Олег Дивов

Новый мир

Часть 1

— Черт, — вздохнула Нина убито. — Черт! — отбросила смятую травинку и раздраженно сорвала новую.

Мы сидели на берегу. Великая шотландская река Твид катила мимо свои древние волны. И наплевать ей было, что тут две растерянные молодые женщины ждут полицию. И плевать, что у самой кромки воды лежит труп. И уж тем более ее не волновало, что в развалинах баронского замка сибирский киборг охраняет осколки робота-снайпера нефедерального производства.

Она текла себе и текла. Как текла две тысячи лет назад и как будет течь через тысячу лет, когда про двух женщин, труп, киборга и робота все позабудут.

— Дел?

Я кивнула.

— Август скоро вернется? — с надеждой спросила Нина.

— Понятия не имею.

— Черт.

Я промолчала.

— А ты без него точно не можешь заключить договор о расследовании?

— Почему не могу? Могу.

— Слушай, я просто не в курсе: если я, например, заключаю с тобой договор, я обязана что-то говорить полиции?

— Ты и так не обязана. Это задача детектива — убедить тебя помогать следствию. Другое дело, что молчание может сработать против тебя.

— Нет, нет. Вот смотри: я тебе расскажу все, а полиции могу не рассказывать вообще ничего? Это не будет использовано против меня?

— Если у полиции будет подозрение, что ты виновна, тебя задержат в любом случае.

— Да это фиг бы с ним… Ну то есть не совсем… Присмотришь за моим сыном, если что?

Я тоже потянулась за травинкой.

— Что ты натворила?

— Да я ничего. Не, честно. Просто я знаю этого парня. Его зовут… звали Мигель Баш. Ты не думай, он мне даже не нравился. И я ему… не знаю, но вел он себя так, словно у меня нет пола. Странно для эльдорадца, да? Они ж горячие, строят глазки всем подряд, а он эльдорадец. Беженец. Прости, я так скомканно… Короче, мы знакомы. И я думаю, его убили из-за меня. Он мне одну тайну доверил, не тайну даже, а так, намек, а я… Ну, у меня был сложный период, ты знаешь, в общем, я проболталась. Да нет, это не то, что ты думаешь, там была угроза для другого человека, я его предупредила. А могли подумать, что это сделал Мигель. И теперь его убрали. За длинный язык. А я не могу, вот хоть режь меня, не могу этого рассказать в полиции. Потому что полиция только начнет, а потом за дело возьмутся федералы, и Йен все узнает…

Ничего себе детектив, подумала я. Какие, однако, знакомства у нашей примадонны. Что за чушь… Идиотизм… Давно никому не удавалось так меня ошарашить. Мигель откровенничал с Ниной? Зачем? Хотел передать сообщение? Кому? Мне? Ладно, разберемся. Сейчас надо эту дуреху выручать.

— Притворяться умеешь?

— Что? А, да, конечно. Я невеликая актриса, но любой, кто выходит на сцену, немного того… актер…

— Тогда рыдай, — очень равнодушно посоветовала я, уже заметив вдали полицейскую машину.

— Рыдать? А, поняла.

И сидит, главное дело, глазами лупает.

Я пихнула ее в бок:

— Ты плакать будешь или как?!

Нина тут же зашлась в самой натуральной истерике, какую я только видела. Ничего себе «невеликая актриса»! Я обняла ее за содрогавшиеся плечи и тихо зашептала на ухо:

— Ты ничего не знаешь. Ты в шоке. Ты известная певица, тонкая натура. На тебя напали собаки, потом ты увидела, как убили человека. Ты вообще его не разглядела, не знаешь, встречались ли вы когда-нибудь или нет. Тебе не до того было, чтобы разглядывать. Ты сначала решила, что он ранен, поэтому помогла мне вытащить парня из воды и перевернуть. Но когда увидела рану, потеряла душевное равновесие. Тебе нужен покой и тишина. Ты на адреналине еще побегала за мной, уже ни черта не соображая, а сейчас у тебя отходняк. Ты…

— Да знаю я! — сквозь зубы и рыдания процедила Нина. — Вообще, пусть спросят у ребят с Эвереста, какая я нервная!

Будут они спрашивать, как же. Вот прямо вижу, как полицейские узнают у своих коллег с Эвереста, правда ли Нина Осси способна разрыдаться при виде трупа. Скорей уж их заинтересует мое прошлое. А мое прошлое такое, что лучше бы вовсе не заикаться о нем.

Хотя… А почему, собственно говоря, нет?

И я набрала номер федерального агента Харрис.

* * *

Вера Харрис, аккуратная женщина не первой молодости, была все еще очень привлекательна. Чуть выше среднего роста, сухощавая, гладкая и строгая. Ровная стрижка в стиле «маленькая головка» облегала ее правильный череп буквально волосок к волоску. Приличная прямая юбка из твида достигала точно середины колена. Макияж — сдержанный, в естественных тонах. Жакет — самую малость притален, и то потому, что старомодно длинный. Был бы прямым — казался бы мешковатым, это непроизвольно притягивало бы взгляды, а Вера не хотела ничего притягивать. Она всегда точно знала, чего хочет. На работе — только агент. Дома — только жена и мать. Я ни капельки не сомневалась, что, придя домой, она снимает твидовый костюм и прячет его в самый темный угол гардероба, надевает платье в цветочек или даже шелковое кимоно, смывает с гладкой головы средства для укладки волос и превращается в растрепанную веселую птичку с ласковой кличкой Лоло или Виви. Идет готовить ужин для семьи, используя рецепты бабушки, играет с детьми в куклы, а с мужем перед сном — в покер на раздевание. Но все это — лишь до того момента, когда утром включается будильник. Тогда она принимает душ, уходит в гардеробную — и перевоплощается в агента Харрис.

Мне очень нравилась эта женщина. Иногда я мечтала, что уйду от Августа, попрошусь к федералам и буду у Веры стажером.

Мы по-прежнему сидели на берегу реки. Для нас с Ниной принесли раскладные стульчики. Нина так вошла в роль, что ее разобрал нешуточный озноб. Она кутала плечи в три шерстяных одеяла, грела пальцы о большую кружку с горячим чаем и всхлипывала с раздражающей регулярностью. Как машина. Каждые тридцать секунд — хлюп-хлюп. Агент Харрис при встрече оглядела ее с нескрываемым сомнением, ничего не сказала. И вопросы она задавала только мне.

Хлюп-хлюп.

Вера Харрис стояла, обхватив себя за локти, между мной и кромкой речной воды. Она не предложила вызвать врача для Нины. Она отогнала от нас полицию и неведомо откуда взявшуюся пару местных репортеров-любителей. Я рассказала ей в точности все, как было: мы с Ниной шли по берегу, увидели молодого человека, он удил рыбу, на нас бросились его собаки, Василиса задала им взбучку, и тут — бац! Бац!.. Все по-честному, вплоть до того момента, как мы нашли Василису, убившую робота-снайпера в развалинах баронского замка. Что случилось дальше, для расследования значения не имело. Мы с Ниной — просто случайные свидетельницы. Видели и знаем ровно столько, сколько любые две местные женщины на нашем месте. Да, конечно, я много раз встречала этого парня. Он тут удил рыбу ежедневно. Конечно, я знаю, где он живет, бывала в том бутике, все мечтала подобрать себе ботиночки для прогулок по холмам. Нет, не подобрала. Однажды почти уже купила, но цвет не подошел. Да, убитый был приметным человеком. Во-первых, никто в Пиблс не ходит на рыбалку каждый день. Во-вторых, эти его невоспитанные собачонки запомнились не только всем соседям, но и каждому, кто вздумал бы прогуляться по этому берегу реки. Где собачки? Не знаю, наверное, домой удрали.

Хлюп-хлюп.

Мне уже хотелось стукнуть Нину. Она могла выбрать что-нибудь другое, если так уж надо симулировать стереотипию на почве стресса. Подозреваю, моя улыбка была вовсе не сочувствующей, когда я рассказывала Вере Харрис о тонкой нервной организации знаменитой певицы Нины Осси. Конечно, я припомнила и события на Эвересте, когда Нина оказалась в составе нашей группы, обстрелянной неизвестным снайпером.

Хлюп-хлюп.

Я строила планы изощренной мести. По возвращении в поместье Нина наверняка попросит бренди. Фиг ей будет, а не бренди.

Хлюп-хлюп.

— Мисс Берг, — сказала вдруг Вера Харрис, — а вы имеете право подписывать договоры на расследование в отсутствие вашего босса?

— Да, — ответила я, отметив заодно подчеркнутую официальность тона и обращения.

Вообще-то мы с Верой были на «ты». Познакомились при печальных обстоятельствах — я в качестве свидетеля убийства, она в качестве агента. Но уже при следующей встрече оказалось, что у нас много общего. Когда я вернулась из Шанхая, мы случайно встретились с ней в городе, разговорились. При посторонних Вера соблюдала некоторые формальности в общении, разумеется, однако ж не настолько официозные.

— Понятно, — сказала она. — Может быть, это и к лучшему. В таком случае… — она еще раз оглядела Нину, — не буду вас задерживать. Надеюсь, что вы еще погостите в нашей славной стране.

— Я собираюсь пробыть здесь до возвращения моего босса. Если мне потребуется выехать, я поставлю вас в известность.

Вера покосилась на Нину. О ней она не сказала ничего. И даже не намекнула, что рассчитывает на сотрудничество со мной, если я что-то выну из Нины.

Нас с Ниной давно уже ожидал Лур — я сообщила в поместье, что случилась беда, и мне немедленно прислали стюарда. Так, на всякий случай, чтобы под рукой был вышколенный слуга. Мы вернули полицейские одеяла, Лур тут же укутал Нину толстым пледом, подставил ей руку для опоры и бережно повел по дороге к поместью.

Хлюп-хлюп.

— Прекрати, — прошипела я сквозь зубы. — Твои всхлипы меня бесят.

