейчику — он выпросил, этот полноватый, белесый Веремейчик, поющую зажигалку, он выпросил едва не за деньги, этот курильщик, этот строгий человек, которого побаивались водники и которого не любил он, с которым не любил и по службе сталкиваться. Но вот опять пришлось!

Дым табачный на воде пахнет по-особому ароматно, очень вкусно пахнет, тем более что Веремейчик выбирал всегда какие-то нездешние сигареты, болгарские, что ли: «Opal»,«BT»,«Шипка».

И как только уловил он приятный запах дыма и услышал повторный тихий музыкальный бой зажигалки, то и отгадал, отчего такая тревога у него на душе: уж лучше перец на язык, чем разговор с этим суровым Веремейчиком, чем вынужденная вежливость в обхождении с инспектором. Сам не зная почему, он не верил в истинную строгость инспектора, и нечто в этом человеке представлялось ему фальшивым. Уж очень горячо, страстно, помнится, выпрашивал Веремейчик у него поющую зажигалку. Как выпрашивал, как лелеял на пухлой ладони нежданный подарок, как любил слушать незатейливую музыку, напоминающую начало танца, как смачно, плотоядно затягивался дымком! А в служебных делах, замечал Жернович, не было у Веремейчика при всей его строгости такой вот горячливости, пылкости. Но, может быть, и ошибался Жернович в наблюдениях своих и попросту недолюбливал Веремейчика, все в нем не нравилось ему — ни руки, ни лицо, ни полная фигура, ни тщательно, на все пуговки, застегнутый белый китель на этой фигуре. И даже был доволен тем, что никакого меж ними сходства: сам-то Жернович постройнее, с большими, медными от солнца ладонями, с черными, пересыпанными солью седины волосами.

И когда почти вплотную приблизился к нему застегнутый на все пуговки Веремейчик, от которого сладко пахло табаком, Жернович порадовался даже тому, что в этом служебном плавании позволяет себе выглядеть дачником — расстегнут белый ворот кителя, в руках белая фуражка.

— Капитаны всегда так: радируют, что судно получило повреждение на ходу, — со вздохом понимания сказал Веремейчик. — А присмотришься — чаще всего сами же и виноваты. Потому что баржи наталкиваются на берег. И сейчас мне подсказывает интуиция…

— Вот как? — резко и, как показалось ему уже немного спустя, даже излишне резко, прервал он. — Доверяться интуиции — гадать на голубой воде. А надо не гадать, а глядеть вглубь.

— Жернович всегда на стороне капитанов. — Лицо Веремейчика озарилось мудрой усмешкой. — Я ведь для того завел разговор, чтобы каждый из нас подошел к вопросу не с предубеждением, а по строгости.

— Сколько помню Жерновича, всегда он был на стороне справедливости, — жестко возразил он. — И потом, Веремейчик, разговор наш пока еще беспредметный. Давайте глядеть на реку.

И, сказав это, он тут же упрекнул себя в резкости, нескрываемой раздражительности. Хотя и как скрыть раздражительность, если понимаешь, что Веремейчик, предостерегая его от какого-то предубеждения, сам будет стремиться повернуть все дело, касающееся аварии, так, чтобы вина легла на пароходство, а не на речную инспекцию. Помнил, помнил он Веремейчика дотошным, и строгим, и придирчивым, и вредным!

Погоди, прервал он себя, вдруг обнаруживая, что и впрямь как будто с предубеждением относится к собрату своему, воднику — верхнеднепровцу. Погоди, — урезонивал он себя, — не косись на службиста, не кривись, как от кислого яблока, от его канцелярской, неживой, кабинетной речи. Люди есть люди! И что плохого, если Веремейчик дерется до последнего за честь своей судоходной инспекции? И вдруг Веремейчика вовсе не прельщает слава строгого инспектора, а просто в нем жесткий, настоящий характер? Ведь сам ты обожаешь в мужчинах, в мужиках особую, мужскую твердость, непокладистость, непреклонность, убежденность! Сам ты уважаешь мужественных мужчин!

Так он безмолвно, но горячо пытался было уговаривать себя, чтобы не выглядеть перед Веремейчиком этаким букой, чтобы загладить как-нибудь внезапно прорвавшееся недружелюбие. И, вспомнив опять своего советчика, который в шумном городе, средь суеты, гама, мельтешения автомобилей, умел щадить свои ненадежные нервишки, Жернович вновь склонил голову вниз, утешаясь видением странных, точно расцветших под водой яблоневых садов.

Да что проку!

Тут же иной советчик, очень-очень близкий, подсказал ему одну историю, когда вот так же, как сейчас, мчались на катерке в составе аварийной комиссии они вдвоем — он да Веремейчик. И когда оказались на месте аварии, капитан сказал, что судно не столкнулось с берегом, получило пробоину на фарватере. Действительно, судно могло с успехом пройти по фарватеру, глубина там была, глубина, да только Веремейчик тогда улыбнулся приятной и одновременно оскорбительной, какой-то глумливой улыбкой:

«Что ж, по-вашему, деревья на дне реки растут?»

«А может быть, и растут!» — вспыхнул он, Жернович.

Стали тралить дно. Дерево! Зацепили мягким тралом, опустились водолазы — и оказалось, что черный, древний, мореный дуб лежал на дне плашмя. Ясно будто, что судну помешать он не мог. И все же вызвал он, Жернович, корчевальный кран, и как только подняли тем краном дерево на берег, все осмотрели черную громадную корягу и сошлись на том, что дерево лежало на дне, в воде торчал лишь каменноугольный сук, а когда судно распороло обшивку о сук — дерево повернулось и легло плашмя. И Веремейчику, помнится, пришлось согласиться, театрально, наигранно, слишком чистосердечно признать, что был неправ.

Вспомнив давнишнюю историю, ясно представив строгого этого судию, этого инспектора с его вежливой и одновременно оскорбительной улыбкой, Жернович и теперь склонился к тому, что Веремейчик отчаянно оберегал свои узкие интересы и оборонял честь речной инспекции, и, как и тогда, подумал ныне Жернович с негодованием: «А река — разве она не общая? Разве дело смотреть на реку лишь в биноклик свой, узкий, службистский?»

Он даже выпрямился и сделал невольно такое движение сильными своими пальцами, точно папироску просил, и мгновенно перед ним оказалась маленькая, пухлая рука Веремейчика с блестящей никелированной зажигалкой в ней, мгновенно с легчайшим звуком отворилась эта зажигалка, пахнуло от нее чистым авиационным бензином, сокровенно загорелся бесцветный почти огонек и возникла утешительная переливчатая музыка.

— В самый раз побаловаться табачком, — заученным, неуловимым, жонглерским движением распахнул Веремейчик на другой ладони пачку мятно пахнущих сигарет, хотя знал очень твердо, что он, Жернович, не терпит табачного дыма, что в тридцать лет уж не привыкать к табаку.

Черт знает зачем так охотно искушал Веремейчик своим куревом!

— В самый раз побаловаться, — неожиданно для себя миролюбиво согласился Жернович, хотя и не взял ни единой сигареты с палевым мундштуком. — В самый раз, Веремейчик! Потому что вон он, буксир Гарцуева, и злополучная баржа. И Лоев под боком!

— И Лоев под боком, — подхватил Веремейчик чуть ли не радостным тоном, опять ловкими движениями распихивая по карманам курево, поющую зажигалку и затем пожимая дружески локоть Жерновича.

Потом Жернович будет недоволен этой минутой сближения с человеком, не нравящимся ему и представляющимся ему неискренним, но и даже потом, уже недовольный собою, своим заискивающим, соглашательским поддакиванием, он поймет, что единственно ради капитана буксира Гарцуева, этого щуплого, невзрачного, со сморщенным лицом Гарцуева, старается он и вроде выпрашивает какой-то благосклонности к тому.

Нет, и сам он, Жернович, был требователен и несговорчив, когда дело касалось справедливости, и сам умел кричать, когда видел перед собою не умного мужчину, а ворону, но еще там, в пароходстве, едва узнал о том, что случилась беда у капитана Гарцуева, случилась на таком надежном фарватере, то даже мысленно не посмел обругать Гарцуева вороной. Сам водивший суда по Верхнему Днепру, по Сожу, по Припяти и лишь совсем недавно осевший в конторе пароходства, Жернович прекрасно знал капитанов маломощных буксиров и теплоходов и в таких невзрачных с виду людях, как Гарцуев, видел по-настоящему преданных реке людей. Во всяком случае, в какой бы ни оказался беде Гарцуев и как бы ни был сам виноват в этой беде, все же огромное расположение испытывал он к старому воднику, не то что к Веремейчику, протиравшему штаны в конторе.

Как только стали приближаться малым ходом к застывшему у берега буксиру, Жернович покинул Веремейчика, уже не заботясь о том, что может обидеть таким образом Веремейчика. «Разберемся!» — сказал он себе, всматриваясь в знакомое, еще более унылое лицо капитана Гарцуева. И в тот миг, когда катерок, столкнувшись бортом с буксиром, начал было отходить назад, но, прочно соединенный канатом, опять подался к буксиру, Жернович, не ожидая трапа, перепрыгнул с одной палубы на другую.

Может быть, Веремейчик, цокнув каблуками и оказавшись тоже на новой палубе, с важным видом посматривал на матросов или, наоборот, с хитрецой взглядывал на него, Жерновича, когда он, позабыв на время о Веремейчике, жал руку каждому и почти не видел каждого, а все ловил изменения на унылом, постном лице Гарцуева. Пусть Веремейчик веселился в душе или осуждал его даже, наблюдая, как он здоровается с каждым, но разве дано было понять Веремейчику, что он, Жернович, пытается хотя бы этим взбодрить притихших, мрачных от сознания своей вины речников?

— Ну, как же случилась беда? — тоже вроде виноватым голосом спросил он у Гарцуева, все еще сожалея ему и уже раздражаясь тем, что этот старый, хилый на вид капитан по-прежнему каменеет.

Наверное, капитан буксира готовился отвечать обстоятельно и спокойно, отвечать уверенным тоном, и, пожалуй, готовясь к этой встрече, мысленно не раз отвечал, но вот теперь он определенно робел и выглядел учеником перед наставником.

— Шли своим курсом, держались фарватера. И вот а том месте баржа поранилась. Только не об берег. Об берег она удариться не могла, поранилась на судовом ходу. И команда… если что, и команда подтвердит. — И он оглянулся на тихую свою команду, ища у нее поддержки.

Матросы загудели, зашумели, не в пример своему капитану.

— Дно тралили? — спросил Жернович.

— Ждали комиссию. Лодки наготове — можно на них к барже, поглядеть пробоину.

— А и глядеть нечего, — послышался голос Веремейчика. — Вы обратили внимание, Жернович, на берег?

И впрямь весь берег был укрыт серыми лысыми камнями. Но Жернович, на мгновение испортив лицо гримасой недовольства, тут же стал спускаться в лодку, слыша за спиной сопеньице Веремейчика, который полез следом. И пока лодка сильными толчками подвигалась к барже, больше ни разу не повернулся Жернович в сторону серого лежбища камней, опасаясь, что опять у него на лице появится гримаса недовольства и он вдруг прикрикнет на Веремейчика.

Из отсеков баржи вода уже была откачана, и как только Жернович спустился в нее, то вновь сумел на миг позабыть обо всех, обо всем и сосредоточенно рассмотреть пробоину — сквозное продолговатое отверстие в самом днище баржи.

— Для меня все ясно, — поднял он с осуждением глаза. — Баржа не могла столкнуться с берегом, иначе получила бы пробоину в борту. Да и форма пробоины какая! То есть характер пробоины, как выражаетесь вы, Веремейчик. Все говорит за то, что повреждение получено только на судовом ходу.

«И все дела!» — с облегчением добавил он для себя.

Но тут опять послышался дерзкий голос Веремейчика:

— Это интуиция, Жернович, а вы привыкли не доверять интуиции. Нужны доказательства, а не догадки.

«Фу-ты! — возмутился он, покоробленный и голосом этим, и непонятной настойчивостью Веремейчика. — И слова какие заезженные, точно… точно засаленные штаны! У, контора, контора!»

Но пришлось вновь припомнить совет все того же нового знакомца, столичного жителя, умевшего беречь нервы в самые критические минуты, и Жернович произнес с непроницаемым выражением лица:

— Хорошо. Будем тралить дно. Я сам сяду-в лодку. Вам, Веремейчик, не хотелось бы подержать в руках конец жесткого трала?

— Отчего же? — возмущенно откликнулся тот. — Наша задача такая — все пощупать своими руками, во всем убедиться собственными глазами.

Жесткий трал — это железная рама, которую спускают на дно с двух лодок и потихоньку волокут вперед, прощупывая дно. Коряга ли, камень ли встретятся на пути — трал даст знать наверх. И как-то очень быстро, в считанные минуты, все спустились в две лодки, тут же одна из них, с матросами, устремилась к буксиру и воротилась с этим самым жестким тралом на борту. А Жернович, сидя рядом с Веремейчиком в покойной лодке, наблюдая за быстрым, гоночным ходом другой лодки, слушая короткие и как будто панические возгласы гребцов, мысленно просил матросов позабыть о том, что необходимо захватить на аварийном катерке водолазные костюмы. Позабыть — и не захватить! И было в этом преднамеренное желание Жерновича, и уже он предвидел события на здешней воде, и непременно должен был опозориться Веремейчик на глазах у речной братвы.

Но вот и спустили с обеих лодок жесткий трал, и Жернович, придерживая конец трала, успевал взглянуть на Веремейчика и до бешенства поразиться, какое спокойное и даже как будто ироничное лицо у инспектора. Ну конечно, тралить дно — затея долгая и нередко безуспешная, все это предвидел Веремейчик и оттого казался не то ироничным, насмешливым, не то снисходительным к самому себе.

Что ж, день впереди! И пусть придется не раз и не два бороздить одну и ту же водную гладь с отражением в ней по-цветному распустившихся, кучевых облаков, Жернович поклялся мысленно не покинуть лодку хоть до ночи, измучиться, но и спокойного этого инспектора тоже измучить. Что бы там ни говорил Веремейчик, как бы ни возмущался, как бы ни грозил потом, а лодку хоть до самой ночи не придется покинуть обоим: в одной они лодке!

Трал провели, и вернулись, и опять провели, и руки вдруг ощутили, как словно бы ток пробежал по концам трала.

— Есть! — для него самого неожиданно и с таким ликованием вырвалось, что матросы, сидевшие рядом с ним, переглянулись сокровенно.

Лодки быстро сближались, Жернович сбрасывал с себя одежду, клал ее на носу лодки, не обращая внимания на то, что штанина свесилась вниз и полоскалась в воде, и вскоре он предстал перед всеми — загорелый по-дачному, весь в комках мускулов.

— А водолазный костюм? — засуетился вдруг Веремейчик.

Жернович только рукой махнул.

— Ну что это за древние методы? — поморщившись, слегка возмутился Веремейчик.

А он усмехнулся, встал на ребро борта, так что лодка наклонилась, и шумно протаранил воду.

Это в детстве привычно нырять с открытыми глазами, разглядывать мутный подводный мир, камни там разные на дне, причудливые очертания дна, черные овальные ракушки. Древнее, из детства вернувшееся умение глядеть под водой, не дышать под водой! И теперь оно так пригодилось Жерновичу, теперь он еще ощущал достаточный запас воздуха и силы и плыл, уже видя жесткий трал и дно из чистого песка с намытым возвышением, похожим на женскую грудь.

Минуту или больше продержался он без свежего кислорода, а когда появился из воды и забрался в свою лодку, ему дали время наглотаться воздуха, не стали лезть с расспросами.

— На дне — громадный камень, — все еще голодно захватывая воздух, заговорил он, ни на кого не глядя. — Сверху — он — свежо — срезан. Наверняка — баржа — задела его — днищем.

И как только сказал он все это с трудом, все выжидающе повернулись к Веремейчику.

А тот неожиданно стал раздеваться.

— Что за древние методы, Веремейчик? — отдышавшись наконец, знакомыми словами спросил Жернович.

— А где же снаряжение? Где же водолазные костюмы? Не вижу!

— Костюмы забыли на катерке. Вернуться бы, а? А то что это за древние методы?.. — спрашивал Жернович в той, предвиденной им надежде, что Веремейчик откажется все же лезть без снаряжения в воду и опозорится таким образом перед речной братвой. Потому что речникам по душе смелые, нелепые, русские замашки! Речники ценят именно это безрассудство, эту удаль — они сами готовы на все в катастрофические минуты!

Жернович с наслаждением ждал, что сейчас Веремейчик откажется от затеи, властным голосом повелит доставить ему водолазный костюм.

Но, к его удивлению, Веремейчик перекинул ногу через борт — и тут плюхнуло, точно куль ушел на дно.

И все подались к борту, будто и впрямь человек случайно оказался за бортом.

А Жернович поначалу восхитился нечаянной смелостью Веремейчика, а потом нашел, что Веремейчик по-своему тонок и не хочет позориться перед речной братвой. «Сейчас посмотрим, — подумал он о Веремейчике, — какая неописуемая радость будет на лице ныряльщика».

Но когда Веремейчик, по-рыбьи разевая рот, оказался снова в лодке и принялся молча, без слова, одеваться, то никаких в нем перемен не удавалось обнаружить: все тот же строгий судия, все тот же важный человек.

Да, ни слова не проронил Веремейчик, одевавшийся молча, и все уже с облегчением переглядывались, как бы говоря друг другу: «Правда, лежит камень на глубине. Ну, пронесло!»

— Что сказать? — произнес тут в раздумье Веремейчик. — По-моему, этого недостаточно. Не могу с твердостью полагать, что ваша баржа распорола брюхо именно об этот камень.

Если бы не знал он Веремейчика и если бы не сталкивался с ним в таких обстоятельствах, если бы не помнил того случая, когда одно из судов распороло обшивку о каменноугольный сук лежащего под водою дерева, то, может быть, не стерпел бы он сейчас. И даже тот столичный советчик, привыкший усмирять шалящие свои нервы, тот наверняка тоже не стерпел бы и взорвался бы, побагровел бы, закричал бы некрасиво, дурным голосом. Как легко можно было сорваться и выместить сейчас на этом человеке всю свою неприязнь, как удачно можно было бы обругать его занудой, служакой, тупицей! Но он лишь грозно посмотрел на Веремейчика и, нарочито впадая в его же протокольную речь, обронил:

— Хорошо, поищем других доказательств. — И тут же попросил матросов закрепить трал вокруг камня и поднять его на палубу теплохода, а сам взялся за весла, за полированные как будто весла, обжигавшие ладони при сильных гребках, и лодка стала приближаться к теплоходу.

«Гляди-ка ты! — удивленно сказал он себе. — Стерпел, не сорвался. Школа жизни!» И мысленно добавил еще, что вот и народился в нем какой-то внутренний контролер, который со стороны все наблюдает, который ловко гасит злобу, раздражительность, неприязнь. Значит, не пропали даром советы искушенного того столичного жителя…

На палубе буксира, посмотрев в унылое лицо капитана Гарцуева и с обнадеживающим, воодушевленным видом прошагав мимо него на корму, он уперся ладонями в поручни, стал приглядываться к пораненной барже. Очень важное он сейчас решал, очень дерзкое замышлял. «Камень сейчас поднимут, — твердил он себе. — А вот обломок этого камня, срезанный баржой! На дне не видно — все обшарил. В таком случае…»

И, убеждаясь в единственной возможности доказать все упрямому инспектору, он только и глядел в сторону баржи. «Да, на дне не видно — все обшарил. В таком случае…»

В это время грохочущей лебедкой вытянули на палубу камень, весь в налипших ракушках и водорослях, напоминающий чем-то огромную корягу. В лужу, натекшую с камня, тотчас ступил Жернович, ступил и Веремейчик, встряхнув зажатой в морковочных пальцах поющей, как жалейка, зажигалкой и выпуская изо рта ароматный дирижаблик дыма.

Он определенно мешал, этот Веремейчик, мешал своим присутствием, своей придирчивостью, нагловатыми требованиями, мешал как следует поговорить с капитаном и поделиться дерзкими, спасительными для капитана соображениями, и вот Жернович подхватил капитана Гарцуева под локоть, увлек опять же на корму и там, наедине, всеми своими соображениями и поделился, замечая, как смягчается морщинистое лицо Гарцуева.

— Лодку за борт! — сдавленным голосом приказал Гарцуев, махнув корявой рукою в сторону баржи.

И вот вновь пришлось Жерновичу оказаться вместе с Веремейчиком в одной лодке. Загребая воду сильно, захватывая одним хищным гребком двухметровую гладь Сожа, направлял Жернович лодку к барже и не отвечал на негодующий говорок Веремейчика:

— Да видели, видели уже характер пробоины! И мое мнение на этот счет знаете. Или сфотографировать собрались пробоину? Тогда фотографируйте и каменистый берег!

Оказавшись на барже, поспешил Жернович обследовать тот самый, пробитый отсек. «На дне не видно — все обшарил. В таком случае…» И, тая дыхание, ступал по звучному металлу, пристально осматривал каждую переборку. И вдруг за шпангоутом, в мелкой воде увидел серый обломок, бросился к нему, встал перед ним на колени, как перед кладом…

Затем передал этот клад Веремейчику, который с безразличным и вроде непонимающим видом невольно принял обломок в протянутые руки, брезгливо поморщился. И очень хотелось, чтобы Веремейчик вновь возразил негодующим говорком теперь, когда и возражать нечем, и спрашивать нет смысла, и радоваться не время. Морщась от дымка докуриваемой сигареты, Веремейчик лишь безмолвствовал.

Молча возвращались к буксиру, молча поднимались на палубу. И в молчании подошли к камню, обросшему глазурованными ракушками. И без слов Жернович положил обломок на камень, срез к срезу, словно приклеил, да еще рукой надавил, так что скрипнули каменные песчинки.

— Вот теперь все стало на место, — быстро и удовлетворенно заметил Веремейчик. — Люблю тщательную работу.

«Да, тщательная работа, очень тщательная. Как же!» — с раздражением подумал Жернович, припоминая ныряние под воду, поиски злополучного валуна и не предполагая в эти минуты, что весь обратный путь до порта Веремейчик не устанет восхищаться собственным безрассудством — нырянием без водолазного костюма.

Если вспомнить о добрых советах столичного знакомца, то лучше бы и не думать пока о тщательной работе, о напряженном дне, а ловить взглядом проплывающие мимо, мимо подводные яблоневые млечные сады. Уж очень хлопотно было там, вблизи Лоева! Да и поберечь себя надо! Но даже и потом, когда покончили с тщательной этой работой, когда ступили на борт аварийного катерка, когда капитан Гарцуев, выглядевший еще более расстроенным, все взмахивал вслед им фуражкой, все метался у поручней буксира и взмахивал, взмахивал фуражкой с оттянутым, наподобие зонтика, верхом, все провожал и взмахивал, как сигнальщик, — даже и потом Веремейчик непрестанно все твердил о хлопотах дня, о тщательной работе.

Забегая с одной стороны, с другой, щелкая поющей своей зажигалкой, да прикуривая, да соблазняя болгарским табаком, Веремейчик казался вовсе не строгим, а жизнерадостным.

— Учитывая, что мы не мальчики и что по службе тоже не мальчики, дорогой Жернович, мы с вами должны гордиться своей отчаянностью. Без костюмов сунулись в воду — ну как мальчики либо как матросы! Матросские души!

Жернович косил внимательным глазом, понимая, что инспектор не позволит ни ему, Жерновичу, ни людям пароходства забыть об этом дне, о нырянии, о тщательной работе.

— Я ведь догадался, Жернович, что вы меня испытываете и перед речниками хотите представить не в лучшем виде. Я ведь мог и не разрешить себе такой шалости — без костюма лезть в воду. Но мы с вами настоящие матросские души!

И вот слушал Жернович самозабвенные слова своего спутника, но мнения о нем не менял, все понимал, не понимая лишь того, почему инспектор безмолвствовал в тот момент, когда обнаружили обломок камня, и почему без умолку твердит сейчас о тщательной работе, о нырянии под воду. И вроде с боязнью какой-то вдруг подумал: а что, если Веремейчик, напускающий на себя значительность и строгость, все-таки лишен настоящей заинтересованности в своем речном деле? «Мыльные пузыри, — подумал он уже тверже. — Велика ли слава — нырять под воду? Мыльные пузыри!»

Уже скрылся из виду буксир и маленький, взмахивающий тоже чем-то маленьким человек на палубе буксира, потянулись вдоль то ослепительно белые, снежные от чистейшего песка, то тенистые от зарослей берега, и Жернович все старался позабыть о волнениях дня, а Веремейчик все напоминал об этих волнениях. И тогда Жернович, смирившись с надокучливостью инспектора, стал думать о другом — о разных людях, разных встречах.

Да, думал он, в человеке сродни искренности какая-нибудь большая заинтересованность. Ну что человек без увлеченности главным своим делом? Одолевают человека тогда житейские мелочи, каждодневная дребедень, домашние заботы.

Вот попал он недавно с женою на новоселье, в роскошную квартиру, где хозяин нового рая, пожилой уже, плешивый, но откровенно влюбленный в жизнь и оттого веселый, красноречивый, неустанно пытался обратить на себя внимание гостей и то приносил полированный, на старинный, на суздальский лад кувшин и поливал из него колонию кактусов на подоконнике, то требовал тишины и показывал многочисленную коллекцию репродукций, то напоминал, что он все еще недавний студент, поскольку не поленился в свои пятьдесят девять лет окончить заочно институт, то вдруг всем вручал по экземпляру одной и той же газеты с помещенной в ней заметкой под своей фамилией, с этим своим выступлением в прессе, с этим скромным, как он выразился, журналистским трудом. Гости восхищались, славословили хозяина рая, поражались, переглядывались благоговейно, пили водку за вторую молодость доброго молодца, нестареющего молодца, а Жернович видел в обаятельном том человеке нечто поддельное, рассчитанное на гостей, на друзей, на окружающих. Вовсе не верил Жернович в придуманный хозяином нового рая образ увлекающегося, умного человека и ждал терпеливо той минуты, когда хозяин вдруг обнаружит в себе еще какой-нибудь интерес либо словцо какое-нибудь обронит, то неосторожное словцо, которое сразу выдаст его. И как только с тем же упоением, с каким говорил он о чем-то высшем, об увлечениях своих, второй студенческой молодости, стал хозяин красно делиться, насколько нелегко ему было раздобыть в другом, маленьком городке вот эту хорошенькую подставку для телевизора и даже пожертвовать лишним днем командировки, — Жернович тотчас опустил глаза и самовольно, не опасаясь осуждения, налил себе полный фужер водки.

Да, в тридцать лет разбираешься в людях. В тридцать лет иной раз видишь человека с первого взгляда, при первом же рукопожатии. И куда ценнее краснобаев, говорунов такие скучные, постные люди, как капитан Гарцуев или как тот неутомимый охотник, которого прозвали на пароходстве Партизаном. Охотник и в самом деле партизанил мальчишкой, был много раз ранен, мечен пулей, врачи запретили ему мотаться по охотничьим пространствам болот и лесов, а Партизан, весь чиненый, с латаным черепом, вставной челюстью, с двумя искусственными ребрами, все так же без опаски скитался по лесам и лишь опасался попадать к врачам, выслушивать категорические приговоры.

В тридцать лет навидался людей! Вот почему Жернович таким недовольным выглядел теперь, когда безуспешно пытался уйти в себя, в свои мысли, от скороговорки Веремейчика и когда эта скороговорка вое же донимала его. И все об одном и том же, об одном и том же твердил Веремейчик то с правого бока, то с левого бока!

Постой, сказал он себе немного спустя, ведь ты же знаешь людей и знаешь Веремейчика. Ну пусть радуется человек. Пусть!

И он даже миролюбиво повернулся к Веремейчику, когда тот не впервые уже принялся соблазнять болгарскими своими сигаретами, он даже сам взял из рук Веремейчика знакомую зажигалку, чтобы чиркнуть ею, и услышать звон, и поднести огонек настырному человеку.

Но прежде, чем чиркнуть, он подбросил немую пока зажигалку в ладони, а поймать не сумел, и зажигалка тихо канула в воду, за борт, в отвалы волн.

И оба ошеломленно глянули друг на друга, а затем вниз, на дутым стеклом отваливающие от борта волны, хотя глядеть надо было за корму, назад, потому что катер не стоял, шел, шел вперед.

Насколько хорошо ни знал он Веремейчика, а все же и предвидеть не мог, какая это утрата для Веремейчика и как тот горячо, и гневно, и почти слезно застенает, закричит, станет оплакивать зажигалку. Ах, какая это была зажигалка! Какая это незаменимая штучка для настоящего мужчины! И как это угораздило выронить! Тут почти вредительство — выронить ее! Почти выбросить! Да что же это? Поющая зажигалка! А ее, ее… Такая зажигалка, черт возьми!

Широко открытыми глазами смотрел он на вспотевшего Веремейчика и, ничем не охлаждая его, ни единым словом, удивленно находил в нем нового человека, в котором прежде, помнится, никогда не просыпалась такая страсть, такое кликушество, такая неистовость. И все это новое, неспокойное в нем было так непривычно и так неприятно!

Жернович отвернулся, с удрученным видом уставился на относимые бегом катера подводные яблоневые сады и порешил, что если бы ему опять попала на ладонь зажигалка, то он бы размахнулся и нарочно забросил бы ее в речные пучины.

Подаяние после подаяния

© Издательство «Советский писатель», «Трава окраин», 1981.

Клинопись глубокой старости на замшевых щеках, попорченные пигментными пятнами руки, при ходьбе ныряющие назад, крутая дуга позвоночника, пунктиром проступающего сквозь вечную кофту унылого коричневого цвета, кажущиеся ороговевшими от прикосновений времени веки, блеклые глаза, в которых обманчиво теплится светлая душа, — такой представляла она себе старушку Наталью Ивановну, и чем более ярким оказывалось в ее воображении убожество старушки, тем сильнее была жалость к себе, именно к себе, как это ни странно, и хотя Наталья Ивановна подарила суконное пальтецо ей, тогдашней маленькой сиротке, более трех десятилетий назад, в голый послевоенный год, но времена непонятным образом смещались, и уже не сиротка, а зрелая женщина, униженная собственной жалостью, готова была протестовать против того, что подала ей богатую милостыню столь немощная, столь несчастная старуха. Спасало от расслабляющей жалости одно: она едет к Наталье Ивановне, настал срок благородного платежа, и как хотелось бы застать старушку в одиночестве и бедности, выпустить на волю все денежки, утопающие в шелках кошелька, поменять вечную старушечью кофту на строгий изысканный жакет или согреть ее худенькие плечи венком из черной лисы — воздать добром за добро и восхититься своим подвигом!

— Зинаида Павловна, Зинаида Павловна! — понесся по вагону, груженному солнечным светом, напеваемый речитативом рефрен, и она с некоторым раздражением повернулась на зов, недоумевая, кто бы это мог проведать о затеваемом ею путешествии из областного центра в районный, но тот, кто взывал ко второй Зинаиде Павловне, понес мимо нее нежную улыбку, и она подумала о том, как хорошо, что у нее еще есть разновидность имени-отчества, краткое ласкательное имя, дарованное ей обаятельным мужем: Зи. Ты не спеша шествуешь по коридорам поликлиники, где ты медицинская сестра Зинаида Павловна, где на тебя с мистическим благоговением смотрят занемогшие люди, ты держишься с апломбом в терапевтическом кабинете и, выписывая под тихую диктовку врача рецепт, тайно торжествуешь, что выглядишь достойнее и краше усталой женщины, приближающей лицо к чужим сердцам, ты мучаешься мигренью, но сохраняешь вид некой титулованной особы, ты к концу приемного времени уже не можешь прислушиваться к жалобам, выражаемым столь коряво, нескладно, что кажется, будто один больной пародирует другого больного, — и вся эта первая жизнь дня стоически переносится тобою во имя той второй, человеческой, теплой жизни, когда твой семейный соратник так душевно будет называть тебя: «Зи, послушай, Зи». И это сокращенное имя, этот пароль любви искупает все беспокойства дня! И что поразительно: в самые мрачные времена, когда мигрень вьет долгую боль или когда безуспешно пытаешься счесть свои изящные морщинки украшением второй молодости, стоит напомнить себе свое любимое имя Зи — и тотчас же пробудится в душе лирическая благодарность всему свету.

Обстреливаемый широкими полосами теней проносящихся за окном с солнечной стороны кудрявых деревьев старенький, вечный вагон был навсегда меблирован капризно изогнутыми и так густо выкрашенными заново скамьями, что они казались вылепленными из пластилина, и первые минуты пути Зи несколько раз приподнималась, опасаясь, как бы не испачкалась ткань костюмчика, и переставляла со скамьи под ноги роскошную вместительную сумку, полную мелкого дамского добра и прихваченных для Натальи Ивановны дефицитных лекарств, среди которых были и седуксен, и пчелиный клей, и тигровая мазь. Старость ничем не исцелишь, но можно облегчить модными снадобьями, если учесть, что порою один лишь лаконизм названий на склянках и картонках действует на людей воодушевляюще.

Зи все еще посматривала на того, кто словно бы окликал ее минутой раньше и искал ее, а потом поймала на себе рассеянно-задумчивый взгляд сидевшего рядом восточного мужчины, у которого от загара даже уши были цвета луковой шелухи, и спохватилась и придала своему лицу то независимое сосредоточенно-деловое выражение, с каким всегда переступала порог поликлиники. Несколько мгновений она как бы контролировала, насколько надежно вошла в роль деловой женщины, радеющей о здоровье всего человечества, а затем, когда привычная защитная маска легла на кругленькое, миловидное, с изящным детским носиком лицо, она позволила себе игру мыслей, она представила даже, что уже совершила подвиг зрелых лет, преподнесла щедрый подарок Наталье Ивановне и теперь никому на этом свете ничего не должна. Каким бременем, какой вечной милостыней оказалось для нее суконное незабываемое пальтецо! Входя в зрелый возраст и уже позволяя себе всякие финансовые шалости, тратя на летние путешествия и на пиры, охотно утверждая в своем городе европейский крик моды и устраивая для всей семьи русский праздник яств, она временами в легкой панике оглядывалась на себя, двенадцатилетнюю сиротку, но видела не себя, а свое жизнерадостное подобие в облике двенадцатилетней дочери, и словно отбиваясь яростно от прошлого, вела Машу в кондитерский магазин или в пахнущий кожею магазин, а потом, дома, чуть ли не целовала обновку и находила, что у богатой дочери уже дюжина пар туфелек. И почему-то всегда в такие мгновения она испытывала некое раздражение, постоянно несшее одно и то же воспоминание о суконном пальтеце с выпуклыми пуговицами дикого вишневого цвета, пальтеце, похожем на странную девическую шинельку, и годы диктовали ей совершить один и тот же благородный поступок, чтобы этот поступок затмил обидное воспоминание. Особенно сильный приступ великодушия она пережила прошлой осенью во Франции, когда там, в излюбленной всеми поэтами и бездельниками Франции, тратила, тратила две недели туристской жизни и когда на Монпарнасе, позируя гениальному поденщику, небрежно запечатлевшему ее свежие щеки на какой-то холщовой скатерке, она осознала, что вот и распробовала эту жизнь, всюду побывала, а у Натальи Ивановны, благодетельницы давней, так и не побывала со счастливых времен замужества, и теперь первое, после свидания с Парижем, путешествие надо затеять не в чужие страны, а поближе, в Жучицу, где Наталья Ивановна, забытая всеми, будет обогрета той несчастной сироткой, которая выросла давно из суконного пальтеца и добралась до Парижа. Париж она покидала с мыслью о Жучице, смотрела на прочный серый камень аэропорта Орли и думала с раненым сердцем о Наталье Ивановне, как Наталья Ивановна последнее сукно обратила в девический наряд, в шинельку или в пальтецо, и как теперь, если старушка всеми забыта и одна, надо взять ее в свой дом, потесниться, свыкнуться с новой родственницей и даже полюбить ее. Так трогательно думать о встрече через десятилетия, так хочется обнять Наталью Ивановну и дать ей, древней, сухонькой, налюбоваться собою, а затем и рассказать о Париже, и не какие-то избитые наблюдения преподнести ей, а чисто женским глазом подсмотренные картинки: что едят французы, как держатся и во что одеты. И, может быть, придется расхваливать французскую кухню, и Зи готова была продекламировать гастрономическую оду, и теперь она уже себе не созналась бы, откуда такие профессиональные подробности чередования и сочетания яств, откуда эта поэма обеда: потаж фосе тортю и волованчики с мозгами, затем — соте из судака, далее — филе а-ля годар, а на десерт — персики а-ля будалю.

Покидая Париж, думала о Жучице, а вот сейчас, когда ехала в Жучицу, вспоминала Париж и то, с каким вздохом посмотрела из чужой страны на свое прошлое, словно послала привет городку своего сиротского детства — и этот воздушный привет полетел к Наталье Ивановне над Женевским озером, Дунаем, Карпатами, Полесьем. «Возможно, — искала она теперь причину так поздно пробудившегося чувства вины перед Натальей Ивановной, — что-то произошло бы в тот год, если бы не пальтецо, и судьба повернулась бы холодным боком, если бы не пальтецо…»

Но странное совпадение! Стоило ей лишь затеять это путешествие в невеселый далекий год, как в тамбуре вагона возникла знаменитая, одна и та же, мелодия нищеты, наигрываемая на плаксивой губной гармонике, и еще не распахнулась тяжелая, отделанная пластиком и никелем дверь, как Зи узнала комичную, созданную для потехи, а на самом деле душераздирающую мелодию, сочиненную пожизненным бродягой, бывшим детдомовцем Лешей, ставшим странным после того, как во дворе детского дома разорвалась, не причинив никакого вреда, бомба замедленного действия.

— Леша! Леша-придурок! — началась перекличка в вагоне, и люди словно вмиг поглупели оттого, что пожаловал к ним лукавый дурачок, играющий всю жизнь на губной гармонике.

Пожилой дурачок, выглядевший в ношеном джинсовом костюмчике старым пижоном, медленно брел против движения поезда, постреливая маслеными карими глазками направо-налево и даже кланяясь испуганным пассажирам, точно сознавая, что он всем знаком и что быть душой общества — его вечный удел. Разумеется, когда играешь на губной гармошке, то заняты обе руки, и тут никакой речи не может быть о протянутой шапке, и поэтому у Леши-придурка отвороты карманов пиджака всегда были пристегнуты булавкой к подкладке, и если кто-нибудь совершал поспешное движение пальцами над отверстым карманом, странствующий гармонист артистично не замечал ничьих ухищрений, ничьих подачек. И когда Зи приходилось слышать мелодию нищеты в пригородном поезде, когда она смотрела, напрягаясь, как он брел, неся свою песенку и осмысленно и весело косясь по сторонам, ей всегда чудилось, будто этой меланхоличной мелодией кто-го хочет встревожить ее и напомнить о возможной беде, вот так расхаживающей по вагонам, по городам, по свету.

Певец в молодежных джинсах деликатно прервал мелодию на излете и повернулся к хмурому насупившемуся мужчине с распадающейся веером челкой, побитой кристаллами седины:

— Женя Рысковец! Спать-спать по палатам! Помнишь детдом?

И по тому, как этот хмурый мужчина с искрящейся серебром челкой молниеносно мотнул головой, отрицая свою принадлежность к племени сирот, Зи тотчас догадалась, что пожилой дурачок не обманулся, и тоже нахмурилась, впервые опасаясь, как бы Леша не узнал и в ней девочку из детского дома, хотя прежде это ей не грозило, потому что она сама с трудом узнавала себя на фотографии той поры и удивлялась, какой была дикой, тощей, невзрачной, какой-то козочкой в суконном пальтеце.

Казалось, весь вагон тревожно дожидался диалога взрослых сирот, и чем упорнее молчал тот, кого окликнул непосредственный Леша, тем очевиднее становилось, что они оба из одного гнезда, и тогда музыкант осторожно, точно сладкий ломоть, обеими руками поднес ко рту гармошку и чувствительным мотивом распрощался с немотствующим свидетелем своей прежней, разумной жизни.

Зи тоже стыдилась прошлого, бедности и голода, и понимала мужчину с рассыпающейся челкой, едущего наверняка с работы домой, в какой-нибудь крашеный рай на одном из ближайших полустанков, и не пожелавшего предаваться унизительным воспоминаниям в обществе вечного странника, обретшего временную ясность. Что светлого в той поре, если ты никогда и ни разу не слышала, как называют тебя дочкой, доченькой? И коль быть беспощадной в своих откровениях, то разве не для того, чтобы полностью отказаться от грустного детства, едет она в Жучицу, где впалая чешуйчатая драночная кровля с вкраплениями малахитового мха когда-то оберегала ее сны в тесной, переполненной палате?