— Не могу, — так же тихо, но злобно ответила Нина. — Одеяла ни фига не шерстяные, а синтетические, а у меня на эту дрянь аллергия. Скажи еще спасибо, что я вытерпела, пока ты чесала языком. Не могла поскорей отделаться?!

Я посмотрела на нее внимательно. Толстый, распухший красный нос, глазки-щелочки, лицо в пятнах. Лур немедленно подал ей платок:

— Хлопковый, мисс Осси. Ни одной синтетической ниточки. А плед — чистошерстяной.

Изготовлен в точном соответствии с шотландскими традициями, включая окраску растительными средствами.

Хлюп-хлюп.

— Спасибо, Лур.

— И конечно, тебе сейчас потребуется врач, потому что при себе нет ничего от аллергии. На этом основании ты откажешься от всяких рассказов.

— Слушай! — возмутилась Нина. — Между прочим, мне плохо! У меня через час отек гортани будет! Врач на фиг не нужен, и лекарства у меня есть. А что мне нужно, так это глоток бренди с чаем. И спать. И еще договор на расследование!

— Что тебе нужно расследовать?! Дура, ты ж свидетель! Ты не жертва, не убийца…

Хлюп-хлюп.

— Я еще какая жертва. Между прочим, меня шантажировали!

— Какой интересный поворот событий.

— Друзья вот этого парня, убитого!

— Рассказывай, пока идем.

— Завтра. Сейчас не могу. — Хлюп-хлюп. — Завтра я оклемаюсь и все расскажу. Я хоть морально приготовлюсь… Делла, ты ж не понимаешь, мне, чтоб рассказать, надо хоть с мыслями собраться, а у меня одни эмоции! Тебе факты нужны, а не мое нытье! Ну и погоди, я их вспомню, эти факты.

Почему-то я ничего другого от Нины и не ожидала.

* * *

Плохи мои дела.

Не знаю, есть ли еще одна профессия, кроме разведчика, где внезапное повышение по службе означает, что у тебя проблемы. Точнее, у кого-то проблемы, и этот кто-то решил: самое оно свалить их на тебя и умыть руки. А уж когда ты это повышение никак не должен получить — по объективным причинам, — можно смело оповещать родню, что на тебя упал катаклизм вселенского масштаба.

Я держала в руках красиво оформленное письмо из министерства. Меня повысили в звании, присвоив чин майора.

Нет-нет, я объясню всю нелепость происходящего. Наши вооруженные силы устроены чрезвычайно замороченно — когда я, например, рассказывала китайцам, они даже удивлялись. Наивные парни думали, что у них сложно и трудно. Куда им до нас.

Во-первых, у нас система параллельных званий. К примеру, можно быть пехотным лейтенантом и полковником военно-космического флота. Запросто. В колледже ты получаешь образование по узкой специальности, дослуживаешься, к примеру, до капитана, переходишь в другие войска — и там снова лейтенант. Причем тебя ждет стажировка с последующей аттестацией — поскольку образования по новой узкой специальности у тебя нет. Базового колледжа вполне достаточно, чтобы тебе не пришлось заново изучать теорию военного дела, а что касается практики, то ты изучишь ее на месте. Пока стажируешься. Исключение — если тебя переводят приказом командования с сохранением воинского звания. Но переаттестация все равно будет.

При этом у нас есть «гражданские» звания. Они присваиваются согласно занимаемой должности. Например, губернатор или владелец колонии — всегда полковник внешней обороны. Что характерно, тут не предусмотрено ни обучения, ни аттестации. Предполагается, что человек посетит хотя бы краткосрочные курсы по отражению внешней угрозы, но на практике в каждой колонии либо есть «зам по войне», профессиональный военный, либо сам владелец-губернатор в прошлом боевой офицер. Звание налагает обязанности, за неисполнение которых дерут три шкуры, а могут и освободить от занимаемой должности — если это работа, а не владение. Ты должен курировать местный волонтерский полк, регулярно проводить учения, следить за состоянием оборонных колец и так далее. Тем не менее в случае реальной войны такие «полковники» будут командовать разве что теми самыми волонтерскими полками, ну и руководить гражданской обороной. А всем прочим займется присланный из министерства офицер.

Мой босс, Август Маккинби, ставший герцогом Кларийским в шесть лет, немедленно получил соответствующее звание. Смешно — шестилетний полковник, но в гражданской обороне и не такие курьезы случались. Погоны старшего офицера вовсе не помешали Августу принять участие в реальных боевых действиях в качестве солдата. Кстати, что надо по внешней обороне, он знает, способен сдать экзамен на полноценное звание в любой момент, и свои обязанности выполняет сам, хотя зам по войне у него тоже есть. Я, чуть больше года назад превратившись в княгиню Сонно, первым делом поменяла зама по войне — потому что хоть и имею представление об организации защиты планет, но не хватает ни времени, ни сил. Заместителем у меня служит полковник инженерных войск, замечательный старик.

Во-вторых, у нас «рекомендации» имеют силу закона. Например, теоретически ничто не мешает человеку дослужиться от лейтенанта до генерала. На практике после капитанского звания карьера останавливается. Потому что есть рекомендация о повышении профессионализма среднего офицерского состава. То есть ты нипочем не получишь майора просто за выслугу лет или даже боевые заслуги. Тебе дадут это звание после того, как ты закончишь магистратуру. В магистратуру ты можешь попасть по направлению командования, за государственный счет, или же за свой счет, что безумно дорого. Само собой, подавляющее большинство офицеров так и уходит на пенсию капитанами. Все они — выходцы из небогатых семей, едва накопили на военный колледж, живут исключительно на то, что им полагается по контракту, на магистратуру денег нет и не будет. А командованию, естественно, больше делать нечего, как направлять в магистратуру человека без выдающихся способностей.

На Фронтире эту проблему решают своеобразно. Есть несколько колледжей, которые проводят так называемые курсы повышения квалификации. Обучение там не требует отпуска со службы. Другими словами, это полная фикция. Но офицеров, которые получили майора после таких курсов, никуда, кроме Фронтира, на службу не берут.

Эти сложности — неспроста, и в таком подходе, если разобраться, ничего дурного нет. Он позволяет отсеять сознательных лузеров, у которых хватает терпения служить, но нет желания развиваться. Девяносто процентов офицеров это люди, которые не особенно любят свою профессию, они выбрали армию, потому что так проще получить хорошую федеральную пенсию, да и вообще — служба размеренная, жильем, пайком и страховкой обеспечивает государство. И можно решительно ни о чем не думать, а просто тупо исполнять приказы. Раньше такие деятели дослуживались до полковника, от них уже начинало что-то зависеть, а они ведь неспособны командовать. Сейчас такую возможность минимизировали. И правда: хороший офицер найдет способ попасть в магистратуру. Придумает, как решить проблему. А если офицер не в состоянии руководить собственной жизнью, то на кой черт он нужен там, где придется отвечать за тысячи и десятки тысяч других жизней?

А в-третьих, есть два исключения из этой рекомендации. Тебе могут дать незаслуженное звание перед выходом в полную отставку, и тебя могут поощрить перед заданием, которое запросто окажется последним.

Мой коллега Иван Ким получил майора без дополнительного образования. Он сумел бежать из Шанхая, прихватив с собой чрезвычайно ценного для Земли человека. Его наградили за доблесть, конечно. Но на службу Иван Ким — он же Мастер Вэнь для друзей — не вернется никогда. Хотя бы потому, что, согласно медицинскому досье, он глубокий инвалид. По факту Вэнь без пяти минут киборг, у него заменено почти все, что поддается замене, включая оба глаза.

А я ушла в запас капитаном. Точнее, я ушла вообще ни с чем, поскольку меня из армии проводили с позором, дисквалификацией, лишением наград и гражданским трибуналом. Не поладила с командующим, да. В звании потом восстановили, награды вернули, а где сейчас тот командующий? В бегах. Но это не важно. А важно, что я с двадцати четырех лет — в запасе. Однажды я получила миссию вне, так сказать, контракта. Выполнила. За эту миссию мне предложили стипендию в магистратуре. Магистратуру я бросила, поскольку носила ребенка, и эта миссия занимала все мое время и отнимала все силы.

Таким образом, чисто формально я никак не могла рассчитывать на повышение. Я не на службе, я не прохожу соответствующий образовательный ценз, а самое главное — у меня и в мыслях нет возвращаться в армию.

И вдруг — майор.

Подозрение, что звание мне присвоили по ошибке и эта нелепость как-нибудь сама рассосется, я отвергла.

Не бывает таких ошибок.

* * *

— Майор Берг!

Министр, как всегда, обрадовался мне. Он был очень светским человеком, наш министр Колин Ронту. Он ликовал при встрече так, словно я была его любимой сестрой. Каждый раз, вызывая меня «на ковер», он сначала просматривал мое досье, чтобы быть в курсе последних новостей. Он сочувствовал мне изо всех сил.

И при этом мог дать реально смертельное задание.

Я сильно недолюбливала нашего министра.

Хотя как к специалисту у меня к нему претензий не было.

— Проходите, проходите, вот сюда, присаживайтесь. Сейчас я попрошу, чтобы нам подали чай… Или кофе? Боюсь, тот чай, каким меня снабжает государство, вас разочарует. Вы ведь недавно из Пекина, вот уж где чай так чай. Как вам понравился Шанхай? Ох, простите, нам всем надо отвыкать от жаргонных словечек. Большой Китай, конечно. Знаете, переговоры продвигаются, продвигаются, говорят, скоро будет официальное посольство… Прекрасно, я как министр могу только поддерживать… А что вы скажете?

— Пекин очень красив и гармоничен. Должна отметить, что в Большом Китае на промышленных планетах проводят куда более осмысленную градостроительную политику, чем это принято у нас.

Так. Куда он пошлет меня? Опять в Шанхай? Боже упаси. Только не туда. Понятно, что о нелегальной разведке и прочих опасных производствах речи не будет, да и консулом меня тоже вряд ли назначат, а вот резидентом посадить могут запросто. А я не хочу там работать.