Словно усыпленные мелодией, бродящей по вагонам, пассажиры безмолвствовали до самой Жучицы, а едва показалось вокзальное здание банальной архитектуры — тотчас ринулись из вагона по вертикальным ступенькам, скорее на перрон, точно это был побег от раздражающих воспоминаний о детстве.

Зи узнавала Жучицу, а Жучица не помнила ее: никто не поклонился ей под уличными кленами, состарившимися с той поры. А так помнились ей считанные магазины, названные жителями Жучицы своеобразно: «Третий», «Двадцать пятый», «У Овецкого»! Эта лавочка «У Овецкого», чье название утверждало навечно фамилию узколикого и всегда грустного ее заведующего, вспомнилась ей потом в Париже, когда она стояла, познавая очередной миг счастья, возле тамошнего русского ресторана «У Максима», самого фешенебельного, по слухам…

Пока ехала сюда, более всего опасалась одного возможного убийственного вопросика: а почему раньше не затевала этого двухчасового путешествия, почему скрывалась столько лет? Наверное, такой прямолинейный и нетактичный вопрос и не вырвется у Натальи Ивановны: всему детдому она раздала в тот год немало одежды, оставшейся от двух дочерей. В самом конце войны ушли они на фронт и не вернулись. Могла ли помнить Наталья Ивановна, кому дарила одежду своих дочерей, если дочери все еще возникали перед ее влажными глазами именно в этой одежде? Но все-таки сядут теперь они, две женщины, и поглядят в глаза друг другу, радуясь тому, что обе живы, и никаким вопросиком не смутит ее старушка, да гостье все равно придется спасаться ложью, объясняя затянувшуюся на десятилетия паузу. И всякая ложь, какой бы тонкой ни была, не оправдает столь долгую паузу, и надо тогда исповедоваться перед старушкой в том, что с годами вина перед нею, тоже как бы осиротевшей и не увидавшей своих дочерей в лучших женских нарядах, становилась все более осознанной. Но ведь и это признание еще не будет полной правдой, и никак не удастся тебе предстать страдающей, одержимой чувством глубокой вины, и старушка многое поймет, глядя на твое спокойное кругленькое лицо с детским носиком, на твой парижский костюм, удачно скрывающий полноту!

Память наша прихотлива, и вот ее каприз: не тот пойменный, приднепровский выгон, бескрайней зеленой пустыней подступавший к дому Натальи Ивановны, словно выскочившему за пределы города, вставал сейчас перед глазами Зи, не та живая, лозняковая изгородь, очертившая геометрической фигурой оазис двора, и не тот густой цветущий букетик сада, словно преподносимый городом всей природе, а почему-то отчетливо являлась пропахшая домашним хлебом кухня, где масляная краска пошла волдырями, этой завязью будущих хрупких лепестков стены, и где на зеленой клеенке нежные салатовые кружочки разводов от стаканов с кипятком. Здесь на кухне, стены которой еще в давнюю пору готовы были украситься абстрактной лепкой времени, и коснется она закостеневшей сухой прохладной руки Натальи Ивановны, сверху уже лаковой от старости.

Да все же ошиблась Зи в своих предположениях и увидела некий подвох времени в том, что Наталья Ивановна не только не состарилась, а предстала удивительной женщиной, способной на такие эксцентрические поступки, которые словно опровергали ее преклонный возраст.

Наталья Ивановна не опиралась на клюку.

Наталье Ивановне вовсе не нужен был посох, которым древние люди ощупывают землю на каждом шагу и точно ищут самый удобный вечный приют.

Наталья Ивановна не влачилась согбенной и немощной старушкой, и лицо ее не напоминало своим цветом желтизну печенья, и взгляд ее не говорил о непременном поражении человека.

Наталья Ивановна была на коне!

Пусть это была старая соловая лошадь, но все же верхом на лошади появилась перед Зи пожилая всадница.

Зи лишь успела сбежать по отвердевшей глинистой дорожке со следами усохших дождевых руслиц, по этой дорожке, веселым зигзагом струящейся в порослях водяного перца и впадающей в знакомый оазис, как тут же со стороны низинного и влажного на вид, темного выгона показалась старая амазонка, ехавшая шагом и опасливо оглянувшаяся по сторонам перед тем, как соскочить с лошади.

И это была Наталья Ивановна, и это она разъезжала верхом на лошади в свои годы.

— Наталья Ивановна! — застигнутая врасплох, испуганная нежданным появлением старушки на лошади, воскликнула Зи так, точно звала на помощь. — Простите, я не сообщила о приезде. Простите, не дала телеграммы…

— Не только не дала телеграммы, но даже и не писала, — прервала Наталья Ивановна, возможно просто ради шутки или на всякий случай, потому что не узнавала ее и смотрела строго, наверняка раздосадованная тем, что застигли, как ни береглась, верхом на кляче.

— Я в самом деле ничего не писала о себе, — пролепетала Зи, стараясь улыбнуться. — Но я ваша, вы меня спасли, Наталья Ивановна, от холода. Когда наш детдом обратился к гражданам Жучицы, чтобы помогли обуть-одеть детей к зиме, вы мне подарили пальтишко.

На сухом лице Натальи Ивановны глаза сощурились и поголубели, выдавая молниеносный рейд мысли в прожитое, в даль прошлых лет, и несколько мгновений стройная старушка отсутствовала в настоящем времени.

— Теперь приехала благодарить? — в задумчивости спросила прокуренным голосом Наталья Ивановна, с трудом возвращаясь из прошлого. — Нет, не припомню. Пальтишко? Но я все время дружила с детдомовцами. Пишут и приезжают. Дети всегда окружают меня. Эту лошадь я собираюсь купить для детей всей нашей окраины. Ее выбраковали в ремонтной конторе. А это значит: лишний хомут в ремонтной конторе. И Ахромеев, конюх конторы, мой сосед, привел эту клячу домой. Теперь торгуемся, у кого будет кляча — у меня или у Ахромеева. Мне надо было убедиться, что на кляче еще и верхом можно проехаться. Что для ребят эта лошадь — целое лето радостей.

Казалось, Наталья Ивановна пустилась в обстоятельные россказни ради того, чтобы можно было ронять не задумываясь повествовательные, бегущие непрерывной цепью фразы и при этом читать все, что мелькнет на лице гостьи, и попытаться составить свое мнение о ней до того мгновения, пока не кончится монолог. И вот, уже наверняка нафантазировав определенный образ женщины, возникшей перед ее оазисом, Наталья Ивановна погладила лошадку по храпу и пропустила сквозь пальцы зашуршавшую гриву, подбрасывая затем на ладони ком серых волос.

— Вот и торгуемся с Ахромеевым, — повторила Наталья Ивановна, посмотрев на подступавший к своему оазису зеленый холм, где широкой пирамидой вставала деревянная крыша.

— В наше время? — восхитилась Зи, взглядом ища кого-нибудь на холме. — Купить лошадь в наше время?

— Нет, какой там аукцион! — запротестовала Наталья Ивановна. — Лошадь выбраковали. Контора ничего на требует. Но мы торгуемся с Ахромеевым!

— Ради чего? Ведь вы соседи, и лошадь то на холме, то на этом просторе…

— Потому и торгуемся, что соседи. Кому-то из людей не угодно, чтоб лошадь на холме жила. Или под холмом. — И Наталья Ивановна пристально посмотрела туда, где начинался кудрявящийся ягодными кустами холм, точно поискала незримую пограничную полосу, отделявшую холм от оазиса.

И в это мгновение показался наверху человек, который словно бы выбрался из-под крыши и принялся спускаться по скрытым в зарослях ступенькам, отчего чудилось, что он пританцовывает в воздухе, равномерно дергаясь и находя незримую опору.

— Ахромеев! — вырвалось у Зи, и она почувствовала, как в душе ее испуг мешается с восторгом.

— Сосед, — согласилась Наталья Ивановна неохотно, тоном обреченного человека и вздохнула так сердечно, что и лошадь, смотревшая на нее глазами цвета раздавленных колокольчиков, тоже обронила долгий вздох.

Слетевший с холма Ахромеев оказался человеком обманчивого возраста и обманчивого, интеллектуального вида, лысеньким говоруном, теряющим буквы при произношении иностранных слов.

— Вы тоже насчет лошади? — приветливо обратился он к Зи. — Так мы с Натальей Ивановной уже давно торгуемся насчет компенсации…

— Она насчет другой благодарности, — возразила Наталья Ивановна. — И откуда приехала — не знаю. Из детства, наверное. Из Жучицы в Жучицу.

— Сначала побывала в Париже, а теперь — к вам, в Жучицу, — подхватила Зи ироническую интонацию, чтоб выглядеть смекалистой и жизнерадостной, чтоб нравиться Наталье Ивановне и ее соседу.

— Бедная! — осуждающе взглянула Наталья Ивановна. — Что же ты там ела?

И тут прилив чудного вдохновения заставил Зи почти пропеть поэму обеда, которая всегда оказывалась новой.

— Французская кухня, знаете… Вот консоме из дичи и пирожки королевские, фаршированные сальниконом, корюшка марешаль с отварными зелеными бобами и фрикасе из цыплят, к которому гарнир из шампиньонов, гляссированный лучок шарлот и крутоны из белого хлеба, нарезанного гребешками. Все это, конечно, сдабривается мадерой с кайенским перцем. А венец пира — тембаль из каштанов.

Господи, да серьезно ли все это? И нужны ли подобные белые стихи, воспевающие изысканную кухню, тому человеку, для кого суконное пальтецо было когда-то высшим даром жизни и осталось с той поры в памяти бесценным знаком великодушия людей?

И Зи поспешно рассмеялась, чтоб заразить своим смехом других и оставить от поэмы обеда впечатление полусерьезного хвастовства роскошной жизнью, но глаза Натальи Ивановны, тревожно переглянувшейся с Ахромеевым, несли осуждение во взгляде.

Видимо, торг удобнее было затевать на холме, на высоте, куда и направились сосед Ахромеев и Наталья Ивановна, поведшая лошадь в поводу и обронившая для Зи, что попасть в ахромеевские ворота, как и во все иные, можно лишь с улицы, а Зи с надеждой поискала взглядом скрытый зарослями тоннельчик, ведущий в гору, и по снисходительному кивку Натальи Ивановны, разрешающей ей порезвиться, проникла в оазис, пересекла его и оказалась у повитого кустами и осененного ветками с мохнатыми ягодами крыжовника спуска, состоящего из долбленных в земле ступеней, покрытых дымчатыми от времени досками. Шаги уходили в землю, едва начала она восхождение, шагов не было слышно, а только шмелиный гуд, шорох стрекозьих крылышек, шелест потревоженных кустов, голос выстреливающей из шиповника птицы, страстный стрекот кузнечиков, и дивная вертикаль, объятая мажорными звуками лета, казалась бесконечной.

А на холме уже наметилась позиция: Наталья Ивановна, все еще державшая лошадь в поводу, и Ахромеев, и миловидный паренек, узким благородным ликом напоминающий Ахромеева, его давний портрет в ином, в нежном возрасте, окружили старую лошадь и словно противостояли хмурой загорелой женщине в летнем ситцевом сарафане, сложившей руки на груди и агрессивно сыпавшей восклицаниями.

— Люди за машинами бьются, а мой! Люди годами за машинами, а мой! — с упоением бросала смуглянка, наверняка испытывая пафос обличительницы. — Это же чудак только убьет здоровье и время на клячу! Это же поить и кормить!

— Жена! — вздыхал Ахромеев, оглядываясь в тоске, точно ища поддержки и находя единственный козырь. — Толику вместо велосипеда. Толик, лошадь или велосипед?

И миловидный Толик, краснея от скороспелой радости, обращал взгляд на лошадь, ненавистную для его матери.

— Наталья Ивановна! — с укором остановила глаза на женщине, на своей соседке, главная крикунья холма, как бы выражая этим самым презрение к мужчинам, возмущающим ее своими странностями. — Хоть бы заломили цену на клячу, хоть бы не по карману было мужу!

Смуглянка была неприятна Зи развязностью, истеричностью, простонародной манерой унижать близкого человека на людях, и Зи, обернувшись, поискала взглядом засекреченное кустами начало спуска, ведущего с зеленого холма в оазис, в яблоневую рощу, и уже не впервые в жизни подумала о том, как нелепо выглядит кричащий человек летом, на празднике трав и деревьев, среди прекрасной спокойной природы, в золотой час полудня, в славную пору экватора года.

— Да, я заламываю самую высокую цену. Лошадь объезжена мной. Эта лошадь — целое лето радостей для ребят. Вся улица пусть пасет лошадь. Все ребята. И Толя, конечно. Вот ведь какая удача: Толе надо спуститься с холма — и он тут же на лошади! И я заламываю цену. Вся пенсия! Конечно, не сейчас, а через десять дней. Десять, что ли, дней осталось? Ровно десять. И все ваши убытки будут возмещены. — Последние слова Наталья Ивановна проговорила вполголоса, словно суть торга сводилась не к этому, а совсем к иному: чтобы люди на холме, занятые службой, делами и обремененные множеством мелких забот, не ожесточались из-за скотины, требующей ухода, не отравляли свою душу раздражением и злобой, а полнились добротой, едва придется им взглянуть с холма в великолепные дали и увидеть на зеленом просторе живое пятнышко — соловую лошадь.

Именно так поняла Зи суховатый монолог Натальи Ивановны, открывающий всем на этом конском торжище некую новую ценность жизни, и миг этот родил ответную благодарность, к которой Зи готовилась еще в Париже: она молниеносно щелкнула серебристым замочком, а затем — золотистым замочком, точно дважды выстрелила, и замшевый кошелек впустил внутрь солнечный пучок, заиграв переливами песочного шелка и обманув диковинным цветком, распустившимся на глазах.

— Зачем же через десять дней? Зачем же не сейчас? Зачем же ждать? — вопрошала она, торопя себя и заглядывая в расцветший кошелек, чтобы удобнее было единственным точным жестом выполнить давно задуманное.

И как хорошо, что хмурая ворчливая женщина, хозяйка холма, стояла рядом и можно было легко найти ее ладонь, как бы накормив эту ладонь со своей руки бумажками, а затем накрыть пальцами и пожать сытый, тугой кулачок крикуньи! Как хорошо, что на холме затеялся торг и что не пришлось упрашивать Наталью Ивановну, лебезя от смущения и вроде глупея от стыда!

И Зи даже напевно вздохнула: в горле отпустило, вкусный воздух лета потек в легкие, родив исходящий блаженством голосок.

— Долги детства? — вдохновенно спросила Наталья Ивановна, глядя вызывающе смелыми глазами, которые вновь поголубели и сделались необыкновенно красивыми оттого, что она, пожалуй, поняла окончательно в это мгновение, ради чего нагрянула к ней сиротка тех времен.

Никогда прежде на Зи не смотрели так странно — влюбленно и грустно, с упреком и одновременно с прошением, и Зи не могла предположить в эту минуту, что много лет спустя, когда Натальи Ивановны уже не станет на свете, этот взгляд будет припоминаться ей, входить в ее душу, нарушая все законы времени и вырываясь из плена прошлого, будет обжигать грудь двумя голубыми огоньками и будить совесть, будет досказывать то, что не удалось донести в первое мгновение, и Зи, чувствуя озноб от памятного взгляда, обладающего таким сильным, вечным, замедленным действием, поймет, что Наталья Ивановна испугалась того ее подвига, завершающего детство как некий стыдный этап жизни, и попросила взглядом не расставаться с нею опять на тридцать лет, не рубить такую непрочную нить, связывающую обеих.

— Что же мы ее обижаем? — ласково воскликнула жена Ахромеева, на глазах превращаясь в приятную, приветливую, с несколько строгим, но привлекательным лицом, стройную и молодо выглядевшую женщину с дивными, изящно оголенными руками в чайном загаре. — Что же мы ее обижаем? И что же я обижаю мужа?

Удивленная метаморфозой, происшедшей с этой женщиной, Зи очарованно смотрела на нее и находила, что она проста и сердечна, незлобива и приятна, наверняка кумир семьи, а все, что она говорила дурным голосом, и как вела себя грубо, и как держалась простой, вульгарной, — все это не ее роль.

И словно начался новый сюжет: лошадь вдруг сама тронулась с места и повела за собой присмиревших людей к падающим с холма и закамуфлированным кудрявой зеленью ступеням, к обрыву, открывающему даль речной поймы — бескрайний зеленый разлив, расшитый островками белого дикого клевера. Минуту или две длилось философское молчание, объединяющее всех несказанной идеей лета, и Зи почудилось нечто библейское в этой картине: старая лошадь, немолодые люди и миловидный мальчик замерли на краю холма, за которым продолжается все то же лето, все та же жизнь природы…

А когда через некоторое время Зи оказалась в оазисе Натальи Ивановны, когда взглянула вверх, на ступени, чем-то напоминающие издали узкий водопад, то увидела, что это небо, окружающее холм, как бы переливает в узкую горловину свою синеву. Все стало прекрасным, куда ни кинь взгляд, едва непонятная ей тяжба кончилась миром.

Зи стояла в густой рощице, средь низко свесившихся ветвей, как будто преподносивших ей плоды, полные сока и расписанные вертикальными мазками спелости, и ждала людей с холма. Почему-то они пришли всей компанией, ведомые лошадью и уже неразлучные соседи.

А потом, когда жители холма побрели на свой холм, а Наталья Ивановна отпустила лошадь бродить по оазису, перегородив гладкой, точно полированной, жердью выход из него, Зи почувствовала, что взгляд, который бросила на нее Наталья Ивановна еще на холме, вдруг начал оказывать на нее свое первое действие. «Боже! — ужаснулась Зи, словно повторно испытав этот взгляд и увидев вновь, уже памятью, как расцветает переливчатым шелком раскрытый на ширину всего зева замшевый кошелек. — Боже, она все поняла. Она поняла, что это как милостыня. Как подаяние в ответ тому, давнему, подаянию. Ведь если… если измерять время космическими единицами, то вчера я приняла подаяние, а нынче сама дала милостыню…»

И началась какая-то странная игра, в которой Наталья Ивановна охотно держалась отчужденной, малознакомой женщиной, и как только Зи пыталась заговорить ласково, как и подобает сиротке, обогретой в давние времена этой женщиной, Наталья Ивановна поспешно поворачивалась, будто искала за своей спиной привычную жизнь, где нету никакой Зи. Казалось, Наталья Ивановна уже предвидела ее скорый отъезд и понимала, что она, Зи, исполнила замысел и томится в ожидании отъезда, ничем не обязанная более, свободная, независимая женщина, и Наталья Ивановна, пожалуй, боялась получить к милостыне еще какой-то довесок в виде необязательных, обманчиво нежных разговоров и лояльных, но не согревающих улыбок. Уличенная в том, ради чего приехала и что совершила так легко, Зи суетилась, заглядывала в глаза Натальи Ивановны, в стыдящиеся смотреть на нее глаза со слегка ороговевшими веками, восклицала без повода, восторгалась видом поймы, яблоневым оазисом, волшебным каскадом спуска с холма и вдруг простодушно и озадаченно спрашивала, как же контора позволила увести лошадь из государственного хозяйства, а Наталья Ивановна, все так же глядя в сторону и вроде смущаясь, отвечала, что лошадь будет числиться в государственном хозяйстве, а жить здесь, под зеленой горой.

— И целое лето мои хлопчики будут пасти ее! — опять повеселела Наталья Ивановна, словно вспомнила, что гостья уедет, а хлопчики всей уличной оравой появятся здесь.

Они и в самом деле вскоре появились, и каждый загорелый чертик совал осторожно лошади в морду протянутую ладонь с рафинадом, будто давал поцеловать ладонь, и с радостным воплем отдергивал, и голоса создавали подобие ликующей птичьей стаи, затем голоса переместились на выгон, в клеверные угодья, и Зи уже из распахнутого окна смотрела, как отдаляется лошадь, окруженная мальчишечьим войском, и думала о том, как проходят годы и вылетаем мы из детства, а Наталья Ивановна все средь детей, средь других детей, которые ровесники нашим детям.

Может быть, эта невысказанная мысль примирила обеих до той поры, пока не распрощаются, и они терпеливо томились положенный приличием день и не допускали в свои разговоры прошлое, и то одна, то другая сигаретка, отложенная Натальей Ивановной на берег фаянсовой пепельницы, продолжала куриться почти неразличимым в зените лета дымком, одевая в устойчивую и все удлиняющуюся трубочку пепла пятящуюся искорку. И обе то выходили в сад, то возвращались, забытая же сигаретка тлела сама по себе, огонек внедрялся в табачную плоть, дым застаивался в комнате, не преодолевая сопротивления стены воздуха за распахнутым окном. А на траве, в саду, возле густой изгороди из лозы, чьи гнутые, потревоженные рукой, отброшенные в сторону побеги с узкими и серебристыми с испода листьями напоминали стайку рыбьей мелюзги, вдруг сыпанувшей прочь, Зи находила пятна костров, дегтярные следы пала и разгадывала: эти родинки с самой весны притягивали сюда уличное войско, волнуемое переменами жизни.

И не обманулась!

Вечером, как только чернильная тьма сузила пойму, вернулись мальчики с трофеями поля — вязаночками сушняка, бревнышками или черными от долгого лежания под водой обломками дерева, оставшимися от весеннего разлива, и вскоре эксцентричные огни пошли кроить тьму алыми ножницами, высвечивая стреноженную лошадь по ту сторону лозняковой изгороди.

Ломающиеся голоса ребят звучали жутковато, словно голоса купальщиков в холодной реке, а ровная интонация Натальи Ивановны успокаивала всех, напоминая, на каком маленьком острове ночи они теперь, и Зи слушала журчание разговора у костра, лежа в комнате с распахнутыми окнами, и думала о Наталье Ивановне, обретающей каждое лето новых друзей и живущей по мудрым законам, которые запрещают уединиться, замкнуться и стать в поздние годы диспетчером собственной утробы.

Стекла, как странные экраны, глядящие в ночь, принимали пляску золотых огней, горелая трава пахла пряным ароматом осенних дымов, ароматом той поры, когда сжигают картофельную ботву, и ложечка в стакане на столе вдруг словно бы накалялась, а недопитый чай играл в темноте янтарем, — словом, текла одна из тех дивных ночей, когда хочется спать и хочется просыпаться, деля ночь на сладкие промежутки, на несколько упоительных ночей и не позволяя жизни так быстро проноситься.

Внезапно на Зи накатило давнишнее, уже однажды испытанное чувство, так памятное с детства, с той ночи, когда она лежала под тонким казенным одеялом, укрывшись поверх еще и суконным пальтецом с твердым воротом, более весомым, чем пола пальтеца, и когда в ней тихонько зазвучала то ли благодарная жизни душа, то ли какое-то будущее время запело в ней так щемяще, первым слогом ее имени, загадочной нотой: «Зи! Зи-зи… Зи!» И вот теперь снова зазвучала, как зуммер, загадочная нота, и даже чувство повторилось, то же самое чувство предвкушения перемен, поэтических событий, прославляемое восторженной нотой души: «Зи!.. Зи-зи… Зи!»

Она подхватилась и села в постели, прислушиваясь. По медицинским книгам, по опыту своему, по жалобам больных, по фразам из уст врачей она знала, что так называемые испытанные ранее ощущения — обман нервной системы, свидетельство ее неблагополучия. Но кто из психологов поручится, что изучил человека, его душу, его мозг? А подсознание? Ведь если какая-то нервная клеточка сохранила давешнее ощущение, не потеряла его в хаосе впечатлений, полученных за десятилетия жизни, то была в том ощущении большая ценность для души, и душа напомнила об этом теперь, когда легче разобраться в нем, и, быть может, соприкоснуться с истиной. Зи, зи-зи, зи… Сигнал давних лет, песенка юной души!

Она сидела спиной к стеклам, оживляемым отблеском костра, спиной к чужому детству, так празднично отмечаемому нестареющей Натальей Ивановной, и точно вновь, как в те незрелые годы, вопрошала несмело, но настойчиво у какого-то главного распорядителя людских судеб, почему же она сирота. Господи, каким злом жизни было ее сиротство! И почему в самое трудное время, когда особенно целительным было бы для нее слово матери, она подрастала в детском доме, где было чем накрыться и что поесть, но где не раз ночами она ощущала, как глаза наполняются едкой влагой? Как не понимала она в те ночи, отчего же не найдутся родители, как хотела их ласковых прикосновений, как искала кого-нибудь, кто заменил бы родных и к кому можно было бы приезжать из медицинского училища, уже не слывя круглой сиротой! Это потом, позже, поступив в медицинское училище, она мечтала о каникулах в кругу людей, ставших ей родными. А в детском доме ее душа точно улетала ночами куда-то в ночные пространства, на былые поля войны, искала и звала — никто в целом мире не откликнулся. И она, греясь под суконным пальтецом, воображала родственные отношения: будто заменила Наталья Ивановна ей мать и скоро заберет в свой дом, лишь убедится, что дочек ждать бесполезно. И эта надежда помогала жить девочке, у которой коса уже превратилась из тощенькой, жалкой в толстую, красивую, точно вылепленную из воска, и стойкая надежда звучала в ней по ночам, суля и другие перемены: «Зи! Зи-зи… Зи!» Но позже, когда сидела уже на скамье медицинского училища, пришло вдруг необычайно трезвое понимание своего сиротства, когда так ясно, что никто тебя не выручит из сиротства и что лишь своя семья, любимый человек и любимые дети спасут от одиночества. И однажды в парке, где всегда процветала любовь, где каждому была дарована высшая благодать — на мгновение или на сто лет вперед, к ней вальяжной походкой подошел самоуверенный малый, явный посланец бога, и признался вроде между прочим: «А я все ищу вас, ищу… Вот вы где!» Через неделю они уехали в областной центр, забыв попрощаться с Натальей Ивановной, их было уже двое — она и он. Она крепко держалась за миниатюрный голубой якорек на ею ладони. Их ждали города: Гомель, Париж, затем опять Жучица. Она крепко держалась за голубой якорек! Судьба словно заранее пометила руку суженого, чтобы он уже не затерялся в мире. Этой рукой он устраивал на стене пресловутый театр теней, до слез потешая дочку. И когда однажды дочка совсем логично спросила у нее, где же ее бабушка, она стала прикидывать: допустим, была бы Натальи Ивановна вместо бабушки, но ведь бабушка она не родная, и настоящей ее любви к чужому дитяти быть не может. Обиднее всего, чтобы еще и дочь страдала сиротством своей матери. Уж лучше жестокая боль или какая-нибудь поэтическая легенда, чем приемная бабушка. Мы не одни, с нами голубой якорек! Но всему свой срок, и как ни держит якорек дома, а приходит срок платить за что-то давнее и мизерное с нынешней точки зрения, и едешь платить, а на самом деле затевать торжественные поминки по прошлому, и настигает тебя странная, давно спетая, спрятанная в архивах души, примитивная, прелестная, потрясающая песенка былой надежды.

Зи, зи-зи, зи…

Теперь, когда дочка уже большая и у нее дюжина пар туфелек, можно было бы соединиться с Натальей Ивановной, позвать в гости, а затем забрать и насовсем. «Как? — тут же спросила у себя Зи, удивленная таким течением мыслей, хотя и к этому готовилась еще прежде. — Как? А лошадь, сад, мальчишки? А эти черные родинки на зеленой траве? А эти костры, эти сборища детей, которые осиротеют без Натальи Ивановны?» И она повалилась навзничь, найдя головой вмятину на подушке, и принялась горячо возражать себе же, доказывая, что среди мальчишек, в привычных заботах, на воздухе, в виду великолепной поймы, Наталья Ивановна проживет дольше, чем в чужой квартире, и признаваясь себе, что жить вместе с Натальей Ивановной — это значит уже навсегда не быть свободной от прошлого. Это значит помнить каждую минуту, встретившись взглядом со старухой, ту девочку, то пальтецо, то тревожное время, тот государственный хлеб. А ведь вся жизнь посвящена преодолению сиротства, и всю жизнь она отбивалась от прошлого и стремилась забыть детские грустные сны под впалой крышей с самородками мха на ней.

Ночь еще длилась, но что такое ночь в июне? Светлый час. И в этот светлый час Зи уже пудрилась, лаская пуховкой щеки, маленький носик и рассматривая в зеркальце хорошо уложенные волосы, точно могли они поседеть за ночь. «Еще поседеешь! — думала она. — Задержишься, повздоришь с Натальей Ивановной… У женщин всегда так. И еще поседеешь!»

Нельзя было отгадать, глядя на аккуратно причесанную Наталью Ивановну, спала ли она или вот так и сидела, разослав мальчишек по домам, на крыльце с накинутой на плечи старой, протершейся до черной кожи каракулевой шубой.

Наталья Ивановна поднялась — шуба осталась стоять, как чучело, полное, набитое внутри.

И если сто лет назад, когда уезжала с посланцем бога, она не простилась с Натальей Ивановной, то теперь они с нею обнялись, и сердце Натальи Ивановны нежно попросилось в ее грудь.

— А муж какой у тебя? — спросила Наталья Ивановна, еще на мгновение задерживая ее.

— Он интеллигентный. Правда, у него татуировка на руке. Якорек! Но душа у него…

И с этими словами, торопливо завершив портрет мужа, она огляделась по сторонам, точно забыла что-то, силясь вспомнить, что же забыла, и понимая с облегчением: да, забыла песенку!

Зи, зи-зи, зи…

А в утреннем поезде, полном небритых рабочих, уже другая песенка встревожила ее.

Сначала Зи ехала, припав щекой к стеклу, за которым чередовались кусты и деревца в нежной зелени, и думала о Наталье Ивановне и Ахромееве, о том, как вчерашний торг уснастил их жизнь приключением, а потом подосадовала на то, что в сумке так и остались дефицитные лекарства: седуксен, тигровая мазь, пчелиный клей. Казалось, поезд останавливался не только на разъездах, где какая-нибудь кирпичная будка была единственным архитектурным шедевром, но и возле каждого извилистого проселка, разделенного рельсами, и надо было терпеть все неудобства, связанные с передвижением в пригородном поезде, все время отодвигаться к стене, хотя уже некуда отодвигаться, и слушать то ли бред, то ли анекдоты, и дышать отвратительным табачным перегаром, и слегка презирать мужчин.

Как вдруг возникла тихая мелодия, исполняемая на губной гармошке, и Зи принялась вертеть головой, выискивая вечного гастролера, проводящего жизнь в поездах, и чувствуя страх. Еще не появился Леша-дурачок, приветствуемый всегда случайной публикой, но песенка приближалась, и Зи с безотчетным испугом ждала появления старого бродяги, словно Леша-дурачок мог нарушить счастливое течение ее жизни, повернуть в худшую сторону или потребовать к ответу за счастливые годы. «Ходит она! — нервно подумала Зи, сама не зная, почему вдруг называла все это — и встречу, и мелодию, и жалкого исполнителя — женским родом. — Так и ходит, так и ходит она! Зачем она ходит за мной?» И лишь мгновением позже Зи сообразила, что не напрасно назвала все это, вроде необъяснимое, женским родом: ведь это прошлое звучало и пело по вагонам, ее далекое прошлое, которое иначе и не назовешь, как судьбой.

И когда пожилой странник, глупо и одновременно лукаво улыбаясь маслеными глазками, проник в вагон и стал приближаться, чаруя прежней мелодией, Зи обреченно замерла. Разве уйдешь от того, что с детства пророчило беду, несчастья и тебе, разве убежишь в какую-то иную, счастливую жизнь, если в первом же поезде тебя могут омрачить путешествующей мелодией? «Так и ходит она, так и ходит! — совсем расстроилась Зи, опасаясь понравиться сейчас Леше-дурачку и глядя на него чуть ли не с мольбой. — Так и ходит она! Да что же это такое?»

Казалось ей, она не сможет равнодушно безмолвствовать, притворство изменит ей, как только Леша-дурачок поднесет поближе свою коронную мелодию, и ожидание позорной для нее минуты пробудило в ней ненависть к неугомонному дурачку, так что даже глаза увлажнились. Господи, так и ходит она, так и ходит!

Может быть, что-то и произошло бы с ней и она выдала бы вздохом или даже стоном, откуда она, из какого плачевного детства, если бы бессменный музыкант пригородных поездов не оборвал мелодию и не разрешил пик напряжения Зи благополучным исходом.

— Женя Рысковец! — с душевным подъемом воскликнул странствующий исполнитель. — Спать-спать по палатам! Помнишь детдом?

И Зи, следуя глазами за восхищенным взглядом Леши-дурачка, обнаружила уже знакомую ей побитую искрами седины рассыпающуюся мужскую челку. Что же это такое, и почему опять такая театральная встреча, и почему она все ходит и ходит по вагонам?..

А Рысковец не стал, как вчера, отрицать принадлежность к племени сирот и даже радушно подвинулся, усаживая брата по несчастью рядом, и называя его по имени, и охотно подхватывая фразу, дополняющую устные мемуары, и даже поднося у губам гармонику. Мелодии, братающей обоих и сейчас, Зи не услышала, потому что оба вдруг стали выдергивать гармонику, стремясь очаровать друг друга волшебной игрой, и Зи с наступающим в сердце покоем догадалась о том, что оба, пожалуй, дружили еще сызмала, когда бродяжничали по станциям и ночевали в укромных, созданных невидимым зодчим войны уголках руин.

Теперь оба то ли дурачились, то ли так непосредственно оживляли детство театром двух актеров, и мажорные восклицания Рысковца говорили ей о том, что Рысковец свободен от прошлого и нисколько не стыдится его и что она сама, как ни бежала всего оскорбительного, нищенского, сиротского, вызывающего жалость, — все-таки не свободна от него. Это она понимала теперь, обретая спокойствие и замышляя незаметно проглотить таблетку седуксена с делящей ее надвое линией и успокаивающей литерой «С» на белом лице таблетки, — теперь, когда она уже не имела никакого отношения к театру двух актеров.

Высшая лига

© Издательство «Советский писатель», «Трава окраин», 1981.

Послушайте! Наши имена еще пять лет назад не сходили с уст начальников контор и рядовых интеллигентов, о нас, выйдя в коридор закурить болгарскую сигарету, шептались мужчины солидного вида, привирая о личной жизни каждого из нас, и поздними вечерами из-за нас дрались на пустых бутылках пьяницы, а мы, ободренные всенародной славой, такие голы забивали, из таких невыгодных положений, без обработки мяча, били в единственно незащищенный уголок ворот, мы на таких скоростях проходили тройную защиту, что нельзя было нас не любить, не считать кумирами, не называть мастерами в самом высшем и благородном значении этого слова.

Кто теперь, когда мы не играем в командах высшей лиги и вообще не играем в футбол, — кто теперь завопит радостно от избытка любви к нам? Мы ушли с футбольных полей, потому что ушла наша первая молодость, и теперь другие кумиры, и о нас постепенно забывают, хотя постоянные знатоки и любители футбола никогда не предадут нас. Они вспоминают о нас иногда, уже не кичась знакомствами с нами, и это все, это обидные остатки прежней славы. Но так было всегда, и привыкать к этому приходится рано, когда еще нету и тридцати.

Чернецов, высокий, черноволосый и смуглый, с едва заметным следом операции на нижней челюсти, думал уже не впервые так о себе, об изменчивой славе, о своих друзьях, тоже забываемых этой оравой, заполняющей стадион в Лужниках. Чернецов нарочито пораньше вышел к служебному автобусу, встал у автобуса так, чтобы никто его не замечал и никто не тыкал в него пальцем, поскольку оскорбительно, когда тебя узнают уже равнодушно. И как только медлительно, переодетые в модные рубашечки и штаны, цепочкой потянулись из служебного входа футболисты, Чернецов не стал, подобно другим, скучившимся за сетчатой оградой, смотреть на победителей и побежденных, а пристально и осуждающе покосился на тех, которые играли в высшей лиге пять, десять лет назад и любили до сих пор показываться на людях, пользовались служебными ложами и ложами для прессы, ревниво ловили каждый звук, если кто-то из любителей футбола называл их имена, и улыбались так безмятежно, как в былые славные времена. Что толку? Чернецов не понимал этих мужчин, живущих иждивенцами давнего успеха.

А дожидался он своего приятеля Галстукова, с которым столько лет делили славу и позор в одной и той же команде и который был теперь начальником футбольной команды, выступавшей в нынешнем сезоне со странной закономерностью: то проигрыш, то победа. Но вот сегодня нарушена закономерность, сегодня победа после победы, победа на чужом поле, и будет приятный разговор с человеком, понимающим тебя и не снисходящим до сочувствия тебе. Галстуков всегда, и в дни поражений, умел с ним оставаться тем, прежним другом по команде, победителем. А теперь Галстуков, увидев его издалека, улыбнулся, показав в улыбке белые, даже, помнится, с синеватым отливом, зубы, улыбнулся лишь ему, своему другу, и помахал лишь ему рукой, вскинув ее над головой, над своим черным руном.

Автобус, мощный экспресс, тронулся с места, разворачиваясь на асфальте Лужников, и Чернецов с Галстуковым, усевшись рядом, обменялись крепким рукопожатием, Чернецов ощутил постоянные затвердения на ладони друга, любившего упражнения со штангой.

— С нами? — кивнул Чернецов на двух мужчин, пристроившихся впереди и то и дело оборачивающихся, таких знакомых по прежним летам славы прилипал среднего возраста.

И Галстуков тонко усмехнулся, наверняка довольный тем, что он, Чернецов, уже догадался обо всем: уж если любят нас, то пренебрегают деликатностью и с гордостью утверждают свое знакомство и дружбу с нами.

Чернецов был пока доволен тем, что потные эти друзья не узнали его и приняли за своего, за прилипалу.

Но как только экспресс остановился у гостиницы «Днепр» возле Киевского вокзала, как только футболисты, веселые от победы, чуть ли не бесшабашные какие-то, разбрелись по номерам, а Галстуков повел Чернецова и двух неотвязных друзей в свой номер, потные друзья, изнемогшие, казалось, от счастья, все же узнали его, Чернецова. Он всегда в такие мгновения заставлял себя думать о своем и не внимать никому, зная, что за восторженными восклицаниями последует неловкая пауза. Так случалось всегда. Вдруг восторгались, каким он был мастером, каким полузащитником мирового класса был, как мощно вел мяч, но вдруг и замолкали, и внезапное их молчание смешило Чернецова: они вдруг вспоминали, что он давно уже, лет пять, не футболист, не кумир, не любимец публики, а кто же он, кто он теперь? В этом и состояла причина, по которой подобные друзья попадали в неловкое положение: они могли любить только знаменитых футболистов, а если футболист уже не футболист, то кто же он и как к нему относиться? Чернецов готов был в такие минуты помочь людям разочароваться в прежнем кумире и дать справку: теперь имярек никто. С вашей точки зрения, каждого из вас разочарует вот такая подробность: Чернецов пропадает гравером в какой-то художественной мастерской. Боже мой, конец света: гравером! А то, что Чернецов отдал футболу молодость и энергию, отдал еще и годы, необходимые для учебы, отдал для вас, крикунов несчастных, акул стадионных, — разве это вас интересует? Или заинтересует вас то, чем он теперь живет, о чем думает, как пытается держаться с достоинством в новой для себя жизни?

Ну, Чернецов в это мгновение, когда двое вдруг воскликнули и вдруг замолчали, отошел от них, еще раз пожал руку Галстукову, взглянул в его глаза:

— Как держишься? Как команда и как держишься?

Может быть, подумал тут же Чернецов, он, он, Галстуков, должен был спросить, как я держусь, как я живу, понемногу забываемый всеми; но, как потом выяснилось, вопрос был очень своевременный, именно тот самый вопрос, который и мучал Галстукова.

— Да, надо бы мне учиться мужеству у тебя, — вполголоса, чтоб не слышали двое опекунов славы, приживалов славы, сказал Галстуков и загадочно посмотрел черными задумчивыми глазами.

— Брось, брось! — тоже вполголоса пробормотал Чернецов, не поняв его загадочного взгляда и досадуя на то, что даже лучший друг ободряет его, когда не нужны ни тусклые, ни красноречивые слова поддержки. Не нужны. Главное, основное уже утвердилось в душе, все стоит на своих местах: ранняя слава и раннее безвестие. К тому же есть упоение в том, что тебя уже не узнают, что учиться тебе поздно и что ты просто гравер. И не важно, разберутся или нет все эти несметные крикуны, болельщики в том, что ты принес в жертву лучшие годы своей жизни ради них, крикунов, фанатиков, тупиц, пустомелей…

— К столу! — воскликнул один из таких необузданных любителей футбола.

Чернецов посмотрел на него, лысоватого, в годах, но со стройной фигурой и даже, если можно так выразиться о мужчине, с узкой талией, а затем перевел взгляд на другого, смуглолицего, маленького, с блистающими круглыми черными глазами, похожего на грека, и мысленно окрестил лысоватого, с болезненным цветом лица Сереньким, а второго оптимиста — Смугленьким.