— А что вы скажете о государстве? Вам оно не показалось чуждым?

Я несколько секунд размышляла: сказать как думаю или все-таки вежливо. Потом сообразила, что у меня плохое настроение и министра я недолюбливаю, а вот задай мне такой вопрос леди Памела, например, — я бы ответила очень тепло и подробно.

Правда, леди Памела работает дражайшей супругой Скотта Маккинби-старшего, а вовсе не военным министром.

— Господин министр, обитатели Шанхая — кстати, они сами даже между собой используют это жаргонное название — по происхождению такие же земляне, как и мы. Почему их государство должно казаться чуждым?

— Но культурные различия…

— Они существовали и на Земле. Вы спросите любого китайца, родившегося в Федерации, много ли различий он видит между своей жизнью и укладом жизни в Шанхае. Скорей всего, вам скажут, что здесь жить в целом спокойней, но значительно трудней сохранять традиции и национальную идентичность. Там основная масса людей живет беднее, но зато сам строй быта для китайца понятней и ближе. Наше государство уделяет слишком мало внимания сохранению национальных культур.

— Вы считаете это ошибочной политикой?

— Я считаю, господин министр, раз уж вы спросили, что культура не берется ниоткуда. Она порождение специфического сочетания условий обитания и расовых физиологических особенностей.

— О, вы сторонник расовой теории?

— Я не политик, мне можно.

Министр засмеялся. Воркующе и дружелюбно.

— Я даже немного завидую вам, — сообщил он доверительным тоном. — Признаться, кое-что в этой теории кажется мне если не правильным, то хотя бы заслуживающим внимания. Но я совершенно не могу сказать о том так свободно, как это делаете вы. Но ведь условия обитания меняются?

— Зато изменения в менталитете, которые появились благодаря им, остаются. И сохраняются тысячелетиями. Человеку, лишенному возможности жить в согласии с требованиями своего менталитета, очень трудно. Он испытывает дискомфорт и даже душевную боль, не понимая причин своей дисгармонии с миром. Чтобы избавить людей от этих неприятных ощущений, надо сохранять национальные культуры. Разумеется, в рамках закона. Но если мы говорим о Китае, то их законодательство и мораль мало чем отличаются от наших. Даже жестокость китайского правосудия — вещь относительная. Я сама была свидетельницей некоторым ситуациям, которые совершенно невозможны у нас.

— Да, да. Вы ведь взяли на поруки пятерых китайских преступников.

— И пока они не дали мне ни единого повода пожалеть об этом решении.

Министр покивал. Я смотрела на него и гадала: ему уже доложили, что трое из этих преступников — никакие не злодеи, а просто талантливые физики и инженеры, работавшие по контракту в нелегальной лаборатории? И что свои изобретения они унесли с собой? Что их открытия пошатнут влияние кое-каких энергетических магнатов? А самое главное — что они могут быть очень-очень полезны для нашей армии?

Ни фига. Не отдам. Пусть желающие катятся на Сайгон и вербуют спецов. Там еще много осталось, я уверена. И не только в этой области.

— А где вам понравилось больше — в Шанхае или в Эльдорадо?

Ну, началось.

— Господин министр, в Эльдорадо я работала. Да, я была моложе, в юности все кажется привлекательней. Но в Пекине я отдыхала…

Ну да, отдыхала, ври кому другому.

— …и, конечно, отдых всегда приятней, чем работа.

— Верно я понимаю, что у вас остались негативные воспоминания об Эльдорадо?

Я подобралась. Разумеется, я следила за новостями о диссиде. Потому что слишком много странного происходило, и корешки росли из Эльдорадо — иногда тайно, а иногда и открыто. Порой мне казалось, что растут они на самом деле из Нью-Йорка, из какого-нибудь очередного секретного комитета при Сенате или из правительства… некоторые подозрения оправдывались, некоторые казались нелепыми.

Но в последние несколько дней новости об Эльдорадо выглядели так, словно их с потолка взяли. Все хорошо, тишина на границах, поток беженцев не усилился. Ни одного упоминания о том, что в Эльдорадо началась политическая реформа, которая в перспективе вполне может привести к установлению мира. Ни одного упоминания о том, что готовится наше официальное посольство в Золотой Мехико. Ни-че-го.

И это было уже не подозрительно, а прямо-таки угрожающе.

— Нет. Это сложная страна. В чем-то культура, выросшая из латиноамериканских реалий, которые сами по себе есть порождение реалий европейских, представляется более трудной, чем китайская, которая относительно монолитна и непрерывна в исторической перспективе.

Я замолчала. Больше ничего не скажу. Надоело мне разводить беседы и строить такие фразы, словно я сдаю экзамен по социологии, ни разу не заглянув в учебник. Честное слово, еще минута, и у меня банально не хватит фантазии выдумывать ответы, которые сошли бы за убеждения. К тому же я подозревала, что минимум в половине случаев ляпнула чудовищную глупость, и мое счастье, что министр в этих вещах понимает явно еще меньше.

Вошла секретарша и сервировала кофе. Когда она удалилась, министр лично опустил жалюзи на окнах, из-за чего его кабинет вмиг сделался похожим на бункер. Он проследил, чтобы я взяла чашечку, потом уселся напротив — за столом для посетителей, а не за рабочим, — положил локти на стол и сцепил пальцы в замок, а на лицо натянул огорченную и озабоченную мину.

Ну я так и знала.

— Майор Берг… Делла. Произошла беда.

— Никуда не поеду. У меня ребенку всего полгода.

— Нет-нет! — Он театральным мягким жестом вскинул руки. — О, конечно же, нет! Ваша миссия… та миссия, которую я хотел бы поручить именно вам… все будет на Земле. Не беспокойтесь, я подумал о вашем удобстве. Земля. И не просто Земля — Шотландия. Эдинбург. Конечно, будут какие-то выезды, не более чем на два дня, но в пределах планеты. Работать вам предстоит без легенды, совсем, под настоящим именем, с настоящей биографией. Все перемещения — по строго утвержденным маршрутам и с достаточной охраной. Ваша задача — завербовать человека, который на словах уже согласился сотрудничать с нами. Вам предстоит добиться полного и абсолютного его доверия. Только и всего.

Я допила кофе и аккуратно поставила чашечку на поднос.

— Не знаю, интересуетесь ли вы всем, что связано с бывшей вашей работой…

— Интересуюсь, — перебила я жестко.

— Тогда вы обратили внимание, как изменилась тональность новостей в случае Эльдорадо.

— Да.

Министр вздохнул, потер лоб. Сколько же лишних, показушных движений он делает! С другой стороны, его основная аудитория — не разведчики, которые считывают мысли буквально по движению кончиков ушей, а политики. Люди, которым некогда приглядываться. Им нужно, чтоб сразу было ясно и четко. И которые человека со сдержанной мимикой и отсутствующей жестикуляцией воспримут как чужака, сноба и эгоиста.

Министр откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу, обхватил колено сцепленными пальцами, тут же передумал, вытянул ноги, а руки засунул в карманы брюк. Сидя. И это был первый его неподдельно естественный жест.

— В Эльдорадо очередной переворот. К власти пришел Арриньо. Наша основная агентурная сеть уничтожена буквально за одну ночь. Есть резервная. В ночь переворота было нападение сразу на несколько пограничных планет Куашнары. У Куашнары нет общей границы с Эльдорадо, вы помните. Там четыре планеты вдоль нашей границы, три — вдоль границы с Шанхаем. Нападению подверглись три из них. Причем именно те, которые на максимальном удалении от Эльдорадо. Фактически эльдорадский флот должен был пройти через всю Куашнару, но его бы непременно обнаружили. Поскольку нападение произошло внезапно, значит… В Куашнаре паника, там не ожидали, что у противника есть базы прямо внутри страны. Китайский император объявил предвоенное положение и полную боевую готовность по всем границам. Вторым его шагом стало послание нашему Сенату, в котором он проинформировал о происходящем и предложил нам тоже усилить свои позиции вдоль границ. Более того, он сообщил, что готов рассмотреть возможность военного союза с Землей. Прямо сейчас, до установления постоянных дипломатических отношений.

Он сделал паузу. Ждет ответа? А что, собственно, я должна говорить? По Шанхаю есть специалисты намного круче меня. Супруга императора, например. Позвоните Мэдлин, хе-хе.

Тут я поймала себя на мысли, что шутки шутками, а именно так и поступила бы. Мне не очень хочется говорить с Мэдлин лично, но моя подруга Эмбер Мелроуз-Рассел вполне может связаться с родственницей и спросить чисто по-дружески: а что там у вас за заварушка и не надо ли кому-нибудь чего-нибудь на ухо шепнуть?..

— Решение с нашей стороны уже принято. Ночью состоялось экстренное заседание Сената. Как вы знаете, в Пекине до сих пор находится сенатор Кимберли Тако. Ей переданы полномочия чрезвычайного посла Федерации Земля с правом подписания договоров. В качестве военных советников в Пекин откомандированы генералы Маккинби и Шумов — тем более что Маккинби тоже недавно побывал там, знаком с обстановкой. Ваш бывший муж назначен исполняющим обязанности командующего округом вместо Шумова, вашего брата возвращают на службу. Точней, сначала он пройдет краткосрочный курс повышения квалификации, в Мадриде, а затем отбудет на Фронтир.

— Мне все это необходимо знать?

— Исключительно для душевного равновесия. — Он снова сделал паузу. — Но эффективность наших действий зависит и от результатов вашей работы. Ситуация вышла из-под контроля. Нам пока не удалось получить исчерпывающих сведений о перевороте. Их получите вы. Бывший диктатор, Энрике Вальдес, сумел бежать. С семьей. Мы предоставили ему убежище. Вскоре он прибывает на Землю. Он кое-как говорит на федеральном, но его семья — нет. Им нужен переводчик. Я хочу, чтобы вы взяли эту миссию на себя.

У меня неприятно засосало под ложечкой. Все-таки то письмо сеньоры Вальдес, переданное мне из контрразведки, было ловушкой.