Серенький и Смугленький уже дружелюбно приглядывались к нему, уже что-то не терпелось им сказать, определенно напомнить о многом легендарном из его, Чернецова, жизни, и Чернецов, заметив, как один из них поиграл ключиком от автомобиля, догадался, что сейчас напомнят они ему, как он мчался на своей автомашине, боясь опоздать на матч, и как попал в аварию, умер, а потом воскрес. Да, он действительно умер на окраине Москвы, в состоянии клинической смерти находился так долго, что должен был, по утверждению врачей, и не выйти из этого состояния угасшей жизни. Но все-таки воскрес и перенес операцию, и осталась на подбородке тонкая линия в виде подковы, и вышел на поле снова, и снова мощным бегом пересекал поле, забивал голы издалека.

Серенький и Смугленький — ничего не поделаешь, надо слушать — очень красочно, перебивая друг друга, поведали как раз эту историю, ставшую легендой, и с любовью уставились на него, уже довольные собой, своею памятью.

Как ни многолики были любители футбола, какою бесконечной чередой ни проходили они перед ним, как глубоко он ни знал этих пустых людей, а все же не мог предугадать, во имя чего вернулись к самой яркой истории Серенький и Смугленький.

Но тотчас же все и прояснилось.

Оба принялись хвастать не то чтобы своими автомобилями, а лихим вождением автомобилей, всякими маленькими авариями, каждая из которых обходилась им в определенные затраты. Они даже щеголяли, казалось, этими затратами: «Ремонту рублей на восемьсот». И при том родственно посматривали на него, Чернецова, побывавшего в нешуточной аварии, и словно бы намекали, что они — тоже из смелого племени. И тут же заводили речь о том, что пора менять автомобили на такие, как у Жебруцкого, у того Жебруцкого, чьим именем живут, дышат, вопят теперь все стадионы страны.

И Чернецову стало ясно, что Серенький и Смугленький из тех людей, которые всегда стремятся быть около знаменитостей. Всегда в высшей лиге!

Очень заинтересовало его, кто же эти люди по профессии, а спрашивать у них не нужно, они сами скоро твердить принялись о своих занятиях, и получалось, судя по их жизненным обязанностям, — вполне приличные люди. Лишь потрясло Чернецова то обстоятельство, что, самозабвенно рассказывая о себе, о своей службе, о своих автомобилях, они в то же время успевали назвать какое-либо широко известное имя, и нельзя было догадаться сразу, кто же они, эти двое: то ли холопы мастеров футбола, то ли холопы артистов кино, то ли холопы бессребреных литераторов. Знатоки жизни, гурманы, весельчаки, пройдохи, ябеды, живые справочники — они на все готовы, лишь бы оказаться приближенными. О господи, а ведь уже в годах, пора бы взяться за чтение книг, а не быть сплетниками, бабами в мужских штанах.

Первое открытие Чернецов уже сделал, отгадав, из какого братства эти запыхавшиеся почтари, а потом он еще нечто в этом же роде узнает о Сереньком и Смугленьком, но пока получалось так, что он ведь с Галстуковым и слова не молвил наедине. И поэтому он кивнул приятелю, чтобы тот вышел с ним в коридор, и оба оказались в узком тоннеле с бесконечной ковровой дорожкой, траченной временем и каблуками, и потом еще не раз они вдвоем выходили в тихий вечерний коридор и роняли душевные слова, пока те, двое, второпях глотали воду и пожирали бутерброды.

— Что ты там о мужестве? — спросил сейчас Чернецов, улавливая нечто новое в облике Галстукова и недоумевая, отчего Галстуков, обычно корректный, позволяет себе несдержанность в жестах, удаль какую-то в компании болтунов. — Да что с командой? Да я же вижу, вижу! Да я же не советовал тебе уезжать из Москвы! Нет, не захотел в клубной команде работать, а туда же, в высшую лигу…

— Из высшей лиги меня… — И Галстуков замахнулся ногой и вроде ударил по мячу, на самом деле показывая, как ногой вышибают не мяч, а человека. — В первую лигу. За то, что команда выступает неровно. Да это же в футболе закономерно! Но самое интересное, что наши компаньоны не знают об этом и все еще лижут наш стол…

— Тоже мне! — вспыхнул Чернецов. — Какое же тебе, так сказать, присутствие духа необходимо? Футбол с тобой! И главное, что я тебе давно хотел сказать: мы там, в высшей лиге, уже навечно. Нас забыли или забывают, но мы в истории высшей лиги прочно стоим.

Но Галстуков уже распахивал дверь номера, Галстукову, понятно же, не занимать мужества, и Чернецов, помедлив, вошел следом за ним и словно бы новыми глазами увидел большую комнату с лакированной деревянной кроватью, с телевизором, слепым и немым, с лакированным же столиком, где от летней духоты уже замаслился на тарелке и даже приподнялся с одного края нарезанный магазинным ножом желтый степной сыр. И эти две преданные морды!

Несколько обиженный на приятеля, Чернецов с легким презрением следил за Сереньким и Смугленьким, как они утираются носовыми платками, как смотрят собачьими глазами, как пытаются поддержать атмосферу веселья и как сами же хохочут, несчастные артисты. Но ведь завтра, узнав новость, которой им пока не дано знать, они даже не вспомнят больше о Галстукове и помчатся дальше, к другим кумирам. И это очень хорошо, думал Чернецов, что они лишь поначалу выразили мне свой восторг, а теперь я для них не существую, они уже и не обращаются ко мне, а только на Галстукова нежно глядят.

Чернецову было все равно. В тридцать лет взявшись за чтение книг и за работу, преданный женой и бесчисленными поклонниками, оказавшись вдруг в маленькой квартирке и без денег, он с большим трудом удержался от того, чтобы не пить каждодневно и не падать, женился на другой, на юной, такой юной, что она еще и на футбол не ходила, когда он уже прощался со славой, и теперь жил нелегко, в раздумьях, постигая смысл всей прожитой, яркой, успешной поначалу жизни и этот перелом на рубеже тридцати лет. Главное — он очень четко сказал себе о своем прошлом и о своем будущем, успокоился и нашел жизнь опять интересной.

Он и теперь подумал обо всем спокойно, да только его спокойствие могло показаться грустным, что ли.

И не зря потому почти взбесился Галстуков. Наверняка потому, как понял позже Чернецов. Потому что Галстуков не мог терпеть заискивания Серенького и Смугленького теперь, когда на его приятеля уже и вовсе не глядели и когда Галстуков уже был наравне с приятелем, ни в какой не в высшей лиге. Так понял Чернецов возмущение, душевный протест Галстукова, но понял не сразу, а несколько позже.

— Ну вы, знатоки и доки! — заорал на компаньонов Галстуков. — Все вы знаете, а новенького, тепленького не знаете! Вот я сижу перед вами, а вы ни хрена новенького обо мне не знаете! А я, — он вдруг приглушил голос, желая словно бы с почтением произнести заветное, — а я…

И тут Серенький и Смугленький тоже встали, так по-братски внимая ошалевшему Галстукову.

— Так знайте, знатоки! Никуда от вас не уйдешь, вы созданы для того, чтобы первыми лакомиться новостью, и вот ловите, ешьте: я больше не начальник команды. Меня из высшей лиги! — И он опять как бы ударил ногой по мячу.

Серенький и Смугленький рассмеялись весело, как ребята, и принялись возражать, махать на него:

— Да что за бред! Да чтоб Галстукова! Да перестань. Галстуков! Команда победила, а ты! Околпачил, дорогой, но хватит, не шути, а то побьем тебя!

Галстуков схватил со стола бутерброд и с яростью влепил его в клейкий от пальцев стол. И тут же, разгневанный, поклялся, что он правду сказал, и еще раз поклялся.

Но Серенький и Смугленький, давясь от безмолвного и, пожалуй, самого искреннего, самого страстного смеха, подхватили со стола и хлеб и сыр, поделили съестное и стали отмахиваться от Галстукова, изнемогая от веселья.

Чем грознее божился Галстуков, тем больше не верили ему Серенький и Смугленький.

Чернецов никогда не видел приятеля таким неуравновешенным. Зато как дорог был ему Галстуков в эти минуты!

Но вот приятель, тоже вдруг усмехнувшись злой усмешкой, вздохнул с негодованием и пошел прочь, в коридор. И там, в коридоре, они и столкнулись — Чернецов и Галстуков.

— Не верят! — в досаде промолвил Галстуков.

— Поверят! — упоенно подхватил Чернецов. — Да только им, прилипалам, никогда не прорваться в высшую лигу. А мы с тобой остаемся в ней. Да-да! — настойчиво вздохнул он, глядя на лицо приятеля и видя на нем уже иную, жалкую усмешку. — О нас забыли — и о нас помнят. Мы уже навечно в ней, в высшей. Мы так рано вошли в легенды. Я много думал о нашей судьбе. Самый высокий взлет — в молодые годы, в лучшие годы! Да ведь каждый человек добивается удачи когда? Потом, в средние лета или в конце жизни. А мы сразу звонко вошли я жизнь! И еще неизвестно, будет ли у них, — он кивнул на дверь, за которой оставались хохотуны, — будет ли у них большая удача. Они возле удачи, возле тех, кого любят и знают все. И нам не надо так изводить самих себя. Мы достигли пика в своем деле, выложились до последнего, а теперь — долгое и медленное снижение. Я ведь очень часто думаю о нас — о себе, о тебе, о других. И вижу, как мы честно отработали за все овации, за эту славу. Знаешь! — воскликнул с новым азартом Чернецов. — Нам всю жизнь будут завидовать. Вот какая бесконечная плата за успех, которого уже нет…

Обо всем, что передумал он сам в те нелегкие дни, когда подавал заявление в граверную мастерскую и когда он так не хотел выходить из квартиры, лежал все дни, курил, пил водку и черный чай, с недоумением посматривая на телефонный аппарат, ранее бесивший его непрестанными звонками, а теперь остепенившийся, замолчавший, — обо всем этом он твердил приятелю выверенными словами. Он верил, что Галстуков не сломается, не ударится в панику или пьянство, и наверняка твердил продуманные тысячу раз слова для того, чтобы доказать, какое трудное время он сам пережил, а все-таки выстоял.

И Галстуков опять усмехнулся, но уже снова по-иному, чуть пренебрежительно, словно давая понять, что он тоже настоящий мужчина и его тоже ничем не сломишь.

Как только они ступили в номер, Чернецов успел заметить по осклабившимся в улыбках лицам жизнелюбов, что двое жизнелюбов все-таки поверили в новость и уже колеблются, не пора ли прочь отсюда, пока не полночь, и не пора ли звонить, выспрашивать, нашептывать, делиться новостью, выпытывать подробности у других сплетников и даже не спать. Пленники однодневных тайн, мастера разговорного жанра!

Они в самом деле стали чистосердечно благодарить за разговор, за компанию, стали прикидываться вежливыми, деликатными, они уже поднимались из-за стола, на прощание выпив минеральной воды.

И тут Чернецов особенно посочувствовал одному из них, Серенькому, попытавшемуся пройтись по комнате и вдруг схватившемуся за поясницу: то ли радикулитная колика, то ли ишиас заставили Серенького чуть ли не захныкать в полусогнутом состоянии. И долго, помнится, даже потом, когда оказались некоторое время спустя на вечернем асфальте улицы, Серенький не мог разогнуться как следует и все переступал, словно раненый или туго перетянутый проволокой по пояснице.

«За чтение пора взяться, прочесть хоть несколько главных книг, пока есть время, — с осуждением подумал Чернецов о нем, — а он туда же, в суету, в эти бесцельные хлопоты да в болтовню…»

Но поскольку двое дружков уже позабыли о нем, то он мог не отводить своего взгляда и презирать их открыто.

Да, никак, они в самом деле собрались поскорее прочь, чтобы тут же звонить, выпытывать, строить предположения? Выпили, закусили, всласть поговорили об автомобилях, нахохотались так, что одному из них спину свело, а теперь дальше, дальше, время не ждет!

И тут пришла Чернецову в голову дерзкая, поначалу самого его насторожившая, а потом понравившаяся ему мысль, и он попросил Серенького задержаться на минуту, выскочил вон, поторопился на другой этаж, вспугнув кого-то, несшего дымящийся чай в подстаканнике, почти ворвался в номер к футболистам и у одного из победителей в белых атласных трусиках выпросил мяч.

— Станьте, жизнелюбы, станьте плотнее! — уже через несколько мгновений упрашивал он улыбавшегося испуганно Смугленького и согбенного Серенького, чтобы они заняли место в распахнутых дверях номера, как в футбольных воротах. — И закройте руками то, что закрывают футболисты. Обещаю пробить так, что ни единый волосок не упадет. Можете не волноваться!

Очень нелегко было, убрав, сдвинув к стене воняющий едою стол, пробить так, чтобы мяч не задел никого из жизнелюбов. Дверь узка, двое едва уместились в ее проеме, блестят испуганные глаза, лица в страдальческой гримасе, и попробуй, попробуй отыскать дыру для мяча! Но если был мастером футбола, если не напрасна былая громкая слава, то вернись в свою высшую лигу!

Все еще трусили, боялись подвоха весельчаки со сведенными в паху руками, и очень хорошо, что один из них, Серенький, полусогнулся, открыв щель для мяча…

Футболист не то чтоб разбежался, но все-таки сделал шаг-другой и пушечным ударом выбил мяч из гостиничного номера.

Мяч еще постукивал об одну, о другую стену коридора, а Чернецов уже сидел в кресле, испытывая то величайшее чувство удачи, которое дано лишь футболисту, забившему единственный победный гол.

Жизнелюбы с воплем ринулись к нему — наверное, целоваться.

Чернецов брезгливо отстранил обоих. Множество легенд преследует известного футболиста и в зените славы, к потом, когда известный футболист уже никто. И все-таки можно продлить жизнь в футболе в любые времена, пускай даже так своеобразно, и никому из сброда поклонников, прилипал, обаятельных шептунов не дано знать, когда футболист забивает свой последний гол, — нет, никому из них не дано это знать и предвидеть, а дано лишь право на последнюю легенду.

Песчинка

© Издательство «Современник», «Двое на перроне», 1973.

Будь проклят тот день, когда он познакомился с этой рыженькой Стасей! Потому что с тех пор, как только он увидел рыженькую усмешливую девчонку, приехавшую в их причерноморский городок, с ним что-то стряслось, он все дни пропадал с аквалангом у скалистого побережья, нырял и нырял под воду, стал худой и плоский, как копченая ставрида. Нельзя, нельзя переутомляться накануне соревнований аквалангистов! А он все пропадал у скал, у побережья, нырял и нырял, вскрывал под водою безнадежные раковины, искал ту самую жемчужину, которую пообещал подарить заезжей девчонке…

Будь благословен тот день, когда он познакомился с этой светленькой, всегда лучащейся улыбкою Стасей! Потому что с тех пор что-то с ним произошло необыкновенное, он стал часами пропадать под водой, он сам удивлялся, откуда берутся силы, и он был уверен, что сил этих у него хватит надолго, он не допустит, чтобы кто-то лучше его прошел подводную дистанцию. Стася еще увидит его триумф! И Стася еще увидит на своей нежной ладошке тусклое зерно жемчужины…

День, солнечный приморский день, уже начинался веселыми кличами курортников, отправлявшихся на пляж. В соседних домах слышны были заискивающие голоса тех, кто приехал и просился на постой, а в доме, где жил Цезарь, собирались в обратную путь-дорогу загоревшая полная женщина и загоревший полный мужчина.

— Вот вы и похудели, — спекшимися губами сказал им Цезарь, хорошо помня, ради чего приехали на кавказский берег двое полных людей, хорошо помня, какими еще более полными были они вначале, когда робко открывали вертевшуюся на оси калитку и спрашивали: «Местечка у вас не найдется?»

— Мы похудели — это верно, но и ты, братец, сдал, — дружелюбно заметил мужчина. — Что для нас спасенье, то для тебя катастрофа.

— Какая катастрофа? — возмутился Цезарь. — Вы пощупайте, — и он выбросил тонкую руку углом, напрягся, чтобы увидели курортники его мускулатуру, и сам же увидел вздувшийся комочек у предплечья.

— Он совсем помешался на подводном плавании, — пожаловалась с веранды мать. — Лучше бы не жить мне в этом городе! Лучше бы мне в вашем Пскове жить!

— И в нашем Пскове есть вода, — осторожно возразил мужчина, опуская на землю дворика до отказа набитый чемодан с матерчатым верхом.

— О боже, и у вас там вода! — вздохнула мать и стала упрашивать Цезаря жалостливым тоном: — Я совсем больная, Цезик. Не мучай меня, поешь, а потом иди на тренировку. Я совсем больная, Цезик…

— А! — отмахнулся он, вспоминая о том, что и Стася уезжает скоро восвояси, куда-то под Минск, и что если он не подарит ей обещанную жемчужину, то окажется пижоном, трепачом, брехуном. — Я опаздываю, мама! Я потом, мама!

И, все еще слыша за спиной материнские зовы, причитания и проклятия, он юркнул в калитку, податливую, укрепленную на оси, поправил съезжавший с узких плеч акваланг и помчался к морю.

Своих ребят, своего лучшего дружка Олега, своего тренера Зураба Шалвовича он увидел на привычном месте, у неприступных для горожан скал, но с радостью, наддавшей ему прыти, с каким-то удивительным толчком радости, пронзавшей его всего, тощего, черного, костлявого, заметил он неподалеку и Стасю, беленькую и в белом купальнике, которая сидела на камне, смотрела в море, а потом и на него, на Цезаря, посмотрела.

И он понял, что она вот так, в стороне, дожидается его, взмахнул ей рукой, уловил ответный жест ее нежной, лишь слегка загорелой кисти.

— Привет, ребята! — с воплем появился он на виду, перед своими ребятами, перед Олегом, перед Зурабом Шалвовичем.

— Привет, привет, — мрачно отвечал Зураб Шалвович, такой же стройный, как мальчик, с мальчишески остриженными смушковыми кудряшками волос и с обязательными для грузина усиками. — Только делай поворот — и дуй домой. Отстраняю от тренировок.

— Да вы что, Зураб Шалвович? — потрясение прошептал Цезарь, бросая незаметный взгляд в сторону сидевшей неподалеку Стаей. — За что, Зураб Шалвович?

— За что, за что! Нарушаешь дисциплину, понимаешь! Соревнования в воскресенье, а ты нарушаешь! Из моря не вылазишь! А потом сдохнешь на соревнованиях! Я запрещаю такое! Мне не нужны такие!

— Вы серьезно, Зураб Шалвович? — обескураженный гневными словами тренера, вполголоса спросил Цезарь и вновь покосился на Стасю.

— Серьезно, совсем серьезно!

И тогда все то, что томило Цезаря все эти жаркие дни, что толкало на бесплодные поиски матового зерна, на бесконечные подводные путешествия, на страдания по причине возможной неудачи и что вконец истощило его, — все это вдруг прорвалось в нем, и он с угрозой бросил тренеру:

— Хорошо, я уйду, Зураб Шалвович. Уйду и больше не приду. И вы останетесь без лучшего аквалангиста. И вам потом отчитываться в комитете физкультуры, Зураб Шалвович.

Еще мгновение назад разгневанный, обладавший властью тренера, Зураб Шалвович словно лишился этой власти, лишился дара пламенной речи после столь дерзких слов.

— Ты с ума сошел, Цезик! — метнулся к нему лучший дружок Олег и стиснул его узкие плечи крупными ладонями. — Возьми свои слова обратно, Цезик.

И тогда Цезарь, видя замешательство своих ребят, своего лучшего дружка Олега, своего тренера, с минуту еще испытывал их терпение, а затем удобнее устроил акваланг, проверил лямки, стал напяливать маску и соскакивать вниз по скалистому уклону. И лишь услышал напоследок сказанное в сердцах Зурабом Шалвовичем:

— Тьфу, Кощей Бессмертный!

В воде ему жилось хорошо, как рыбе, в воде он становился благодушным, как дельфин. И видел он все прекрасно. Видел расплывавшихся, сучивших ногами ребят с параллельными горбиками кислородных баллонов за спиной, из которых время от времени вырывалась жемчужная струйка.

Хотя бы одну, хотя бы махонькую настоящую жемчужинку отыскать ему для Стаси! Потому он и подался поближе к скалам, стал соскабливать одну за другой раковины, тут же вскрывать их кривым ножиком, тут же отбрасывать в сторону приоткрытые створки, еще раз убеждаясь в том, что здешние скалы не сулят даров.

Не сулят даров эти скалы, но если пообещал драгоценный подарок, то разбейся — а слово сдержи! Может быть, и не нужна Стасе жемчужинка, просто обмолвилась она при первой встрече, при знакомстве, а он, опасаясь, что знакомство прекратится, взял и пообещал: «Я тебе найду! Я все тут обыщу, у меня такой акваланг, Стася!»

И вот теперь, когда ребята плывут наперегонки под водой, когда готовится каждый к первенству и мечтает о славе, он, Цезарь, мечтает о подводной находке и более всего боится выглядеть перед Стасей болтуном.

В зеленом сумраке моря долго передвигался он, охотник за жемчугом, передвигался и вспоминал о каких-то давнишних легендарных находках отважных пловцов, о том, что давно, когда еще никто в глаза не видел подводных приспособлений для дыхания, находили здешние люди необыкновенной ценности зерна. И будто бы одним из самых удачливых в городе был старый опустившийся торговец ракушками дядя Жорик, всю жизнь теперь проводивший на базаре. Какие-то мальчишки доставляли ему раковины, а он их подмазывал для блеска подсолнечным маслом, высушивал день-другой и потом раскладывал диковинные штучки на прилавке. А когда-то, говорят, он сам нырял, сам был удачливый добытчик. Но как давно! Когда Цезарь, пошатываясь, вышел из моря и взобрался по скалистым ступенькам наверх, ребята уже собирались уходить, покорные настоянию тренера, и посматривали на него: не пойдет ли и он с ними?

— Нет, я останусь, — сказал он и с кислым видом посмотрел туда, где сидела Стася. Ну что он — опять промолчит о жемчужине, которую никак не найти, а станет рассказывать о плевом этом деле — о заплывах с аквалангом, о подводном спорте?

— Ты сейчас же пойдешь домой, Цезарь, — нерешительно потребовал Зураб Шалвович.

— А! — с раздражением махнул рукою он. — Оставьте, Зураб Шалвович.

И стал перескакивать по камням, направляясь к Стасе, которая глядела на него из-под ладони, улыбалась, жмурилась.

— Цезик! — ударил в спину знакомый басок лучшего друга Олега. — Ты ко мне обязательно зайди. Ты понимаешь меня?

И Цезарь, обернувшись, увидел в глазах лучшего друга сокровенное обещание помощи, вспомнил о том, как делился с Олегом своими неудачными поисками, своею болью последних дней и как сокрушался тогда Олег. Вот теперь Олег смотрел сокровенно и загадочно, Олег обещал помощь, и Цезарь благодарно кивнул головой.

А как только уселся рядом со Стасей, на горячей плите камня, на припеке, как только взглянул в ее улыбчивое лицо, как только увидел ее твердые в улыбке губы, так и подумал с унынием, что не может он преподнести ей обещанного крохотного дара и что скоро она уезжает в Минск, куда-то под Минск.

— А Минск — он как, ничего? — спросил Цезарь и взглянул на нее искательно.

— Ба-альшенный город! — непритворно округляя глаза и становясь серьезной, произнесла она. — Ого, Минск! Ба-альшенный город!

— А я еще нигде не был, — завидуя ей, ее возможности путешествовать, бывать всюду, огорчился он. — Ну, только в Анапе, в Новороссийске, в Туапсе… Так это же все на берегу! А так нигде больше не бывал…

— Я тоже нигде особенно не бывала. Я и в Минске только один раз была.

Цезарь вопросительно посмотрел: уж не корчит ли она дурочку из себя?

— Ей-богу, Цэзар, — простодушно созналась она. — Я теперь только и была первый раз в Минске. Когда надо было лететь сюда. Хотя у меня в Минске родственники. И здесь, и в Минске. Ой, Цэзар, у меня столько родственников в Минске и по мамке, и по татке. Ты приезжай в Минск — будешь своим, Цэзар.

— Я так хочу в Минск! — невольно вырвалось у него, и он тут же проклял эту несдержанность свою, эту порывистость, и даже взглянуть в этот миг постеснялся на Стасю, зная, что она улыбается обворожительной, доброй улыбкой, и не зная, отчего улыбается: то ли понимает его порывистость, то ли просто так, по привычке.

— А ты такой худой, ты больше не плавай, Цэзар, — сердечно попросила она и коснулась нежной ладонью его пылающего тела, его выпирающих, лишь коричневой кожицей обтянутых косточек. — Нужна мне тая жемчужина… Я же знаю, что их тут нема.

И когда она так ласково погладила его, он готов был вскочить тут же и в радости побежать через весь приютившийся у моря город. А еще он сказал себе, весь подрагивая от незнаемой ранее нежности, что обязательно сдержит слово, что разобьется в прах, а сдержит слово. Иначе он последний пижон, трепач, брехун!

Он тут же вспомнил о просьбе Олега, тут же увидел наяву его глаза, обещавшие помощь, и вскочил, взвалил было на плечи акваланг, да вновь опустил на камень:

— Ты посиди, Стася, ладно? А мне по делам. Меня Олег ждет. Но я вернусь!

— Я буду тут весь день, — беспечно отозвалась она. — Еды у меня вон сколько. — И она кивнула с улыбкой на поклажу, прикрытую невесомым, как крылья мотылька, платьем.

По горбатым, извивающимся улицам, мощенным старинными и уже неровными плитами, мимо каменных домиков, мимо опустевших к этому часу тенистых дворов понесся он, худой, голодный, счастливый, все еще словно бы чувствующий на своем теле ожог от ласкового прикосновения Стасиной руки.

Наверное, он и не остановился бы передохнуть, если бы случайно не наткнулся на Зураба Шалвовича, который хмуро и с сожалением скользнул по нему взглядом женственных, больших очей.

Тут уж никуда не увильнуть, и Цезарь прекратил свой бег, пошел рядышком с тренером, помалкивая и лишь глотая воздух открытым ртом. Было бы крайней глупостью идти вот так рядом и помалкивать, Цезарь уже страдал оттого, что произошла у них размолвка, а ведь ничего подобного не случалось прежде, ведь очень любил он тренера, фанатично преданного морю, подводному плаванию, подводной охоте. Как они с Зурабом Шалвовичем пошли однажды плавать наперегонки без аквалангов, без ничего лишнего, как они стремительно плыли!

— Зураб Шалвович, — тихо произнес он, тронутый явившимся воспоминанием, — вы пощупайте. — И он, как давеча перед курортниками, выбросил руку углом, поиграл коричневым мускулом.

Зураб Шалвович потрогал его мускулы крепкими пальцами, потом и сам сложил руку углом с поднятым к голубому небу кулаком, позволил и Цезарю опробовать стальную мощь тренированных мышц и уступчиво сказал:

— Делай, как знаешь. А только — кровь с носа — не опозорься на соревнованиях. Понимаешь?

— Не опозорюсь! — поклялся он и прянул дальше по улочкам, оборачиваясь на бегу, помахивая тренеру ладошкой, пока тот не скрылся в одном из уличных притоков.

А как только вбежал во двор того дома, в котором жил надежный дружок Олег, так сразу сунул голову под струю водопроводного крана, сея брызги в цементированную лохань, чем-то напоминающую колодезный сруб, и крича при этом:

— Олег! Я тут! Я пришел!

— Иду! — откуда-то сверху, с мансарды донесся ответный возглас.

Разговаривать во дворе они не стали, потому что тайное надо держать в строжайшей тайне, и когда побрели но уличным плитам, когда Цезарь на ходу стал утираться маечкой и тут же надевать ее, влажную, измятую, на иссохшее свое тело, Олег ворчливо сказал ему на ухо:

— Будет у Стаси жемчужина. Будет! Дядю Жорика знаешь? У него и купим. О деньгах не беспокойся.

При этих словах Олег даже протянул ему руку для заслуженного рукопожатия, Цезарь машинально пожал руку добродетеля, не совсем понимая, предлагает ли приятель ему спасение или постыдную сделку. Он брел за приятелем, воображение рисовало ему закоренелого базарника дядю Жорика, всегда полусонного от жары, от груза лет, и временами с души Цезаря словно бы спадало бремя, а временами он чувствовал еще большую тяжесть на душе. Такой простой выход из положения, такой маленький обман, и даже не обман, а просто изворотливость… И когда он представлял, как эту, почти зримую, лелеемую мечтой жемчужину он будет преподносить потом Стасе, его всего перевертывало от сознания чего-то кощунственного, неправедного…

Но дружок Олег почти насильно за руку увлекал его на базар, потом мимо торговых лавок, заваленных помидорами, абрикосами, желтыми дисками домашнего сыра, пучками травы для приправы, увлекал мимо хранителей всей этой снеди, спокойно дожидавшихся покупателей и вдруг с невероятным азартом обрушивавших на них красноречие южан.

Господи, неужели этот окаменевший, с лицом цвета старой бронзы, с клювастым носом, в обношенной, несусветно грязной холщовой панамке дядя Жорик был некогда живою легендою города, почти мифическим человеком, непревзойденным пловцом, первым кавалером и удачливым охотником за подводными драгоценностями? Как бессильны его руки, повисшие над жалкими раковинами в плетеной корзине, как стар он, уныл, странен!

— Дядя Жорик! — попытался пробудить Олег то ли дремлющего, то ли грезящего старца.

Дядя Жорик открыл сначала один тусклый, как недозрелая слива, глаз, потом другой глаз.

— Дядя Жорик, вы помните, о чем я просил? — вкрадчиво произнес Олег. — Мне всего одну…

Старик кивнул головой, отчего поля панамы затрепетали, как под ветром, выдвинул из-под ног другую, черную сумку, порылся в ней, побренчал какими-то камешками, которые под его рукой по-голубиному заворковали, и достал металлическую коробочку из-под леденцов, открывшуюся внезапно, сама собою, и явившую в лоне своем горку изъеденных чернью зернышек, похожих на кариесные зубы.

Да разве это жемчуг? Какой истертый, тусклый, гниловатый на вид, фальшивый, безобразный, поддельный, столетний, никудышный!

— Сколько за одну? — неуверенно спросил Олег.

Дядя Жорик показал бурый, напоминающий корнеплод палец.

— Рупь? — обрадовался Олег и тут же сунул дяде Жорику маленькую бумажку.

— Да идем же! — с возмущением потянул его было Цезарь, уже ненавидевший себя за это нелепое согласие идти покупать жемчужину, уже мысленно обличавший себя в предательстве, в обмане, в недостойном. Да ведь он похвастал добыть для Стаси дорогое зернышко со дна морского, добыть по-честному!

И все же на ладони у Олега уже покоилось приобретенное зернышко, видом своим напоминавшее известковую кроху. Хочешь — принимай ее за жемчужину…

— Постой, Олег! — настойчиво и рассерженно обронил Цезарь. — Ты сейчас же выкинешь эту заваль! Или выкинешь, или проглотишь. Чтобы глаза мои не видели этой завали!

— Ты что, Цезик, чокнулся? — все еще любуясь приобретшем, все еще довольный удачной покупкой, ясно взглянул на него приятель. — А Стася? Она же уезжает скоро.

— Ну и пусть! — сказал он, подхватил с ладони приятеля известковое зернышко и тут же отправил себе в рог.

С минуту они враждебно смотрели один на другого, потом Цезарь повелел:

— За мной не ходи, — и пустился прочь с базара.

И когда он бежал к морю и представлял ожидающую его на берегу моря Стасю, то был необычайно доволен своим поступком.

А как только приблизился к морю и к ней, ожидавшей его Стасе, то несколько пожалел о том, что проглотил дешевое зернышко. Теперь опять ожидают его погружения под воду, изнуряющие поиски, поиски!

— А я жду, жду, — встретила она ласковым голосом. — Жду, и не могу есть одна. Садись, Цэзар, ешь. Ты же совсем заморенный.

— Никакой я не заморенный, — зло отвечал он. — Я тренируюсь. Разве не видишь, что я тренируюсь? Я должен победить. Ты еще посмотришь!

— Я все вижу, Цэзар. И ты садись и ешь со мной.

Так они и сидели, глядя в даль моря, на шалящие волны, на белые теплоходики, следующие своим рейсом — в Новороссийск, наверное, или даже дальше, в Сочи, в Батуми.

А когда было покончено с едой, Стася вдруг улыбнулась еще шире, еще пленительнее и всплеснула загорелыми руками.

— Ой, а у меня нешточко есть! — И она ловко поднялась на ноги, опустилась затем на колени, порыскала в капроновой сеточке, извлекла благоуханный платочек, развернула его, как белый цветок, и показала: — Гляди, Цэзар, гляди…

— Песчинка — да? — спросил он, рассматривая прозрачную и микроскопическую, как маковое зернышко, песчинку.

— Ага! — подхватила она. — Ты возьми ее, Цэзар, а там, в воде, любую раковинку раскрой ножичком и сунь песчинку. Из нее потом ба-альшенная жемчужина будет! Я знаю, японцы, а может, итальянцы так делают. И в раковинах нарастают жемчужины. Ты возьми, Цэзар, возьми. А то мне больно глядеть на тебя: ты такой заморенный, а все ныряешь, ныряешь, все шукаешь тую жемчужину…

— А ты знаешь, сколько времени пройдет, пока нарастет жемчужина? — спросил он, очарованный подарком, очарованный появлением песчинки на своей ладони, такой незаметной песчинки, ничтожной песчинки, драгоценной песчинки.

— И будем ждать, — рассудительно согласилась она.

Крепко сжимая в кулаке подарок и понимая, что разом снята с его души тяжесть, что он вознагражден драгоценной песчинкой за все тревоги, поиски, изнурительную жизнь под водой, он снаряжался опять под воду, сбрасывал одежду на горячие камни и бормотал:

— Я сейчас. Я сейчас!

Без опаски спустился он по скалистым коварным уступам, вошел в родное Черное море, сжимая песчинку в кулаке и замышляя пристроить ее в какой-нибудь раковине, а потом еще и поплавать, еще поискать драгоценность в других раковинах. И если даже не удастся ему ничего обнаружить и выйдет он из воды при пустых руках, то надо поклясться себе преподнести Стасе иной какой-нибудь сюрприз. Какой же? Да он выиграет на соревнованиях по подводному ориентиру — и точка! И Стася будет счастлива. И Зураб Шалвович тоже будет счастлив.

«Все будет хорошо, Зураб Шалвович, — мысленно твердил он. — Все будет прекрасно! И не надо сердиться, дорогой Зураб Шалвович…»

Маленькая записная книжка

© Издательство «Советский писатель», «Конный патруль», 1975.

Друзья, не видели маленькую записную книжку? Не попадалась она вам здесь, на строительной площадке, среди глины и сора, или где-нибудь на этажах недостроенного корпуса? Такая маленькая книжка, размером со спичечный коробок, черная, в лаковой обложке, — не видели? И теснятся кабалистические цифры телефонов меж добротных, твердых, толстых створок, — книжечку легко заметить, и не попадалась она вам? На ней тиснута благородная белая церковка с единственным золотым крестом и надписью старинным шрифтом: «Владимир», это сувенирная книжка из города Владимира, — не встречалась такая находка? Грошовая находка, карманное собрание, современная летопись, безымянные фамилии и сплошные шифры для случайного читателя записной книжки и все житейские связи, путы, узы, обязательства для владельца ее, телефонные ключи от всех частных штабов, домашнее вещание на всю Москву, — может, все-таки замечали где-нибудь лаковый портативный томик?

Так или примерно так, полушутя, полусерьезно, обмахиваясь голубой полотняной кепочкой, которую можно сжать в комок и сунуть в карман, и поправляя жесткие, конские, вороные волосы, спрашивал Никипелов у монтажников в брезентовых хламидах, у своих многолетних знакомых, чьи лица казались припудренными или бетонными. И столетние знакомые по стройкам то выжидающе улыбались, туго соображая, отчего так разошелся их мастер-геодезист, а то отвечали без слов, жестом отрицания, и щурились в мужской зависти, определенно подозревая его выпившим.

Но все это потом, во второй половине летнего дня, потому что Никипелов обнаружил пропажу лишь к концу смены.

А сначала он даже и не появлялся среди своих. Сначала электричкою, подземным поездом и автобусом добирался он к южной окраине Москвы — к Теплому Стану. Он сам себе положил: пока бригада заканчивает монтаж корпуса где-нибудь на севере Москвы, в Дегунино, он, Никипелов, первым пробирается на ту стройку, которая станет назавтра своею, и принимает у чужих монтажников нулевой цикл. Чтоб день не угасал зря!

И вот, освеженный сквозняками в утреннем вагоне метро, а затем и в автобусе, Никипелов выбрался на южную землю, где и название местности, и сама сторона света обещали более несносную жару, чем где-либо в иных районах Москвы. Теплый Стан!

Очень любил Никипелов стройку, какую-то свалку панелей, развороченную сухую крошащуюся глину строительной площадки с ее домиком на колесах, называемом прорабкой, с ее подъемным краном, — во всем этом неуюте видел Никипелов своеобразную поэзию. И нравилось ему придирчивым взглядом окидывать фундамент будущего дома в какой-то огромной яме, чувствовать на себе настороженное внимание чужих монтажников, для которых он, Никипелов, хоть и брат, но одновременно и король стройки: монтажников по огромной Москве несметное множество, а таких, как он, геодезистов — всего полтысячи. И славно ему было чувствовать себя избранным среди строителей!

И верно: юг есть юг, в Теплом Стане было уже с утра по-тропически жарко, Никипелов то и дело обмахивался голубой кепчонкой, ощущая, как смуглое, хорошо выбритое лицо разъедает пот, и вновь и вновь приникал к теодолиту, к нивелиру. Теодолитом измерил он углы, цейсовским нивелиром проверил горизонты. Безукоризненны должны быть углы, точны горизонты!

И, обнаружив вдруг крупную неточность, он ахнул и тут же подсказал себе: как хорошо, что всего лишь несколько панелей смонтировано…

— У вас на целых семь сантиметров отклонение, — недружелюбно посмотрел он на маленького, сухонького, с острым носиком бригадира. — Как привязали первую панель неправильно — так и пошло…

— Да как же? — тихо, словно оберегая тайну, спросил востроносый.

— Геодезист, наш брат, напутал. Видно, как сделал разметку, так не появлялся?

— Где же! На другой уже площадке. — И востроносый бригадир, уже не опасаясь говорить громко, пообещал, со вздохом обводя глазами начинающуюся стройку и наверняка подсчитывая потерянное время, потерянные премиальные: — Демонтируем, мастер, исправим. Вот ваш брат! Но и сами… Да что трепаться! Теперь будем точными…

И хотя Никипелов по опыту своему знал, что теперь монтажники добьются идеальной точности, теперь будут даже зря придираться друг к другу, все-таки он полдня протолкался на юге, на жаркой площадке, вычерчивая оси под все ведущие конструкции — наружные, внутренние, под шахту лифта.

А добравшись затем до северной площадки, он и словом не обмолвился, что не принял нулевой цикл в Теплом Стане. Не обмолвился, чтобы не волновать своих. Это его, Никипелова, дело, это ему завтра опять мчаться чуть ли не в деревню, а все-таки на ту же южную московскую землю.

И получалось так, что он, взмокший и загоревший еще красивее на жалящем солнце, притащился сюда, в Дегунино, чтобы потерять свою незаменимую, исписанную арабскими цифрами записную книжку и начать безуспешные поиски, теребить усталых людей, вопрошать у них полушутя, полусерьезно и выглядеть в их глазах чуть ли не подвыпившим.

Но и пропажу он не сразу обнаружил.

А сразу он полюбовался, как монтируют кровлю прямо с машин, и гордость первооткрывателя приятно проснулась в его душе: никакой не монтажник, а геодезист, избранник, в некотором роде повелитель монтажников, Никипелов всегда лез в общее дело, твердил, твердил, помнится, сто раз о преимуществах монтажа кровли прямо с машин. Твердил, твердил, что все это — сплошные выгоды: и кровлю не надо сгружать, и не теряет она вида, не корежится, и наплевать на то, если строительная площадка, вся в рытвинах, в канавах, в колдобинах, неудобна для нежной кровли… Теперь с машин — и в небо!

— Опять выигрываем день! — кивнув именно туда, на последний этаж корпуса, в небо, выжженное московским солнцем, поприветствовал комплиментом тучный, с испорченным военной пулей, красным ухом бригадир Вереницын.