— Вы понимаете, что я выбрал именно вас не случайно. Вы не только знакомы с этой семьей. Сеньора Вальдес — а от нее зависит очень много — относится к вам с симпатией. Кроме того, вы знакомы со многими другими фигурантами. Вы знаете об интригах внутри эльдорадской военной элиты. Вам не придется тратить много времени на подстройку. Но есть и еще одно обстоятельство. Вам так или иначе знакомы другие грани этой Большой Игры.

— Вы считаете разумным рассекречивать мою личность?

— Да. Я хочу, чтобы наши дорогие гости убедились: мы не носим лицемерные маски. Сеньоре Вальдес будет намного проще подружиться с Долорес Кастро, если она узнает, что Долорес Кастро на самом деле майор Берг, в миру — Офелия ван ден Берг, княгиня Сонно. Вы окажетесь женщиной ее круга, а значит, априори достойной доверия. Впрочем, что я вам рассказываю, сами знаете, какой у них там менталитет, и получше меня знаете…

— С чем связано повышение в звании? Предполагаете смертельный риск и хотите подсластить горькую пилюлю?

Министр вдруг засмеялся.

— Майор Берг, не сочтите за оскорбление, а вы ведь страдаете от комплекса неполноценности!

— С чего вы взяли?

— С того, что это повышение — заслуженное. Вы давно уже выполняете задачи майорского, а то и полковничьего уровня. Да, у вас нет магистерского диплома. Возможно, это именно сейчас и хорошо, поскольку, как выяснилось, наша аналитика пошла по неверному пути. У вас будет незамутненный взгляд и сознание, свободное от штампов.

Ну да, я уже поверила, конечно. Просто если ты пришлешь к сеньоре Вальдес какого-то капитанишку, то, будь он хоть трижды ее знакомым, — сеньора потребует замены. Сочтет это неуважением и даже унижением. Вроде как ноги вытерли об несчастных беглецов, подчеркнули их зависимый статус. Капитаном может быть водитель самого диктатора — но его мать должен возить майор.

— Да в конце концов, не могу же я держать княгиню, прослужившую уже много лет, в звании капитана! — выпалил министр.

Ах вот оно в чем дело.

— Меня уже сенатские дамы в лоб спрашивают: то, что княгиня Сонно до сих пор капитан, не есть ли симптом моего мужского шовинизма? А это, знаете ли, серьезный симптом, уж простите за тавтологию. Такие подозрения могут аукнуться… Не стану же я объяснять, что вам было лень и некогда учиться! Дамы видят, что вы в центре значительных событий, вы участвуете в переговорах с главами других государств, получаете от них высокие почести — я про Саттанг, да-да, кто бы мог подумать, что у Патрика такая поддержка среди наших женщин! — и все еще капитан? Нет-нет, в самом деле, мне было легко принять решение по вашему вопросу. Вы не только одаренный разведчик, но и очень способный офицер. Ваша личная храбрость и верность не раз подтверждались в бою, у вас есть награды… Не вижу никаких препятствий! Но все же, Делла, очень прошу: закончите магистратуру.

— Мне совершенно не нужна эта специальность, — откровенно сказала я. — В жизни больше не поеду в Пекин, хотя там и красиво.

— О, с этим никаких проблем, никаких! Есть несколько других специальностей, какая-нибудь вас непременно заинтересует. Я дам распоряжение, скажем, Киду Тернеру, чтобы он самым подробным образом вас проконсультировал.

— Он уже восстановлен в должности?

Министр покрутил пальцами, улыбнулся:

— Строго говоря, я не рассматривал всерьез доносы на него. Да, сейчас он все еще в трудном положении… но уже не в таком трудном. А к тому моменту, как вы завершите свою миссию, все уладится наилучшим образом.

Я проверила кофейник и налила себе еще чашечку. Неторопливо выпила. Проклятье, это действительно интересная миссия. Наверное, самая интересная из всех, какие мне поручали. Но маленький ребенок, я плохая мать… А никто другой не справится. Уж я-то сеньору Вальдес изучила. Никому она не поверит. У меня шанс есть. Потому что я спасла ее сына от смерти. Но мой малыш… Черт, что делать-то?

К тому же я действительно знаю больше других. Вальдесы причастны к деятельности Ордена Евы. Или их подставили. Что собой представляет эта секта, лично я иллюзий не питаю. Если мы проиграем… то моему сыну уже никак не поможет мысль, что мамочка была доброй и проводила с ним все время, отказываясь от работы.

— Господин министр, с чем связано размещение семьи именно в Эдинбурге?

— Они сами туда попросились! — радостно воскликнул Ронту. — И я подумал: какое удачное совпадение, что вы живете совсем неподалеку от столицы Шотландии…

— Они так и сказали: хотим жить в Шотландии и больше нигде?

— Майор Берг, — министр укоризненно покачал головой, — вы же понимаете, есть смета. Исходя из нее, я предложил на выбор шесть мест проживания. Шесть зданий, аренда которых обойдется государству в одинаковую сумму, достаточно просторных, чтобы с комфортом разместились как наши гости, так и обслуживающий персонал. На их месте я бы выбрал, пожалуй, Австралию — там и климат ближе к привычному, и территория побольше, можно даже верхом покататься. Хотя, разумеется, это почти пустыня. Но они захотели жить у моря. Непременно у моря. В моем списке этим условиям отвечали только Шотландия и Япония. Японию они отвергли — боятся землетрясений.

— В Эдинбурге практически невозможно организовать достаточную охрану.

— Ну, сенаторы, входящие в комиссию по этому вопросу, решили, что все эльдорадские беженцы равны в правах… словом, Вальдесы получат вид на жительство и некоторую помощь от государства, а в остальном будут жить точно так же, как и все.

— Это безумие. На них же начнется охота. Я не говорю даже об эльдорадских мстителях. Хватит наших сумасшедших, которые воспользуются случаем «уничтожить врага». И вы серьезно полагаете, что моя миссия будет решительно безопасной?

— О-о, леди Берг, ну что вы! Конечно же, личная охрана будет. Кроме того, я нарочно выбрал комфортное, современное здание, в котором очень удобно организовать все необходимое…

— Где именно?

Министр озабоченно сдвинул брови, раскрыл наладонник, что-то поискал:

— Район Бабертон. Новая улица, там здания стоят просторно, я уже распорядился поставить надежное ограждение по периметру участка. При доме есть сад, гараж на два автомобиля и гостевая парковка, гостевой домик с тремя спальнями, а совсем рядом, буквально в полукилометре, — католическая церковь. Я подумал, что дорогие гости захотят посещать мессу — и лучше, если они смогут ходить на службу пешком, а не ездить через весь город.

— Разумней всего было бы поселить их на маленьком острове, — заметила я.

— Но как же они тогда ходили бы в церковь, да и вообще вели обычный образ жизни? Я не хотел бы, чтобы они считали себя пленниками. Пусть женщины развлекаются шопингом, водят детишек по музеям, прогуливаются в парках и так далее. Чем быстрей они ощутят себя на Земле своими, тем быстрей Вальдес доверится нам. Странно, что вы, разведчик, не знаете этих прописных истин.

— Я, разведчик, неплохо помню эту семью, — я не полезла за словом в карман, — и отлично знаю, в каких условиях они жили. Вы добьетесь их доверия, если гарантируете тотальную безопасность и личный комфорт для каждого. А вы уже обеспечили им стрессовые условия. Потому что любой «достаточно просторный» коттедж, даже на самой новой улице в Эдинбурге — это, по их мнению, собачья конура! И никогда в жизни женщины этой семьи не «развлекались шопингом». Они не ходят туда, где закупается простонародье. Вальдесу уже под тридцать было, когда он впервые задался вопросом: а как вызывается такси? А здесь они окажутся посреди шумного города, среди людей пусть и не бедных, но далеко не аристократов, к тому же в положении удобной мишени для любого сумасшедшего…

— Ну, не преувеличивайте. Шотландия — очень тихое и безопасное место.

— Господин министр, вчера в этом тихом и безопасном месте убили эльдорадского беженца. У меня на глазах. Даже не в Эдинбурге, а в маленьком, сонном городке Пиблс.

— Ну хорошо, хорошо, — несколько раздраженно сказал министр. — Я видел карту, там достаточно легко организовать скрытое патрулирование. Ничего страшного. Обещаю вам, что поручу Ашену дополнительно проработать вопрос безопасности. Все мыслимые меры будут приняты.

— И мне понадобится дополнительная информация.

— Вы согласны?

— Только в том случае, если вы дадите мне все материалы по деятельности Ордена Евы и всех вспомогательных сект и организаций. Я имею в виду и дело Куруги и «Энимоушен», и отчеты Себастьяна Грея…

— К сожалению…

Я приподняла бровь.

— У меня, видите ли, у самого нет доступа к этим материалам. Они переданы в распоряжение специальной комиссии при Сенате. Ведется расследование.

— О.

— Но если вам нужно что-то еще…

— Хорошо. Допуск к материалам агентства федеральной безопасности. К любым материалам.

— Делла, но зачем вам это?! Нет-нет, я не возражаю, всего лишь хочу понять…

— Вы желаете знать детали переворота? Мне известно, что в заговоре участвовали адепты Ордена Евы.

Министр недоуменно пожал плечами.

— Все равно я вас не понимаю. Впрочем, как хотите. Вы получите этот допуск.

— Что ж… — я еще мгновение посомневалась. — Хорошо.

Министр вызвал секретаршу и велел подать ей бланки контракта.

* * *

В аэропорту Эдинбурга меня ждала машина из поместья Маккинби. Я велела ехать к офису эдинбургского бюро агентства федеральной безопасности. Начнем оттуда.

Агент Вера Харрис, с которой я созвонилась еще с дороги, предупредила:

— Делла, у меня не более получаса. И то я отдала тебе свой перерыв на обед.

— Не беспокойся, я не отниму слишком много времени. — Я протянула ей карточку с чипом. — Мой допуск.