Никипелов с достоинством промолчал. И когда монтажник Гаранин, воспаленно блестя серыми глазами, тоже заметил вслух, какая новенькая, нисколько не измятая кровля мгновенно оказывается над этажами, Никипелов вновь с достоинством промолчал. Он знал себе цену, он был братом строителей, но все равно как бы старшим братом, он знал, когда нужно драть горло, а когда многозначительно молчать. И все же слыша эту, словно никому не адресованную, но все-таки адресованную ему хвалу, он еще больше ценил себя и жизнь, был очень рад тому, что все его знают и любят, и с удовольствием напоминал себе, какой он счастливый, здоровый, тридцатилетний в это лето, и какая свобода быть одиноким, покинутым женщиной, лишенным всех семейных, домашних обязательств… Да разве одинок он в самом грандиозном городе? Все строительное управление знает его, даже в другом тресте знают, недаром ловчили, стараясь перетянуть туда, и множество знакомств у него, полна арабских цифр и сокращенных слов записная книжка, и вообще разве можно быть одиноким в тридцать лет, в молодые годы?

И он крепкой, сухой, коричневой рукой похлопал по кармашку летней рубашки с матерчатыми погонами, надеясь ощутить твердые створки записной книжки.

А книжки там уже не было. И в других карманах тоже.

Он хорошо помнил, что она, украшенная белой церковкой на обложке, была в кармашке час назад, когда он искал болгарские сигареты, была уже здесь, на северной московской земле.

И, значит, потеряна здесь, на засоренной, изъезженной, пыльной земле строительной площадки.

Он кинулся вопрошать, тормошить каждого, то негодуя, то посмеиваясь. Такая маленькая записная книжка, лаковая, размером со спичечный коробок, сувенирная, с владимирской белой церковью на обложке, тяжелая довольно-таки, хоть и маленькая, — не видели?

Потом он даже рассердился на себя: сам человек действия и немногословных фраз, сам он, ценивший в других сообразительность и молниеносность мысли, вдруг надоедает, переспрашивает, нудит. Нет записной книжки? Нет — и нет.

Он даже думать о ней запретил себе тут же, хотя и тотчас стал соображать, как же он вновь соберет в один томик бесчисленные семизначные цифры телефонов, если многие и не помнит.

Ну, перебьемся! Свой-то телефон хоть помнишь, Никипелов? А мамин? И перебьемся! Идет московское лето, потом будет отпускное, сентябрьское, кавказское лето, которое продлит твое московское лето, и жизнь несет полную свободу, и какая печаль в тридцать — в мужской полдень?

А когда настал конец смены и припудренные монтажники стали собираться по домам, бригадир Вереницын, потирая свое комковатое ухо, раздосадованно сказал:

— Эт-ти книжки! Я их сам сколько посеял. А может, если дождя в ночь не будет, завтра найдем?

Никипелов рассмеялся.

И поехал к себе, в Скатертный переулок, в этот старинный московский переулок, отвоевавший считанные метры меж заповедных бульваров, где что ни дом, то бывшая обитель знаменитости.

Правда, еще по дороге к дому, под землей, в несущемся чуть ли не со свистом вагоне метро, он вспомнил опять о пропаже, похлопал рукой по полому карману рубашки и определенно понял, что никакой жизни ему не будет без этой книжки. Номера телефонов он не любил запоминать, чтобы не засорять свою память, и теперь, лишившись записной книжки, был в Москве как чужой, как приезжий, как провинциал. О ком ни вспомнишь, о ком ни подумаешь — все теперь на некоторое время словно исчезли для него из Москвы. И неужели теперь дожидаться по вечерам, по выходным дням, когда кто-нибудь сам объявится и позвонит? Некоторое время он даже колебался: то ли начать поиски нужных телефонов сразу же, купив в любом киоске блокнотик, то ли махнуть рукой на пропажу и добраться до Скатертного, где в коммунальной квартире он, свободный до тоски, совершенно вольный человек, чей-то бывший муж, с упоением возьмется за техническую литературу? В наследственном громоздком книжном шкафу на каких-то медвежьих лапах он хранил немало технической литературы и полагал, что такого, как он, специалиста могут возвеличить лишь прочные профессиональные знания или те знания, которые могут всегда пригодиться для любого инженера. Он берег время, иногда не жалел времени я тратил его с беспечностью будущего долгожителя, но умел и беречь не праздное время и возвышать себя каждодневным чтением. Он знал, что даже среди инженеров немало таких же, как он, предпочитающих только техническую литературу и добирающих культуру по телевизорам и по гостиным.

Итак, он ехал в метро, с удовольствием подставляя лицо подземному сквозняку, и не знал, куда ему ехать, и был в каком-то раздумье, и поражался подобной перемене в себе. Обычно он был скор на решения, подчинялся лихорадочному ритму жизни и не тратил лишних слов. Мужчина должен быть деловым! А теперь же… Да ведь и есть причина: потеряна карманная энциклопедия, знакомые в один момент исчезли! Звонить некому, и не станешь звонить тихой белорусочке Лиде, прежней жене своей, приехавшей в Москву из какого-то местечка, не станешь звонить ей, потому что даже в этом есть риск снова сойтись с Лидой, и не станешь звонить на Серпуховскую знакомой женщине, потому что она, знакомая женщина, Светлана Сергеевна, уехала в отпуск без него, он провожал ее в аэропорту Шереметьево и радовался, что останется один в летней Москве, он уже там, в аэропорту, допускал какое-то непременное новое знакомство, но почему-то не везло на знакомства.

Все еще не знал он, как начнет возобновлять записную книжку и кто ему в этом поможет, не знал, хотя уже вышел из метро на Арбатской площади и звонил матери, на Бережковскую набережную, слышал вечный голос матери, как всегда немного панический, слушал несколько бестолковую речь матери, переспрашивавшей у него, какие там ошметки старой записной книжки надо поискать для него, и досадовал, повторяя ей одно и то же и лишь в этот момент решая, что именно отсюда и начнет: с поисков каких-то разрозненных листков с расплывшимися от частого прикосновения к ним чернильными буквами.

— Жди сегодня! — поспешил он закончить разговор и, вешая трубку, все еще слышал в ней словно бы отлетающий голос.

«Да ведь у Лидки! — тут же подсказал он себе. — У Лидки обязательно какой-нибудь блокнотик мой… Когда я переписывал телефоны в эту, с церковкой, книжку… Хотя — откуда там сохранится?»

И он, даже не успев отогнать пугающую его же самого мысль, уже менял решение и находил обязательным появиться в молодежном строительном клубе, где наверняка полно будет тех, чьи телефоны он потерял. Одет он был сносно, успел в прорабке переодеться в чистые брюки из шелковистой синтетической ткани, и не стыдно появиться среди знакомых.

И по проспекту Калинина, называемому москвичами Новым Арбатом, по этому широкому шляху с его сверкающим стеклом и как бы двустворчатыми зданиями, с его цокотом несметных каблуков по ровным бетонным плитам Никипелов живо, чувствуя свою молодость и легкость в ногах, прошагал до конца, а затем свернул на Садовое кольцо и вскоре оказался на Красной Пресне, у кинотеатра мультипликационных фильмов «Баррикады», напротив зоопарка. Здесь, рядом с горним, высотным зданием на площади Восстания, и разместился молодежный клуб, где запрещалось вино и изгонялись выпивохи, — явно молодежный клуб для стариков.

Приятно появиться в клубе, где многие тебя знают, послоняться меж шахматных столиков, постоять с чашкой черного кипятка у сверкающей никелем кофеварочной машины «Будапешт», потом даже отойти с этой благоуханной чашкой в руках к телевизору, отхлебывать и смотреть на экран, а более всего все-таки замечать, кто же появляется у входа, и отвечать на приветствия, и брать у прежних знакомых телефоны. И почему-то никто из этих знакомых не посмеялся над ним: постой, Никипелов, у тебя же был мой телефон, ты же все равно не позвонишь сто лет! Но это мода — брать и давать телефоны. Словно какой-то современный знак вежливости.

Потом, хлебнув на прощанье бодрящего кофейку и уже на улице вспоминая кого-то с плешинкой и кого-то в защитных коричневых очках, поражаясь тому, как упрямо лезут люди и летом в спертый воздух молодежной берлоги, Никипелов достанет листок, испещренный семизначными цифрами, и возмутится: ну вот, начало положено, будет новый портативный карманный томик, а что из этого? Кто из этих друзей, то ли с плешинкой, то ли в защитных очках, кто из них нужен ему как Ваня или как Саша, а не как бригадир или прораб? И что изменилось? И вот что странно: с кем-то резко поговорил, с кем-то шутливо чокнулся чашкой кофе, с кем-то условился встретиться в ближайший день, назначенный обоими и уже запамятованный им, Никипеловым, а чувство удовлетворенности от душевного общения так и не пробудилось, хотя и побывал, казалось, в самой любезной компании.

Об этом размышлял он, направляясь к Киевскому вокзалу, а затем дальше, на Бережковскую набережную.

Прежде, навещая мать, Никипелов нарочито проезжал троллейбусом дальше и сходил где-то у Окружного моста, чтобы видеть на той стороне реки прекрасную панораму: башни, древние стены, собор и звонницу Новодевичьего монастыря, выпуклую крышу большой спортивной арены в Лужниках, отроги Ленинских гор, зеленые заросли огражденных владений «Мосфильма».

Так он поступил и сейчас. Лимонные маковки соборов создавали впечатление драгоценной грозди, кресты на маковках стояли густо, как кладбищенские. И словно бы оттуда, из райских садов монастыря, выплывал по окружной дороге черный, сплошь из цистерн на платформах, товарный поезд.

У матери бывать необходимо, хотя порою и обременительно. И когда Никипелов, обследовав ящики письменного стола, некогда принадлежавшего школьнику Никипелову, студенту техникума Никипелову, и в самом деле нашел несколько давних своих записей, то с кляксами, то трижды исправленных, — ему стало вроде бы легче, и он охотно сел выпить с матерью коньяку. Разделенный на множество смачных лепестков фабричный торт, и котлеты, и неправдоподобно зеленые огурцы, и опаловый коньяк — все было рассчитано на долгое застолье. А Никипелов опасался, как бы разговоры не затянулись и мать не начала сочувствовать его одиночеству. Он смотрел с улыбкой и одновременно настороженно на темноволосую и сухопарую, как все из их никипеловской породы, и даже несколько мужеподобную мать и ловил тот момент, когда мать опьянеет от своего дореволюционного граненого наперстка и с удовольствием заплачет. Тогда уж знай беги прочь! И чтобы этого не случилось, чтобы мать не ударилась в сочувствие, Никипелов то о работе рассказывал, о стройке, об экспериментальных зданиях, то к окну подходил и в тысячный раз твердил о том, что отсюда все же не та панорама, отсюда Новодевичий монастырь с его лимонными главами несколько в стороне.

Мать тоже подходила к окну, глаза у нее на солнце становились из темно-карих желудевыми, она определенно была рада, что сыну по-прежнему нравился ее дом и вид из дома, а Никипелову в этот момент хотелось любить ее больше, чем он любит ее.

Каким-то образом обманув ожидания матери и наобещав ей много приятного, довольный тем, что так и не удалось матери выпытать о его жизни, он покинул дом, смерчем пронесся по вымершей лестнице и, не узнанный старухой Костычевой в белых шерстяных носках, уже усмиренным шагом пошел на остановку троллейбуса, к парапету. Тело его любило быстроту движений, летом или зимою Никипелов собирался купить велосипед или беговые коньки, да наутро забывал о каждой сладкой мечте. Ах, эта московская жизнь, обещания себе, обещания другим: и непременно позвоню, и встретимся как-нибудь, и передавайте привет, и прочее, и прочее!

В троллейбусе он перебирал старые записи, все те же кабалистические цифры, оставшиеся то на театральной программке, то на пригласительном билете, и радовался, что встреча с матерью прошла легко, без нудных расспросов и нудных советов. А вдобавок эта добыча: старые телефоны! Б-1-62-14, Д-1-89-01, Г-8-60-37. Старые телефоны, еще шестизначные, еще с этой обязательной первой буквой вместо цифры! И многие из них действительно устарели или вовсе ненадобны ему, Никипелову.

«Что же это? — подумал он с досадой, сойдя у Киевского вокзала и пробираясь в толпе приезжих, наверняка молдаванских, цыганок с детьми на руках. — Так и буду собирать по листочку?»

И, как это бывало с ним нередко, он вдруг принял молниеносное решение, от которого могли зависеть успешные поиски и прежней записной книжки. Если вспомнить аккуратность Лиды, бывшей жены, если вспомнить, как она однажды, в былой жизни, подхватила со стола исписанную, потрепанную записную книжку и сунула куда-то в одну из своих многих сумочек, если осмелиться и сразу дать понять интонацией, голосом, что он вовсе без всяких хитростей собирается к ней, такой разумной, сообразительной, но слишком разговорчивой белорусочке, с которой прожил три года, все три года находясь, как ему казалось, под гнетом ее бесконечной болтовни, ее нескончаемых, необязательных, пустопорожних разговоров, и с которой на диво спокойно, красиво, мирно разъехался, поделив двухкомнатную квартиру…

Разговор по телефону имеет свои преимущества. Можешь быть не в настроении, небритый или усталый, можешь взглядом выражать презрение, скуку или равнодушие, а голосу придавать самый желаемый оттенок.

И вот уже Никипелов, ставший на мгновение другим, строгим человеком, услышал как будто радушный, частящий говорок Лиды:

— Приезжай, это ехать до арки, на втором номере троллейбуса, а если от Киевского, то на автобусе, много автобусов идет к нам, а то можно и до «Кутузовской» на метро, а там опять же автобусом, и я не одна, мы с Зойкой, ты ее помнишь, мы ждем!

Н-ну! Никипелов покрутил головой, удивляясь, неужели он спасся в свое время и не слышит денно и нощно тараторящую белорусочку. Но записная книжка была магнитом, и он поехал по Кутузовскому проспекту, посматривая из приоткрытого окна на пеших, взмокших от жары людей, и недоумевая, какая же там арка должна венчать его путешествие, и догадываясь в конце поездки, что это не арка, а Триумфальные ворота с квадригами коней, с отлитыми в чугун древними воинами. Даже повернув на улицу генерала Ермолова, сбегающую вниз от проспекта, Никипелов еще раз, пройдя спиною вперед шаг-другой, посмотрел на победные ворота, на чугунные копыта вздыбленных коней.

Здесь, на улице генерала Ермолова, Никипелов никогда не был и, оказавшись в освещенной закатным солнцем и оттого золотой и душной комнате, попытался одним незаметным взглядом все охватить и приметить следы бедности, неблагополучия. Нисколько! Все было как в лучших квартирах Москвы. А что украшает лучшие квартиры — и без того известно. Словом, всюду полированные плоскости, в основном темного тона.

И цветы! Никипелов с понятной каждому мужчине ревностью покосился на свежий букет и тут же успокоился, определив, что цветы преподнесла женщина женщине и что накапано вокруг букета на полированной плоскости, а пальцы у подружки Зои все еще влажные.

Он развеселился, найдя эту Зою прежнею, некрасивою, с вытянутым вперед лицом, с плоскими щеками и козьими, нагловатыми глазами. Да еще этот нелепый пепельный парик!

А хозяюшка дома, белорусочка Лида, похорошевшая без него, без Никипелова, была, наверное, и раньше хороша? Плотная, с атласистой кожей рук, с тугим лицом и веселыми карими глазами, она должна была и прежде быть приятной. Тем лучше. Значит, друзья считали его счастливцем.

Он сразу определил по этим влажным пальцам Зои и по частому дыханию ее, что в тот момент, когда он звонил сюда, Зои здесь еще не было, она даже и не собиралась к подруге, пожалуй. И он лишь не догадывался пока, зачем понадобилась Лиде свидетельница. А! Начнешь идти лабиринтами женской души — все равно заплутаешь, и лучше сразу к делу: подайте сюда, если сохранился, портативный телефонный справочник.

— Ну! — сказал он, самого себя передразнивая, едва оказалась у него в руках захватанная коричневая книжка. — Не видали записную книжку? Такая старая, потертая, сохраненная первой женушкой, — не видали?

И листал ее, точно колоду карт, и узнавал шестизначные цифры, к которым теперь надо прибавлять цифру «два» вначале, и скидывал волнение дня, и радовался. Хотя еще там, на строительной площадке, обнаружив пропажу, надеялся лишь на этот, чужой уже для него дом, зная, как хранят женщины всю жизнь старые фотографии, письма.

И Лиду он узнавал! То ли и в самом деле была она легкой, неглубокой натурой, то ли умела забывать женские несчастья и радоваться случаю, соединившему их, но выглядела она чуть ли не резвящейся: так и блистала чистыми зубками, так и продолжала бесконечные свои разговоры, начатые, помнится, много лет назад, так и носилась из комнаты на кухню, туда-сюда.

Ее подруга держалась отчужденно до тех пор, пока не выходила из комнаты Лида, а как только та выходила, то преображалась и смотрела на него едва ли не с обожанием. Все это Никипелов видел и хорошо понимал, что к чему.

А уж чай затевался! Или кофе? Или более серьезная выпивка?

Никипелов не очень приглядывался к тому, что появлялось на журнальном столике хлебосолки, и, раздражаясь от непрерывного говорка Лиды, исчезавшей словно для того, чтобы сказать что-нибудь уже из кухни, посматривал на стену молча, с назревающей скукой.

Зоя же наверняка по-своему истолковала его молчание и вдруг подхватилась и стала прощаться, обещая Лиде позвонить завтра же, а Никипелов принялся удерживать и возражать, Лида тоже с веселым протестом поворотила подругу к столу, но та удивительно ловко вывернулась и, показав обоим язык, скрылась за дверью, щелкнувшей английским замком.

— Замуж никак ее не выдам, — тоже по-своему поняла Лида подругу и вроде пожаловалась ему, Никипелову. Во всяком случае, вид у нее был сокрушенный.

Никипелов улыбнулся. И получаса не пробыл он в чужом для него доме, а уже такие страсти. Он позвонил, она позвонила, подружка примчалась, книжка нашлась, сердца у одной, у второй заколотились, стол молниеносно накрыли, подружка исчезла, он и она остались, как прежде, вдвоем, — какая романтическая история!

А дальше?

И тогда, продолжая улыбаться, он привлек и привычно обнял Лиду, выбирая, куда бы поцеловать сначала, но вдруг ощутил невероятную силу в Лидиных руках, которыми она оборонялась и отталкивала его. Да и смотрела она строго и осуждающе.

Ему понравилось в ней это, хотя и не совсем понимал он сейчас Лиду, но и не хотел именно сейчас задумываться и петлять лабиринтами всегда сложной женской души.

Ну, всё. Шуткам конец. Быстро распрощаться, стремительно уйти, пообещав звонить, непременно звонить, а втайне надеясь на то, что Лида, озадаченная потом ею молчанием, все же не посмеет позвонить первая.

Летние сумерки в Москве очаровательны. Асфальт, здания, воздух, насыщенный бензином, — все становится сизым и некоторое время так и пребывает, пока не вспыхнут бесчисленные фонари на улицах.

И хотя светильники еще не вспыхнули, но по фронтону здания напротив гостиницы «Украина», мимо которого он проезжал, уже бежали созданные из лампочек, из суетящихся точек буквы световой газеты. Реклама, объявления, приглашения, напоминания, телефоны…

Тут Никипелов похлопал по карману рубашки, проверяя, на месте ли собрание телефонов, и вспомнил о тараторящей, сумасшедшей Лиде с нежностью. Годы идут, разочарования прибавляются, а женщины хранят старые фотографии, письма, книжки даже записные. Вот и нашелся старый томик, искать на стройке не надо, по друзьям ходить, собирать телефоны тоже не надо, и жизнь пойдет по изведанному кругу: работа на окраинах Москвы, перемещения с севера на юг и в других направлениях, прицел цейсовским нивелиром, заботы об авторитете, встречи в молодежном клубе, где не дают повеселиться, выпить, знакомства с женщинами, кабинетное затворничество.

Правда, теперь, когда книжка с телефонами нашлась и приятным грузом оттягивала карман рубашки, он вдруг понял, что книжка, ради которой немало порыскал, поволновался он за день, ничего не изменит хотя бы на сегодняшний вечер: войдешь энергичным шагом в коммунальную квартиру в Скатертном переулке, поздороваешься деловито с какой-то ходячей тенью, дав понять этой тени, насколько интересна и насыщена твоя жизнь, запрешься и, попивая чай ли, кофе, станешь черпать из определенных книг техническую информацию, только полезные знания.

И тогда он сказал себе: хвала одиночеству! Хвала тому уединению, которое не проходит даром, а в чтении книг, в учебе, в познании того, что завтра возвысит тебя в глазах рабочей братвы.

Но и успокоенный на этот счет, он продолжал испытывать странное чувство, будто с потерей красивой книжки что-то и в самом деле пропало, будто не возмещена потеря, напрасны волнения дня и едва ли не все его связи вдруг рухнули в бездну.

Ты помнишь Галю Ломжину?

© Издательство «Современник», «Двое на перроне», 1973.

1

Мы теперь не спешим, как в прежние годы, мы надеваем штаны поплоше и куртки, связываем восково-желтые удочки тесьмой, гремим жестяным, сверкающим ведром, глядим в окно и курим. А там, за окном, сеется мелкий дождь, и мы все же решаем идти, но не очень спешим, и совсем не потому медлим, что пережидаем дождь, а потому, что нам нравится жить в этом доме, где мы жили с Борисом когда-то и где теперь проводим свой отпуск с женами, которые приехали сюда впервые и не понимают нашей привязанности к старому дому на берегу, к Днепру, к ветлам за окном, росшим с нами в пору нашей юности.

— Господи, какая там рыба в дождь? — спрашивает моя жена, и Борис мило улыбается моей жене.

— Не спорь, бывают и среди рыб чокнутые рыбы, — говорит Борисова жена, и я мило улыбаюсь Борисовой жене.

Жены не понимают своих мужей, так было всегда, и мы с приятелем выходим, шурша прозрачными хлорвиниловыми плащами. Связка удочек, которую держу в руке, указывает в небо, и я гляжу в небо из-под полей соломенной шляпы, пахнущей чердаком, и вижу серый дождь, и знаю, что этот дождь может не кончиться во весь день и что непродолжительны лишь солнечные, цыганские дожди, когда стремительно сыплется что-то и светится, как будто падают бесчисленные спички.

Борис идет впереди, спина его точно в стеклянном футляре, потому что хлорвиниловый плащ не прилегает к спине и словно движется отдельно.

Когда мы выходим на влажно зеленеющий луг и надо повернуть направо и пойти меж лозовых плетней к реке, Борис поворачивает налево, этою дорогою тоже выйдем к реке, хотя выйдем выше по течению и дадим крюка, и я сначала думаю, что приятель хочет брести под невесомым, дробным дождем, что его радует, как и меня, дом в виду реки и дождик, сыплющийся на дом, на Днепр и на нас и что приехали мы в отпуск с женами сюда, где все напоминает давнее, но все же для верности спрашиваю:

— Куда мы идем?

— Мы идем на Ведричь, это малый приток Днепра, там растут великие дубы, — отвечает мой приятель не оборачиваясь, как будто говорит кому-то идущему впереди нас, а впереди нас идут разве что два невидимых подростка… да, два невидимых подростка, похожих на меня и на Бориса, если вообразить их шагающими этой знакомой дорогой.

Там растут великие дубы, в грубых ладонях листвы нежатся молоденькие желуди, там протекает тихо — словно и нет ее на свете — речка Ведричь, — все это я знаю давно. И как только Борис напоминает про Ведричь, я почти наяву вижу тех, двоих, лохматых, которых и сейчас можно представить на дороге с удочками и жестяным ведром, потому что это я и Борис, оставшиеся в своей юности и живущие себе там, и вслед за этим я вижу наших сверстников и как однажды мы шли с девчонками — кучка мальчишек и кучка девчонок — под великие дубы над тихой, слабо струящейся речкой, и Галя Ломжина шла, в которую мы с Борисом были влюблены так, что уж никого не могли полюбить более сильно и верно. И, застигнутый ярким воспоминанием, — ведь вот дорога та же, и речка будет та же, и луг, лишь мы другие, — догоняю Бориса и говорю, не то радуясь, не то винясь:

— Послушай, а ты помнишь Галю Ломжину?

Он оборачивается с неискренней, жалкой улыбкой, точно стесняется улыбнуться, смотрит куда-то на мою щеку:

— Вот сказал, что пойдем на Ведричь, — и вспомнил. Как же, помню, помню. В каком году это было? Когда мы шли туда по лугу, я тебе завидовал и хотел на виду у всех вызвать тебя на спор и доказать, что ты меньше меня знаешь по физике. А когда я увидел, что нам обоим с тобой не повезло и что Галя заглядывается на длинного Володьку из восьмого «А», я полюбил тебя еще преданней, знаешь.

Лицо его вновь обретает свои красивые, мужественные, немного жестковатые черты, он пытливо смотрит на меня и хочет еще припомнить что-то о Гале Ломжиной, о себе и обо мне, но его как бы торопит один из тех невидимых подростков, столько лет поджидавших нас на знакомой и полузабытой тропе, и Борис, поворачиваясь, свежо захватывает взглядом бесконечный луг, отмеченную кустами и скрытую реку и снова луг за Днепром. Я тоже по-новому обвожу глазами луг, реку и снова луг — зеленый мир, казавшийся в юности тесным, а теперь такой большой, — и, попадая в Борисовы следы, уже не могу не вспоминать о Гале Ломжиной и что там было дальше, уже не могу не думать о ней, о том, как я жил все студенческие годы, не думая о своей первой любви, потому что влюблялся в других девушек, потому что были у меня конспекты, библиотека, общежитие, и некогда было вспоминать. Только на мгновение я чувствую себя смущенно и покоробленно, как всегда бывает, если вспоминаешь о несчастливой любви, но уже в следующее мгновение становится мне радостно и тепло, и я не пытаюсь забыть Галю Ломжину, себя и Бориса тех далеких лет: ведь все хорошо у нас с Борисом, и все в этом городе — старый дом на берегу, ветлы под окном дома и ветлы здесь, на лугу, — напоминает о том, как мы с Борисом выросли, как немало повидали на свете, и что самое большое будет еще впереди. Да, все хорошо у нас с приятелем, мы женаты, мы заняты своим делом, а теперь вот приехали в отпуск.

Смотрю Борису в спину, как он красиво, ровно идет, как блестит его плащ, и мой приятель, точно ощутив мой взгляд, оглядывается и отводит лицо в сторону, чтоб я не уколол его удочками, но без слова продолжает идти. Я знаю, что он сейчас видит Галю Ломжину с такой же близостью, с какой вижу я, только не знаю, как он представляет Галю, а вот я представляю ее в открытом летнем платьице с обнаженными, розовыми, опаленными первым загаром руками, черноглазую, всю собранную внутренне, с жадным любопытством до людей и до жизни, с этой милой ее привычкой — подносить ко рту и покусывать травинку, или хвостик кленового листа, или корешок билета в кино. Да, я любил Галю — как я любил ее, сильнее, чем Борис, сильнее, чем кто-либо, — и это неправда, что я в студенческие годы ни разу не вспоминал о ней, я вспоминал, но как-то бесстрастно, потому что ждали меня конспекты, библиотека и общежитие. И лишь теперь, на луговой тропе, вижу Галю Ломжину, какой видел десять или одиннадцать лет назад, вижу с болью, с чувством утраты и со счастливой благодарностью за то, что была она в мои юношеские годы. И не надо мне знать, удалась ли ее семейная жизнь с Володькой из восьмого «А», который служит где-то на юге, в степном гарнизоне, не надо мне знать, как она выглядит теперь.

Мы все идем, луг отодвигается в сторону, мы переходим пески, заросшие лозою, влажный слой песка расползается под ногами, и свежо проглядывает сухой, веселый песочек, потом переходим шоссе, шаркаем по булыжнику, похожему на ржавое железо, и попадаем в рощу.

И когда оказываемся в дубовой роще на берегу речки, заросшей по берегам кустами, мне кажется, что это и есть то самое место, где мы когда-то сидели с Борисом, влюбленные и несчастные.

— Гляди, тут кто-то есть! — спохватывается Борис, и мы кидаемся к шалашу из еловых и дубовых веток, подходим, заглядываем. Никого здесь нет, не пахнет хлебом или рыбой, лишь клочья синих, засаленных газет повсюду в заброшенном, опустевшем шалаше.

Борис хлопочет, разбирая рыбацкое снаряжение, зовет меня ловить рыбу, и я иду, хоть не умею ловить рыбу, а Борис умеет, и мы выбираем голый травянистый бережок, закидываем удочки в воду, проросшую иглами дождя. Потом я покидаю Бориса, ступаю под эти великие дубы, и во мне сами собою возникают и складываются зовущие, настойчиво вопрошающие слова: «Ты помнишь Галю Ломжину? Ты помнишь эту дубовую рощу? Ты помнишь медленную речку Ведричь? Скажи, ты все-таки помнишь?..»

Я долго хожу, туфли мои блестят, как нагуталиненные, я хожу, обманываю себя, что узнаю деревья и землю, а может, и не обманываю. И чем дольше я хожу, тем больше мне уже думается про нашу с Борисом дружбу, как мы жили в старом доме на берегу Днепра — только в разных семьях, в разных квартирах, как мы поступили в разные институты, но виделись часто, потому что в одном городе жили, и как вдруг начали отдаляться один от другого, потому что появились у нас любимые, единственные и на всю жизнь, а как только каждый из нас женился, мы снова разыскали друг друга в большом городе, и теперь пусть теряются жены в догадках, зачем нас несет куда-то в дождь.

Когда возвращаюсь к Ведричи, Борис произносит:

— Не везет нам сегодня. Рыба не клюет. Может, вернемся?

Я не отвечаю, а он смотрит в воду, проросшую дождем, и хорошо мне знать, о ком он думает сейчас.

2

— Не везет нам сегодня, — говорит мой приятель и потом, когда перестает дождь, а рыба все равно не ловится, да и не шли мы на рыбу, хотя взяли удочки и жестяное ведро, а просто нравится нам ходить, узнавать давнее и что-то постигать.

И перебрасываться неторопливыми словами нравится, как будто мы говорим ночью, когда слова доходят полные, не скомканные и когда можно не спешить с ответом, а еще раз прислушаться к ним, не раздробившимся, не перешедшим в эхо, не просыпанным среди шума и мишуры большой улицы.

Мы вдруг решаем заночевать в шалаше, и тут на меня что-то находит. Я слышу звучное падение капель с лозы в Ведричь, с лозы в Ведричь, а кажется мне, что это капает из рукомойника в старом доме на берегу и что уже ночь, но жены не спят и, не зажигая света, слоняются из комнаты в комнату, перешептываются, молчат, вздыхают, вспоминают прежние обиды и любят нас еще сильнее, еще жальче — ну что они поделают, если мы с Борисом такие!

— Давай плавать! — поднимается Борис, выдергивает с чмоком леску из воды, идет к шалашу и раздевается в одну минуту, я едва успеваю раздеться за ним, и он первый прыгает с берега в воду, смешно подогнув ноги, точно сидит на чем-то воздушном, и там, где он проваливается в омут, вырастает бутылочно-прозрачный куст, — среди его стеклянных струй торчат руки Бориса.

Нам уже тесна эта речка, мы плаваем, задевая друг друга ногами. Вода склеивает ресницы, очень теплая вода в этой речке, и дно удивительное в этой речке, кажется, что ступаешь к берегу по чему-то пуховому. Вскоре мы вылезаем на траву, совсем голые бежим к шалашу, полусогнувшись и заслоняясь руками, точно стыдимся деревьев, кустов, речки, а когда через некоторое время уже сидим в шалаше одетые, с налипшей к телу одеждой, с подсыхающими, пахнущими сеном волосами и, смеясь, жуем булку, на меня опять накатывает радость, что было когда-то и это купание в речке после дождя, и ожидание ночлега в шалаше, и хотелось закурить, и я опять слышу зовущие, невольно складывающиеся слова: «Ты помнишь? Помнишь? Помнишь?» И что бы там ни вспоминалось теперь — все кружится вокруг Гали Ломжиной, хоть не везло мне в моей первой любви.

Наверное, у каждого бывает несчастливая любовь, была она и у меня, но вот я нахожу в ней светлые дни, перебираю их и открываю тот особенный день лета, когда мы с Галей сели в поезд и поехали на разъезд, где работала ее тетка стрелочницей. Мы стояли все время у окна, смотрели, как шарахаются в сторону сосны, и говорили обо всем, но больше всего о школе, о наших ровесниках и об учителях, какая это все же грустная профессия — учитель: глядеть каждый год, как разлетаются ученики, а самому оставаться на месте… Мы говорили обо всем и тут же забывали, о чем говорили, а вот теперь мне вспоминаются все подробности, и та будка вспоминается, где жила стрелочница, которая выходила к поездам с желтым, бархатным от пыли флажком, а мы слушали легкое сотрясение земли, потом выбегали на грохот, шипение и свист проносящегося состава. Становилось нам тревожно, и мы шли босиком по горячим лиловым рельсам, у меня не получалось, а Галя могла идти бесконечно, совсем не балансируя, и я глядел на ее розовые узкие пятки и шагал по липким шпалам. А в будке, куда мы возвращались, держа в руках свою обувь, было светло, как в стакане, и лежал на подоконнике томик Пушкина в бронзовом переплете, мы читали Пушкина совсем не так, как в школе, потому что читали вдвоем в просвечивающейся будке, из которой видны были лес и железнодорожные пути в оба конца, читали совсем незнакомого Пушкина и заглядывали на последние страницы, в алфавитный перечень фамилий, и Галя говорила, пронзительно глядя за окно: «Скажи, кто их помнит, красавиц, блиставших на балах, которым Пушкин посвятил стихи и которые прожили по восемьдесят лет? А Пушкин вечен». «Да, как странно, — говорила Галя еще, — он посвятил Собаньской самые робкие и трепетные строчки: «Что в имени тебе моем? Оно умрет, как шум печальный»… «Оно умрет! Оно умрет!» — повторяла Галя и горько, и радостно, и мы знали, как ошибался курчавый гений, потому и было нам горько и радостно. Возвращались мы с разъезда в красивом, отделанном пластиком вагоне дальнего следования, где не открывались окна, но все равно мы стояли у окна, и Галя, поднося ко рту лесную гвоздику цветком вниз, уже как бы возражала себе: «Нет, Пушкин прав, любовь тоже вечна. Иначе что же вечно? Любовь должна быть вечна». И не знал я тогда, что больше у меня не будет таких прекрасных дней — другие будут, а такого дня никогда не будет — и что напрасно я принял дружбу за любовь и что Галя станет как-то особенно, возвышенно засматриваться на Володьку из восьмого «А», а я буду ощущать это ревниво, больно, беспомощно, — ничего не знал я тогда, возвращаясь с разъезда.

А теперь я знаю все, и мне нисколько не тягостно, и думаю и слушаю глухой, принимаемый влажной землею внутрь стук копыт и фырканье лошади: наверное, ходит за кустами на том берегу Ведричи спутанная лошадь какой-нибудь гнедой масти, ставшая после дождя темно-гнедой.

— О чем ты думаешь? — спрашивает мой приятель. — Я давно заметил и не мешаю. Но все-таки?

— О жизни, — говорю я, высовывая голову из шалаша и по слуху пытаясь убедиться, ходит ли лошадь. — О жизни, Борис.

— Да, это верно, — соглашается чему-то своему Борис. — Как бы печально ни кончались наши дни, надо о ней, о жизни, думать. Вот о речке, о шалаше, о рыбе, которую не поймали, о Гале Ломжиной, которую забыли и вдруг вспомнили, и вообще о счастье.

А Борису совсем не везло в юности, он никогда не отправлялся на разъезд, хоть он тоже был безнадежно влюблен в Галю Ломжину, но не в этом дело, сейчас надо слушать бродящую на той стороне лошадь, которая опять вызвала из земли неясный ропот своими копытами и фыркнула, а потом еще свежее, сочнее фыркнула.

— Послушай, ведь это лошадь! — громко произношу я, и мы оба вылезаем из шалаша и смотрим через речку туда, где кусты и некошеные, заплетающиеся в хвосте лошади травы, если лошадь ходит на том берегу.

Мы слушаем, и я боюсь, что это может оказаться не лошадь.

— Это лошадь, Борис!

— Да, это лошадь! — удивляется мой приятель.

Может, их целый табун здесь, а слышно пока одну, а может, ее одну спутали и пустили пастись в пойме тихой речки, где нет никого в пасмурный день, где нет даже меня и Бориса, лишь невидимые подростки, чем-то отдаленно похожие на нас.

— Это лошадь! — убежденнее говорит Борис и глядит на меня добрыми, что-то открывшими, что-то нашедшими глазами, и если нам обоим не кажется стук копыт и фырканье, значит, она действительно ходит в жемчужно поблескивающих травах, достающих ей до живота, — гнедая лошадь, ставшая после дождя темно-гнедой.

3

Ночью я просыпаюсь, усаживаюсь одетый, в чем лег, и совсем не сонный, всматриваюсь из шалаша во тьму, а небо беззвездно и сгущенной тьмой приближено к земле. Как темно и как тихо, словно нет никого на свете! Но вот я различаю стук копыт где-то недалеко, хоть и на том берегу, во мне вдруг снова пробуждается прошлое, ничем не радостное в те далекие годы и отчего-то радостное теперь, и когда снова начинает во мне звучать и щемить: «Ты помнишь?..» — я стараюсь вызвать в памяти тот ночлег, когда мальчишки и девчонки на берегу тихой речки, под великими дубами, срубили три или четыре шалаша. Помнится, тогда я не спал, потрясенный сознанием того, что никогда не смотрела на меня Галя Ломжина так влюбленно и так чутко, как смотрела на Володьку из восьмого «А». А еще вот так же, как сейчас, ходила где-то в береговой пойме лошадь, которую я не видел, а лишь улавливал топот копыт. Не знаю, ходила ли тогда лошадь или мне теперь легко представить, но если ходила — тем прекраснее представляется далекий ночлег в юности.

Потом наступил сентябрь, мы с Борисом, сдружившись еще преданней, вместе ходили в школу, вместе возвращались со спортивных тренировок и, проходя молча перекресток, на углу которого, напротив аптеки, жила в большом доме Галя Ломжина, чуть замедляли шаги и несли до самого дома какую-то обиду — так мне казалось с тех пор, когда у меня с Галей установились новые, сдержанные и суховатые отношения. А раньше, помню, бежал после уроков без Бориса и поджидал Галю здесь, на углу напротив аптеки, потому что стеснялся провожать из школы на виду у всех, поджидал, чтоб сказать несколько слов и услышать от нее тоже несколько слов, которым потом можно придавать самые различные значения. И когда я стоял в тени дерева, смотрел на фонари и на теплые, светлые, отдаленные от меня окна, мне казалось, что нет на земле лучше места, чем центральный перекресток нашего города, и я понемногу завидовал всем, чья жизнь могла хоть раз промелькнуть перед глазами Гали Ломжиной: рабочим, спешащим в свои сапожные и швейные артели, солдатам, марширующим из казарм на учения, шоферам, притормаживающим на перекрестке машины и быстро осматривающимся направо — налево. На перекрестке встречались ветры, и зимой здесь несло снегом со всех сторон, снег подымало и с тротуара, крутило дикими космами над голыми деревьями и вдруг кидало на матовые от мороза окна Галиною дома, а летом, когда шел ливень, вода хлестала не только из водосточных труб, но и била откуда-то с крыши далеко отлетающей и с треском распадающейся на середине асфальта струей.

Мне хочется закурить, но я не закуриваю, потому что запах табака может разбудить моего друга и он проснется, вспомнит Галю Ломжину и, может быть, загрустит — ведь не было у него в юности поездки на разъезд, и ведь ни разу не ожидал он Галю Ломжину в тени дерева у освещенного многооконного ее дома, любил безнадежно и несчастливо. Что ж, я тоже не был счастлив в первой любви, и если рассудить, ничего у меня не было, кроме ожиданий встречи и коротких перемолвок, кроме поездки на разъезд, где мы читали Пушкина, ходили босиком по лиловым рельсам и липким шпалам, говорили о вечном, где Галя Ломжина брала мою ладонь и приставляла к ней свою и смеялась, какая большая ладонь у меня и какая маленькая — у нее. Так почему теперь мне кажется счастьем то далекое, забытое и вдруг явившееся снова, почему вспоминается как самый светлый день жизни тот лень, что прожил я в станционной будке, и почему мне представляется наша с Борисом юность прекрасной и лишенной обид? Почему не странно мне, что Галя Ломжина вовсе не стала актрисой, как я полагал, и что она просто жена, ожидает мужа со службы, стирает ему подворотнички, а Володька приходит усталый, с пылью на коричневом лице и не разговаривает до самого вечера, пока не отдохнет, и почему я не хочу знать всего этого, ставшего, возможно, ее привычным бытом, а хочу с ощущением необыкновенной чистоты видеть ее руки, опаленные майским солнцем, и как она подносит ко рту какую-то зеленую траву? И почему такой девочкой я смогу вообразить ее и потом, лет через двадцать, когда мы с Борисом опять придем ночевать в шалаш на берегу Ведричи?