Вера взяла карточку, осмотрела, вскинула брови:

— И что от меня нужно военным?

— Проверь сначала.

Она сунула карту в прорезь сканера. Быстро прочитала.

— Поздравляю с повышением, майор Берг. Кажется, позавчера ты была капитаном, я не ошибаюсь?

— Спасибо, агент Харрис. Мне нужны все материалы по делам Хатак Тулан и Мигеля Баша. По обоим делам Баша, — подчеркнула я. — Включая и первое, нераскрытое покушение на убийство.

— Когда его отравить пытались? — уточнила Вера. — Делла, и что означает твое вмешательство? То есть я была готова, я еще вчера все поняла. Но я ждала тебя в другом качестве — как ассистента Маккинби, а не как фигуру из военного министерства.

— Это не вмешательство. Я хотела бы получить копии материалов. И получать их в дальнейшем, по мере того, как появятся новые факты.

— Боюсь, что уже не смогу помочь.

— Что-то произошло?

— Дело Хатак Тулан передали в полицию, едва нашелся подозреваемый. Дело об отравлении Мигеля Баша забрали сразу. Предлог — не наш уровень, этими вещами должны заниматься полицейские. И по делу об убийстве Баша уже поступил запрос.

— А ничего, что его застрелили из устройства, которое производится за пределами страны? Одного этого достаточно, чтобы им занимались федералы. Я уж молчу, что гражданство он получить не успел.

— Да и не пытался. Делла, шеф, — Вера показала глазами на потолок, — уже устроил скандал. Нас никто не слушает. Я не хотела передавать дело об убийстве Тулан. Подозреваемый — тупица-наркоман, он собственное имя не всегда помнит. Он в чем угодно сознается, хотя бы потому, что для него любые признания уже давно — лишенный всякого смысла набор слов. И это убийство — не первый и не последний случай. Убито еще несколько людей. Баш и вовсе темная личность. Я не удивилась бы, если бы первое покушение было инсценировкой. Но вот что я скажу: робот-снайпер — не единственный эльдорадский след. Я успела провести экспертизу и могу утверждать: Хатак Тулан застрелили из снайперской винтовки «Раббит». У нас она давно музейный экспонат, а вот в Эльдорадо используется вовсю. Но когда я наводила справки по личным каналам, то узнала: было еще две экспертизы, которые пришли к выводу, что стрелок пользовался охотничьей винтовкой «Молния». Именно такой, какую обнаружили дома у подозреваемого. Но прости, Делла, обыск у подозреваемого я проводила сама. К той винтовке никто не прикасался самое малое год!..

Я вопросительно посмотрела на нее.

Вера Харрис застыла, глядя на меня.

Я искушающе улыбнулась.

Вера Харрис озадаченно поморгала, набрала и отправила кому-то текстовое сообщение.

В полном молчании мы провели около двух минут. Потом открылась дверь и вошел очень, очень пожилой, совершенно лысый и высохший мужчина. Джордж Гордон Макгрегор, он же Горди-Горди, шеф эдинбургского бюро.

Я представилась. Горди-Горди уперся взглядом в Веру Харрис.

— Эльдорадские дела, — сказала она. — Ну, я думаю, и Орден Евы, без него в этих делах никак. Военная разведка наконец-то подключилась.

— Вера, — Горди-Горди ткнул пальцем в ее сторону, — я этого не слышал. Я вообще ничего не слышал и знать ни о чем не желаю. Поняла, да? — Сделал два шага к двери. — Но я тебя, конечно, прикрою. Потому что ничего не знал, да. Ну и потому что с юности питал слабость к офицершам, особенно из военной разведки. Хотя я понятия не имею, что эта симпатичная леди оттуда. Вообще-то я ее знаю как родственницу Маккинби, но подозреваю, что ни фига она не родственница, а то ли невеста, то ли уже и жена младшего Маккинби. Кстати, я видел, что она к тебе шла, и поэтому зашел сам. Я не из тех, кто благоговеет перед принцами, просто Кента сегодня не взяли на выезд, там риск недопустимый для стажера, и он слоняется по бюро. Как бы чего не вышло, словом. Ты уж проследи, чтобы уважаемая леди покинула офис без дурацких приключений, а то мне прошлого суда хватило выше крыши. Да. Или она ему челюсть сломает, тоже некрасиво может получиться…

— А допуск? — спросила Вера уже почти в спину ему.

Горди-Горди вернулся.

— У тебя нет? А почему?

— Потому что нет.

— Безобразие, — сказал Горди-Горди и потянул наладонник из-под рукава. Несколько секунд — и он усмехнулся: — Теперь все есть. Но учти: это до того момента, как мы отдадим дело Баша в полицию. То есть примерно до утра послезавтра. Потом я допуск сниму.

— Ха, да я за это время…

— Так, я ушел. И между прочим, домой. Вернусь послезавтра, имей в виду.

— Ясно.

Горди-Горди смылся.

— Кофе хочешь? — спросила Вера, не отрываясь от своего компьютера. — Если хочешь, автомат в холле. А, черт! Там может быть Кент, не ходи.

— И что за Кент?

— Да наше местное чучело. Стажер. Дебилу скоро двадцать пять, в бюро почти четыре года, и все еще стажер. Отдельно известен двумя особенностями: папа-сутяжник с юридическим образованием и непреодолимая тяга к женщинам. Не соображает, к кому можно клеиться, а к кому лучше на милю не приближаться. Полгода назад пытался снять свидетельницу прямо возле морга, где на экспертизе было тело ее убитого мужа. Со словами — мол, тебе же сейчас все равно мужик нужен, ну и вот он я. Дальше был суд, Горди-Горди замотался оправдываться и извиняться. Кент так ни хрена и не понял. Его пытались сплавить в другое бюро — вернулся через два месяца. Кажется, он наше наказание за грехи. Потерпишь минутку? Я кое-что закончу и схожу за кофе сама.

— Есть идея получше. Что скажет твоя семья, если ты вдруг заночуешь в гостях?

— Ничего. Муж слегка прихворнул, ему рекомендовали санаторный курс в особых климатических условиях. Я пристроила его в Крым и в нагрузку выдала детей. Так что я целых полтора месяца могу ночевать где угодно при условии, что это не повредит моей репутации.

— В Пиблс еще никому репутацию не испортили. Я пришлю машину за тобой. К шести?

— Я замечательно доберусь сама.

Я молчала.

— Думаешь, не доберусь? — с сомнением переспросила Вера. — Точно?

— Рисковать не хочется.

— Ладно. К половине седьмого. Нет! Если не хочется рисковать, то к без четверти шесть. И вот еще что: понятия не имею, какие у Маккинби домашние обычаи, но виски я не пью.

— Маккинби разрешают женщине виски либо во время большого праздника, когда этого требует традиция, либо перед сном, в спальне, в дозировке снотворного. И чтоб никто не видел! Бренди и коньяка можно побольше, в том числе и в обществе, но на тебя будут смотреть косо. А вот если ты во время семейного ужина внезапно объявишь себя убежденной трезвенницей, на тебя поглядят благосклонно, предложат ознакомиться с картой безалкогольных напитков на три сотни наименований, без колебаний приготовят напиток по твоему рецепту, если ничего подходящего в меню не нашлось, а если ты проявишь себя интересной собеседницей, то не удивляйся, когда получишь приглашение на следующий ужин.

— Какие замечательные обычаи. Видать, предки Маккинби были совсем без тормозов, если у потомков появились такие правила… Хорошо, Делла, тогда до вечера. Я примерно поняла, чего ты хочешь. Не возражаешь, если я присовокуплю кое-что от себя? Потому что я изучила статистику и обратила внимание на подозрительные совпадения.

— Все, что сочтешь нужным.

— Пойдем, я провожу тебя. На всякий случай, а то вдруг Кент так и не выдумал себе занятия.

Мы вдвоем спустились на первый этаж. Навстречу нам спешила девчушка. Самая обычная: невысокая, хрупкая, с гладко зачесанными в узел темными волосами, миловидная.

Мне сделалось не по себе.

— Агент Дуглас, — кивнула ей Вера.

— Добрый день, агент Харрис, — звонко ответила девчушка.

Она прошла, а я все прислушивалась к себе. Ощущение легкого холодка между лопаток меня удивило, но я привыкла доверять своей интуиции.

— Вера, новый агент?

— Со вчерашнего дня.

— Откуда она взялась? И сразу агентом?

— Перевелась из Мюнхена поближе к родителям. Она вообще-то местная, дед служил в полиции, мать с отцом держат мини-отель на десять номеров. Вики — ее зовут Вики — в агентстве уже три года, была замужем за полицейским, недавно развелась и переехала в Эдинбург. Ничего особенного. Рекомендации хорошие — старательная, звезд с неба не хватает, но очень добросовестная, неконфликтная, в коллективе всегда на вторых-третьих ролях.

— Она тебе не по душе.

— Не люблю женщин, которые бросают мужей, потому что те тяжело больны и нуждаются в годичном курсе лечения.

— О как.

Вера поморщилась и не стала рассказывать.

Усевшись в машину, я поняла, почему мне так не понравилась девушка. Она была похожа на Изабеллу Баш, сестру несчастного Мигеля. Я рассмеялась и выбросила ее из головы. И сообразила, что надо бы навестить Изабеллу.

Через полчаса я была в Пиблс и велела водителю подъехать к бутику. Но меня ожидало разочарование: двери были заперты. Я обошла здание кругом — во дворе царила тишина. Я огляделась. Странно, очень странно. Как будто Изабелла куда-то уехала. Понять ее можно, вряд ли приятно оставаться в доме, когда каждая вещь напоминает о брате и о том, что больше он никогда не попросит пожарить ему форель, только что пойманную в Твиде.