Потом думается мне: все это оттого, что у меня и у Бориса удача в жизни, что мы стали физиками и что работа нас поглощает, что у нас все хорошо и прочно, что у нас верные жены, любящие нас и любимые нами. Они сейчас еще не спят, слоняются из комнаты в комнату, ропщут на нас, а мы придем завтра в полдень, потому что с утра может быть хороший клев.

Я все же решаю закурить, спичка долго не загорается, чертит красный пунктир по коробку, и с первой затяжкой меня вновь охватывает радость, хотя не могу найти, откуда она, как не могу ответить, почему так настойчиво вспоминается тот разъезд, та станционная будка, светлая внутри, точно стакан, почему звучат томительные, невольно складывающиеся слова: «Ты помнишь Галю Ломжину? Ты помнишь дубовую рощу? Ты помнишь?..» И тут я думаю, что когда-нибудь потом, в старости, когда начнутся болезни и станут одолевать мысли о том неизбежном, что ожидает каждого из нас, мне так же остро и отчетливо, как я вспоминаю сейчас свою юность, вспомнится нынешняя дорога по лугу под дождем, ночлег в шалаше, лошадь, бродящая в ночи на том берегу, и покажется самым счастливым обычный день, когда мы с Борисом ничего не поймали, купались, а потом сидели тесно, курили, и дым собирался в шалаше.

Но как еще долго жить!

Гейзер

© Издательство «Современник», «Двое на перроне», 1973.

Когда тебе пятнадцать лет и у тебя есть друг и когда вы оба дружите с одноклассницей, которую оберегаете от возможных огорчений, то очень часто воображаешь всякие там происшествия, которые могут захватить всех троих и преобразить жизнь, и вот теперь, в одиночестве, все склоняло Толю к фантазии, он бродил по комнатам и косился на телефонный аппарат, и вдруг сейчас проснется телефон, и откуда-то сверху, с седьмого своего этажа, одноклассница Наташа произнесет возвышенные слова, обратившись к нему на «вы», и он тоже ей будет отвечать на «вы»…

Откуда такая странность, чтобы с почтением обращаться к приятелю, словно он старше тебя? Однажды они всем классом собрались слушать магнитофон, танцевали и писали друг дружке записки, кто-то первый сочинил чепуху: «Вы сегодня особенно очаровательны, княжна», кому-то понравилось так обращаться к другу, как будто и ты и он взрослые, но особенно по душе все это пришлось Толе, потому что он очень любил старые романы — как там думают и говорят, какие у всех манеры.

«Вы сегодня особенно очаровательны, княжна», — повторил он мысленно, то ли с усмешкой, то ли с горьким сочувствием к самому себе, и посмотрел в белый потолок — с первого этажа словно бы посмотрел туда, на седьмой этаж, где жила Наташа, и поскольку она жила на такой высоте, то, выходит, не просто расхаживала там, на седьмом небе, а летала над всеми этажами, над всеми людьми, над кастрюлями и телевизорами.

Звали за город и его, но у него с Вадимом и Наташей был свой план, тоже путешествие за город; и все-таки, может быть, отправился бы Толя с родителями, если бы не стеснялся он в последнее время открыто смотреть на отца и таить легкую досаду на него. Тот смех отца, раскатистый и неприличный смех, который так поразил Толю, потому что смеялся отец вместе с другими мужчинами, рассказывавшими анекдоты, — тот смех, помнится, там, во дворе, вызвал в Толе обиду за отца, и как ни хотел он забыть тот мужской смех, все не забывал, и уже не знал, надолго ли он разочарован отцом. Он любил отца, голос его, любил запах его папирос и эти короткие, мятыми валенками, окурки в стеклянной пепельнице, а только смех, нечаянно поразивший Толю, все колол уши и понуждал теперь глядеть в сторону грустными глазами.

Глаза у Толи и без того были грустны — от чтения, от задумчивости, от сознания того, что никогда Наташа своей маленькой рукою не скользнет по его волосам, как это делала она с Вадимом; и вот растешь, взрослеешь, многое понимаешь с каждым днем, глаза все более полнятся грустью — погляди на самого себя в зеркало: глаза нищего, глаза чудака, хотя и большие синие глаза.

Как завидовал он Вадиму, бойкости его взгляда, бойкости его речи, как постоянно видел, представлял его щеголеватую фигурку в шортах и как понимал, что такого веселого и радостного человека хочется погладить по голове! И лишь настораживало Толю, что когда они втроем, с Наташей вместе, всегда Вадим какие-то знаки оказывал ему, Толе, всегда старался подчеркнуть его, Толино, превосходство в любой мелочи, хотя это и не так и хотя все равно надо гладить маленькой рукою по волосам Вадима, Вадима. И от того, что Вадим так проницателен и так верен в дружбе, такие знаки внимания оказывает ему и просит взглядом, чтобы и Наташа смотрела внимательнее на него, Толю, — от всего этого он раздражался и сумрачно думал, что вот и портится у него характер. Да, совсем дурной становится у него характер, и вот он разочарован отцом, смущен верностью друга, а справедливо ли это? Ах, надо быть веселым и беспечным, еще не кончилось московское лето, и завтра втроем они поедут за город, в ту дачную местность, где уже бывали не раз и где на станционной платформе носился на велосипеде незнакомый какой-то ровесник, все ждали поезда, а тут носился угорелый велосипедист, на него посматривали испуганно, и лишь он, Толя, понимал велосипедиста и что у него необычное какое-то везение в это лето, а потом сиреневую мглу вечера распорол прожектор электрички, и освещенная голова Наташи оказалась в нимбе; а потом стояли в переполненном, воскресном вагоне, у всех были опаленные лица, и почти все держали в руках букеты. И сейчас, как бы увидев завтрашнюю явь, платформу, дачи среди корабельных сосен и тот домик, вокруг которого по вечерам мелькают летучие мыши, Толя ощутил счастливый озноб оттого, что будет он весь день с Наташей, и дерзко, отчаянно решил, что возьмет и поцелует Наташу. Так было неодолимо это и так ему снилось приближающееся Наташино лицо, но все это снилось, снилось, а теперь он возьмет и поцелует — и пускай позор после, пускай конец дружбы, конец всего!

Ждал он приключения, невероятного события, и как только зазвонил телефон, он подумал, что это Наташа, хотя она и не звонила никогда, а передавала просьбы через Вадима, но все должно быть сегодня иначе, и если бы это звонили оттуда, с седьмого неба!

— Итак, мы встречаемся у фонтана, — важно сказал Вадим, как будто он тоже безоговорочно принял игру в героев старинного романа, и Толя с улыбкой стал предполагать, какой же это фонтан и где он струится. В этой впадине двора, с трех сторон окруженного семиэтажным камнем, только рощица тополей, а с четвертой стороны примыкают теннисные корты и баскетбольная площадка, и никакого фонтана, двор и без того хорош. Мы сами не знаем, насколько прелестны московские дворы. Когда выходишь из дому под звезды, когда стоишь в тополевой рощице с закинутой головой, когда столько освещенных окон перед глазами, то переселяешься в иной мир, покидаешь свой дом и отстраненно смотришь на все, а за каждым окном — тайна, какая-то жизнь, и у всех непохожие судьбы, и начинаешь думать о себе, обо всем прожитом, об удачах или неустроенности. Всегда глубже думаешь о себе и яснее представляешь все, стоит вечером взглянуть на освещенные окна огромного дома.

Но этот фонтан — откуда взяться ему во дворе? И все-таки начиналось какое-то приключение, начиналось с загадки, и вот встречаются они у фонтана, а завтра еще какие-нибудь удивительные события произойдут в том домике, вечернюю тьму вокруг которого стригут летучие мыши…

Он выждал некоторое время, пока сойдут со своих небес Наташа и Вадим, а когда вышел и сам — увидел фонтан и своих друзей у фонтана: прорвало тонкую ветвь трубы, протянувшейся мимо тополевой рощицы для полива кортов и баскетбольной площадки, и белесый кустик влаги бил напористо вверх.

— Гейзер! — крикнул Вадим, перекинул Наташе через плечо фотоаппарат на ремешке и ступил под этот дождик.

— Гейзер — горячий источник! — восхищенно подхватила Наташа, и Толя видел, что восхищена она не этим шипящим гейзером, а тем, что Вадим так просто взял и ступил под струю и не боится дождя в своих шортах и в своей безрукавке с погончиками. Было такое мгновение, когда и он хотел оказаться под этим искрящимся кустиком, но что-то сдержало, а потом было поздно, и с каким разочарованием, с каким сочувствием взглянула на него Наташа прекрасными и отчужденными глазами. О эта его медлительность, эта боязнь выглядеть смешным! И уже сам себя не любя, страдая от этого Наташиного взгляда, он отстал от друзей на полшага и, чтоб забыть какой-то пустячок, какой-то равнодушный взгляд, подумал с надеждой о завтрашнем дне: там что-нибудь произойдет, за городом, а сначала они долго будут ехать на велосипедах, Наташа попытается вырваться вперед, а они с Вадимом не позволят, они сами будут во главе — то он, то Вадим…

— Ну что ты, Наташа? Я не очень мокрый? — с беспокойством спрашивал Вадим, весь меченный дождинками, с росою на волосах, и все оборачивался, все взглядывал виновато на него, Толю, словно и его ранил Наташин взгляд, и словно он говорил: ну что вы, все правильно, и ведь это глупо — выглядеть мокрым…

Так надо бы ценить преданность друга, но почему-то раздражало и это, и уж какой-то не прежний он, Толя, в нынешнее лето. И еще он открыл, что в такие минуты, когда Наташа отдаляла его от себя, ему еще сильнее хотелось коснуться губами ее щеки. И пускай все нарушится после этого! Так, страдая и надеясь, замышляя отчаянный поступок, он шел с Наташей рядом и в то же время отдаленный ею.

А уж недолго до завтрашнего дня, уж солнце садилось, и Триумфальные ворота на проспекте, к которым они вышли, уже были в тени высоких зданий, были в тени чугунные колонны и фигуры ратников, и лишь колесница с крылатой женщиной-богиней озарялась солнцем.

Так с ним бывало всегда: он воображал, загадывал будущую жизнь, и когда Вадим оставил их с Наташей вдвоем и навел издали объектив, он подумал про зиму и как придет однажды с катка, с розами румянца на щеках, с заплетающимися ногами, и вдруг потянется к старым, летним фотографиям и увидит чужих каких-то людей: себя, Наташу… Все еще может перемениться до зимы, если так меняется твой характер!

А Вадим повелевал ими, как хотел, Вадим перемешал их, примеривался к ним глазом своего аппарата, и всякий раз Наташа вопросительно взглядывала на него, а он лишь пожимал плечами.

Щелкнув затвором и отведя аппарат, Вадим подмигивал им двоим, но Толя понимал, что лишь ему, Толе, он подмигивал; а еще могла понять все это и Наташа, могла какой-нибудь сговор меж ними предположить, и оттого коробила Толю, уже не впервые за последние дни, излишняя щедрость дружка.

— Ну дайте я вас щелкну, — попросил Толя, чтоб хоть чем-то отплатить дружку за его щедрость, чтоб сгладить, как ему показалось, свою внезапную вину перед Наташей.

— А ему нельзя. Он же мокрый! — сердито обронила она и как-то мимо Вадима прошла, даже не посмотрев на него, а потом, обернувшись, взглянула вверх — на колесницу с крылатой женщиной, на которую уже тоже пала тень.

И все-таки хотелось бы Толе, чтоб на него вот так рассердилась Наташа, а потом чтоб коснулась рукою волос. Он мог поклясться, зная, как надеялась Наташа сфотографироваться с Вадимом и как нравилось ей коснуться волос на его голове. И это ничего не значит, если на всех снимках они вдвоем — Толя и Наташа, потому что потом, зимою, когда она будет рассматривать фотографии уже прошлого лета, то будет видеть у Триумфальных ворот себя и рядом — беспечного человека в шортах и в безрукавке с погончиками. Совсем другого человека она будет видеть на фотографиях прошлого лета!

И с какой-то обреченностью Толя подумал, что Вадим необыкновенно счастливый человек, и что никакая это не ссора у них с Наташей, и все равно Наташа стремительным движением маленькой руки коснется головы счастливого этого человека.

Все так и произошло, хотя и не сразу.

А сначала все трое вернулись во двор, уселись в хмуром молчании, и Толя достал карманные шахматы и принялся расставлять фигурки: с одной стороны — березовый лес, а с другой — горелый.

Если тебе везет в жизни, то уж везет во всем, в любом деле, и девчонки тебя гладят по голове, а ты можешь пренебречь фотографироваться с ними, ты вообще независимый человек, тебе ничего не стоит вымокнуть под фонтаном, ничего не стоит взять и выиграть в шахматы. Они уже столько раз играли в шахматы, и Толя признавал, что приятель играет сильнее, и почему-то сейчас его не волновало, что он опять проиграет здесь, на скамье, где выжжено кровоточащее сердце, неподалеку от возникшего в один день фонтана, проиграет в присутствии Наташи. Надо смириться, решал Толя, переставляя фигурку, нащупывая маленьким отростком фигурки дырочку на шахматной клетке; надо смириться, решал он, стараясь не замечать Наташи и не встречаться с нею взглядом; надо смириться, и легче жить, если не встречаешься с Наташей взглядом. Он даже с насмешкой подумал о замышляемом отчаянном поступке — какое все это детство!

Теперь он станет другим, сдержанным, сердце не должно быть таким глупым, кровоточащим, теперь он замкнется в себе, будет книги читать и думать о книгах, теперь он задумчиво станет смотреть на друзей, задумчиво и грустно, как пожилой разочарованный человек. А там уж недалеко и до зимы, там захватят его коньки и лыжные походы, и так пройдет его беда, и однажды он достанет фотографии прошлого лета и совсем бестрепетно узнает на них чужих людей и поразится, какое все это далекое и нереальное: тот гейзер во дворе, тот несчастливый день…

Как хотелось ему увидеть себя другим, мужественным человеком! И чтоб однажды зимой Наташа, заинтересованная этим его преображением, остановила его во дворе и, заискивающе глядя, повела его к скамье и стала спрашивать, почему он такой странный, неразговорчивый, совсем другой, совсем забыл друзей, а он с горькой полуулыбкой даст понять, что да, теперь зима, теперь другие времена, многое переменилось и он другой, и когда она, не добившись его благосклонности, устремится прочь, он захочет остановить ее, вернуть, все в нем крикнет по-прежнему: «Наташа!» — но мужество не позволит ему этой слабости. Такой неузнаваемый человек он будет зимой.

И вот, вообразив зиму и свою иную жизнь, он взглянул на Наташу. И все вернулось, встало на свои неизменные места: та же надежда, та же боль, то лицо, которое снилось ему…

А на шахматной доске странная происходила игра, как будто разучился Вадим играть, как будто он тоже о чем-то ином упорно думал и потому так бездарно играл. Толя пристально взглянул на счастливого человека, попытался вернуть его сюда, на шахматную доску, и когда Вадим в сосредоточенности сделал опять неудачный ход, Толя понял, что приятель упрямо идет к поражению.

— Ну зачем так ходить? — воскликнул он, досадуя на Вадима и не желая легкого выигрыша. — Зачем так ходить? — спросил он еще раз, оскорбленный странною этой щедростью его, непонятным каким-то великодушием.

Как только закончилась партия, Вадим спокойно и ясно взглянул на него и протянул руку:

— Поздравляю. Ты лучше стал играть, Толя.

Вот тут-то и скользнула Наташа ладошкой по волосам Вадима — нежно, почти неуловимо. И рассмеялась. И прянула к своему подъезду. И оттого, что все она поняла, Толя почувствовал себя оскорбленным еще более.

Он опять с надеждой подумал о зиме — об этом времени без волнений и душевной смуты — и принялся расставлять фигурки, чтоб забыть нынешнее время, совсем забыться. Как хочется стать иным, твердым, независимым! Надо перебороть себя, уже бесповоротно решал он, делая очередной ход и нисколько не заботясь исходом партии: выигрыш, проигрыш — какая чепуха!

И так, играя и чувствуя себя все время в проигрыше, Толя сидел до тех пор, пока фигурки стали неразличимы, пока не зажглись окна повсюду, отчего стена огромного дома чем-то напомнила шахматную доску: были светлые клетки, были и темные. А там, на седьмом небе, не светилось то окно, которое мог отыскать Толя в любом мраке, и он подумал, что Наташа легла пораньше, чтобы встать пораньше, но он обманулся: вскоре Наташа прошла опять по двору, мимо гейзера и направилась на улицу. Может, она не хотела подходить к ним, а может, не заметила, потому что сидели оба тихо, разделенные досадой и размышлениями.

Опять ему мечталось о завтрашнем дне, о поездке на велосипедах за город, мечталось теперь, когда он ждал, ловил взглядом и слухом возвращающуюся с улицы Наташу, и она чуть слышно прошагала мимо тополевой рощицы, мимо гейзера — нет, у гейзера она задержалась, должно быть, ловила в ладонь шелестящую капель.

И когда вспыхнуло блеклым, лунным каким-то светом то окно, которое светилось для него в любом мраке, он поднялся и стоял так и хотел идти в свою пустынную квартиру, и в то же время не хотелось уходить.

Вдруг кто-то затрещал по кустам, кто-то подходил к ним, ближе, ближе: Грач! И Толя поморщился в темноте, вспоминая, что именно этот недолюбливаемый всем домом Грач, этот вездесущий дружок с такою фамилией, как кличка, стоял в компании мужчин, где был и Толин отец, и хохотал вместе со всеми, слушавшими анекдот, хохотал с повизгиванием и обнимал себя за впалый живот.

— Вадька! — всполошенно окликнул Грач. — Я смазал цепь и подтянул. Велик твой хоть куда! Значит, завтра тут, у этой скамеечки?

— Как? — удивился Толя. — И ты с нами?

— Ага! — дружелюбно отозвался Грач. — Вадька дал мне свой велик. Значит, завтра тут, у этой скамеечки?

Должно быть, и в темноте почувствовал Вадим этот требовательный Толин взгляд, уловил это его напряженное дыхание и потому, помявшись, все же отвечал бесстрастно, с деланной зевотой:

— Да я ведь не смогу с вами. Я должен с отцом за грибами, мы на автобусе. А вот Грач с вами, я ему велосипед свой дал…

«Какой великодушный человек, — раздражаясь мгновенно, подумал Толя, — ему и велосипеда не жалко!» И, представив утро и это как будто слегка потрясенное Наташино лицо, эти ее просьбы пойти и разбудить Вадима, быть не может, чтоб всех он подвел, — Толя подумал, что для нее, Наташи, это будет предательством, пускай безобидным предательством. И такою неправдою показались ему все его добрые слова, все то, что должно было убедить его, Толю, в дружбе и верности — такою неправдою показалось ему все это, что он даже вздрогнул от возмущения.

— А знаешь, Вадим, — неожиданно для себя тихо сказал Толя, — я ведь стукну тебя.

И когда Вадим, удивленно и простодушно воскликнув, стал горячо убеждать, какой он чудак и слепец, как ни во что не ставит их дружбу, как он еще пожалеет о своих словах, — Толя с еще большей решительностью повторил эти слова, такие необычные для него самого, для тех героев старых романов, которым подражал. Словно прорвалось в нем что-то, подобно гейзеру, и он сказал, а затем и повторил эти слова:

— А знаешь, Вадим, я ведь стукну тебя сейчас.

Женский перекур

© Издательство «Советский писатель», «Конный патруль», 1975.

Услышьте мольбу бездарной женщины. Погибшие подпольщики не услышат, а живые подпольщики, пожилые сверстники мои, не услышат тоже, потому что в других городах вспоминают о юности. Но услышьте вы, пожелавшие вернуть нашу юность. Услышьте вы, жизнерадостный, тучный, с монгольским прищуром мутных глаз Аким, режиссер затеваемого спектакля о нашей юности. Услышьте вы, молодой сочинитель Игорь Боровский, более всего думающий не о нашей подпольщицкой юности, а о блеске славы, звонкой молве, хризантемах, преподносимых вам девушками. Услышьте и вы, седовласый неугомонный газетчик на пенсии Федор Безменов, одевающийся всегда причудливо — то летом в калошах, то зимой в брезентовом плаще и бабьем платке вместо шарфа.

Услышьте, друзья, мольбу бездарной женщины.

Я бездарна, не хочу и не умею играть женщину своих лет, маму подпольщицы, потому что все это нелепо: в жизни, в той юности, которую я не берегла и не страшилась потерять, я была Зоей Шкварко, главной героиней этой правдивой пьесы, в которую вы меня заманили играть, а теперь на ваших подмостках я должна играть не Зою Шкварко, а пожилую маму Зои Шкварко. Я все понимаю, давно уже я не Зойка, давно Зоя Ивановна, помню и без зеркала все морщины на своем суховатом лице, и эти сивые свои волоски помню, а только язык у меня деревенеет и вся я немею, когда вижу на этих подмостках другую Зойку Шкварко, молоденькую, востроносую, чернявую, такую не похожую на меня, если еще раз поглядеть на мой довоенный снимок! И не могу я слова связать, когда слышу, что мои прежние слова произносит другая, а не я сама. Вы поймите! Если бы я сама, уже пожилая и не такая бойкая, не такая приятная, да уже и совсем нисколько не приятная, сыграла главную роль, то во мне, может быть, и мелькнул бы талант. Я же помню, какою была. Я же, может, еще и теперь осталась тою Зойкой. А вы меня заманили, дали мне другие слова и смутили. Это очень благородно, что вы решили про нашу юность поставить спектакль. А только я не понимаю: зачем сманили меня с веревочной фабрики в артистки? Чтобы сама подпольщица гремела в пьесе про подпольщиков? Так я же никакая не артистка, я никем не смогу быть, а только Зойкой Шкварко!

Так Зоя Ивановна подумала о последних нелегких днях своей жизни, а сказала обо всем несколько иначе, сказала резко и откровенно, потому что пора покидать подмостки, позор очевиден, пора домой, где можно взять в руки довоенный снимок и глубоко вздохнуть, а затем счастливо вздохнуть, прислушавшись к голосам дочерей, которые уже старше, чем Зойка Шкварко на довоенном снимке.

И она смело оглядела всех, кому дорога была ее юность: и живого, насмешливого Акима, и сочинителя Игоря Боровского, и местного хроникера в калошах, вострившего карандаш перочинным ножиком. И ей показалось, будто все эти люди на какое-то мгновение были потрясены ее признанием и мольбой. Растерянный, но за наигранной ироничностью ловко маскирующий свою растерянность, Аким переглянулся с растерянным Игорем Боровским, белесым, узколицым и старающимся выглядеть мудрым, а затем оба посмотрели на седого хроникера, который тоже заметно растерялся, спрятал под стул ноги в ношеных, тусклых калошах и щелкнул перочинным ножиком с простой, железной, серой ручкой. И лишь Вера Трубенец, красивая, с твердым, прямым, немного лоснящимся носиком, с глазами цвета спелой черной сливы, лишь эта юная Вера, знаменитая на весь город своей красотой и даром, красивая, как и надлежит быть артистке, лишь эта Вера, наряженная старомодно, по военной поре, в деревенском белом платочке, украшенном черными точками, как будто облепленном мошкарой, и ставшая на этой сумрачной, слегка освещенной сцене Зойкой Шкварко, — лишь эта Вера сумела совладать с собой, нисколько не обиделась, не остолбенела, а прикурила вдруг сигаретку и как будто в задумчивости приставила к гладкому, блестящему, словно бы глазурованному, лобику чистую руку с сигареткой, пускающей в высоту пустынного дворца голубые нити.

— Да я же, если хотите, испугаться даже не могу в этой роли. Война, а испугаться не могу. — И она развела руками, хорошо сознавая, что даже тогда, когда была подпольщицей Зойкой Шкварко и клеила листовки на бревенчатых домах и на заборах, даже тогда не испытывала большого страха, потому что была юная, глупая, не верящая в собственную гибель.

— А ты сходи, Зоя Ивановна, вечером на Ивановскую улицу, — находчиво пошутил Аким, — там тебя и напугают перед спектаклем.

Ивановская улица была опасной окраиной после войны, на Ивановской улице всегда что-то страшное происходило после войны, жили там городские сорвиголовы, и вот давно прошли времена темных дел, злоключений и страшных легенд, выросли сорвиголовы и с удовольствием стали воспитывать своих детей, копаться в огородах и смолить рыбацкие лодки, а скандальная слава Ивановской улицы так и осталась в памяти горожан.

Добродушным хохотком отозвались и Боровский, и Безменов на шутку весельчака Акима, уже тоже немолодого, с редеющими и гладкими, всегда словно бы прилизанными волосами цвета кудели, незаменимого в городе руководителя местных актеров, человека, почему-то словно бы не имеющего и в пожилые годы ни фамилии, ни отчества, а только знаменитое имя — Аким. Все знали этого краснолицего весельчака, все горожане, говоря о нем, только и называли его Акимом, и для всех его звучное имя было связано с понятием праздника, досуга, театрального вечера в этом старинном огромном здании, на крыше которого обитали чуть ли не целой колонией аисты.

А Зоя Ивановна, чтоб не раздражаться хохотком этих людей, отвернулась в пустоту затемненного, высокого, как храм, зала, и ей почудилось, что старые, черные, пустующие кресла скрипят, скрипят. Сто лет жизни связано с этим залом, с этим дворцом! Нет, не кулисы влекли ее, впервые в жизни заманили ее на эти сценические подмостки, со всех сторон украшенные малиновыми плюшевыми кулисами, а вся жизнь, все большие торжества жизни проходили в этом храме. И тот чужой выпускной вечер накануне войны, на который они, восьмиклассницы, заглянули тайком и вдруг были приняты парнями, которые кружили с ними в вальсе за месяц или даже за неделю до гибели, до смертельных ранений; и тот первый после двух лет с половиной оккупации митинг, та перекличка, на которую не пришли ни погибшие подпольщики, ни ушедшие с армией подпольщики, тот незабываемый день слез, когда к маркизетовому ее платьицу привинтили весомый, красный, весь будто из загустевшей крови орден, все время при ходьбе оттягивавший нежную материю и как бы стучавший в ее грудь; и та новогодняя, уже мирная ночь, сыпавшая цветным снегом конфетти и оставлявшая разноцветные блестки на взбитых валиком ее волосах, на мороженом в холодной вафельной формочке, на красивых, словно тканых погонах мужа; и совсем недавнее торжество по случаю успеха веревочной фабрики, строгое торжество, на котором она сидела вот здесь, на этой сцене, за большим столом, положив руки на шершавое сукно, придававшее рукам розовый оттенок, — вся жизнь была связана свиданиями, встречами, разлуками, гулким стуком сердца именно с этим вместительным залом.

И чего ей бояться, если жизнь не приучила к боязни? Какие еще там мифические страхи ожидают на темной Ивановской улице?

Зоя Ивановна вновь, но уже со вздохом сожаления посмотрела на людей, знающих и все-таки не знающих ее юности, и отметила, как старый хроникер, наверняка собиравшийся писать репортаж с репетиции, сунул блокнот и иступившийся карандаш в карман брезентового плаща и тихонько подался прочь, за роскошные кулисы. И разбитной, наверняка уповающий на непременный успех Игорь Боровский приуныл. И весельчак Аким еще более сузил свои бутылочные монгольские глаза.

Зоя Ивановна поежилась, точно лишь сейчас ощутив прохладу зала, где озябнуть можно и душным летом, и тем более теперь, в сентябре, и едва ли не раскаяться пожелала в произнесенном, в своей нелепой мольбе и тут, же отказаться и от главной роли, для которой стара, и от другой роли, для которой нету дара. Поставить крест на чуждом ей поприще!

Но тут Аким, проницательно глянув узкими глазами, предвосхитил ее новое признание:

— А ты убеждена, Зоя Ивановна, что главная роль пробудит в тебе талант? Ты убеждена в своих способностях для главной роли? Ты не очень ли самоуверенна, Зоя Ивановна? И веришь, что можешь на сцене повторить свою юность? — И он, устав от целой очереди вопросительных слов, смахнул обильный пот надушенным платком: тучный Аким легко, от малейшего усилия, покрывался испариной. — А теперь, — пробормотал он, вытирая и губы, сквозь платок, — закончим репетицию до завтра. Попробуем и завтра эту же мизансцену, дорогие мои Зойки. — И посмотрел с безудержным весельем на старую Зойку, на молодую Зойку — на нее, Зою Ивановну, и на Веру Трубенец.

И как же противоречивы мы порою в своих чувствах! Без смущения называя себя бездарною и отрекаясь от сцены, она вдруг сердито взглянула на Акима, едва и тот счел ее бесталанной. Сотню раз можем мы упрекать себя в чем-то и можем словно бы нежиться этими собственными упреками, но попробуйте другие, посторонние! Тут мы ожесточаемся, тут нас не тронь: мы злые, мы зубастые, мы — одни шипы да иголки.

— Да разве я сама не понимаю, что не гожусь для роли Зойки? — гневно спросила она у Акима и Игоря Боровского, которые уже исчезали в глубине сцены, за кулисами. — Да что я, Демеховский, что ли?

И тотчас повторила для себя: «Да что я, Демеховский, что ли?» Такими привычными словами оскорбляли обычно горожане друг друга, если хотели обругать дураком. И только жителям Жучицы было и понятно это оскорбительное прозвище — Демеховский. Потому что жил, расхаживал по Жучице с большой, замысловато выточенной клюкой, служившей ему тростью, маленький, тщедушный, полоумный и безвредный человек Демеховский, обладавший единственной способностью — каллиграфическим почерком. Изо дня в день, как на службу, ходил Демеховский в паспортный стол и там, в прихожей, за рублевые подачки оформлял для деревенских теток документы, и милиция не гнала Демеховского: этот человек, не состоящий на службе, был очень кстати здесь, в прихожей паспортного стола, и тетки не совались лишний раз в дверь кабинета, а заискивали перед тщедушным и важным писарем.

И, как ни странно, хоть и осознавала весь вздор, невозможность и нелепость появления на сцене в своей же роли, в роли юной Зойки, но и все равно готова была возражать жизнерадостному Акиму, уже покинувшему подмостки. Пожалуй, она даже недолюбливала сейчас этого человека, заманившего ее на сцену и охотно считавшего ее бесталанной.

— Что ж, Зоя Ивановна, — вкрадчиво, сердечно и с очень вдумчивой миной произнесла Вера Трубенец, — у актрисы жизнь и состоит из трудов да разочарований. Ищешь-ищешь интонацию, не спишь, бормочешь спросонья слова чужих люден, отчаиваешься, нервничаешь, куришь, дуешь кофе. Труды, незримые тяжкие труды! — И Вера, сокрушенно вздохнув, коснулась пальцами мраморного лба.

Таким знакомым показался Зое Ивановне этот жест, она вспомнила своих выросших дочерей и как они тоже, делая умный вид, касаются копчиками пальцев лба, сокрушенно вздыхают, тяжким вздохом выражают всю сложность жизни, превращают будничные мелочи в неразрешимые, безысходные проблемы.

Но теперь, видя эту привычную горестность на красивом Верином лице, Зоя Ивановна чистосердечно пожалела эту городскую королевну, прелестную недотрогу, пожалела за какие-то непременные, будущие, уже настоящие горести, без которых не складывается жизнь, пожалела за возможную катастрофу, если вдруг не сбудутся мечтания этой девочки стать настоящей актрисой. И на какой-то миг ей показалось, что обе они — и она сама, и Вера — обделены божьим даром, обманываются и заблуждаются, что обе они — и пожилая, и молодая — дурочки, дурочки. «Да что я, Демеховский, что ли?» — тут же одернула она себя и повеселела оттого, что большая половина жизни прожита, страхи испытаны, и никакой катастрофы, следовательно, не будет, и нечего бояться этого.

— Зоя Ивановна, — глуховато, с дымком во рту, попросила сосредоточенная Вера, — мне бы кое-что прояснить… Мне бы кое-какие психологические подробности по ходу роли моей выяснить… Вы понимаете, Зоя Ивановна? Здесь, конечно, — она рукой с зажатой меж пальцев сигареткой повела в темную глубь пустынного и свежего, проветренного зала, — здесь не тот разговор. А вот ко мне бы…

— Идем к тебе. Идем к тебе, Зойка! — молодо откликнулась Зоя Ивановна, нарочито называя ее Зойкой и безмерно благодарная в этот миг ей, красавице, умнице, актрисе, за то, что она, юная, будет жить жизнью юной подпольщицы Зойки Шкварко, да и уже сейчас живет, думает, ищет всякие подробности, хочет быть похожей на Зойку, на Зойку!

Ах, эти сочинители, эти актеры! Как будто обычные люди и этот Аким, и этот Игорь Боровский, и эта Вера Трубенец, обычные, понятные, разгаданные, каждый со своими страстями, каждый со своими чертами характера, тоже обычными и даже, можно сказать, непривлекательными, а вот собираются эти люди, думают, думают, мучаются, отчаиваются, утоляют жажду честолюбия, — и вдруг в один прекрасный день раскрывается малиновый занавес и начинается на сцене военная история, далекая по временам быль…

Прежде чем попасть к Вере Трубенец, которая взяла ее под руку и как будто прильнула к ней с трогательной, немного самодовольной улыбкой, надо было пройти по главной улице города. Вечерняя улица города, где некуда деться влюбленным, праздным, молодым, а только шествовать по ней, по главной улице, мимо зовущего оранжевой неоновой вывеской стеклянного летнего кафе, мимо этого же самого громадного здания, настоящего дворца, откуда они с Верой только что вышли на сентябрьский, такой необыкновенный воздух, пахнущий не то яблоком, не то опавшим тополевым листом, не то винным напитком, — эта вечерняя улица поманила, как всегда, неторопливым многолюдьем, какими-то сговаривающимися стайками дружков и подружек, сокровенным смешком, каким-то щемящим душу таинством вот этих сборищ, вот этих прогулок и встреч юных дружков и подружек. Ах, какая это вечная карусель, и до войны была такая же карусель, и сто лет спустя будет точно такая же толпа влюбленных и юных, сто лет после нас, когда совсем забудут нас, вечерняя улица будет пленять юнцов возможностью встречи с подружками и внезапного откровения, долгожданной ласки, от которой становишься еще более сильным, и хвастливым, и счастливым, и чуть ли не бессмертным!

И странно было Зое Ивановне видеть среди подростков и юнцов пожилых людей. Вот эта чета Трацевских: оба низкорослые, внутренне чем-то подавленные, и вовсе не праздничного вида, он — в неизменном, замаслившемся кителе без погон, она — в одном и том же сером жакете. И у него фотоаппарат в футляре, который держит он за кожаный ремешок. И пускай вы оба неугомонные общественники, лекторы, пускай вы произносите одни и те же тусклые слова о нравственности, но к чему эти ваши ежевечерние выходы, эта ваша мания, и кого вы собираетесь фотографировать и обличать в потемках? Или другой провинциальный чудак — Усаков, тоже пенсионер, вечно в черной фуражке, похожей на фуражку железнодорожника, вечно сердитый, с плотно стиснутыми квадратными челюстями, который косолапой побежкой устремился по той стороне улицы, где несколько продуктовых магазинов. Когда живешь в маленьком городе, невольно знаешь все о выдающихся жителях города, и Зоя Ивановна, покосившись на Усакова, догадалась, что он спешит со своей драгоценной полукилограммовой гирей в кармане пиджака. Была у этого человека личная гиря, и вот Усаков вбегал в любой магазин, пер напролом к прилавку, вытаскивал личную гирю и начинал переставлять на весах, взвешивать, проверяя честность продавцов. И стыдно было знать Зое Ивановне, что этот человек, обремененный личной гирей, однажды на рынке подхватил оброненный кошелек и, слыша душераздирающие вопли тетки, продавшей корову и потерявшей не только корову, но и этот кошелек, поспешил домой. Да только другая тетка видела счастливчика, нашедшего кошелек, и не успел Усаков появиться дома, как тут остановился мотоцикл с коляской, из которой выскочил начальник милиции Кунченко. И даже не остался тайной разговор бравого, широкоплечего Кунченко и сердитого Усакова, и люди утверждали, что лишь и спасла от суда, от порицания старого Усакова его личная гирька, с которой он честно расхаживал по магазинам.

Чуть дальше от главной улицы, где такое густое, как бы карнавальное шествие, — то уже и темные улицы, тишина, лишь редкие прохожие. И когда остановились подле дома, где лампочка высвечивала эмалированный щит с номером и изогнутой надписью, а также высвечивала узкую асфальтированную тропку двора, Вера щелкнула зажигалкой: наверное, особый шик для нее был закурить не дома, а тут, возле дома, и войти с сигареткой, с видом озабоченной, слегка усталой и задумчивой дочери.

И в комнате своей, где стоял рояль с открытой крышкой и являл чистые, как будто вымытые, клавиши, Вера предложила сигарету и ей, Зое Ивановне. Курить она не курила, поругивала своих дочек, если находила забытые ими изящные пачки в прозрачной пленке, но сейчас взяла твердую сигарету и решилась сама затянуться дымом, который пробудит в ней новую бодрость.

Так и сидели они друг против друга, юная Вера смотрела на нее как бы впервые, с особенной пристальностью, наверняка искала какие-то необходимые ей психологические черточки, подробности, а Зоя Ивановна смотрела на Веру, благодарная ей за Зойку, и видела в ней сейчас Зойку, Зойку.

Та Зойка была круглолицей, смешной, лунообразной, но зато, наверное, с таким же мраморным челом. И пускай не схожи та Зойка и эта, а все же сейчас, в этой, которая курила и подпирала пальчиками белое чело, видела она ту Зойку.

Что такое война, оккупация, подпольщики? Недоучившиеся школьники продолжали писать домашние работы, которые не были школьным заданием, а были боевым заданием, и ночами они писали домашние работы, начинали каждый лист с проклятия фашистам и заканчивали каждый лист здравицей в честь будущей нашей победы. Ночью же, остерегаясь немецких патрулей, надо было тенью приникнуть к забору, оставить правду белой листовки на заборе и тенью же метнуться дальше. Недоучившиеся школьники оставались школьными спортсменами: всюду пролезут, от любой погони уйдут. Но самым главным делом подпольщиков было пленить, схватить живым бургомистра Герхардта. Обрусевший этот немец издавна жил в Жучице, работал инженером на мебельной фабрике, до войны любил вечерами спускаться к Днепру и часами плавать в вечерней, словно бы подогретой, нежной воде, а потом стоять, скрестив руки на полной груди, и глядеть на тот берег, на темнеющий луг, на клюквенную на закате воду Днепра. А еще любил Герхардт варенье из малины, очень он любил эту ягоду, и подпольщики лишь на то и надеялись, что удастся появиться в его доме гостье с полной корзиной малины, улучив удобную минуту, погибнуть или спасти людей, которых согнали на станцию для отправки в Германию. Никто не вправе был решать, кого послать на задание, бросили жребий — возможность погибнуть или выполнить задание досталась ей, Зойке. И с полной корзиной ягод Зойка Шкварко отправилась к душегубу. В планы подпольщиков входило схватить Герхардта в заложники, выпытать у пленника самые тайные сведения. И вот сидела Зойка в домашнем кабинете Герхардта, лакомилась малиной, застревавшей в горле, и думала о своих хлопцах, которые совсем неподалеку от дома затаились и ждут, когда любезный Герхардт выйдет на прогулку с гостьей. Но разве планы совпадают с реальными событиями? Что-то настороженное мелькнуло в синеватых глазах Герхардта, и Зойка, не медля ни секунды, набросила крючок на дверь и выхватила из-под блузки пистолет. «Отпусти на волю людей, душегуб!» — тихо, ощущая сильнейший озноб, воскликнула она. И повела пистолетом на телефонный аппарат. И ждала: вот сейчас конец — и прощай, мама. Но бледный бургомистр, не глядя на нее, на полое дуло пистолета, стал и в самом деле звонить на станцию и требовать, чтоб задержали загнанных в пакгауз людей, чтоб дожидались новой партии невольников и ни в коем случае не подавали вагоны. И Зойка, сжимавшая пистолет, опасалась, как бы невольно не выстрелить в такого покорного зверя. И потом, когда повелела дрогнувшим голоском выйти на прогулку, то обнаружила, что бургомистр легко вышел, перепоясавшись портупеей и щелкнув пуговкой кобуры, в которой уже не было оружия, а вот она сама не может стронуться с места!