Но проблема в том, что Изабелла была беженкой. Ни гражданства, ни своего жилья, ни средств к существованию. Всем этим ее с братом обеспечил орден доминиканцев, а если конкретно — то Скотт Маккинби-младший. Скотти пропал без вести. Конечно, он не единственный монах в ордене, беженцами в его отсутствие занимался кто-то другой… Под ногами что-то блеснуло. Я присела и опешила: гильза.

Я выпрямилась, огляделась по сторонам. Ни души. Но почему-то я была уверена, что за мной следят. Подглядывают из-за плотно закрытых жалюзи откуда-нибудь из дома. Этого или напротив.

Я вызвала Веру Харрис.

— Вера, кажется, Изабелла Баш уехала. Тебе что-нибудь об этом известно?

— Уехала? — удивилась Вера. — Быть не может. Куда? Она же в шоке и у нее тут никого знакомого нет. И денег нет. К тому же ей завтра надо явиться ко мне… Ты уверена?

— Бутик заперт. Дом тоже. Я стою во дворе, и под ногами у меня гильза. Если мне не изменяет зрение, винтовочная.

— Очень странно. Хотя дом не обыскивали… Ты можешь задержаться там на несколько минут? Я вызову местную полицию, пусть оцепят территорию. Пожалуй, я бы осмотрела сама. Тогда не присылай машину, я оттуда до поместья пешком дойду.

Я вышла на улицу. Точней, это была узенькая мощеная тропинка, проходившая по задам домов. Ждать пришлось недолго, полицейские примчались буквально через три минуты. Я объяснила, каким образом оказалась на месте, и вернулась к машине.

* * *

Санта приняла у меня плащ и сказала:

— Тебя ожидает гость. Он в главном здании. Конечно, я его помню, но ты не давала распоряжений пускать его сюда.

Я удивилась.

— Мистер Дьявол, — пояснила Санта. — Который прилетал на Саттанг.

— Дик Монро?! Ему-то что от меня нужно?! Санта, пошли кого-нибудь за ним и проведи в кабинет. Я переоденусь и приму его.

— Обедать не будешь?

— С ним и пообедаю. Кстати, да, пусть накроют в столовой на первом этаже. И подайте ему чего-нибудь в кабинет, что попросит, а то он от скуки теряет чувство юмора и становится невыносимым.

Я приняла душ и переоделась, но не почувствовала себя свежей. Гнетущее чувство, охватившее меня еще в Эдинбурге, только усилилось. Я заглянула в детскую, Огги спал. Я на цыпочках вышла и отправилась в кабинет.

Дик Монро неспешно изучал помещение. В одной руке он держал бокал с вином, другую сунул в карман брюк. Ощупывал взглядом переплеты под свинец, рассматривал ландшафты, и делал это так вдумчиво и придирчиво, что казалось: он буквально трогает взглядом каждую вещь.

Как интересно, я только десять лет спустя начала понимать секрет его притягательности для женщин.

— Делла, — сказал он, услышав мои шаги. Отсалютовал бокалом. — Неплохо выглядишь, хотя я посоветовал бы тебе месяц-другой провести на курорте. Я тут по делу. И не говори, что я всегда по делу. Ты сама виновата, что у нас нет других поводов для встреч.

— Дик, ну хватит уже.

— Почему? Мы разве умерли? Вот пока живы, я буду тебе говорить: ты дура. Если бы ты меня не бросила…

— Ты сам меня выгнал.

— Я тебя не выгонял!

— Дик, если бы я не ушла, то не имела бы сейчас всего того, что составляет львиную долю моей привлекательности в твоих глазах. Я не была бы княгиней, не имела бы миллиона полезных связей…

Дик засмеялся:

— Дуреха. Я тебе говорил, что у меня чутье на таланты? У тебя есть талант. Ты никогда не будешь богатой сама по себе. Но все, кто рядом с тобой, взлетят до фантастических высот. У тебя талант — приносить близким прибыль. Себе не сможешь. А твои близкие будут в полном ажуре. Ты подумай, кстати.

— Дик, ты женат.

— И что? У моей супруги вчера случился проблеск рассудка. Сказала, что я еще молод, и если отправлю ее в дорогой дом престарелых, то она даже рада будет. В конце концов, там будет общество. Подумай. На хрена тебе этот Берг? Он, конечно, вернется, только помани. Но, Делла, ты достойна лучшего.

— С точки зрения лучшего я, между прочим, состою в индейском браке с Августом.

— А он зарегистрирован у нас? — Дик прищурился.

— Конечно.

— Хм. — Дик застыл. — Не знал. Ну, что же… Объективно говоря, не худший выбор. Я где-то даже доволен. Ненавижу тягаться с недостойными соперниками. Маккинби неплох, да. Рохля, но неплох. — Дик одобрительно выпятил губу. — Кстати, он когда появится?

— Без малейшего понятия.

— Но в течение недели вернется?

Я покачала головой:

— Не раньше чем через месяц.

— Это хорошо. А то мне не хочется, чтобы он пронюхал… Все равно узнает, но лучше бы потом, а не в процессе. — Дик подошел к угловому столику, на котором стояла бутылка вина и еще один, пустой бокал, наполнил его и подал мне: — Майор Берг, с повышением.

— Уже даже ты знаешь? — Я пригубила.

— А кто, по-твоему, наших сенатских баб накрутил? — Дик пожал плечами. — Должен же кто-то тебя продвигать? Берг не станет, он только о себе думает. Маккинби зеленеет при одном упоминании о твоей службе… Надо же, какой нервный! — Дик хихикнул. — Так почему бы и не я? Ты была лучшей ученицей в школе, я дал тебе рекомендацию в университет, ты стала лучшей на курсе… Определенно я считаю неуважением ко мне то, что тебя зажимают и не повышают!

Я села на диван и отставила бокал.

— Что у тебя стряслось?

От Дика можно было ждать всего — просьбы встретиться со старейшинами Саттанга, уладить недоразумение с моим братом или даже вопроса: «У меня? Нет, это у тебя стряслось, а я всего лишь хочу помочь».

— Есть проблема. Мне нужно решить ее так, чтобы не осталось никаких упоминаний в официальных документах. — Дик помолчал и веско добавил: — Семейная проблема.

Он прошелся по кабинету и наконец тоже сел. В кресло точно напротив меня.

— Кэрол. Она сошла с ума. Раньше была просто с придурью, а теперь свихнулась по-настоящему.

Я не понукала его.

— Она внезапно решила, что на Танире ей скучно, и переехала на Землю. У меня есть фамильный дом в Канаде, но она прыгает по городам, снимает какие-то апартаменты. И пошло-поехало. Пьянки-гулянки, каждый день новые подружки… Потом вроде завела себе мужика. Я было успокоился, но тут мне докладывают, что мужик — то ли танцовщик, то ли стриптизер. И вообще все плохо, потому что вместе с ним Кэрол завела себе еще и девку, какую-то певичку. Но через сутки я узнаю, что все еще хуже, потому что мужик не мужик, а тоже баба. Я выкроил время и прилетел, потому что Кэрол совсем потеряла берега, а у нее дочь, я уж молчу про семейную репутацию. Вчера я с ней поговорил. Делла, у меня нет слов. Кэрол обрилась наголо, бормочет о том, что мы живем неправильно, хочет отрезать сиськи и пришить член.

Я не удивилась. Скорей, именно этого я и ожидала — после упоминания танцовщика-стриптизера, который непонятно какого пола.

— Как зовут стриптизера?

— Сценический псевдоним — Масуки Касиморо. Бессмысленный набор звуков в японском стиле. Настоящее имя — Ясмин Фора. Тебе это что-то говорит?

— Нет.

— Жаль. Этот то ли мужик, то ли баба заманил ее в секту. Кэрол нищая. Все деньги, какие у нее были, отдала секте. До гроша. Она запретила дочери читать книги и отняла одежду. Девочка ходит голой и босой. Кэрол тоже, одевается, только выходя на улицу. Она ко мне вышла голой, можешь себе представить?! Совсем чокнулась. Но это еще не все. Сегодня утром она пыталась убить дочь. Я успел каким-то чудом. Отнял ребенка, надавал Кэрол пощечин, запер ее. Девочка в очень плохом состоянии. Она даже не испугалась. Она заторможена, как будто в трансе, что-то бормочет себе под нос, а если ее оставить в покое, начинает кружиться. Топчется на одном месте и кружится. До бесконечности. Ее спросишь — остановится, ответит и снова начинает кружиться. Я вызвал знакомого врача и отправил девочку вместе с ним на хороший курорт. Но что делать с Кэрол?! Она не раскаивается ни капельки! Она еще и возмутилась, обозвала меня негодяем, сказала, что я отнимаю у ее дочери лучшее будущее! Видите ли, Кэрол точно знает, что мертвые скоро возродятся в новом, совершенном облике, и кто не успеет умереть до срока этого возрождения, так и останется уродом, как сегодня. Она хотела, чтобы дочка обрела новые возможности! Собиралась утопить ее в ванне, а потом повеситься сама.

— И ты оставил ее без надзора?

— За кого ты меня принимаешь, нет, конечно. Там двое ребят, они справятся даже с такой чокнутой фурией, как Кэрол.

Я вздохнула:

— Дик, мне нечем тебя обрадовать. Сомневаюсь, что ты еще застанешь Кэрол живой.

Дик несколько секунд внимательно меня рассматривал.

— Все так серьезно?

— Очень.

— А почему эту секту никто не запрещает тогда? Что это вообще за безобразие?

— Потому что, Дик, никто не жалуется. Забудь, пожалуйста, что проблему можно решить без шума. Если тебе повезет и Кэрол не погибнет, — клади ее в клинику. В психиатрическую. Никаким курортом или домашним арестом ты проблему не решишь. И к федералам тебе обратиться придется. Иначе никак.

Дик не возразил. Только уточнил:

— Кэрол что-то сказала, вроде бы секта называется Орден Евы. Я навел поверхностные справки, это разрешенная ересь, совершенно мирная. Ты ничего о такой секте не слыхала? Может быть, их две?

— Слыхала. Поэтому и советую решать проблемы открыто и официальным путем.