Это быль, это знают все горожане, все уже позабыли удивляться, что она, такая немолодая женщина с веревочной фабрики, была когда-то смелой, бесстрашной, и эту быль хотят напомнить теперь горожанам весельчак Аким, и пестующий свою славу Игорь Боровский, и Вера Трубенец, научившаяся перевоплощаться в самых разных женщин…

— Ах, Зойка ты моя! — почти с восторгом воскликнула Зоя Ивановна и потянулась к ней, поцеловала в лоб и стала неотрывно глядеть на эту Зойку, так остро чувствуя сейчас радость жизни. — Ну что тебе, ну какие там подробности? Страшно или не страшно? Да я же сказала: ноги будто примерзли! А еще, если хочешь знать… Когда ту бумажную трубочку вытащила, тот жребий свой, нет, когда жребий пал на меня, то я больше всего за маму испугалась. За маму самый большой страх у меня был! Это же мама шила мне белые фартучки, это же она мне учебники покупала. Еще июнь, только начнутся каникулы, а мама уже покупает для меня учебники у тех, кто тоже перешел в другой класс и кому они уже не нужны. За маму я больше всего и боялась!

Вера, широко раскрыв глаза, с ужасом смотрела на нее, так что Зоя Ивановна своей рукой коснулась мягкой, атласистой Вериной руки, чтобы Вера не так глубоко страдала и пощадила себя. Но вот Вера стала прежнею, задумчивой, с пристальным взглядом, вот Вера опять с удовольствием затянулась дымком, и Зоя Ивановна поняла, что Вера в эти мгновения то становится Зойкой, то опять становится внимательнейшей наблюдательницей.

— Дай-ка и я курну! — попросила Зоя Ивановна сигарету, хотя у нее все еще тлела та, первая сигарета, она лишь не замечала зажатой меж пальцев этой соломины, набитой табаком, и теперь затянулась отравным дымом, до слез поперхнулась, пожала плечами, показывая Вере, что слезы только от табака, от дыма, от этой скребущей горло горечи, а не от воспоминаний.

— А может, выпьем? Хорошего, белого? У меня есть! — и Вера порывисто поднялась, роняя пепел от сигареты на лакированный, коричневый, медового цвета стол.

— Выпьем, Зойка, выпьем! — подхватила и она, так любя сейчас даровитую эту девчонку.

— Минутку терпения, Зоя Ивановна! Я сейчас!

— Да не сейчас. Не сейчас.

— Как же понимать — сейчас или не сейчас?

— Выпьем, говорю, Зойка, выпьем, обязательно выпьем…

— Вот и минуточку терпения. Ждите меня.

— Да не сейчас же, не сейчас! Выпьем, но не сейчас. А потом, когда все получится, после спектакля…

Вера, театрально вздохнув, обронила с легким смешком:

— Ну, и договариваться же с вами, Зоя Ивановна… Но хорошо, что хоть договорились.

И обе рассмеялись. И такою раскованною почувствовала себя Зоя Ивановна! Ах, ведь жизнь идет, и была победа, и жизнь идет, идет! И Зоя Ивановна потянулась к этой Зойке, чтобы еще раз поцеловаться. И они поцеловались и преданно посмотрели одна другой в глаза.

Поцелуются они и потом, немного попозже, когда расстанутся на день, а пока Зоя Ивановна почувствовала желание сидеть с этой девочкой, еще больше влюбляться в нее, рассказывать ей о жизни и находить усладу в том, что девочка внимает ей и наверняка тоже любит ее.

— Ты ведь знаешь, Вера, прошлым летом я на киностудии чуть не каждый день бывала. На Минской, на «Беларусьфильме». Ты ведь знаешь, Вера, мой старший брат ставит кинофильмы. И я нагляделась, Вера. Работа у режиссера, скажу тебе, адова! Но не об этом сейчас. Хотя и об этом как-нибудь расскажу, по твоей части это, Вера. А вот снимал мой брат фильм о воине. Как раз в основном были массовые съемки. Беженцев играли. И разных старух, теток — толпы. И чтобы каждая была одета, как до войны, или в чем-то старом, в тряпье. И вот наблюдаю за двумя женщинами. Одна такая заносчивая, все время в массовках занята, на нее даже карточку завели, как на актрису. А другая старушка в первый раз снималась. Так вот, гляжу на них, слушаю, о чем они. И та, опытная, что ни одной массовки не пропустит, лихо ей говорит о своих знакомствах со всеми операторами, режиссерами, даже зарубежных режиссеров хвостит. И насчет беженцев ей объясняет. Что, мол, беженцы — это не только те, которые по дорогам бежали от немцев, но и на поездах даже. А еще хвастает: режиссер меня будет крупным планом снимать, среди беженцев, какие-нибудь слова даже даст проговорить и что это, мол, ее главная роль в кино. А я, Вера, смотрю на нее с сожалением и думаю: да какая же это твоя главная роль? Была ж ты, дуреха, на службе, на работе, детей вырастила — чем не главная роль? А она все про эти массовки, про эти немые сцены, как будто здесь ей славу искать, а не в том, что труженица, всю жизнь трудилась…

И Зоя Ивановна, на одном дыхании высказав все это, даже махнула в досаде рукой, словно негодуя, что старые женщины, прожив полезную жизнь, так и не осознают этой пользы, принесенной людям, детям, потомкам.

— Нет-нет, я все понимаю! — возразила поспешно Вера, наверняка приняв на свой счет ее жест, и снова коснулась пальцами чистого, святого лобика своего, как бы мучаясь в раздумьях. — Я понимаю, Зоя Ивановна: должна у человека, у каждого, быть главная роль, пускай даже самому ему не заметная!

— И я понимаю! — в унисон подхватила Зоя Ивановна, вдруг озаренная тою мыслью, что вот, занесенная прихотью режиссера на сцену, попросила нахально сыграть главную роль, которая уже сыграна, сыграна. Да что там сыграна! Кровью, жизнью своей и маминой жизнью едва не оплачено то самое главное в ее жизни, что сделало ее знаменитой на всю Жучицу уже навсегда, до самого последнего дня, на все зимы и сентябри, на всю жизнь, на всю жизнь…

«Дуреха же! — твердила она себе, собираясь уходить и расставаясь с молоденькой Верой, наделенной даром изображать самых разных женщин и даже ничем не похожую на нее Зойку Шкварко изображать. — Ах, дуреха же я!»

Минуя главную улицу, наверняка еще запруженную праздным юношеством, мечтателями и стражами юных мечтателей, она без промедления мчалась окольным путем, пустынными улицами на свою Почтовую. И находила странным в себе неуходящую досаду на жизнелюбивого режиссера Акима. Казалось бы, так радостно было бы смириться, утешив себя большою мыслью о том большом, главном, что навсегда возвысило ее жизнь. И махнуть рукой на свою бесталанность. И не сетовать на Акима. И поставить крест на чуждом ей поприще.

Но раздражало, не давало успокоиться то обстоятельство, что весельчак Аким легко счел ее бесталанной и даже выразил сомнение, сможет ли она, Зоя Ивановна Шкварко, сыграть Зойку Шкварко.

«Да я же была Зойкой и осталась Зойкой! — негодовала она. — Ну, морщинок там несколько. Ну, голос не такой звонкий. Ну, этот дурацкий валик на голове, старомодный валик, над которым потешаются дочки. Но я же все равно тот самый человек!»

Наверное, уж очень решительно ступила она на освещенную веранду своего дома, где пахло горячим вареньем и где обе дочки бережно ставили бутыли и банки, как бы наполненные янтарем, на широком подоконнике, у самого стекла, треснувшего от чьей-то рогатки частыми лучиками, напоминавшими хрустальную паутину.

Дочки — белокурая Слава и тоненькая, с мерцающими и словно переливающимися, как две большие ртутные капли, глазами Женя — потрясенно взглянули на нее, бросились обе, ласково касаться стали ее одежды, рук, ласково спрашивать, что же с нею, с мамой, произошло.

— А ничего не произошло. Ну и конфетами от вас пахнет! А произойти ничего не произошло. Просто мне не повезло на сцене.

Тут Слава и Женя переглянулись, потянулись одна к другой, комариными голосками перешепнулись и уткнулись каждая в сестрино плечо, заметно вздрагивая от тайного смеха.

«Еще не так посмеетесь, — весело подумала Зоя Ивановна, все еще не прощая Акиму его напрасные и неосторожные слова. — Еще будет смеху. Я вам не Зойка Шкварко? Нет же, Зойка, Зойка! И еще посмотрим, какая Зойка…»

— Ну-ка, дочки, дайте мне оружие моего внука. Вот тот пластмассовый пистолетик. И барахло соответственное. Желательно какую-нибудь кожаную тужурку. И сапожки зимние. Ничего, сойдут в темноте за кирзовые. И ремнем бы подпоясаться! — требовала она, удивляясь тому, как охотно, словно по волшебному мановению, исполняются все ее загадочные просьбы.

И вот, одетая в кожанку, ткнув игрушечный пистолет за кожаный пояс, она предстала перед дочками, влюбленно созерцавшими ее, совсем другою, военной женщиной.

— А все-таки, мама, репетиция продолжается. И никакого прощания со сценой! — погрозила восковым пальчиком Женя, сверкнув ртутными своими глазами.

Ничего не понимали дочки, а если и понимали, то по-своему, но не знали, что вовсе не в таких доспехах собиралась Зойка Шкварко в гости к бургомистру Герхардту. Просто в таком одеянии она действительно выглядела воительницей, чуть ли не революционным комиссаром.

Откозыряв ошеломленным дочкам, она лихо сбежала с крыльца, определенно зная, что Слава и Женя очень долго и уже без утайки будут хохотать, утирать от смеха выступившие слезы и жаловаться потом на боль в боку от такого напористого смеха. Ах, мама в кожанке и при оружии!

А она, став в эти мгновения Зойкой, Зойкой, пронырливой и бесстрашной Зойкой, вновь темными улицами, вздрагивая вдруг от глухого стука падающей наземь антоновки, кралась на улицу Луначарского — туда, где жил весельчак, шутник, затейник Аким.

Большой деревянный дом светился множеством окон, из одних слышался жизнерадостный голос Акима, из других — музыка, напоминающие оркестр звуки аккордеона, который, должно быть, растягивал сейчас кто-нибудь из Акимовых хлопцев.

Было бы неосторожностью расхаживать или таиться возле освещенного, веселого, музыкального дома, и поэтому Зоя Ивановна тотчас же толкнула калитку, распахнувшуюся во двор, в запахи душистого табака, а затем потянула на себя входную дверь, тоже незапертую.

Аким предстал перед нею в ярком свете люстры, похожей на множество неосыпавшихся лепестков, соединенных вместе, на яблоневый цветок. Был Аким розовощек, с несколько лукавым выражением холеного лица, монгольские глаза его сузились от избытка веселья.

И не успел Аким досказать нечто забавное своей жене, серенькой, невзрачной, с мелко завитыми рыжими волосами женщине, как Зоя Ивановна выхватила черный пугач из-за пояса и, поймав дулом пугача бледнеющее лицо Акима, тихо, ощущая сильнейший озноб, воскликнула:

— Отпусти на волю людей, душегуб!

И вовсе не ожидала она, что веселый человек мгновенно утратит способность воспринимать жизнь с юмором и, бледнея все более, повалится на диван. Вовсе не ожидала она, что не сумеет этот весельчак оценить шутки. Вовсе не ожидала она, что так по-настоящему произнесет былые свои слова, и так по-настоящему воспримет их Аким, и так по-настоящему хлопнется в обморок.

Ей стало страшно, она сунула пугач куда-то подальше, за пазуху, она хотела рвануться поднимать тучного Акима, хотя вовсе не следовало поднимать, если он лежал на диване; она даже поискала испуганным взглядом стакан, чтобы кропить водою сраженного человека.

Но жена, частыми поцелуями возвращая Акиму чувство, уже приподнимала Акима, под бок ему совала тканую подушку. И он, постепенно розовея лицом и опять весело глядя узкими прорезями глаз, слабым, как бы усталым, голосом соглашался:

— Молодец, Зоя Ивановна, интонацию нашла ту самую, убийственную. И почему бы тебе не сыграть свою Зойку, свою главную роль? Но гриму, гриму на тебя уйдет, Зоя Ивановна!

Она же, счастливая оттого, что вновь видит перед собою румяного, улыбающегося, лукавого человека, сложила обе ладони слева, где сердце, чтобы успокоиться, отойти окончательно, и возразила даже с некоторой дерзостью:

— Оставь свой грим для бутербродов, Аким. Вера сыграет так, как мне не сыграть. Да и зачем мне эта главная роль, Аким? Она же мною пройдена, Аким. Пройдена моя главная роль, дорогой. А теперь пускай Вера, пускай молодые Зойки повторяют мою главную роль.

Сквозное поле аэропорта

© Издательство «Современник», «Двое на перроне», 1973.

1

Возвращаясь с работы прочным, сплошь из бетона, полем аэропорта, Соловьев ловил на себе дружеские взгляды готовых к путешествию людей и, продолжая идти вдоль барьера особенной, волочащейся, сразу на всю ступню, походкой, думал, как правы люди, принимая его за летчика, хотя он водитель автозаправщика. Но какая разница, если работаешь в аэропорту, со всех сторон обстрелянном моторами самолетов, и любишь его воздух, его гул, свист, утробный рокот, его надежные плиты, меж которыми вдруг возьмет да отчаянно пробьется одинокая травинка. Какая разница, если ты убежден, что мог бы управлять самолетом, если ты знаком со всеми пилотами и со штурманом Мышковым, если живешь в одном доме с пилотами и со штурманом Мышковым, если штурман Мышков, отстраненный от последнего рейса по нездоровью, теперь ждет от тебя мужского совета, словно ты летал с ним в одном экипаже.

Вспомнив Мышкова и представив его виноватое, унылое лицо, Соловьев подумал о переменчивости летчицкой судьбы и о том, что и сейчас, возможно, повстречает штурмана в аэропорту, хотя тому назначено ходить по врачам, А потом с облегчением подумал о себе, о том, что в собственной жизни все идет так, как надо, все ясно и определенно, и жена с сыном уехала в яблочный город на Днепре на весь август, ты остался один, и некому будет ругать за выпивку. Соловьев шумно вздохнул, затягиваясь воздухом, потому что любил жену, хотя и был рад свободе, и, повернувшись лицом к полю, где сразу же отличил аккуратный «ИЛ-14», на котором лишь позавчера улетали жена и сын и от которого теперь отделился такой же автозаправщик с синей кабиной, какой водил и он сам, — Соловьев близко увидел свое прощание с семьей: и как жена улыбалась, чтоб не грустить, и как сын стоял приунывший, не радуясь первому полету, а уже в эту минуту тоскуя по своей девчонке.

Теперь будет сын тосковать по своей девчонке вдали от нее, в яблочном городе — в том самом городе, где прошла его, Соловьева, молодость и куда он мог вернуться навсегда еще в военные годы, но не вернулся. И правильно сделал, иначе ждала бы, наверное, его незавидная судьба, какая выпала партизанскому другу Войтеховичу: и паромщиком был Войтехович, и бакенщиком, и бригадиром рыбацкой артели, и плавал на медлительном буксире, а все не мог наладить своей жизни и даже приличною дома не имел, а какую-то развалюху у глинистой кручи реки. Сын тоже слыхал о Войтеховиче: он, Соловьев, чуть ли не каждый год выезжал на Днепр и потом рассказывал, какие грустные перемены произошли у партизанского друга. И сын, почти насильно согласившись лететь, просил, чтобы жить они стали в развалюхе Войтеховича, вблизи реки, но он, Соловьев, не позволил и впервые сумрачно порадовался, что у Войтеховича жить негде, а по садовому берегу реки полно больших домов, где пустуют комнаты.

Но вот «ИЛ-14» вырулил на старт, и Соловьев не стал слушать треск мотора, схожий с треском раздираемой фанеры, и готов был повернуться и пойти, как почувствовал позади себя человека и по табачному перегару тотчас узнал штурмана Мышкова.

— Ну что же он, Нахал Петрович! — воскликнул Соловьев, имея в виду аэрофлотского врача. — Допустим, у тебя, штурман Мышков, перебои пульса, аритмия, так ведь это временно, это на нервной почве. Сам знаешь, — и Соловьев взял руками штурмана за оба локтя и требовательно взглянул в его синеватые глаза и словно бы молча сказал еще, что все это пройдет, это от переживаний, от каждого может уйти жена, и не надо так много курить, курносый дружище.

— Сам знаю, — посмотрел штурман на поле, на недвижные самолеты, — и печальных предчувствий не имею, а все же… Ладно, обошел я все кабинеты, принес ему анализы, — он вынул из кителя уже слегка затершиеся бумажки, и если бы не вернул их обратно в карман, Соловьев охотно вник бы в каждую из них и сказал бы штурману, можно ли ему так много курить, потому что разбирался в медицине, как и вообще в жизни, и был доволен, что знает обо всем и все.

— Но все же Нахал он Петрович, — сказал он штурману. — Взял да утомился штурман Мышков, а его сразу на комиссию. И он паникует. Хотя завтра штурман выйдет к полету как огурчик.

— Печальных предчувствий не имею, — повторил штурман, ступая на шаг впереди Соловьева, чтобы не видел он в его взгляде непокоя. — Надо отрешиться от быта, что ли. На рыбалку, что ли, катнуть? Послушай, окунь теперь на что клюет — на земляного или на этого — как его?..

И не успел штурман договорить, как Соловьев тут же взял его под локоть и стал горячо твердить про рыбалку, окуней, наживу, хотя и не был страстным рыбаком, но знал рыбачье занятие, знал все сроки, все тайны лова. И пока они оба брели к зданию аэропорта, соединенные предчувствием азарта, пока становились лучшими, бесценными приятелями, жизнь оборачивалась прекрасной и гладкой, как будто бы исчезали из жизни ухабы, толчки, пропасти, мертвые петли.

А в зале аэропорта, куда они зашли, оба пожали друг другу руки, пускай даже знали, что вечером снова увидятся, стоит лишь сделать несколько шагов по лестничной площадке из одной квартиры в другую. Штурман отправился куда-то наверх к аэрофлотовскому врачу, а Соловьев, скользнув приметливым взглядом по толпящемуся у кассы люду, тотчас увидел человека, которого никак не ожидал увидеть здесь, хотя и думал о нем несколько минут назад.

Он увидел Войтеховича.

Он увидел его совсем вблизи — щуплого, с морщинами на лице и шее, с морщинами, казавшимися коричневыми на спеченных загаром лице и шее, в темно-синей пятнистой от масел кепке, в суконном костюмчике и неожиданно модных туфлях, тихого, оглушенного большим городом и собственной боязнью, — и, наученный ничему не удивляться в жизни, стоял и как-то мудро и светло посматривал на живого партизанского дружка, ожидая, когда тот сам заметит его.

И Войтехович увидел его, Соловьева.

И двое разом встрепенулись.

А потом, когда перестали они тискать друг друга, и смущенно всхохатывать, и восклицать, и покашливать, Войтехович сдвинул с потного лба кепку и сказал с неуверенной улыбкой:

— А я это… лечу!

— Да как же так! — воскликнул Соловьев. — Жена моя и сын уже третий день стучатся в твой домишко, а ты ни на Днепре, ни у меня не сказываешься. Сын у меня — парнишка рослый, весь в меня, мировой парнишка! И все хотел скорее к тебе — порыбачить, поплавать, поучиться у старого вояки… Ах, Филипп, не достучатся они в твою хату!

— А я лечу, — все с той же неуверенной улыбкой сказал Войтехович. — В Кисловодск.

— Рейс на Кисловодск утром, поживешь до утра у меня, — обнял его за плечи Соловьев, радуясь встрече и тому, что всю ночь они будут сидеть вдвоем, в полусумраке, и будут снова партизанить, воевать, жить в землянке, среди бесконечно близких друзей, которых уже никогда не увидишь — лишь в воспоминаниях, лишь за негромкой партизанской песней.

И, попадая в то свое лучшее настроение, когда он становился находчив, говорлив, душевен, когда любому человеку мог угодить разговором и любой нашел бы его приятным и нескованным собеседником, Соловьев повел Войтеховича из зала аэропорта, как мальчика, как младшего, держа свою оголенную руку на его плече и по пути рассказывая:

— А дом мой — вон, видишь? — летчицкий дом. Пилоты, штурманы, вся аэродромная служба там живет. Ты знаешь, Филипп, я ведь люблю деревянные дома. Привычка, наверное, или память детства. И жил я раньше в деревянном — я тебе говорил, Филипп, если помнишь. Хорошо в деревянном! Дождь стучит по крыше, в бочку льется струя, как из шланга… А окна раскрыты, и так сильно пахнут цветы разные. Как у нас на Днепре! Но пошел тот дом на снос, и меня вот сюда, в летчицкий вселили. Не мог привыкнуть, Филипп! А привык. Соседи — все свои, все летчики. Штурман Мышков, — познакомлю тебя, — мой друг. Открытый человек, и ему еще повезет.

Так, словно бы приближая Войтеховича из его устоявшейся жизни к новой, городской, своей, словно бы приближая партизанского друга к себе — прежнему, тому самому Соловьеву, который привычен и дорог Войтеховичу, Соловьев довел его до дома. А во дворе дома, на скамейках сидели пилоты Аэрофлота — кто в фуражке с «крылышками», кто без, все они знакомо посмотрели на Соловьева, а Соловьев поприветствовал всех рукою и, гордясь, взглянул гостю в лицо — и лишь теперь понял, что гость пришел в себя, принял этот летчицкий дом и его, Соловьева, принял.

И он весело щелкнул замком, вводя Войтеховича в свою квартиру и подталкивая его, опять присмиревшего, чтоб он проходил, не стеснялся, а сам тут же полез в буфет, стал доставать неиссякшие пока запасы зеленой еды, и все эти огурцы, перья лука, помидоры потащил под кран. Но тут же и оставил на клеенке зеленую и алую зелень, вышел, шумный, создающий приятную живость одним своим появлением, и провел Войтеховича на балкон, говоря ему:

— Во — слышишь! Слышишь?

Аэропорт был совсем неподалеку, хотя и за стенами зданий, и ветром сносило сюда бормотание работающих винтов самолета, и Соловьев с приоткрытым ртом внимал мотору самолета и словно бы молча призывал и Войтеховича слушать его.

— У нас на Днепре другой мотор на лодке так же трещит, — сказал Войтехович, все еще живущий на своем Днепре и удивляющийся неправдоподобной перемене.

Соловьев оставил его слушать жизнь аэропорта, а сам вернулся на кухню: ведь он любил стряпать, готовить, надоедал порою жене, а вот теперь никто не гнал его с кухни, и он с удовольствием совал большие свои пальцы под плотную, как белая веточка, струю из-под крана.

А потом понес зеленую снедь в комнату, громко приговаривая:

— Мы с тобой по-холостяцки, резать ничего не будем, — и первый макнул целый огурец в соль и заставил есть-пить дорогого гостя и вскоре же помешал ему есть-пить, потому что принялся расспрашивать о Днепре, о дороге, о работе — о жизни, словом. Да и как не перемолвиться о жизни!

И Войтехович, согретый в этих стенах участием давнего друга, коряво и сбивчиво отвечал, что поехал он это… непредвиденно, что он это… не думал ехать, что он это… на поезде «Гомель — Рига» приехал и что племянница Зинаида, сирота, написала ему печальное, закапанное слезами письмо и просила, чтоб он срочно вылетал в Кисловодск.

— Все ясно, — перебил Соловьев, — а вот про свое житье-бытье скажи. Начальник твой пристани не переменился?

— Ку-уды! Где он теперь найдет свою душу? Было одно место на буксире, просился я помощником механика — ку-уды… Ну и нехай. Мне и бакены запаливать не тяжко — сплю я все равно мало, как тая курица…

Соловьев представил раннее утро на Днепре, смутно выделяющуюся развалюху, кубиком приткнувшуюся у кручи, и как скрипит отсыревшая за ночь дверь развалюхи, как выходит босиком Войтехович на влажный берег, отмыкает лодку и заводит стрекочущий обиженно мотор, чтоб ехать гасить бакены, зажженные им с вечера, и как поднимается над холщово-пасмурной водой туман и малиновое солнце прорезается из земли. Прекрасная жизнь! Но когда подумаешь, что всю жизнь придется протоптаться на одном месте, не зная иных горизонтов, — станет больно за бедного Войтеховича, и посочувствуешь ему.

И вот смотрел Соловьев озабоченно на человека, видя его нешибкую жизнь и зная, что и раньше человек уставал на своем Днепре и что все осталось неизменным, и думал, как все же не прогадал он сам, сразу после освобождения Минска направившись сюда, на сплошные руины, и хотя мытарствовал, но зато навсегда стал столичным жителем. Наверное, уже ничего не поправишь в жизни старого друга — в той жизни, которая все же мила старому другу, и не надо бередить его душу, а лучше давай-ка, мой друг Войтехович, вспомним самое грозное время.

— А у нас это… в запрошлую неделю партизаны наехали в Глушковский бор. Палили костры, гуторили, у каждого на пинжаке медальки… Васю-хлопчика помнишь, который при командире был? Так он теперь это… артист. И пел так хорошо нашу «Ой березы вы, сосны — партизанские сестры…»

С таким неотлагательным желанием Войтехович вспоминал Васю-хлопчика и других лесных солдат, что Соловьев догадался, как долго еще будет казаться Войтеховичу его давнее прошлое свежим, вчерашним днем, и почему-то освободил из памяти странный случай партизанских лет, когда ходил вооруженный Войтехович в лаптях, когда приказал командир пойти ему в село и обуться и когда впервые не подчинился Войтехович приказу, хотя уже стоял зазимок и пустая дорога гремела под колесами телеги. Что ж, военное время было самым главным временем в его судьбе, на которое потом равнялись все его годы, прожитые на Днепре, не с таким завидным удобством, как надо бы, казалось Соловьеву.

— А что ж ты к Зинаиде так внезапно? — прервал он нить воспоминаний старого друга. — Выходит, не забыла племянница, — сказал он без нарочитости, хотя и знал, что Зинаида забыла давно своего дядьку, который был ей как отец, забыла все незначительные и оттого особо трогательные и дорогие радости детства, которые познала она, сирота, в развалюхе на берегу Днепра у молчуна, оберегавшего ее, как дочку.

— Зинаида не писала мне, и это… я думал, хорошо она живет. В Кисловодске, значит. А тут приходит письмецо, синенькое, все подмоченное. Чтоб я прилетел и ей помог, а то муж распустился, а ей с детьми от мужа никуды. И так я переживаю за сироту!

И как только сказал Войтехович эти слова, Соловьев усмехнулся и покачал головой, а потом опять усмехнулся, потому что знал о жизни все, а в таких мелочах совсем не сложно разобраться: вспылили муж и жена, вот и написала Зинаида в своей досаде письмо, накапала туда слез, да назавтра и помирилась с мужем в его Кисловодском доме. А письмо помчалось — дурное письмо.

Он и поделился тем, о чем сразу догадался, и еще с мужской лаской сказал Войтеховичу:

— Филипп! Филипп! Куда тебя несет, старое ты дитя? Ты приедешь, а у них мир, и они будут стесняться тебя, будут не рады за то случайное письмецо, будут ждать, когда ты соберешься назад. Филипп, Филипп!..

— Не, — отодвинулся Войтехович от него. — Зинаиде трудно. И я ни разу не летал…

Что ж, он ни разу в жизни не летал на самолете, ему захотелось оторваться от Днепра, от привычного уклада своего и с высоты взглянуть на все, но не только это влекло старого друга в полет, а и то непонятное Соловьеву простодушие, когда готов забыть, что никому не был нужен и вдруг спустя год спешишь на первый же зов.

Соловьев грустно смотрел на старого друга, а тот, оживляясь и, видимо, представляя себя уже в самолете, в удобно вбирающем кресле, над облаками, спросил, кивая на потолок, как на небо:

— А как там — пришпиливают?

— Пришпиливают, — серьезно ответил Соловьев, тревожась, что вот уходит куда-то лучшее то настроение, когда он бывал неистощимым и веселым собеседником, когда мог шутить и внимать другому и щедро тратить запасы своих житейских наблюдений.

2

Потом они говорили с новым откровением, и умолкали, и опять говорили, и не уследили, как темная ночь пришла в квартиру, где не зажигали света, как стал неразличим папиросный дым, витающий повсюду.

Гремя посудой, Соловьев поднялся из-за стола, пробрался на балкон, где тянуло снизу запахом травы, и в доме напротив увидел тоже неосвещенную балконную дверь, откуда слышалась музыка. И глядя на этих танцующих мальчиков и девочек, видя только их белую одежду, слушая милую, баюкающую музыку, Соловьев вспомнил, с какой неохотой отправлялся сын в яблочный город, и сейчас сказал притулившемуся к перилу балкона Войтеховичу, что его сын тоже любит танцевать и что его провожала в аэропорту гибкая, тоненькая девятиклассница.

Печально, когда глядишь на молодых и сознаешь, что сам уже никогда не будешь таким, и хотя Соловьев давно убедил себя, что всякая пора по-своему отрадна, все же он не мог наблюдать долго чужое, юное веселье и собрался идти в комнату, но задержал его пролетающий самолет. Самолет летел низко над домом, и все равно нельзя его было различить, просто летели сигнальные огни — рубиновые и зеленый — и гудели.

— Твой самолет уходит в десять, — сказал он Войтеховичу уже в комнате, разбирая постель и готовя диван, на что Войтехович ничего не ответил, склоняясь и посапывая над своими модными туфлями, стаскивая их и со стуком ставя на пол.

Старый друг лежал на диване и не спал — наверное, уже летел в Кисловодск, в неизвестный дом, а Соловьев похаживал по паркету, поскрипывал, докуривал сигарету до конца, обжигая пальцы, и уже не хотел думать о том новом, что завладело им с приездом гостя, хотя не думать было невозможно. И потому уже позднее, в полночь, он утешился, когда различил, как знакомо шаркнула дверь на лестничной площадке, и понял, что штурман Мышков по привычке вышел на лестницу покурить перед сном: жена штурмана, когда была его женою, не терпела табака.

И Соловьев тоже проник за дверь и, подсаживаясь к штурману на бетонную ступеньку, цепко вобрал взглядом его лицо и рассмотрел, что штурман уже не так рассеян или попросту взял себя в руки, пускай даже трудно ему выглядеть трезво — спокойным.

Все-таки не долго продержал себя в руках пышноволосый курносый штурман, потому что тотчас спросил:

— Предчувствий никаких не имею, а если спишут?

— Останешься в аэропорту, — убежденно сказал Соловьев. — Будешь сменным диспетчером. А что? Самолеты все равно все твои, штурман.

— С неба гоп на землю?

— А я себя не считаю на земле, когда в аэропорту. Потому что тут уже и ворога в небо, — приподнято произнес Соловьев, опять чувствуя, что вот сейчас завладеет им то щедрое настроение, когда он сумеет красиво и верно говорить, и все слова будут в точку. Но сдержало внезапное ощущение, что может он показаться штурману Мышкову благополучным, удачливым, а это совсем некстати.

Где-то внизу с деревянным стуком распахнулся подъезд, и вскоре перед Соловьевым и Мышковым выросла изумленная большеротая девчушка. И когда девчушка толкнула острым коленом Соловьева в плечо, взбегая наверх, он вспомнил сына и как провожала сына в аэропорту такая же юная подружка. Нет, Соловьев не хотел думать о быстротечности, необратимости времени, хотя все и клонило к этому теперь, но это значило бы думать и о своей жизни, представившейся даже ему самому слишком ровной и постоянной.

Еще не замолк наверху цокот каблучков, как штурман поднялся, неожиданно бодрясь:

— А на рыбалку мы под выходной поедем.

— Ну! — подхватил Соловьев, точно не успевая промолвить: «Еще бы, поедем, штурман Мышков!»

И, снова оказавшись в своей темной квартире, он с недоумением подумал, как треплет штурмана непостоянство настроения, какие-то душевные взлеты и неудачные приземления, и не стал больше размышлять о штурмане, потому что за всеми этими мыслями о штурмане, о Войтеховиче обязательно полезли бы непривычные, поганые мысли о себе.

Он захотел уснуть крепко, как засыпал всегда в этом летчицком доме, и стал задремывать, да через каких-то полчаса пробудился злой, не нравящийся самому себе, с чувством неопределенной душевной катастрофы. Все так ясно показалось ему этой августовской ночью, что собственная жизнь уже не представлялась такой ясной и полноценной, как раньше, и, припоминая уже прошлый, уже вчерашний день, припоминая свои заботы о Мышкове, о Войтеховиче, он осознал, что виною его непредвиденного, покаянного настроения эти двое — Мышков и Войтехович.

Странно устроена жизнь! Ведь никакой катастрофы не произошло, и все было по-прежнему, и недаром он сочувствовал Мышкову, выбитому из штурманского кресла врачом Нахалом Петровичем, недаром жалел вечного неудачника, невзрачного Войтеховича, а только почему все обернулось так, словно он, Соловьев, неудачливый, гонимый житейскими обстоятельствами человек?

Странные дни и ночи перепадают в жизни! Ведь все у него, Соловьева, было гармонично и постоянно, так отчего ж теперь ему надо мучиться, как будто что-то в его жизни не так и будто живет он не в полную силу? Почему уже не кажется ему нелепым стремление робкого Войтеховича лететь к Зинаиде, забывшей его, и почему не коробит нежелание штурмана работать на земле, в аэропорту, при тех же самолетах?

Нет, было что-то в жизни выше его знания о ней, о людях, обо всем на свете, и Соловьев, свесив босые ноги на пол, посмотрел на горбящийся диван и захотел, чтобы пробудился Войтехович, спящий чутко, как курица, и чтобы они опять говорили, пускай без деланной оживленности, говорили тихо о простом: о погоде, о Днепре, о посевах.

Но был Соловьев все же самолюбивым человеком и потому вскоре одернул себя: «Полез в дебри, старый хрыч!» — а затем решил, что попросту заскучал без жены и сына, что скоро вернутся с Днепра его друзья, что жена все же не обойдется без его помощи на кухне, что сын пойдет в десятый класс и они вдвоем, как в прошлые зимы, станут ходить в туго облегающих тело шерстяных трико на каток и что все прояснится и будет опять хорошо.

3

Белесой ранью он наскоро черкнул на бумаге, что пора ему в утреннюю смену, пора подвозить горючее к винтовым самолетам, а он, Филипп, спит пусть до самого рейса, а там они встретятся в аэропорту, и, пробежав глазами четкое свое письмо, положил его на виду и на бумаге оставил запасной ключ.

Приятно вздрагивая от утренней свежести, чувствуя в теле неубывающую силу, заботясь о своей работе, которая утомит его, Соловьев быстро прошагал от летчицкого дома до аэропорта, прошел через зал, большой остекленной стеною вместившем, как аквариум, крупных пернатых загадочных рыб, и оказался на поле аэропорта.

И когда он продвигался вдоль барьера волочащейся своей походкой, когда окидывал глазами поле, представлявшееся поутру неограниченным и сквозным, то присматривался к строю пассажиров, выходящих на посадку, так заинтересованно, будто надеялся обнаружить среди них Войтеховича.

Сестра плотогонов

© Издательство «Советский писатель», «Конный патруль», 1975.

Теперь продолговатые листья лозы будут осыпаться и осыпаться в синюю и как будто погустевшую от синевы воду Припяти, будут игрушечными палевыми челнами скользить по реке, будут липнуть к бортам причаливающих катеров и к бревнам того каравана плотов, который вот-вот стронется и потянется вниз, вниз. Теперь и другие игрушечные челны обнаружатся на воде, и когда присмотришься, то поймешь, что это белые и серые перья птиц, и в ясной еще по-летнему выси над рекой различишь кружащих отлетных птиц и услышишь грудной невеселый клич…

Так подумала Прося о времени сентября, глядя на порыжевшие береговые заросли и представляя дорогу каравана вниз по реке, и когда стала спускаться по крутой, глинистой, с окаменевшими следами сапог тропе к зеленой, об одном окошке будке-конторе Смычковского перевального пункта, часто топая босыми загорелыми ногами и цепляясь за кусты лозняка, то обнаружила, что листья, слабые листья лозняка, очень легко остаются в ее руке. И через мгновение она стояла уже перед дверью конторы, к которой все еще не пристроили крыльца и в которую входить можно было сразу с земли, и держала полную горсть набившихся узких желтеющих листьев, пахнувших горько. Держала полную горсть, смотрела на листья, ощущая покалывающий ноздри их запах и думала о времени сентября, о том, что за каких-нибудь два дня, пока она была на соревнованиях по плаванию, сентябрь еще гуще мазнул все кругом желтым цветом.

Дверь, которую она попыталась было толкнуть рукою, полной листьев, распахнулась как будто сама, и спрыгнул вниз Антон Коврига, стриженый, в потертой армейской шинели, с красным радостным лицом, и Прося отшатнулась, надеясь, что посыпятся из конторы и остальные плотогоны — старый Данилец и малый, десятилетний Павлик, рыжий брат Антона, школьник, который на воскресный день всегда становился не то маленьким плотогоном, не то просто маленьким путешественником.

— Стой, солдатик! — прикрикнула строго Прося, замечая, что остальные плотогоны все еще там, за распахнутой дверью, в смолистой конторе. — Я не опоздала?

Как будто не слушал ее Антон Коврига, а оглядывал с нарочитой, нагловатой влюбленностью, улыбаясь задумчиво, и ей всегда немножко жутко становилось, когда перехватывала она хищный взгляд вчерашнего солдата, и она тоже словно бы видела себя со стороны, чужими глазами, и странное желание испытывала: хотелось вроде уменьшиться или измениться, не быть такой крупной, такой загорелой, спрятать округлые, сильные руки, не дышать, избавиться от темной родинки на шее, не смущать никого большими серыми глазами.

— Постой, Прося, а где же медаль? — сделал разочарованный вид Антон и попытался коснуться ее, метя туда, где обычно носят значки и награды, но она взмахнула рукою с зажатыми в ней листьями, точно кулаком погрозила, и подумала с досадой, что если и придется уйти из бригады плотогонов, если придется расстаться с рекой, с тяжелой, вовсе не женской, но такой прекрасной жизнью на плотах, то все из-за него, из-за этого хищного Антона Ковриги. И ведь не уйдешь к другим плотогонам, ведь и там, среди других, найдется такой вчерашний солдат, такой жизнелюб, который будет смотреть нагло и влюбленно, пугая ее.

— Ну, иди, иди в контору, — бормотнул Антон серьезным тоном человека, наверняка осознавшего, что им придется расстаться и что это может произойти всегда внезапно, хоть сейчас. — Там Данилец ждет тебя вот как! Через пять минут гоним плоты. Думали, того самого… замену искать. Ругать тебя будет Данилец — и правильно! Спорцменка… Плавает себе, купается…

Почти не слушая Антона и ругая мысленно его обормотом, Прося вот теперь и убеждалась, что прощание с плотогонской жизнью неминуемо, и потому вошла в смолистую светлицу конторы с раздосадованным выражением лица, сердито повела глазами на счетовода в линялом картузе с одним замененным, совсем свежим, темным клинышком и на худощавого сивого Данильца и выпустила из ладони на стол горсть листьев и даже встряхнула ладонью, чтобы отклеились все.

Счетовод ухмыльнулся, стал перебирать мятые, рыжие листья, стал щелкать желудевыми косточками счетов, вроде пересчитывая листья, а Данилец, покосившись мутноватыми глазами, пощипал негустой ус и проворчал:

— Нате! Явилась, наша пригожая Прося! Лишь бы разъезжать по разным соревнованиям. Знаешь же, Проська, что работы у нас хоть отваливай. Что ни день, то новый плот гоним. Лесу нарубили вон сколько! — кивнул он на окно, из которого можно было видеть свежие порубки, поваленные и лишенные веток деревья. — И чего идут бабы на эту работу? Любить же надо реку!

«Ну вот, — с болью взглянула она на грозного Данильца. — Моя Припять, моя река — и я не люблю ее… А кто меня гнал в плотогоны? Кто меня заставлял проситься в плотогоны? Моя Припять — и я пошла жить на плоты. Сама, да еще баба!»

А возразила не этими нужными словами, возразила совсем неудачно:

— Так я же не сама, меня комитет физкультуры вызвал на соревнования. Потому что я еще в школе…

— Пошли! — прервал ее старый Данилец, захватывая для чего-то щепоточку листьев со стола, точно захватывая на дорогу семечек или табаку.

И Прося покорно ступила следом, шла за ним, видела засаленную рубаху, выпущенную поверх штанов и без ремня, засаленные штаны его, темные, невыразительного цвета и жесткие, как будто кожаные, заправленные в тусклые резиновые сапоги, и чувствовала горечь от обидных и неверных слов старого плотогона.

Еще бы ей, Просе, не любить реку! Разве бы человек, не любивший Припять, так томился бы там, в маленьком районном городе, так тосковал бы долгие два дня по синей Припяти, по желтым лознякам вдоль Припяти? Разве бы с таким вздохом найденной радости возвратилась бы она в деревню лесную свою, в Смычково, разве бы так хотелось ей поскорее увидеть поваленные деревья, которые завтра станут плотами, и эту зеленую будку-контору об одном окошке? Разве чувствовала бы она сейчас, перед дорогой, нечто особенное в душе своей, точно предстояло первое плавание до пристани Путичи, точно никогда ранее не звала ее необычайно синяя под сентябрьским солнцем Припять, не обещала открытий на безлесных, или же лесистых, или же болотистых и тоскливых берегах своих?