— Плохо, — Дик вздохнул, потер лоб. — Позор-то какой. Что ж, ладно… Я, пожалуй, не останусь на обед, поеду к этой дуре. К Кэрол. Ты держи меня в курсе, если вдруг что услышишь.

— Прости, Дик. Лучше наоборот — ты будешь держать меня в курсе.

Дик заинтересовался:

— А что? Уже, да? Я понял, спасибо. Хорошо, считай, мы договорились.

Он уехал, а я спустилась вниз. И почти столкнулась с Ниной Осси, заспанной, только что вылезшей из своей комнаты. Нина посмотрела в окно, вслед уходящему Дику, и обреченно сказала:

— Ну вот, все-таки Дик вмешался. А я говорила Кэрол, что дед рано или поздно влезет. И всем нам будет очень весело. Да вся эта история с самого начала плохо пахла. Видно было, что кончится хреново.

Я вспомнила, что Дик упоминал в числе любовниц Кэрол какую-то певичку. Так-так.

— Нина?..

— Вот поэтому я и просила тебя помочь. Потому что дед Кэрол — он как таран. Чтоб спасти своих, утопит всех окружающих. Я уверена, он все расскажет Йену. И мне тогда крышка. Хотя я уже вышла, в смысле, все уже позади, но, блин, Дел, как же неприятно, а?

— Ты ведь не завтракала?

— И не хочу. Аппетита нет вообще.

— Тогда просто со мной посидишь. Мне перекусить необходимо. Заодно и расскажешь.

— Если честно, я все еще не готова…

— К тому моменту, как ты соберешься с духом, что-то предпринимать будет поздно.

Нина сдалась.

* * *

— Ну короче, — заявила она с вызовом, — ниче такого я те сказать не могу.

Я принялась за суп.

— Кэрол клевая, — сказала Нина, и в ее тоне прозвучал уже не вызов, а злость подростка, застигнутого на месте преступления. И как любой подросток в таком положении, Нина решила перейти в наступление. — Я в курсе, что ты строгая, только я-то не ты, я-то музыкант!

Сказала — и замолчала, выжидательно на меня глядя. Я спокойно ела суп.

— Мне себя ограничивать нельзя!

Суп, между прочим, был очень вкусным. Похоже, Скотт Маккинби опять сменил повара, потому что и на завтрак вместо каши подали блинчики и омлет, и суп какой-то неизвестный… Надо будет узнать, что еще умеет новый повар.

— Что ты молчишь?! — не выдержала Нина.

Я доела суп. Аккуратно отставила тарелку. Посмотрела, что предлагается в качестве жаркого. Ага, печеная форель. Точно, повар новый — прежний рыбу не готовил никогда, считая, видимо, ее несъедобной. Неудивительно: после его приготовления несъедобным становился любой продукт.

— Нина, позволь напомнить: в дурацком положении оказалась ты, а не я. Я совершенно не обязана вытягивать из тебя подробности. Просто имей в виду, что к ужину приедет Вера Харрис.

Разумеется, Нина сделала предсказуемые выводы. Сразу помрачнела и сникла.

— Ну ясно, — пробормотала она. — Понятно. Да уж, без вариантов. И что, все так серьезно?

— Нин, ты труп Мигеля Баша видела? По-твоему, это недостаточно серьезно?

— Ну я откуда знаю, вдруг это такое хитрое самоубийство. Вдруг он сам настроил этого робота на себя.

— Как интересно. У тебя есть основания полагать, что он сумел провезти робота-снайпера незаметно?

— Не. Ему все выдавали. Дел, он же профессиональный убийца.

Интересно, когда это добряк Мигель успел им стать. Несколько лет назад, в Эльдорадо, он терялся даже в безобидных ситуациях вроде скандала с конкурентами. И терялся искренне — я не могла ошибиться и принять глубоко законспирированного профи за растяпу из деревни.

— В любом случае его смерть произошла не от естественных причин.

— Ну, да… — согласилась Нина. Ссутулилась, склонила набок опущенную голову. Ручаюсь, она еще и ноги под стулом заплела. — Ну короче, Дел, это было сплошное помрачение. От начала и до конца. Понимаешь, у меня никогда не было романов с женщинами. И мне не то чтобы надо было, нет. Но по приколу. И с кем еще, если не с Кэрол? Ну правда, она сама как музыка. Особенная музыка, не для всех. Я слышала, ее иногда психопаткой называли. Так музыка такая же бывает. Мне никогда не удавалось написать по-настоящему больную музыку. А хотелось, конечно. И поначалу было все так здорово, но любовь-морковь быстро сошла на нет. Кэрол решила, что будет меня поучать. Типа она старшая, а я ее прилежная ученица. Она таскала меня в такие места, куда я в жизни бы не сунулась. При всей моей отмороженности. Я вообще не понимаю, как такое можно без наркоты впитывать. На трезвую голову оно дико. Мне еще хорошо, я в статусе ученицы, меня ни к чему не допускали. А Кэрол отрывалась!..

— Когда это было?

— Да почти с год назад. Мы тогда жили в Париже. Мы — это Кэрол и я. Бред, конечно… В общем, однажды она притащила меня на оргию. И там я увидела вот этих псевдогермафродитов. Они обслуживали баб типа Кэрол, того же уровня. Я, в общем, решила, что попала на оргию той Церкви, где была Тупак. И на следующий день похвасталась ей. Она мне и сказала, что это не та Церковь, это вообще секта и мне надо делать оттуда ноги. А она, мол, поможет. Мне и самой уже все осточертело, я пару дней закатывала Кэрол сцены ревности, в общем, удалось поссориться. Я забрала сына, собак и переехала в Эдинбург, чтоб подальше. Знала, что Кэрол сюда даже на день не поедет, она и климат не выносит, и архитектура тут ее бесит, и люди… И вроде бы все успокоилось. Я вышла замуж за Йена. Прошло недели две — вдруг звонит Кэрол. Как дела, давай встретимся. Встретились. Она странная, как будто под наркотой. Но трезвая. За руку меня берет нежно, в любви объясняется. На свиданиях не настаивает, понимает, мол, что я замужем, ничего, она будет любить меня издали, просто хотела, чтобы я знала. И меня от ее речей заметно так повело. Я даже думаю: а я не потому с Йеном поссорилась, что она меня тогда запрограммировала? Я после той встречи неделю не в себе была. Неделя, правда, вышла та еще… Но, в общем, с Йеном мы поссорились, и я прям в тот же вечер позвонила Кэрол. У меня аж руки тряслись, так я хотела с ней все это обсудить.

Нина говорила и так жадно поглядывала на печеную форель, что я оставила ей половину. Нина подвинула к себе блюдо, ухватила прямо с него кусок и мигом сжевала.

— Кэрол меня отругала, — сказала она. — Два часа мне втирала про семейные ценности. Потом обещала сводить к психотерапевту, особенному такому, который все мои личные внутренние конфликты разрулит и я смогу жить нормально. Ну я как-то напряглась. Она объяснила, что с той сектой покончила, она нашла свою истинную веру, никаких оргий и прочего непотребства. В общем, уговорила меня познакомиться с ее психологом в неформальной обстановке. Мол, я погляжу, а там сама решу. И я пошла. Нормальный такой клуб, чистый, опрятный, алкоголя в меню — верь не верь — нет. «Зеленая заря», если тебе интересно. Только он уже закрылся. Мы пришли рано, Кэрол отлучилась, а я пошла в бар кофе выпить. Там у стойки был парень, и мы с ним как-то враз поняли друг друга. Я даже не могу вспомнить, с чего разговор-то начался. И вот он мне такое рассказал, что я сначала его за сумасшедшего приняла. Сказал, что из Эльдорадо, прикидывается беженцем, а на самом деле он диверсант. Убийца. Убирает тех, кого ему прикажут в секте. Ему тут надо втереться в доверие кое к кому, а потом грохнуть Вальдеса.

Нина для убедительности вытаращила глаза.

— Ну понятно, где Эдинбург и где Вальдес. Я так на него поглядела, а он поясняет: Вальдес приедет в Эдинбург. Скоро. И этот парень с ним встретится. Уже, мол, все для этого сделано. Осталось придумать, как сделать, чтоб убийство точно приписали Арриньо. А ему, этому парню — это как раз Мигель Баш был, — расхотелось. Но если он выдаст себя, то его убьют. Мол, тут есть кому. Напарник у него тут, точней, старший. У старшего работы тоже завались, надо типа в секте почистить ряды. Дел, ну я решила, что он чокнутый! Кто, скажи, кто будет такие вещи первому встречному рассказывать?!

— Ты достаточно известный человек.

— Вот! В тот вечер он меня предупредил, чтоб я к психологу и близко не подходила, меня будут вербовать и фиг я спрыгну. У меня получилось само собой, потому что позвонила бебиситтер, в общем, я все бросила и поехала к сыну. Через пару дней Кэрол снова меня вытащила. Уже в гости. В свой дом. Ага, оказалось, она тут дом купила. И там я снова пересеклась с Мигелем. И вот тут он мне доказал, что все серьезно. Он сказал, что вербуют меня из-за Йена. Что Кэрол опасна, ее завербовали давно, у нее уже каша вместо мозгов. Ее брали из-за денег и еще из-за ее деда. Потому что дед имеет доступ к новой транспортной сети. Я не выдержала, говорю: не того вербуете-то. А он ответил, что операция просчитана с минимальными затратами. Что Августа отвлекут, а тебя используют втемную. И еще попросил меня устроить ему встречу с Тупак. Я ей его код сбросила, решив, что она сама разберется. Не знаю, встречались или нет. В общем, я после той встречи поехала к тебе. С Йеном мы помирились, все нормально, и меня вроде как оставили в покое. — Она помолчала. — А неделю назад мне подбросили ролик. Дел, я такого не помню. Хоть убей меня. Начала восстанавливать события — и по всему выходило, что это случилось во время моего свидания с Кэрол. У меня из памяти два часа просто как вырезали. А на ролике такое… Блин, я там с Кэрол и двумя мужиками. А самое паршивое, что я же в это время была замужем!