Плоты, подобные мехам бесконечно растянутой гармошки, прильнули к берегу, а далеко впереди, у головного плота, стоял готовый к отплытию коричневый катер, который и потянет вниз весь лесной караван.

— Скорей! — крикнул оттуда, с плотов, Антон, отнимая от глаз растопыренную руку и упираясь шестом в берег.

И вот вновь она, Прося, на плотах, вот вновь, едва проголосил и отвалил от берега катер, тоже что-то крикнуло в ней радостным голосом, и она посмотрела влюбленно на высокие, колоссальные сосны, окружавшие издали будочку-контору перевального пункта, на вышедшего провожать караван счетовода в картузе, казавшемся заплатанным, и послушала на прощание шмелиный, отдаленный рокот трелевочных тракторов.

Дорогу каравану!

Данилец занял место у греби — рулевого бревна на замыкающем плоту, а все они — и Антон, и она, Прося, и даже десятилетний мужичок Павлик — принялись длинными шестами отталкиваться от берега, засоренного щепой и сосновой пухлой корою, и выравнивать плот. Длинный плот, надолго растянутая гармошка, несколько сот бревен, в которых еще, кажется, живы соки деревьев…

Понемногу плоты выровнялись на середине реки, и Прося передохнула, огляделась на плотогонов, замечая, какое вдумчивое в эти минуты и вроде вдохновенное лицо у каждого из путешественников. Нелегко выравнивать плот, попирать шестами дно, и команда маленькая, и надо не щадить себя в минуты отплытия, надо забыть о том, что тогда, когда брали безо всякой охоты ее, вчерашнюю школьницу, в плотогоны, то твердили с недовольством, что берут все-таки кухаркою, а не плотогоном. Но и забыть пора о том, а знать лишь, что крепкие ее руки помогают выровнять плывущий по Припяти лес и что немало таких минут, когда она, речная странница, становится самым настоящим плотогоном…

И поплыли мимо берега, заросшие лозами, знакомые и неузнаваемые, потому что два дня назад еще не мелькало в зарослях столько желтизны, пожалуй. Лоза здесь, на полесской реке, растет всюду, кутает в зеленый дым летние берега, янтарным цветом красит их осенью, и лозняки свисают над самой водою, лозняки купаются в воде, узкие влажные листья всегда кажутся лаковыми, и медовые или темно-фиолетовые стрекозы носятся и теперь над витыми лозами, замирая в воздухе и садясь то ли на листья, то ли прямо на воду. Более всего тешили Просин взгляд эти напористые, заполнившие крутыми валами все берега лозняки! И хотя любезны каждому человеку бумажная береза или восковая сосна, а Прося без конца плова была глядеть на эти простые лозы.

Пускай на минуту, но ей удалось забыть о неверных, обидных словах старого плотогона Данильца, а когда отвела глаза от желтеющих и местами уже сквозящих лозняков, когда вновь скользнула преданными глазами по безмолвствующим путешественникам, то поняла окончательно, что вскоре ей все же придется расстаться с жизнью речных странников и что худощавый Данилец всюду — и на перевальном пункте, и на плотах — ворчливо твердить будет о том, как сбежала от плотогонов она, Проська, никогда не любившая реки. А все не так, все напрасно! И уйти, расстаться с жизнью речных странников придется не из-за вредного Данильца, не из-за обид его, а из-за стриженого человека в армейской шинели, который день ото дня все влюбленнее и наглее, все откровеннее засматривался на нее, все чаще тянулся обнять, прижать, рвануть за руку к себе. Очень боялась она сокровенного жаркого взгляда его карих медвежьих глаз и чувствовала неотвратимость того момента, когда в досаде придется бросить ему, что неприятен, не мил ей он, сильный хлопец, который будет мил и дорог другим женщинам. И, чтоб не дождаться поры откровения, придется уйти. Но только как уйти, когда жить не можешь без реки, без всего этого: браться руками за шест, ощущать, как на повороте напрягаются и поталкивают в ноги сплоченные бревна, разводить в ночи на плотах костер, слушать партизанские рассказы Данильца?..

— Навались! — крикнул вдруг Данилец, и Прося, спохватившись и поймав на себе сердитый взгляд старого плотогона, начала отчаянно вонзать голенастый шест.

Она почти переламывалась, стараясь, она крепко стояла на податливых бревнах, стояла уже тоже в резиновых сапожках, испещренных зелеными ниточками присохшего сена.

— Влево греби! — опять боевым голосом подал команду Данилец, и теперь увидела Прося, как там, на замыкающем плоту, Антон всей грудью навалился на гребь, поворачивая ее вбок.

Так привычны и не скучны эти команды: «Влево греби!», «Навались!». Жизнь плотогона и состоит из этих бедных распоряжений, молчаливого труда и неспешных перемолвок ночью, у костра на плоту. И, казалось бы, зачем ей, Просе, все это, нелегкое, однообразное, в чем она видит очарование подобной жизни, а вот предпочла она эту упоительную для нее жизнь всему остальному — лесному Смычкову, конторскому сидению, деревенским вечерам с комариным звоном…

И вот же не только кухарка она, а работница с залоснившимся шестом, и работать нелегко, и отдохнуть можно тогда, когда река открывает впереди ровные плесы и плоты послушно идут вниз.

Да, вывернула Припять на луговое раздолье, отступили от низких ее берегов лозняки, и течет река широко и лениво под этим клонящимся к закату солнцем, и так хорошо слушать мерный ход катера далеко впереди, постук сталкивающихся бревен, журчанье воды, басок десятилетнего человека Павлика, который, подражая старому плотогону, таращит испуганные глаза и покрикивает самому себе: «Влево, влево! Не то развернет к берегу…»

«Гони, гони плоты наши, Павлик!» — позавидовала она расторопности мужичка в берете и, отбросив шест и почувствовав, как близки ей все эти люди на плотах, как скучала она без них в районном, уютном, деревенском городе, без боязни запрыгала по бревнам на замыкающий плот, к греби, к Антону.

Даже Данилец загляделся на нее, даже Данилец положил наполовину мокрый, тиною облепленный шест, поискал, присаживаясь, руками ящик с дегтярной печатной надписью «Машдеталь» и то ли одобрительно, то ли с постоянным ворчливым недовольством воскликнул:

— Во! Хоть постриглася в городе…

— А что? — обрадовалась она самому ворчанию его. — Укоротила волосы. Ведь я пловчиха!

— Во-во! Пловчиха, — ядовито согласился плотогон, и опять непонятно было Просе, то ли покряхтел Данилец, то ли посмеялся так невесело и скрипуче.

Но текла меж лозы, меж золотеющей лозы Припять, постукивали в воде бревна, пахло тертой корою, шла жизнь на плотах, и нужно понимать и прощать грубоватых людей, с которыми делишь речную дорогу и для которых разводишь костер и варишь хлебово в чумазом котле.

Казалось, очень сосредоточенно работал Антон у греби, из-под которой с дождевым шумом вырывались лопающиеся пузыри, но легко можно было обнаружить по его красному напряженному лицу, по его медвежьим глазам, что он более всего ждет ее голоса.

— Дай помогу, — попросила она, потянувшись к греби сильной загорелой рукой.

— Сам, — торопливо возразил он, без нужды нажимая на гребь и щуря карие глаза, и она в этот миг подсказала себе находчиво: «Ровно Павлик! Сам себе приказывает, сам исполняет… Интересные люди мужчины!»

— А я видел в газете фото, — вроде с раздражением заговорил он. — Ну, то, где ты на этом… как там у вас?.. бассейне. Ты и еще одна в шапочке, на выдру похожая.

Прося счастливо засмеялась, вспоминая, как там, в пыльном, деревенском городе, тяготилась суетой соревнований и все помышляла скорее оказаться возле будки-конторы перевального пункта и сквозь рев и треск трелевочных тракторов услышать корявые слова Антона Ковриги: «того самого», «как там у вас», «ну ты это…»

А он вдруг поворотил к ней гневное лицо, наверняка обиженный сейчас непонятным ему счастливым смехом, и зло опустил руки с рулевого бревна:

— Ну, ты это… берись, спорцменка! — И отошел, засовывая руки в карманы выгорелых серо-зеленых солдатских галифе.

И как только ухватилась она за гребь и напористо стала отводить в сторону тяжелое рулевое бревно, как только почувствовала, что ей, ее рукам покорен караван и что править грузными плотами и есть великая радость, молодечество, шик жизни, то не поверила возможности расстаться с этой вольной жизнью, если даже невмоготу ей станет на плотах рядом с обидчиками.

И она держала гребь надежно, смотрела на струистый след, на измятую воду на середине Припяти, там, где прошел караван, а потом сильнее нажала на гребь — и хвост лесного каравана стал изгибаться, покорный ей, ее рукам.

Припять вновь запетляла среди раскидистого лозняка, маленьких луговых островков, заросших сабельной осокой, и глухих чащ, из которых выходила вдруг красная корова и тоже, казалось, смотрела на реку, на зыбистый след каравана. И прибавилось работы Просе! Зорко нужно следить за рекой, огибать неожиданные повороты, беречься приближающегося вдруг отвесного, источенного опустевшими стрижиными норами берега, выравнивать плоты к стремнине. Зато какое настоящее дело, и какая твердость в ногах, и какая сила в руках, и как поет ветерок во рту, если вдохнешь воздуху открытым ртом!

Может быть, долго управляла она караваном и не замечала никого из странствующих на плотах людей, а может, лишь теперь оказался за спиной Данилец, и едва она увидела сборчатое его лицо, тотчас молча передала ему рулевое бревно, остерегаясь ворчания и замечая непривычное смущение на древнем лике Данильца. И, думая о том, что все еще может перемениться к лучшему и что плотогоны поверят в ее преданность реке, она запрыгала к тому плоту, на котором то полулежал Антон Коврига, то подхватывался и замирал с шестом в руках, целясь на воду.

Он опять прилег на бревна и, должно быть, не обнаружил, как прогибались бревна под ее ногами, а она приблизилась настолько, что разглядеть сумела в руках его маленькую и уже с синеватым сальным пятном районную газету, где даже издалека черный квадратик фотоснимка в газете напомнил ей о последних соревнованиях лета, о той незнакомой, знаменитой на весь деревенский город пловчихе, с которой и засняли ее, Просю. Помнится, знаменитая пловчиха, покровительственно глядя на нее и поправляя для снимка резиновый шлем на голове, спрашивала немножко капризным голосом: «Прося? А почему — Прося? Я что-то не слыхала такого имени…» И она, польщенная добротой знаменитой пловчихи, отвечала ей с радостной поспешностью: «Фрося я, Фрося! Ну, а по-деревенски Прося. Просей меня и зовут все — и в школе звали, и в Смычкове, и на плотах…»

«Фрося я, Фрося!» — словно повторила она и теперь настоящее свое имя, с улыбкой узнавания посматривая на газету, словно тисненную плитками, на запечатленный вечный миг случайной дружбы.

И вдруг испугалась, потому что, обернувшись, словно испугался ее сначала Антон и движениями фокусника сложил в стопку газетку, волшебно уменьшившуюся до размеров кошелька, сунул ее в нагрудный карман и, уличенный в тайном, повернув лицо к реке, с нарочитой зевотцей проговорил:

— Ну, это… того самого… плавать мы все научились. А только любим не бассейн, а реку. Фактически!

«Господи! — воодушевленно подхватила она, понимая, что знакомые слова незаслуженного упрека этот человек в армейской, табачного цвета шинели неуклюже высказал в тревоге своей, в опасении того, чтобы она, Прося, и вправду не предпочла бассейн, плавание, спорт реке и работе на реке, на плотах. — Да и слепой полюбит реку и берега! Потому что и слепой будет чуять этот воздух! И слышать, как бревна постукивают, как птица звенит, звенит — и обязательно над рекой!»

А Коврига, все еще недовольный собою и тем, что выдал свою тайну, мотнул стриженой головой и, придерживая накинутую на плечи шинель без погон, широко зашагал по бревнам в конец каравана, а затем обернулся, отчего шинель сползла с одного плеча, и повел рукою в воздухе, как это всегда делал, едва начинал свою скудную речь: «Ну это… того самого!»

— Того самого! — весело подсказала ему Прося, подаваясь следом за ним, потому что уже не боялась его наглого взгляда, его откровенных движений рук: он уходил, он убегал, а когда человек бежит, его нечего бояться.

И там, где Антон сменил у греби Данильца и где оказалась и она, речная странница, почувствовала она себя среди мирных, дружелюбных, доброжелательных людей. Лихо, одной рукою, удерживал Антон рулевое бревно, сидел на своем расшатанном ящике с косой печатной надписью и с металлической окантовкой Данилец, стояла в ожидании добра она, Прося, стоял и примчавшийся Павлик с большим шестом в руках, который он то и дело поправлял, подкидывал вверх коленкой, — и можно было согласиться с тою мыслью, что вот и собралась вся семья на плотах.

Наверное, и для старого плотогона, подносившего к печеному лбу своему руку с двумя обрубками пальцев и глядевшего то на берега, то на стелющийся беспокойный след за плотами, наступила минута душевной умиротворенности, и Прося проницательно подсказала себе, что сейчас Данилец расскажет еще одну партизанскую историю про Миколку, который в годы военные был молодым хлопцем, а теперь старый, старый. Этот вечный Миколка был таким отчаянным хлопцем, что до сих пор седой плотогон рассказывает о нем с усмешкой недоверия, словно бы поражается тому, как прошел через партизанский огонь, через все партизанские воды неуловимый герой Миколка.

«Да, про Миколку!» — мысленно поторопила она плотогона. И не ошиблась!

— Это ж, как погляжу, во тут и гнал свои плоты Миколка, — тихо удивился Данилец и вскочил, резиновым сапогом опрокидывая под собою щелястый ящик.

Тут все переглянулись в тревоге, все кинули быстрый взгляд вперед, назад, направо, налево, а Павлик бросился поднимать ящик, ставить его то одним расшатанным боком, то другим.

— Тут и было! Во тут! Межевка в аккурат по правый бок. Это ж фрицы крали наш лес, наши сосны сплавляли. А плотогоны хто? Наших находили и под ружжом держали, чтоб наши плотогоны для их Германии гнали сосны. Ну, Миколка переплыл Припять, залез на плоты и снял германцев, у воду их. А сам переоделся у ихнюю форму. И гонит плоты, помогает старым дедкам, глядит: где та Межевка? А в Межевке хат немало, и людей богато в Межевке. Тут Миколка и расцепил плоты, Припять забило соснами, бервеннями. Чтоб плоты болей не гнали по Припяти. Затор! И бабы межевские бервенни себе, себе…

— А Миколка? — восторженно воскликнул Павлик.

— А Миколку партизаны ждали, Миколка в лес пошел, — с необычайной уважительностью отвечал Данилец и тыкал раненой рукой в ту сторону, где синей, ровной, заштрихованной полосой вставал далекий бор.

— Конец семнадцатой серии фильма про Миколку! — завопил Павлик, уперся шестом в широкое бревно и повис на шесте, закружился вокруг шеста, поджимая ноги в детских кедах.

А Прося все следила, как относит в сторону береговую Межевку, хаты с телевизионными антеннами, похожими на модель самолета, ветродвигатель, блестевший серебром, и никак не могла представить себе партизанского героя Миколку, и почему-то видела его таким же сильным, как Антон Коврига, с таким же жарким взглядом медвежьих глаз.

Когда же скрылась Межевка за поворотом, с которого поднялась отдыхавшая стая птиц и зароилась в вечернем воздухе, Прося побрела по бревнам и немало прошла, пока не оказалась на головном плоту, где так близки были отходящие от кормы валы как бы бурлящей воды, где позванивал от напряжения витой металлический трос, где долго стояла и задумчиво смотрела на матроса, который там, на палубе катера, кричал ей что-то, приплясывая, и махал руками, звал на буксир.

А потом встрепенулась, ощутив в опущенной ладони своей что-то шершавое, повернулась и различила перед собой Павлика с шестом на плече, догадалась, что это он приставил свой натруженный кулачок к ее ладони, и повела его к раскинутой на плотах палатке.

— Цып-цып-цып! — поманил, косясь на нее, Павлик и вроде стал сыпать мнимый корм из грязных и будто крашеных пальцев. — Прось-прось-прось!

Она и сама понимала, что пора костер жечь, ставить котелок на железную черную треногу с черным жерлом посредине, а теперь еще и Павлик подсказывал, что пора, пора. И они оба, отнимая друг у друга спички, стали чиркать, стали разжигать сухую, смолистую щепу, стали притворно вскрикивать, приветствуя всегда заманчивое рождение костра. И щепа голубой струей дыма стреляла, пощелкивала, или даже взлетала какая-нибудь охваченная огнем щепочка, словно не выдерживая припека, а Прося ловила изменения на шафранном от занимающегося костра лице Павлика и думала, что он вырастет не таким, как его старший брат в армейской шинели, а будет застенчивым, совестливым человеком. Пока ничем не напоминал младший брат своего старшего брата, никакими повадками, никакими чертами, разве лишь глаза у него были такие же карие.

И сколько раз слыхала Прося от людей, и сколько думала сама о том, что у костра как-то по-особенному раскрывается человек, становится добрее и милее в ярком отблеске огня, а все же потом, когда тьма уже лежала на фарватере и кругом на Припяти, на лозняковых берегах, когда поочередно подходили к костру то Данилец, то Коврига и брали в руки обжигающую алюминиевую миску, Прося вновь испытывала необычайно теплое чувство, как будто оказывалась среди родственников дорогих, в семейном кругу. И, глядя на озаренных плотогонов, на миску, в которой отражался пляшущий огненный чертик, она прощала их неверные нынешние слова, их неприветливость при встрече, их нечаянную грубость, их обидные предположения и хотела, чтобы и они простили ей короткую разлуку с ними, с командой.

Потом, когда сытые мужчины ушли к греби, Прося взяла забытый ими фонарь, в котором словно шевелился желтый комочек, и захотела отнести фонарь туда, на замыкающий плот, но позвало ее журчание реки, особенно отчетливое в ночи, и она осторожно шагнула на зов этого журчания и стала на самом краю плота, осветила мерклым огнем воду, бегущую рядом с плотами. Что-то вспыхивало на незримом берегу, какая-то хатка посылала маячный свет, светились огни на катере, светились бакены, перевальные столбы и млечные звезды, а там, посредине плота, превращая одну из граней черной в ночи палатки в красную, горел костер и сидел десятилетний плотогон, заколдованный огнем.

Она качнула фонарем и ступила, чтобы идти к греби, освещая себя, но тут ощутила, что плот неожиданно приподнялся, будто кто-то огромный толкнул его снизу. И она замерла с раскачивающимся фонарем в руке. Через мгновение под самыми ногами раздался треск, потом еще и еще — то чуть тише, то громче. Она сразу же поняла, что это беда, а уж затем при слабом свете фонаря со страхом увидела, как разъединяется плот, расходятся бревна, а между ними все больше растет темная пучина. Снова и снова качнуло ее на зыбких бревнах, фонарь выскользнул из руки и, звякнув, погас.

Плоты расходятся. Сейчас же связать их. Иначе затор. Сейчас же связать!

Присев, она шарила рукой, царапала руку о какой-то сучок, ища багор, но нигде его не было, и растерянно и громко она позвала:

— Антон! Антон!

И все шарила, шарила, и все глядела туда, назад, и вдруг различила вдалеке на Припяти дрожащие огни идущего следом за караваном речного судна. Если это теплоход или буксир, то он тоже с грузом, с баржами на прицепе, и надо ловко, в считанные мгновения, соединить разъехавшиеся бревна, чтобы не случился затор. Ведь остановить катер, пристать к берегу сейчас невозможно, потому что приближается другой теплоход или буксир, у которого свой груз, свой маршрут.

Все никак не удавалось ей найти багор, хотя глаза уже привыкли к темноте, и вот разглядела она, что бревно, еще бревно, еще одно бревно отошли далеко, и, оглянувшись в отчаянии назад, чтобы увидеть приблизившиеся огни другого судна, она с трудом, опасаясь упасть в воду и зная, что через секунду все равно окажется в воде, подбежала к самому краешку разбитого плота и, не раздеваясь, прыгнула в воду и вскрикнула, точно могла тотчас ощутить прохладу осенней воды. Вскрикнула, еще не окунувшись, но вот и окунулась, и еще раз позвала на помощь плотогонов, и огляделась: одно, и еще одно, и еще бревно были рядом. Подплыла к мокрому бревну, которое держалось за плот лишь одним концом, ухватилась за это бревно, показавшееся на ощупь теплее воды, и стала поталкивать руками вперед. И вторым концом приставила его со стуком к плоту, нащупала остаток скользкой лозы, прикрутила, затем быстро повернула назад, обхватила другое бревно и толкнула его опять к движущемуся плоту…

Плавала стремительно, торопилась скорее и надежнее связать разошедшиеся бревна и чувствовала, что слабеет не от работы, а от холодной воды, превратившей одежду ее в непомерно тяжелую кольчугу.

Должно быть, Павлик видел, как выпал и погас фонарь, а должно быть, Данилец и Коврига слышали вопль ее или сразу определили, что плоты заносит в сторону и они не поддаются греби. И, наверное поняв это, бросили гребь и, спотыкаясь, падая в темноте, побежали на голос.

Когда они оба оказались над нею и над пучиной, Просе показалось, будто они затеяли борьбу, и она секундой позже поняла, что Коврига захотел было ринуться в воду, а ему не позволили.

— Держи багор! — закричал на него Данилец.

И вот уже вдвоем стали на краю плота и опустили, как громадные удочки, свои длинные багры на бревна, блуждающие в воде, а десятилетний плотогон подбежал с пылающей и сыплющей смолистую жаркую чешую головешкой.

Слышала она, как шлепаются багры то в дерево, то в воду, и покрикивала незнакомым, огрубевшим голосом простуженного человека:

— Осторожно! Осторожно!

На виду у этих людей не так ей холодно было и не так тяжело плавать в кольчуге своей. Баграми Данилец и Коврига подводили бревна к плоту, а Прося, не вылезая из воды, связывала их лозой и проволокой, раня руки о что-то острое, колючее или шершавое. Она едва поспевала связывать толстые, мокрые, голенастые бревна, а тут подводили багром еще одно бревнышко, и руки вновь натыкались на что-то колючее или шершавое, и она торопилась, торопилась, и ей вспоминалось почему-то некстати про Миколку, который в немецкой форме оказался на плотах и не позволил угнать на чужбину полесские сосны…

Ближние бревна были уже скреплены, а несколько дальних совсем отошли от плота, и Прося в три-четыре гребка оказалась уже возле них и поочередно принялась подталкивать каждое бревно к плоту, к людям, к десятилетнему плотогону с поднятой высоко головешкой, бросающей в ночь пламенные бенгальские искры.

Когда все бревна вновь тесно стали одно к другому, они почувствовала, что сейчас или утонет, или взберется на плот, и сил взобраться на плот не хватило, сорвалась она в воду, окунулась и, вздохнув почти восторженно, уцепилась за лапу Антона Ковриги и лишь тогда вползла на плот.

И как еще хватило сил тут же подняться и пойти к палатке? Наверное, лишь потому, что все плотогоны шагнули туда. Куда вел их Павлик, перекидывавший из руки в руку головешку, от которой пахло вареной смолою…

Из палатки, из потемок, она различала, переодеваясь, огни теплохода или буксира, шедшего следом за плотами, одною речной дорогой, различала, как пляшет отблеск головешки на сплоченных бревнах, как сильно пахнет кипящей смолкой.

— Ну, девка! Сиганула в воду… — пробурчал совсем рядом, за пологом палатки, Данилец, и в голосе его послышалось не то восхищение, не то растерянность.

Она замолкла, надеясь услышать корявую речь Антона, да тут же поняла, что Антон уже управляет плотами у греби, и вновь зашуршала сухой, спасительно облегающей тело одеждой. Можно было и не отвечать Данильцу, можно было утешаться его ворчанием, да только ей, лихорадочно застегивавшей теплые пуговки сухой одежды, вдруг померещилось, что старый плотогон даже теперь, когда она бросилась спасать плот, все еще недоволен ею и ворчит, по-прежнему ворчит. И тогда, мучаясь этим недоверием, этим непониманием старого человека, стала прерывисто, унимая озноб, и потому надрывно твердить из палатки:

— Да как же вы, дядька Данилец, осмелились такое? Мол, не любит Проська реку. У нас же все родичи на реке: одни за бакенами смотрит, другой на помощника капитана учится… А дед Миколка! Это же тот партизан Миколка, про которого вы говорили… это ж тот Миколка мой дед! Мой дед. И плоты от немцев отбил — мне про это в хате нашей говорили… Мой дед.

И пока она так убеждала, сама не понимая, почему так легко слетела с ее остывших губ неправда, выдумка, увлекательная ложь про деда Миколку, там, за пологом палатки, слышалось сопеньице Данильца, шаркающий звук спички о коробок, и вот уже вроде прибавилось света на бревнах плота перед узким проемом палатки.

«Фонарь нашли и зажгли! — догадалась она и тут же удивилась: — Чего это я про деда Миколку, про того партизана?..»

И тут как раз с фонарем, освещая свое узкое, серповидными морщинами изрезанное лицо и слепыми от этого близкого фонаря, мутными глазами глядя перед собою, сунулся было в палатку Данилец и таинственным хриплым голосом сказал:

— Слухай, внучка. Той Миколка — это я. И никому про это. Никому! А если хочешь, чтоб родичем был твоим, то нехай так… А чего ты про Миколку, внучка? Я и так бачу — плаваешь ты отважно…

И, наверное, потому, что ничего он не видел и не слышал в ответ в освещенной палатке, он тотчас же исчез, и закачался фонарь в его руке, и Прося все следила за этим фонарем, пока его не поставили где-то у рулевого бревна.

«Чего это я про Миколку набрехала? — поразилась она нечаянной, ознобом, лихорадкой подсказанной выдумке. — Разве мой батька не смотрит за бакенами, разве мой брат не учится в Гомеле на помощника капитана, разве я сама не люблю Припять? Тоже придумала! Я же тут, на плотах, кухарка, я же, можно сказать, сестра этим людям».

Обиженная на себя за выдумку, за ложь и воодушевленная впервые пришедшей мыслью, что она своя на реке, что она сестра плотогонов, Прося глядела, как опять подняли фонарь, как закачался фонарь широко, с размахом, точно его кидало ветром взад-вперед. И по тому, как высоко держали фонарь, она угадала в приближающемся человеке Антона и уже твердо сказала себе, что не уйдет никогда с плотов из-за Антона, не останется без реки, без работы на реке, без костров, без ночлегов на реке, на идущих плотах, а лишит этого дерзкого человека всяких надежд и заставит его видеть в ней сестру.

— Ну, ты как тут? Обсохла? — спросил с усмешкой Коврига, съежившимися на свету медвежьими глазами поглядывая на нее и протягивая руку, точно вновь готовясь помочь ей взобраться на плот.

Она сидела вполоборота к нему и нарочито отряхивалась так, чтобы в лицо ему летели брызги с волос.

Иностранные слова

© Издательство «Советский писатель», «Трава окраин», 1981.

Дамы, девушки, скандальные тетки Жучицы! Если вам не хочется встречаться с вздорным человеком, то вы обойдете стороной заносчивого портного Шумова, носящего выцветшие брюки высоко застегнутыми, повыше живота, чуть ли не на груди стянутыми узеньким ремнем, и обойдете часового мастера Фомина-Малина, самодеятельного композитора, курчавого сочинителя песен, и сапожника, и столяра, и скорняка, и кого-нибудь еще. Всеми мастерами сможете вы пренебречь и как-нибудь выйдете из положения, а только не миновать вам того, кто каждый день поставляет на ваш стол филейную говядину, бараньи фиолетовые почки, свиные стеариновые рульки, — нет, не миновать вам утреннего базара и очереди вдоль оцинкованного стола под прогнувшимся навесом, где по ошкуренным тушам хоть изучай анатомию скота. Будьте спокойны, дамы, девушки, скандальные тетки Жучицы, не заискивайте перед мясником и не дерите глотку, не плачьте и не взывайте к справедливости: всем будет лучший кусок насущного.

Иногда Иван Кушнарчик именно таким ироническим обращением начинал успокаивать гудящую, тесную толпу волнующихся женщин: «Дамы, девушки и скандальные тетки Жучицы!» И если юмор находил отзыв у горожанок, если очередь принималась шутливо дознаваться, кто же здесь дамы, а кто сварливые тетеньки, то Кушнарчик доброжелательным взглядом обводил хозяек в летних платьицах, с обнаженными до плеч руками, то худыми и плоскими, как весла, то по-спортивному мускулистыми, снимал белоснежный колпак и утирал бритую голову, а затем рубил и предлагал каждой самое лучшее. Много он пожил на свете, кочуя из одного городка в другой, многого навидался и вынес для себя главный жизненный принцип: утоли человека добром, утоли даже крикуна, скандалиста, обидчика, помоги даже самому мрачному человеку посветлеть, отойти душою, обрести равновесие.

Но в этот день, когда Кушнарчик уже твердо положил себе поменять одну провинцию на другую, распрощаться с этой пристанью, оскорбительно галдела воскресная очередь, сыпала попреками да хулой, и Кушнарчик, раздражаясь от этих напрасных попреков и все равно выбирая для каждой хозяйки лучший кусок насущного, тоже начинал негодовать и по-своему, на иностранный манер, называть горластых теток разбойницами. Как будто он в самом деле был зол на них!

— Ну, корсаро! — восклицал он, протягивая вырезку сухопарой требовательной женщине, чьи глаза от злости сделались треугольными. — Ну, корсаро! — повторял он возмущенно, все держа на растопыренных пальцах влажную, винно-красную мякоть. — Это же не что-нибудь, а комильфо. Бери и не бесись с утра, корсаро!

Так, смягчая выражение, из деликатности не называя хозяек русским, доступным словцом, Кушнарчик видел, как жучицкие дамы конфузятся при этом, затыкают нос, прикрывают рот, отводят глаза, словно произносил он теперь нечто неприличное.

— А еще матерится по-иностранному, — буркнула сухопарая женщина, обжигая на прощанье презрительным взглядом маленьких треугольных глаз.

— Вечно он гнет иностранные маты, — взвился над очередью неврастенический альт.

— О сакраменто! — обреченно вздохнул Кушнарчик, веселясь оттого, что и этот невинный вздох будет сочтен заморской, чужестранной бранью, и принялся разделывать тушу на испещренной сетчатыми вечными морщинами неохватной колоде, воодушевляя себя. — Эх, пошел работать пикадор!

И уже не слышал благоразумных замечаний, не видел, как базарные дамы отворачиваются, словно от дурного поветрия. Если бы знали они, гонимые привычной заботой о доме и яствах, если бы знали они, знатоки вкусного, откуда в его лексиконе так много иностранных слов, толкуемых всеми непременно матерными, скверными словами, то наверняка по-другому, сочувственно отнеслись бы к замысловатым его восклицаниям.

Пора, пора сниматься с этой пристани, пора к другому берегу, в другой провинциальный уютный городок! И совсем не потому, что ты, пришелец, бездомный, пожилой, одинокий, без роду и племени, прослыл здесь сквернословом и бирюком, а потому, что вот заняла в самом хвосте очередь близорукая Алевтина Сергеевна, тоже безнадежно одинокая, учительница иностранного языка, единственная, кто понимает смысл вполне приличных итальянских или французских слов и с кем ты ходишь иногда в кинотеатр, — а это предосудительно, если ты ходишь да ходишь с незамужней учительницей в кино, а ничего определенного не предпринимаешь, Жучица давно поженила вас, Жучица верит в неизбежность брака, а вы — что же вы, пожилой одиночка да старая дева? Что же вы так долго ходите в кино? Пора, пора бежать в незнакомый городок, потому что в самом деле невозможно так долго томить кроткую Алевтину Сергеевну, никакой свадьбы не ждите, дамы, девушки, кумушки Жучицы. Очень кроткий и хороший человек Алевтина Сергеевна, и он для нее, может быть, тоже пара, хоть не так начитан и не годится в интеллигенты, но зато именно он — последняя надежда Алевтины Сергеевны. Последняя ставка, если хотите! И была бы вполне сносная жизнь, он уживчив, а она будет дорожить поздним мужем, да только как объяснишь, что та, первая и единственная, довоенная семья, погибшая в войну семья, жена и две пятилетние дочки-близнецы, — та первая семья так и осталась единственной, и по сей день в памяти маленькие загорелые руки жены, смех дочек? Как объяснишь, что ты такой странный, такой однолюб, такой дикарь?..

Еще не раскланявшись с Алевтиной Сергеевной и нарочито суетясь, делая много лишних движений и по привычке щеголяя иностранным словцом, он скользил взглядом по очереди и все же туда, туда, в самый хвост очереди, посматривал и успевал мельком, но четко разглядеть ту, с которой молва уже давно обручила его. Как хорошо, что есть в этом городе приятный тебе человек, и ты знаешь, что сейчас этот человек тоже отводит в сторону взгляд, но думает лишь о тебе, и так отрадны минутки, когда вы оба словно играете, словно не замечаете друг друга, а на самом деле только и ждете еще более славной минуты, когда окажетесь лицом к лицу и уж по-настоящему поздороваетесь… И будет близко знакомое, трогательное, бледное, почему-то вовсе не тронутое загаром лицо с умными лиловатыми глазами за стеклышками очков, и будешь ты удивляться, почему эта скромница осталась в девах: не так чтобы уж очень хороша собой учительница, но приятна всем обликом и тем особым, отличительным, что проявляется в манерах, в голосе, во взгляде интеллигентного человека.

Да, таяла очередь, и приближалась Алевтина Сергеевна, и вот-вот можно деланно воскликнуть, как бы нечаянно увидев ту, с которой давно обручила Жучица. Но в том-то и дело, что Жучица прогадала, последний день он здесь, за этим оцинкованным прилавком, бежит, бежит он из Жучицы, а Жучица пока не знает, и Алевтина Сергеевна еще ничего не знает! Как ей скажешь, как причинишь ей боль, как объяснишь, что пора ему на другой берег? И как воспримет все это она, пожилая скромница, привыкшая к неладным событиям, к скупой судьбе? Вот почему он особенно суетился теперь, напоследок, вот почему и хотел, и боялся этой встречи.

— Джованни, вы опять сквернословили? — спросила она так, точно был перед нею провинившийся ученик, и это опять же было игрой, любила называть она его, Ивана, итальянским именем, потому что понимала итальянские слова, которыми он сыпал.

— Алевтина Сергеевна, больше не буду! — тоже привычно покаялся он, и тут защемило, защемило у него: а ведь и в самом деле больше не будет он здесь сквернословом жить, прощай, прощай, Жучица, и Алевтина Сергеевна — тоже прощайте! Арриведерче! Оревуар!

Да, так нехорошо стало у него на душе, а ведь еще впереди объяснения и переживания, хотя могло быть и без подробных объяснений: они ведь на «вы», они ведь только в кино, а если у него, у Кушнарчика, у русского Джованни, в гостях — то лишь ради скромного пира, какого-нибудь угощения, беседы.

Любил он угощать отменным пловом или шашлыком, тут он мастак, недаром одно время был королем ресторана в Жлобине, шеф-поваром. И вот теперь, когда очередь схлынула, словно с умыслом оставив их вдвоем, он передал халат другому мяснику, завернул кусочек мякоти для Алевтины Сергеевны и предложил пойти да позавтракать, зная, что она пойдет, что ей вовсе и не нужна утренняя базарная толчея, обходится она и без скоромного, чем-нибудь, а занимает очередь ради этой счастливой минуты: здрасьте, здрасьте, Джованни! Базар провожал их за распахнутые и оклеенные клочками бумаги, рукописными объявлениями ворота на Кооперативную улицу, Кушнарчик хотел испытать хотя бы иллюзию тоски оттого, что видит в последний раз тусклый булыжник, навесы с изогнутыми хребтами и впалыми крышами, июньские дары — оранжевую землянику, темно-зеленый лук, ведра тугой, как бы точенной из красного дерева редиски. Но что ему эти приметы Жучицы, если все маленькие города так похожи и если главное беспокойство в невысказанном: как объяснишь, как оставишь одинокую в одиночестве, как причинишь боль? Кооперативная улица с ее лавчонками, забегаловками, мастерскими — мимо.

И Вокзальная с ее автостанцией, больницей и больничной рощей — мимо.

И песчаная Береговая — тоже мимо.

И — «вот эта улица, вот этот дом, вот эта барышня, что я влюблен»…

Да, если бы так все было, если бы жизнь повторялась по мотиву этому, по старинной песне!

И уже в наемном домике, оставив Алевтину Сергеевну на веранде о многих остекленных гранях и занявшись стряпней, он все размышлял о том, каким тоном и каким оправданием начнет он прощальный разговор. Но как ни прикидывал, как ни твердил пока мысленно свои веские доводы, а все оборачивалось ударом для Алевтины Сергеевны. И, опасаясь, что Алевтина Сергеевна вдруг разволнуется, не сдержит слез и упрека, он так и не начинал разговора, все занят был приготовлением шикарного блюда: то перчик сыпал, то добавлял томатное пюре, то снимал крышку с журчащей сковороды, то убавлял газ.

А потом, когда пора пришла звать гостью к столу, Алевтина Сергеевна сама появилась в квадратной комнате, села на канцелярский кожаный диван, наверняка довольная тем, что такой прекрасный хозяин ухаживает за нею с самого утра, и втянула бледным тонким носиком восхитительный аромат еды, и улыбнулась, пытаясь держать сомкнутыми некрашеные губы, и спросила, привычно наклоняя голову, чтоб не так заметны были при разговоре белые, слишком узкие, беличьи зубки:

— Я понимаю, это блюдо из европейской кухни. Но все-же как будет называться по-итальянски?

И он, Джованни русский, сквернослов для Жучицы и шутник для нее, для Алевтины Сергеевны, легко отделался бы юмором и на этот раз, если бы не знал, что слишком жестоко будет переходить потом с юмора на серьезный разговор, после которого у женщины трагедия, возможно, или просто тихие слезы, головная боль. И, вспомнив, что ему еще надо побрить голову перед новым путешествием, он охотно подался к двери, наказывая гостье подкрепиться как следует, прежде чем он вернется из парикмахерской.

Алевтина же Сергеевна, восприняв, может быть, и это шутливой выходкой, помахала весело ладошкой, как бы расставаясь с ним.

И он бодро тронул прочь. Прочь с этой улицы, из этого дома, от недогадливой этой барышни!

Песчаная Береговая — мимо.

И Вокзальная с ее больничной рощей — мимо.

И Кооперативная, вся созданная для торговли, вся из деревянных лавчонок, забегаловок, ремонтных мастерских, — тоже мимо.

В душном мужском зале парикмахерской, где воздух был отравлен одеколоном, напоминающим запах гнилых цветов, Кушнарчик несколько повременил, выбирая, к кому садиться в высокое кресло: то ли к Владимиру Леонидовичу, ведущему беспрестанные политические разговоры, то ли к более доступному Павлу Макаровичу?

И выбрал все-таки Павла Макаровича — сорокалетнего юнца. Нет, был Павел Макарович, как все сорокалетние, отцом семейства, мужем зрелым, но уж очень моложаво выглядел: сухонький, с мелкими и приятными чертами лица и прекрасной волнистой темно-русой шевелюрой. В сорок лет Павел Макарович обманчиво представал потрепанным юношей. И занял Кушнарчик очередь к нему, хотя свободный от работы Владимир Леонидович приподнял, приглашая желанного клиента, бумажную пилотку, сделанную из местной газеты. В таких бумажных пилотках загорает на пляже жучицкое мальчишечье племя, а вот Владимир Леонидович свернул из прочитанной газеты однодневный головной убор, на бумажном отвороте которого сохранилось название газеты: «Днепровец». Будь ты парикмахером, а коль живешь на Днепре, то днепровец в первую очередь, днепровец…

— Приступаем к операции под кодовым названием: «Листья тополя падают с ясеня», — иронически сказал Павел Макарович и взялся за машинку для стрижки волос.

Знакомые слова. Приди в салон в любой день, займи очередь к Павлу Макаровичу — и всегда услышишь одни и те же присловья. И хоть каждому, кто стрижется у Павла Макаровича, известны избитые эти присловья, а каждый все равно улыбается, каждому приятно, каждый будет удивлен, если Павел Макарович вдруг позабудет свое коронное вступление.

Наблюдая за тем, как мастер стрижет парня с запущенной головой, Кушнарчик чувствовал, что ему здесь спокойнее, удобнее, чем там, в наемном доме, где покинул он гостью. Всегда успокаиваешься, ожидая знакомых прибауток, прикосновений мужских рук, всегда успокаиваешься в этом зале с запахом не то одеколона, не то квашеной капусты, словно здесь, в салоне, тебя не просто бреют или стригут, а ласкают. И Кушнарчик уже не так тревожно думал о той боли, которую непременно причинит Алевтине Сергеевне, не так тревожно, а скорее всего с грустью. Ах, барышня, барышня, ведь должен быть кто-нибудь влюблен в бедную барышню!

— А теперь отделяется вторая ступень ракеты-носителя, — послышался серьезный голос Павла Макаровича, включившего в розетку электрический фен цвета слоновой кости.

И в самом деле, в миниатюре напоминал ракету этот фен!

Ну, вот и подсушили волосы у парня, который поднялся с высокого кресла каким-то разомлевшим, заспанным. А теперь его, Кушнарчика, будет усыплять прибаутками да обхаживать то ли потрепанный юноша, то ли моложавый мужчина.

— Листья тополя… — начал было Павел Макарович.

— …падают с ясеня! — подхватил он, увидел в чистом зеркале себя, свою лысину, ворс седых да графитных волосков на висках, черные глаза, постоянный румянец на щеках и резко, с необычайной трезвостью подумал о том, что же такое происходит с ним, со старым Иваном.

Иногда, раз в два или три года, он разворачивал истершуюся на сгибах и как бы разделенную пунктиром дырочек, маленьких пустот на геометрические фигуры большую туристскую карту Белоруссии, искал очередной земной рай и то отговаривал себя от перемены места, а то убеждал поскорее перебраться из обжитого уже районного города в другой, незнакомый районный город. Много ли надо в этом мире одному одинокому? И пускай уже шестьдесят лет, пускай все твердят, что нужно жить оседло, в своем доме, где женские руки создадут уют, и приготовят хлебово, и приласкают, и поставят горчичники, а все-таки не мог он обзавестись новой семьей — не мог с той далекой поры, когда война лишила его и дома в Рогачеве, и жены, и пятилетних белесых дочек-близнецов.

С тех послевоенных времен, почти с разодранным сердцем бежав из пустыни былого своего двора в Рогачеве, где оставалась уцелевшей лишь побитая черной оспой ожогов холодная русская печь, он так и кружил неподалеку от приднепровского города, входил на долгий постой в чужой дом то в Довске, то в Жлобине, то в Бобруйске, то в Ветке. Тронуться бы ему куда-нибудь подальше от родного пепелища, а он все ближе к Рогачеву жил, странник, путешественник налегке: костюм на плечи, чемодан в руки — и опять на вокзал, на какой-нибудь местный поезд. Люди не давали ему спокойно жить на одном месте, поскольку одинокий мужчина даже в пожилом возрасте всегда жених, и люди стремились помочь ему свить постоянное гнездо, а он чувствовал, что не сумеет, как другие, позабыть в новой семье короткое счастье довоенной семейной жизни. Да и всем ли быть похожими друг на друга! Пускай шестьдесят, пускай впереди старость, а только сильному человеку уже ничего не страшно, если позади самый немыслимый страх: пепелище родного дома, лебеда высокая на просторной лежанке сирой печи, и не услышишь никогда смеха дочек, похожего на звон бубенцов, и даже фотографий не осталось…

Когда Павел Макарович выбрил его голову до нежного сиреневого цвета и панибратски погладил по блестящей голове, он опять пристрастно, критически взглянул на себя и отметил, что этот бритоголовый, отражающийся в зеркале, никакой не старик. Это уловка многих седых да лысых — брить голову и скрадывать свой возраст. И никакой он не старик, еще силен, румянец на щеках, черные глаза сводят с ума старушек, и не только старушек, ведь недаром так волочилась за ним в Жлобине официантка Клавдия, он ей простил ее глупость, принял ее молодую страсть, стал жить в ее доме, купаясь в ласках молодой женщины, да только вырвала его из плена тех ласк память обо всем, что было до войны и осталось вечной печалью и вечной поддержкой. Да-да, поддержкой и опорой! Ведь если рассудить, жена и малые дети спасли его там, на чужбине: их не было уже на свете, но он там, в концлагере, надеялся на встречу с ними — и они помогли ему выжить.

Быстрым шагом, почти побежкой возвращался он домой, туда, где покинул Алевтину Сергеевну, возвращался с желанием рассказать учительнице, кто он такой, знаток нескольких иностранных слов, и где до войны был его дом, и почему теперь его дом всюду, но на год, на два, Не больше. И пускай причинит он ей боль, но ведь поймет и она его боль…

Как только вскочил он в комнату, где так вкусно пахло завтраком, как только увидел нетронутым завтрак, чемодан свой запакованный и неосмотрительно оставленный еще с вечера на виду, как только увидел разрумянившуюся, похорошевшую от волнения, такую милую в эти минуты Алевтину Сергеевну, то понял, что она уже догадалась обо всем и крепится изо всех сил.

— Опять вы куда-то в другой рай, Джованни? — пытаясь улыбнуться, спросила она как можно бесстрастнее. — Ну что за мания бродяжничества, пилигрим?!

Он посмотрел на милую от волнения женщину, удивился тому, что никакого упрека, а вроде снисходительный юмор в ее словах, и даже загляделся на нее, похорошевшую. Определенно мила Алевтина Сергеевна, кротка, застенчива, и пускай морщинки на шее и под глазами, пускай увядающая кожа лица, но ведь мила, умна, хороша эта женщина, и почему везет всяким простым, дурам, почему всякие дуры счастливы, а тонкая эта натура одинока? Почему не везет хорошему человеку?

Он вздохнул, понимая, что еще несколько минут назад мог бы круто объясниться с Алевтиной Сергеевной и оправдать свой уход, а теперь никак не свяжет двух слов. А еще он понял, глядя растерянно на гостью, что и она уже поняла его состояние, догадливая женщина, привыкшая к неудачам. И он вздохнул опять, мысленно проклиная свой удел однолюба, свою память, не притупляющуюся с годами и заставляющую его кружить неподалеку от Рогачева, сниматься с одного места и другой районный хлеб жевать.

А она, услышав этот вздох, наверняка почувствовала многое не высказанное им и поспешила на помощь:

— Ну, русский Джованни, сводите меня напоследок в кино. Соберитесь с духом и — в кино, в кино! Какие еще там предрассудки? Двое ходят в кино, видели их последний раз вдвоем, а назавтра обманщик и сквернослов бежал из Жучицы… И это снимает пятно с учительницы: обманщик бежал из Жучицы. Но что ему теперь все предрассудки?

Он хохотнул с клекотом каким-то, точно поперхнувшись, надел соломенную шляпу и сделал руку кренделем, приглашая ее, насмешницу, неунывающую женщину, в тот кинотеатр, который они особенно любили.

Любили они ходить в кинотеатр повторного фильма, в тот маленький узенький зал, что был отведен для демонстрации фильмов при бывшем Доме культуры. Сколько кинотеатров в таком городке, как Жучица? Ну новый, главный, по названию «Беларусь», ну еще один, который прежде был для зрителей главным магнитом, ну еще где-то в фабричном районе и, наконец, этот кинотеатр повторного фильма.

Как всегда, у входа в кинотеатр, на асфальте, стоял в знаменитой позе, скрестив руки на груди, директор кинотеатра Шехульский — молодой человек с очень серьезной наружностью и вечно в черных защитных очках, чем-то напоминающий одного из тех героев зарубежных фильмов, которые Шехульский обычно и подбирал для демонстрации в узеньком, как общий вагон, зале. Казалось, и поза Шехульского, и весь его строгий вид, и эти черные очки, как бы отгораживающие его от скучной повседневности, — все в нем, казалось, говорит о том, что живет человек в ином мире, иными страстями, навеянными ему сюжетами фильмов. Вдобавок ко всему Шехульский всегда жевал бог весть где раздобытую импортную жевательную резинку, хотя злые языки утверждали, будто Шехульский довольствуется местными ирисками, конфетами-тянучками, всяким там «Золотым ключиком».

Едва они вошли и сели в совершенно пустом зале, начался дневной сеанс — как будто для них двоих. И сразу тревожная музыка, сразу события военных лет на экране, концлагерь, узники в полосатой одежде, пулеметы на вышках, откормленные собаки, очертания гор вдали — тех гор, куда удастся бежать нашему Ивану и одной итальянской девушке, Джулии, что ли. Видел уже Кушнарчик этот фильм где-то в Жлобине, а теперь здесь увидит, а потом, быть может, еще в каком-то поселке — и всегда поражаться будет, как все это, происходящее на экране, знакомо ему, точно в какой-то степени фильм и о нем, об Иване Кушнарчике.

Захваченный действием на экране и вдруг ожившими, восставшими в нем воспоминаниями, он принялся нашептывать, касаясь губами женского локона, что все так и было, самые разные пленники жили в одном бараке, почему-то много было итальянцев, и вот они, русские люди, легко находили общий язык и с итальянцами, и с поляками, готовили побег, потом бежали и целый месяц скрывались в горах, потом опять попали в этот ад, где легко можно было расстаться с жизнью, если бы не память о жене да о дочках. Вот ведь какая история: уже не было на свете ни жены, ни дочек, а помогали они ему выстоять, выжить. Он думал о них — и они как будто махали ему руками издалека, как будто звали, как будто знак подавали: выживи, выстой и приди!

Сам не знал он, как пришлось лишь теперь рассказывать правду, никому он не любил о прошлом своем, о бедах говорить, так и ушел бы, возможно, так и унес бы свою правду в другой городок, если бы не особенный этот момент. Фильм, и никого в зале, и на экране — пережитое прошлое, и все равно ведь надо как-то объясниться с Алевтиной Сергеевной, чтобы поняла она, что такое заставляет его десятилетиями кружить возле Рогачева.

— Так вот откуда ваша эрудиция, Иван Евтеевич! — с жаром воскликнула она.

— Да-да! — подхватил и он. — Вся эта ерундиция…

И так сильно, так надежно сжала она его руку, что он, растроганный, поцеловал ее, а потом и еще раз поцеловал не то в лоб, не то в висок, ощутив на жестких губах своих тонкий ее волосок. Да если бы не надо было оберегать Алевтину Сергеевну от пересудов, он бы, допустим, и не отказался от ее ласк, как не отказывался от любовных утех ни в Жлобине, ни в Довске, сам охотно, до хруста обнимал районных красоток, если те ему улыбались.

И вот же непредвиденные повороты: еще с утра, мучаясь оттого, что предстоящий прощальный разговор будет ударом для Алевтины Сергеевны, он так сочувствовал ей и пытался найти особенные, утешительные слова, а теперь вдруг она принялась успокаивать его, как будто он пропадал, падал духом именно в эти мгновения.

— Вы только не очень к сердцу, Иван Евтеевич. Слова мои убогие и лишние, а все лее прошу: поберегите сердце, Иван Евтеевич. И зачем пошли мы на этот фильм? Вы часто дышите, Иван Евтеевич, вам не плохо, Иван Евтеевич? А то давайте на воздух! — горячо шептала она, и оборачивалась, точно опасаясь зрителей, и вдруг приникала к нему, и рук его не отпускала из своих, сильных и нежных.

Впору ему разрыдаться, что ли, да ведь давний камень на груди, все пережито, все и без того мучает каждый день — мучает и закаляет душу, как это ни странно. И, все удивляясь неожиданному повороту событий, шепоту страстному ее, врачующим словам, прикосновениям, он поразился ее выдержке, ее сердечности. Не стала ныть да упрекать, не о себе подумала, а все-таки о нем, о нем, о его вечной муке. Умница, сильная женщина, одинокая, милая — как же так, что вы одна в этом городке, милая утешительница?

И благодарный ей за эти мгновения, за понимание ее, он вновь нашел пересохшими губами завиток ее волос.

— Все так и было, Алевтина Сергеевна, все так и было. И еще похуже, пострашнее! И потом эта лебеда, белая какая-то лебеда на лежанке печки… На той лежанке мои дочки грелись в мороз, а тут гляжу: занесло лежанку огородной землей, поднялась лебеда… Да разве страшен теперь мне этот фильм? Разве можно придумать и показать такое, что одному мне только и видно?

И он попытался было закурить, вырвать руки из женских рук и закурить свою «Приму», да только нежной тяжестью давили и давили на его руки мягкие горячие ладони — успокаивали, наверное, или сжимали таким необычным рукопожатием перед разлукой.

— А все же на воздух вам, Иван Евтеевич, на воздух!

И покорный ее просьбе, шепоту, рукам ее, он побрел меж стульев жестких по проходу, долго шарил в плюшевых портьерах, липких от пыли, от времени, искал дверь, выход на улицу. И уже там, на асфальте, все-таки закурив несколько сплющенную, с овальным рыжим глазком табака сигарету, он нахлобучил на лоб соломенную шляпу, чтобы не так ослепляли солнечные лучи, и опять наткнулся на замершего в своей знаменитой позе Шехульского. Точно караулил их здесь Шехульский! Повернув замкнутое бурое лицо к ним, Шехульский несколько мгновений созерцал их, и не понять было, что там, в его глазах за черными стеклами: осуждение, удивление, насмешка, издевка, пренебрежение? Загадочный молодой человек!

Чтобы покурить всласть, Кушнарчик принялся читать названия фильмов на фанерном щите, и каждое название было притягательным, и недаром, недаром Шехульский столь высокомерен и неприступен, столь отличается своими европейскими манерами от неторопливых и болтливых провинциалов: самые интригующие, судя по названиям, фильмы подбирает для этого скромного кинотеатра!

Кушнарчик с удовольствием читал афишу на июль, иногда вслух произносил забавное или вызывающее название.

Итак, жители Жучицы, июль будет богат не только яблоками, не только скучными заботами или вспышками семейных радостей, но и зрелищами, зрелищами!

1—2 июля — «Контрабанда».

3 июля — «Назови пароль».

4 июля — «Вторая истина».

6—7 июля — «Операция «Брутус».

8 июля — «Все улики против него».

9 июля — «Новые центурионы».

10—11 июля — «Как украсть миллион».

13—14 июля — «Генералы песчаных карьеров».

15 июля — «Мисс инкогнито».

16 июля — «Попытка убийства».

17 июля — «Трое невиновных».

18 июля — «Приключения в загородном доме».

20 июля — «Дни предательства».

21 июля — «Невинные убийцы».

22 июля — «Подозреваются все».

23 июля — «Сокровища серебряного озера».

24 июля — «Приключения на берегах Онтарио».

25 июля — «Слуги дьявола на чертовой мельнице».

27 июля — «Последний патрон».

28 июля — «Я подожду, пока ты убьешь».

29 июля — «Самозванец с гитарой».

30—31 июля — «Секрет великого рассказчика».

«Да, — подумал Кушнарчик, гася окурок о спичечный прогибающийся коробок, — не заскучаешь в этом городке!»

Что ж делать дальше, если день в июне так светел, ночь, краткая ночь в июне тоже светла, бела и если Алевтина Сергеевна, лишь в последний день июня узнавшая все о нем, смотрит с такой мольбой, точно он собирается дать деру из Жучицы именно сейчас?

— Шампанского! — молвил он тихонько ей, взял под руку и повел туда, где можно попировать, — Шампанского, а?

Она кивнула с улыбкой, обрадованная предложением, и вот они пошли, пошли, встречаемые кланяющимися или ухмыляющимися горожанами. Ах, потешная парочка, кавалер да барышня!

В этом городке два пресловутых ресторана, да только в тот большой деревянный сарай, где в огромном зале собираются и заезжие колхозники, и местные интеллигенты, и гостящие мальчики, он не захотел идти, там нет уюта, нельзя уединиться, а вот в ресторан «Волна» над Днепром, на круче, его всегда влекло: и зал поменьше, и буфет в углублении, в нише, и пианино, взятое в серый чехол из льна, и вид из окон на Днепр, на заливные луга, на дальние леса, похожие на застывшие голубые дымы.

Неплохо было бы и в этом зале, да знал он, что есть еще и другой, особый зал в ресторане «Волна», куда иногда попадешь, а иногда и нет; зал для именитых гостей.

Он сунулся было прямо в тот заповедный зал, мимо кухни, служебным коридорчиком, кивая знакомым поварам, вскрикивающим приветливо в кухонном тумане, как будто восторгающимся его смелостью, да тут встала на пути тоже знакомая широкоплечая официантка Анюта и смущенно предупредила, что попасть в зал для гостей, для избранных можно только с разрешения начальника горторга Былымина.

Что ж, и такой оборот дела он предвидел, никогда прежде не беспокоил своего начальника, щекастого да плотного человека со странной фамилией Былымин, но теперь ничего не поделаешь. Он не один, он с дамой, и ничего не поделаешь, надо просить об одолжении. Да и телефон здесь же, совсем под рукой, и вот он снял то ли жирную от прикосновений, то ли облитую супом трубку…

— Да чего там, Кушнарчик, гуляй на здоровье, — послышался в трубке, которую он держал несколько на отлете, чтобы и официантка Анюта слышала хрипловатый голос начальника. — Тем более что ты и есть гость Жучицы. Понял, Кушнарчик? Откуда знаю? Все знаю насчет своих кадров. Нет, спасибо, компанию разделить не могу, а на прощанье скажу: помяни мое слово, вернешься в Жучицу. Многие у нас уезжали с гонором, а потом просились. У нас же природа, Кушнарчик, белорусский курорт! И если потянет в Жучицу, я тебя устрою в любой точке, ты можешь не сомневаться. Хотя тебе уже пенсия идет, Кушнарчик? Ну, брат, тогда тем более потянет в Жучицу!

Вот и весь разговор, вот и напутствие, вот и надежда на возвращение, вот и вера в особенную притягательность курортного местечка на Днепре…

Итак, открывается заветная дверь в сплошь остекленный маленький зал, похожий на огромный капитанский мостик, и начинается пир! Шампанского, Анюта, шампанского!

Можно так и сидеть друг против друга, наливать из бутылки пенящееся вино, чтоб оно играло в разноцветных фужерах, а потом играло в крови, смотреть из этого зала, как из большого фонаря какого-то, вдаль, на Днепр, на купальщиков, прыгающих с вышки в воду, на серебристые байдарки, на узкие плоскодонки, на золотой пляж, где роятся коричневые люди. Чем не курорт, чем не дачная местность?

«А что, — подумалось ему, — если Былымин колдун? Если наколдовал, допустим, возвращение? И если многие уезжают, а потом все равно не могут без Жучицы?»

Он посмотрел растерянно на Алевтину Сергеевну, почему-то опасаясь, чтоб она сейчас не догадалась о его мыслях. Она же вдруг торопливо отпила глоток, еще более похорошела, разрумянилась, повернула голову к окну, состоящему из множества стекол в виде сот, и он понял, что она все-таки догадалась.

— Ну, Алевтина Сергеевна, — поспешил он бойко воскликнуть, — за вас, за то, что я вас знаю!

— За то, чтоб вы меня не забывали, — возразила она, как бы продолжая его здравицу.

Пить бы, гулять бы, ходить бы в кинотеатр повторного фильма, смотреть бы страшные картины, а он уезжает, его просят не забывать друзей. И когда он потянулся вновь к бутыли, чтоб заглушить тоску игристым вином, Алевтина Сергеевна прикрыла свой рубиновый фужер бумажной салфеткой с тиснеными узорами на ней и строго и одновременно милосердно взглянула на него.

— Ах, Джованни русский, бродяга, пилигрим старый Джованни! Из городка в городок, и нигде нет покоя, и снова в какое-то местечко, в провинцию, похожую на Рогачев… Блудный сын, — сказала она в раздумье и, точно потрясенная этим сравнением, повторила поспешно, горестно, тревожно: — Да-да, блудный сын! Блудный сын двадцатого века…

А он, старый бродяга, и пилигрим, и какой-то там блудный сын, подумал грустно вот о чем: что не он один такой в двадцатом веке, что многие и теперь, после далекой войны, после нескольких десятилетий, возвращаются к потерянным братьям, а многие так и ищут родных без надежды, ищут, пишут на радио, в Красный Крест…

— И не один я такой, не один! — воскликнул он в подтверждение своих мыслей и потянулся к шампанскому. — Многих раскидало по свету, а я хоть на родине. И это меня спасает, Алевтина Сергеевна, и не глядите на меня так жалостливо, Алевтина Сергеевна! Я хоть и блудный, и бродяга, и одиночка, а не потеряюсь. Потому что тут батьковщина. Да-да, Алевтина Сергеевна, вы, наверное, и не знаете, как все это называется по-белорусски? — Он широко повел рукою в сторону Днепра, нескошенных лугов, голубеющих вдали лесов. — Батьковщина. Это же так много в одном слове, Алевтина Сергеевна…

— Вот и оставайтесь на своей батьковщине, — настойчиво попросила она.

— А для меня батьковщина и это, — повел он рукою опять в сторону Днепра, над которым появились летящие рывками чайки, — и вся Белоруссия. И я бы жил тут, жил, Алевтина Сергеевна. Не знаю, может, еще наколдовал мне Былымин… Только эти разговоры, Алевтина Сергеевна! Мы с вами в кино, а уже разговоры, сплетни, всякая брехня. А вы учительница, вас особо надо защищать от брехни, у вас должен быть авторитет…

— Спасибо, Джованни, спасибо. В самом деле, эти пересуды! Всем хорош городок: река, сады, потом еще река Ведричь за городом и там же дубравы, дубравы… А только всяческие предрассудки, странные нравы! И никуда ведь не денешься от пересудов, если живешь в маленьком городе, довлеют над нами и предрассудки, так что каждый свой шаг мы должны заранее обдумать. Вот что удивительно: такой уютный городок, такой чистый воздух здесь, а иногда словно задыхаешься в Жучице. Вы правы, Джованни, правы: и пересуды, и предрассудки — всего хоть отбавляй…

Ему уезжать, ему забывать о славе сквернослова, а вот каково ей? Как ей противостоять всем кривотолкам, ходить с любезной миной по городу, жить и дальше уроками, школой и считать уходящие годы?

И он по-отцовски, с мудростью старшего взглянул на Алевтину Сергеевну, встретил упрек в ее лиловатых глазах и вздохнул, выдавая тяжесть переживаний. Что ж, он и ожидал осуждения, был готов к этому, да ведь часом раньше, в пустом кинотеатре, Алевтина Сергеевна сочувствовала ему и упрашивала не надсаживать сердце воспоминаниями, а теперь она уже горюет. И он понял, что надо или прощаться теперь, или ждать худшего — слез, может быть.

Выпили, а веселья не было, и надо уходить, и надо придумать какой-то предлог, будто он позабыл какую-нибудь справку взять в горторге, но получилось так, что Алевтина Сергеевна сама нашла предлог: дескать, троечники собрались и ждут ее рядом, в четвертой школе, с этими троечниками она собирается заниматься все лето. Все лето, все лето, Джованни! Зачем? Да чтоб лучше знали грамматику, чтоб не отставали по иностранному языку…

Так и разошлись — уже без лишнего слова упрека, как будто завтра снова в кинотеатр повторного фильма. Несколько ошарашенный таким расставанием, он смотрел ей вслед, как поспешно она уходила, неся белую сумочку ровно, точно опасаясь просыпать что-то из нее. Только напряженной рукой можно так ровно нести сумочку!

Домой, домой… И он поплелся домой с таким чувством, будто наделал в этот день много зла. Домой, домой! А на рассвете из дому, из дому…

— Да! — пробормотал он раздраженно, появившись в наемной квартире, где такие очевидные приметы отъезда, сборов в дорогу: чемодан опоясан брезентовыми ремнями, а на чемодане — старомодный плащик болонья.

Можно, пожалуй, и расслабиться, прилечь и расслабиться, ему не раз помогал этот испытанный прием.

И он прилег, не снимая парадного серого костюмчика, и надвинул на лицо соломенную шляпу — от мух. Час-другой полежать, а потом напоследок пройтись по Жучице и завернуть в большой, несколько отнесенный в глубь двора дом, где прежде жило несколько тетушек Алевтины Сергеевны, а теперь она там одна. Тетушки в свое время посадили вдоль заборов сирень, какую-то персидскую, цветущую крупными цветами, с пышными гроздьями, и теперь забор скрыт, погребен сиренью, весь холмистый от зелени, от лежащих валами кустов.

Но вино, вино! Или усталость, напряжение? Проснулся он не через час-другой, а определенно в позднюю пору, когда сумерки превратили в цвет пепла все в комнате.

Да и не сумерки вовсе, оказывается, а рассвет! Светает, оказывается, верь часам своим и рассветной тишине повсюду, собирайся на ранний поезд, а к хозяевам не стучись, с хозяевами еще накануне рассчитался. Вот только с Алевтиной Сергеевной прошел последний день не так ладно. И будто он наделал так много зла в последний день!

Ну, все равно дом Алевтины Сергеевны и непролазная сирень ее тетушек по пути, так что вскоре он, отшагав немало от Береговой, уже был у знакомых кущ, поставил чемодан на скамейку, схожую цветом с подзолом, сел, понимая, что стучаться к Алевтине Сергеевне и поздно и рано, и посмотрел вверх, на образованный зарослями отцветшей сирени зеленый свод над собою.

Боже мой, неужели так слышен был стук его каблуков по асфальту, или он неосторожно поставил чемодан на скамейку, или вздохнул под зеленым сводом? Ничего подобного. А все-таки как раз в этот самый момент и вышла из сиреневых дебрей, заставив нежно пропеть отворяемую калитку, Алевтина Сергеевна — с очень свежими глазами, не грустная и не веселая, как будто много читавшая или много думавшая всю ночь, вся непривычно собранная, совсем незнакомая ему.

— Только не знаю, как я буду теперь одна ходить в кино. Нет, что ни говорите, а ходить в кино я буду. Такие запугивающие названия фильмов в июле! Буду, буду ходить, Джованни. Только немалого напряжения мне это будет стоить. Как же! Днем ли, вечером пойдешь одна — а уже слухи: старая дева ищет жениха. И это самое ужасное в нашей Жучице, — сказала она обдуманно и спокойно, уже сидя рядом с ним под зеленым сводом, под сиреневой аркой.

И такая бездна вдруг открылась ему, такое бремя одиночества, такая женская сила, что он опять испытал скверное вчерашнее чувство вины, точно в самом деле теперь наделал зла больше, чем за всю свою жизнь, и забормотал не то в оправдание, не то в утешение:

— Этот Былымин… Он как сказал? Что многие бегут, а потом возвращаются. Что многие проклинают, а потом просятся, просятся! Этот Былымин, этот мой начальник… Вон что он сказал! Вы слышали, Алевтина Сергеевна? Трубочка была закапана жирным супом, ну я и держал трубочку осторожно, чтоб не капнуло ни вам, ни мне… И вы слышали, слышали, Алевтина Сергеевна! Вы же слышали, правду я говорю?

Так он бормотал, извинялся, намекал, настаивал, твердил одно и то же, а она слушала как-то странно, отвернувшись от него. И тогда, чтобы увидеть ее лицо и, наверное, слезы на глазах, он подался несколько вперед, попытался заглянуть в ее глаза, но тут же одернул себя, доверяясь давнему житейскому опыту своему и понимая, что никогда не плачут старые девы.

Художественный свист

© Издательство «Советский писатель», «Трава окраин», 1981.

Я вздохнул ночью на Кутузовском проспекте так освобожденно, с таким облегчением, что даже веселый свист вырвался у меня нежданно, как почудилось мне.

Уже через мгновение понял я, что вовсе и не свистнул в радости, что это мне из дали многих лет померещился изысканный свист того моего сверстника, которого мы все и прозвали Художественным Свистом, а еще через мгновение, приблизившись к лавочке под волнистым толстым стеклом у троллейбусной остановки, я отчетливо расслышал, как одинокий щуплый мужчина сидит и самозабвенно насвистывает неаполитанскую песенку. Ночью Кутузовский проспект не забивает уши непрестанным шумом летящих по асфальту в несколько рядов автомобилей, фургонов с продуктами, транспортных машин, ночью реже игра стоп-сигналов и фар, световая перекличка уносящихся в одну, в другую сторону машин самых разных марок, реже, приглушеннее и шум проспекта, как шумок утихающего, двухбалльного штормика, а все же каким-то чудом разглядел и расслышал я полуночного соловья на широкой скамье. Более того! Очень знакомый показалась мне интонация веселого полуночника, его трели, его манера переходить от свиста под сурдинку до соловьиных раскатов, и я, не узнав еще в сгорбленной фигурке сидящего певца, уже счастливо подумал, что это эхо моего детства, кратенькое эхо, ворвавшееся в мою нынешнюю жизнь, тот самый свист, которому в детстве все мы, ровесники, безуспешно старались подражать, и тот самый малый по прозванию Художественный Свист.

Неужели полночь, свежая, летняя и особенно пряная от бензинового чада, настоянного на полночной свежести, послала еще одно мне утешенье, и как бы толкнула в сердце: это давняя, давняя юность, и твоя юность еще не раз проснется в тебе, а если не веришь — то хочешь услышать художественный, такой памятный свист? Мистификация ночи, думал я, самообман мужчины, стремящегося при помощи заветных воспоминаний поддержать свой дух.

Но через мгновение я уже стоял рядом с соловушкой, зачарованный его нежным свистом, я уже узнал, узнал его маленькую голову с прилизанными, как и встарь, темными волосами, его маленькие глаза, его мелкие черты лица, всегда серого, а теперь, в полумраке, и вовсе какого-то болезненного вида, — да, это был он, Художественный Свист!

Соловьи поют всегда самозабвенно, ну не могут они не петь, и я, чтобы не испугать залетного гостя, присел с ним рядом и стал слушать все такие знакомые, слышанные мною и четверть века назад мелодии. Может быть, Художественный Свист приехал из Жучицы в гости или просто развеяться, поглядеть на Москву, на этот ночной европейский проспект? Мало ли какая необходимость привела его в Москву. И вот, подумалось мне, он после сутолоки дня, после беготни по магазинам проводит, как настоящий артист, обыкновенную каждодневную репетицию. И не беда — что ночью!

Я думал, Художественный Свист изменился за эти годы, семья, работа и заботы наложили на лицо всякие отметины, которые, если сравнить двадцатилетнего и сорокалетнего, свидетельствуют о неизбежном изменении чуть ли не до шаржированного облика. Пожилой, респектабельный человек — это всегда карикатура на его молодость. А тут сидел и посвистывал почти не изменившийся, не облысевший, не седой, а все тот же прославленный в Жучице Художественный Свист, каким я и помнил его четверть века назад.

Сначала, как только я подсел, во мне крепла надежда, что вот Художественный Свист обернется, вглядится в меня — и мы бросимся обниматься! Но провинциальный гость очень независимо держался здесь, на лавочке Кутузовского проспекта, и под сурдинку, тихонько, деликатно насвистывал.

Разные бывают таланты. Теперь вдруг такую фантазию обнаруживают резчики по дереву, мастера прикладного искусства! А в годы моей юности учился вместе со мной Художественный Свист и такое вытворял на провинциальной сцене, так потрясал и нас, юнцов, и пожилых слушателей! Ни один концерт художественной самодеятельности не проходил без участия жучицкого соловья, и вот он, худенький, всегда казавшийся нездоровым, объявлял каждый раз новый номер, обращал глаза к высокому потолку и начинал выводить трели. Мелодии все были знакомые — в основном неаполитанские романсы, или знаменитые довоенные танго Оскара Строка, или арии из оперетт. И непосвященному не понять было, почему бы все это из его репертуара не просто исполнить свистом, а спеть, допустим; а мы, жучицкие, мы, гордившиеся своим, местным талантом, Художественным Свистом, прочно знали, что есть такой жанр и что есть самый мировой свистун. Ах эти его соловьиные шедевры! «Вам возвращая ваш портрет…» Или: «Белла, белла донна, донна дорогая, я тебя в таверне «Двери рая» ожидаю». Не было у нас тогда, после войны, даже патефона, пластинки тоже нелегко было достать, эти памятные мне на всю жизнь, пахнущие под иглой запахом перегревшейся пластмассы черные диски с надписью «Апрелевский завод грампластинок».

Мне и теперь, на ночном Кутузовском проспекте, показалось, будто я еще никакой великой музыки не знаю, будто живу бедной послевоенной жизнью, одухотворяемой выступлениями Художественного Свиста, и я лишь теперь понял, какое чудо творил Художественный Свист в ту давнюю пору, как он веселил людей и отвлекал их от бесконечных забот и дурных мыслей.

Хотя и понимал я, что надо сидеть незаметно, не гипнотизировать человека взглядом, чтобы он вдруг не взглянул мне в лицо и чтобы продлились чудные ночные мгновения, когда можно исподтишка подглядывать за своей юностью, а все-таки я не мог смотреть в сторону, я слушал и смотрел, я удивлялся, какой он все тот же, постаревший этот юноша.

Прервав мелодию, Художественный Свист вдруг посмотрел на меня желудевыми глазами самого нежного приятеля, поприветствовал меня, без особого энтузиазма сказал, что очень рад меня видеть в Москве, а заодно добавил, что немного посидит со мною ночью на проспекте, пока не вздумается ему идти на Киевский вокзал и садиться в поезд.

Так естественно, без вопля радости, узнал он меня, так естественно продолжил разговор, словно бы окончившийся вчера, вчера — двадцать пять лет назад! И я, желая тоже оставаться там, в юности, прикоснулся и Художественному Свисту:

— Знаешь, продолжай эту мелодию, не слышал я этой мелодии, не слышал я ее раньше, ты продолжай, продолжай!

Вернув таким заклинанием этого гостя в годы юности, я все же успел заметить, что его толстые ногти подернуты несмываемым налетом гуталина, что ли, этакой едва уловимой черной плесенью, характерной для рук всех сапожников, а еще его ногти хранили следы, полосы тонкие от острого ножа, а еще был Художественный Свист из династии жучицких сапожников и еще в юности унаследовал семейную профессию, став учеником у своего отца, — и так я все же невольно узнал о том, какой главный удел в жизни Художественного Свиста. Хотя мне сейчас вовсе не нужно было знать этого: долой положение, профессию, а да здравствует неразменная золотая монетка юности.

— Нет, я тебе скажу, — возразил и сам Художественный Свист, не пожелав оставаться безымянным певцом нашей юности, — я тебе скажу: зарабатываю прилично. И дети мои уже зарабатывают. Ты знаешь, сколько у меня детей? — ласково спросил он у меня, так что даже во тьме засияли его желудевые глаза, и он принялся как будто окликать отсюда, из Москвы, оставшихся в Жучице детей, называя их по именам и загибая пальцы одной руки, другой руки. — Но дело не в этом! — прервал он себя с непонятной мне гордостью. — Все они тоже в самодеятельности. Свистеть я им запретил, конечно. Но они пляшут, читают, поют. А я так и остался в Жучице Художественным Свистом…

Что-то очень щемящее, незнакомое, удалое одновременно принялся он насвистывать, и я запоздало воскликнул:

— Ведь ты тот самый Художественный Свист. Ты для меня радость юности. И не будем о дальнейшем!

Глядя на ртутный блеск фонарей, на слепые окна, замурованные тьмою ночи, на редкие светлые окна и наблюдая за ночным движением по проспекту, за тем, как ярко светящийся, словно бы весь празднично иллюминированный пустой автобус-экспресс мчится в окружении легковых автомобилей, я слушал гостя и вспоминал, как раньше собирался нарядный люд в единственном в Жучице Доме культуры, в громадном зале с похожей на огромную грушу люстрой, как пахло дразняще духами, помадой, пудрой, как блестели глаза у всех, получивших такую необыкновенную возможность появиться в самом лучшем платье и сразу увидеть многих горожан, так сказать, весь цвет Жучицы. И как мы, мальчишки, забиравшиеся в закутки зала, наслаждались искусством наших, жучицких людей, видели с ликованием, как после танцевального номера ни деревянной некрашеной сцене пыль встает неким маревом, и дожидались зенита долгого концерта — появления прославленного жучицкого маэстро, любовно прозванного Художественным Свистом. А он, мастер, выходил в своем коричневом габардиновом костюме, принадлежавшем раньше, еще до войны, его малорослому, шупленькому отцу и подаренном его отцом талантливому сыну, кланялся в пояс ликующей публике, серое его лицо становилось пепельным от волнения, он иногда делал лишнее движение, приглаживая волосы, и без того лежащие ровно и выдающие блеск бриолина. Но вот ликование зала, прибой восторга утихнет — и в душистом воздухе зала раздадутся первые чарующие трели вундеркинда…

Я и сейчас, через четверть века, слушал приятную мелодию, меня и сейчас, через четверть века, не смущал подобный сценический жанр — художественный свист.

Да, а как мы встречали всей Жучицей нашего юного маэстро, когда узнали, что он признан и в Гомеле на областном смотре самодеятельности! К вечеру, после работы, повалили на вокзал чуть ли не все жучицкие. Ведь маленькие города непременно стремятся иметь своего кумира. А в ту пору еще не могла Жучица набить себе цену какой-нибудь известной личностью, и Жучица носила на руках юное чудо — маэстро по прозванию Художественный Свист.

Да, вся Жучица метнулась тогда на вокзал. Мальчишки даже взобрались на тополя, чтобы первыми увидеть поезд, приближающийся к верстовому мосту через Днепр, к Жучице. Эта оживленная, гудящая толпа так волновалась, точно встречала не сына сапожника, а какого-нибудь олимпийца. И тут вдруг весть: Художественный Свист отправился из Гомеля автобусом. Толпа рванулась на Вокзальную улицу и дальше, дальше, и заклубилась пыль, встала пыль воздушной рекою, потому что автобусная станция находилась в центре города, довольно далеко от вокзала. Взмыленные, потные, похожие на помешанных обожатели жучицкого таланта примчались к автобусной станции, запрудили все перекрестки, отвоевав даже пустующую к вечеру часть рынка, а потом, когда победитель смотра все же вернулся в свою Жучицу не на автобусе, а на легковом автомобиле «Победа», — вся легковушка оказалась осыпанной не цветами, а людьми.

— Послушай, — прервал я незнакомую мелодию, — а почему ты в основном насвистывал раньше неаполитанские песни, разные легкомысленные песенки?

— Песенки? — сердито подхватил маэстро, и, как мне показалось, посмотрел на меня с коварством во взгляде: — Легкомысленные песенки, говоришь? Сначала я и сам не знал, почему неаполитанские романсы, почему арии из оперетт. А потом, когда у меня стали появляться дети… — Он опять устроил семейную перекличку на Кутузовском проспекте. — Значит, потом, когда у меня стали дети появляться и когда я уже знал, что Маша от меня не уйдет, не изменит мне, никому она не нужна с моими детьми, а только мне… Так вот! Так вот: потом я понял, что всю жизнь свищу про любовь. Все неаполитанские, все арии — все же это про любовь! И потому так нужно людям…

Тут и на меня снизошло: в самом деле, ведь Художественный Свист раздавал бесплатную любовь всем тем, кто позабыл о любви, кого придавил быт, заботы, тяготы. Люди приходили в зал, чтобы поглядеть на других горожан — и, может быть, позлобствовать потом, что вот Раткина еще более растолстела, а рябая Совковская все в том же старомодном платье. А тут Художественный Свист начинал выводить свои божественные рулады, и люди вспоминали о любви и мире, люди понимали, что надо любить, что надо поскорее с концерта в объятия той, которая всегда, всю жизнь должна быть прекрасна и любима, и что вообще любовь дороже хлеба. Вот какие высокие мысли пробуждал наш жучицкий соловей.

— И вообще, — громче обычного произнес Художественный Свист, мотнув при этом головой, абсолютно убежденный в своей правоте, — я всю жизнь буду только про любовь! Если хочешь, я тебе тут посвищу, ты запомни мелодию, а потом, может быть, и удастся дуэтом. А мелодия моя, теперь я сам сочиняю мелодии…

Орфей из Жучицы начал какую-то пленительную, невеселую, элегическую мелодию, воскрешавшую во мне времена юности и вроде вливавшую в мою кровь молодое вино, вино все той же юности, и, пока длилась ночь, я постепенно молодел, я становился прежним, готовым влюбиться безоглядно, и то ли грустили мы с Художественным Свистом, то ли радовались, то ли провожали навсегда свою молодость, то ли пытались вернуть ее, — не все ли равно!

Примечания

1

Нет (англ.).

Content

Стая воспоминаний

ПОВЕСТИ

Безумства юных лет

Балкон меж небом и землей

Милмой

РАССКАЗЫ

Погоня за странным пациентом

Хромой танцор

Третий мраморный лев

Московский шансонье

Балтийский смерч

Крещение нефтью

Березняки и дубравы

В седле

Другой Вовка

Всадник на лугу

Жесткий трал

Подаяние после подаяния

Высшая лига

Песчинка

Маленькая записная книжка

Ты помнишь Галю Ломжину?

Гейзер

Женский перекур

Сквозное поле аэропорта

Сестра плотогонов

Иностранные слова

Художественный свист

Примечания