Она заплакала.

— Я вообще не знаю, что делать, — пожаловалась она. — Если Йен узнает, это просто конец всему. Ты, наверное, думаешь, он такой спокойный, понимающий? Да черта с два! Я один раз при нем с поклонником своим поцеловалась — Йен месяц со мной не разговаривал! Он не скандалит, не упрекает — он просто вычеркивает меня из своей жизни. Дел, а я ж его люблю. Ну вот люблю, и все тут! Он такой… Такой… Я жить вообще не могу без него!

Она разрыдалась. Я не утешала. Я ждала, когда она немного утихнет.

— Что тебя просили сделать?

— Ничего, — Нина уронила голову на руки.

— Совсем?

— Совсем. Я вообще не понимаю, на кой хрен им шантаж, если они умеют вот так с мозгами обращаться… Прислали и все, мол, сама догадайся.

— И ты догадалась?

— Нет! Я позвонила Кэрол и спросила, чего ей от меня надо?! А она меня послала к чертовой матери и сказала, чтоб я ей не звонила. Никогда вообще.

— И ты?..

— И я вспомнила, что у меня ж сохранился код Мигеля. Ну, я позвонила ему. А он сказал, что помочь не может. Потому что у него самого все трудно. Он типа получил известие из Эльдорадо, что там переворот — не знаю, я в новостях смотрела, ничего такого, — и Вальдес уже летит на Землю, потому что ему тут убежище предоставили. А он, Мигель, наверное, попытается убежать и скрыться. Он уже достаточно освоился на Земле. Я его поддела, типа самый умный, а он сказал, что пойдет в контрразведку и сдастся. Только узнает наверняка, кто честный. И ему помогут, потому что он до хренища всего знает. Кстати, знал, кто и почему убил Тупак. Я говорю — да настоятельница ее Церкви, а Мигель ответил: нет, там баба дурная, но она ни при чем. Он бы доверился монаху, который его курировал, но тот куда-то запропал.

— Кого ты предупредила? Ты на берегу сказала, что Мигеля Баша могли убрать из-за твоей ошибки.

— А, забыла сказать. Это когда я ему звонила. Он тогда попросил меня не звонить ему. Потому что сейчас, мол, его старший в отъезде, мне повезло, а обычно он не может свободно разговаривать. Ну и обронил, что старший поехал убивать Джину Феруцци. А я ж ее знаю! Не близко, но она нормальная девчонка. Я думала, думала, в общем, я ей позвонила и посоветовала ноги сделать, потому что мне надежные люди кое-что шепнули. Знаешь, что меня поразило? Она даже не удивилась.

— И что с ней стало?

— На дно залегла. Она… — Нина помялась. — В общем, у нее бурное прошлое. Она с ним завязала, совсем, увлеклась церковной музыкой, но мастерство-то не пропьешь! Уж что она умеет делать, так это прятаться. Такое вот было прошлое. Ну да, криминал. Но Джина за него отсидела, три года, и завязала. А навыки-то остались. Не знаю, может, я и сумела бы ее найти, но… Я побоялась рисковать и привлекать к ней внимание. Вдруг выдам ненароком? Со всеми этими гипнотическими делами я сама не знала уже, можно ли себе верить. А так… чего не знаешь, того не выдашь. Ну и вот, когда я Мигеля мертвого увидела, решила: наверное, сболтнула кому-то в беспамятстве, что Мигель мне по секрету доверил. И его потом убрали.

Она замолчала. Шмыгнула носом, опасливо посмотрела на меня.

— Ну. Вот.

— Масуки Касиморо, — сказала я.

Нина выразительно поморщилась:

— Ничтожество. На самом деле ее зовут Ясмин Фора.

— Ты ее хорошо знаешь?

— Дел, ее все знают. О ней реально нечего сказать. Она прилипала и подражала. У нее внутри пусто. Знаешь, есть много людей бездарных или не на своем месте, но это не значит, что они совсем никто. Все равно у них есть характер, какие-то свои мысли, свои мечты и мнение. А у этой — ничего нет. Вообще. Она всегда повторяет чьи-то слова, копирует кого-то, и даже не потому, что человек ей нравится, а потому, что он в моде. Мода сменилась — и она копирует уже кого-то другого. Ей ничего не надо, она плывет по течению. Причем это не актерская пластичность. Актер, извини, создает живого человека из придуманного образа. А эта не создает ничего. Зеркало ходячее. Ты с ней говоришь — а она отвечает тебе твоими же словами. Причем это настолько заметно, что вызывает отвращение. Бывает так, что люди зеркалят тебя, и кажется, будто это от великого понимания, что вы родственные души. А тут видно, что души-то нет.

— И что в ней нашла Кэрол? Или она не понимала?

— Да все она понимала. Кэрол с ней как с куклой для взрослых обращалась. А потом выгнала, потому что Масуки очень навязчива. Она тут же прилипла к кому-то другому.

— Она имеет отношение к секте?

— Само собой. Модно же.

— Где они познакомились?

— Кэрол притащила ее с какой-то оргии. Ну и держала у себя, пока не наигралась.

— То есть Кэрол попала в секту до знакомства с Ясмин Фора?

— Естественно. Кэрол привел в Церковь ее тогдашний мужик. Кто он и что он — я не знаю. Кэрол шипит как гадюка, стоит хоть намекнуть на него. Я только слышала, что он, во-первых, на оргии не ходил и запрещал ходить Кэрол, а во-вторых, убит.

— Круто. Это все?

— Ну, почти, — созналась Нина. — Ты сейчас меня допрашивать все равно будешь.

— Не сейчас. Твой рассказ я записала, а продолжим мы лучше вечером.

— Но ты не выдашь меня Вере Харрис?

— Нет.

Я встала из-за стола.

— Ты куда? — испугалась Нина.

— В кабинет. Бланки договора о расследовании у меня там.

— То есть ты берешься? — Нина расцвела.

Я сдержалась.

— Пойдем.

Поднявшись в кабинет, я вынула из стола чистые бланки, заполнила их.

— Слушай, а что мне говорить? — сообразила Нина. — У меня, вот как ты сказала, причины нет. Ну то есть меня ведь на самом деле не шантажировали.

— Почему бы тебе не попросить расследовать деятельность секты, в которую тебя втягивают с неизвестным умыслом?

— Дел, ты умничка! Слушай, какая ж ты умная, я сколько тебя знаю, столько восхищаюсь…

Я жестом оборвала поток лести. Искренней, между прочим. Нина выговорилась, ей полегчало, она обожала весь мир и повсюду видела лишь достоинства. Бросила ей бланки на подпись, она вернула их через полминуты — уже со своим автографом.

— А Август точно ругаться не станет?

— Ты поздновато об этом подумала. Это мои проблемы.

Нина замялась. Я заперла бланки в сейф — зарегистрирую их в полиции завтра. На сегодня у меня другие планы.

— Пойду, немного прогуляюсь. Мне нужно проветрить голову. И подумать о том, что ты рассказала.

— Хочешь, я с тобой?

— Нина, я хочу, чтобы ты вернулась в столовую и нормально поела. Ты вторые сутки клюешь как птичка, скоро падать на ходу начнешь. Поешь и постарайся хоть немного подремать. Хорошо? Ты обещаешь мне, что будешь отдыхать?

Нина неуверенно пожала плечами. А я сходила за жакетиком, взяла Василису и действительно пошла гулять.

* * *

Наверное, следовало остаться дома и ограничиться прогулкой по саду. Но почему-то было душно и тесно, хотелось бездумного движения. Меня прямо-таки манило за ограду. И еще я нуждалась в отдыхе от людей.

Я понимала, что Нине после исповеди необходимо общество, ей страшно наедине с собой. А у меня уже в ушах звенело. И подташнивало от мысли, что придется разговаривать с кем-то, сопереживать или хотя бы делать вид, что сочувствуешь. К тому же скоро должна была приехать Вера Харрис, и от меня потребуется ясный рассудок и много хладнокровия.

Словом, я взяла Василису, обрадованную внеплановой прогулкой, и пошла за ворота.

Пройдя немного по направлению к реке, я остановилась, а потом свернула на узкую боковую тропинку. Меня пугала мысль, что у реки я могу с кем-то повстречаться, место-то людное. Разумеется, относительно людное, но я сейчас и одного человека сочла бы толпой. Поэтому я решила, что сходить к баронскому замку будет неплохо. Там роща, довольно густая, сойдет за лесок, там слишком грязно для прогулок мамаш с детьми и вообще тихо и спокойно. А что именно в развалинах стоял робот-убийца, меня не заботило. Для роботов есть Василиса.

Позвонил Дик Монро, сквозь зубы поблагодарил меня за предупреждение. Оказалось, вовремя успел. Кэрол едва не сбежала, обдурив своих охранников. Но сейчас она в безопасности — Дик сам отвез ее в закрытую психиатрическую клинику и с рук на руки сдал врачам. Кэрол в пути вела себя пристойно и смирно, только вполголоса напевала дурацкие сектантские гимны, зато в клинике выдала припадок звериной ярости. Но ее быстро угомонили.

Уже через двадцать минут я поняла, что все правильно сделала. Я раздышалась, голова прояснилась, даже усталость поуменьшилась. Настроение приподнялось, и мои перспективы больше не казались ужасающими.

Василиса внезапно застыла, подняв голову и хвост. Оглянулась на меня, и такой удивленной морды я не видела у нее давно.

— Хорошо, — сказала я ей, — давай сходим, проверим.

Василиса деловито проломилась сквозь кустарник и учесала в заросли. Вот спасибо, дорогая, теперь мне тоже придется лезть за тобой, цепляясь за все сучья.

Я сделала буквально десять шагов, когда услышала собачий скулеж. Это еще что такое?!

И я побежала, внутренне готовясь к худшему, — что Василиса угодила в браконьерский капкан или что она нашла труп Изабеллы Баш…

Нет. Не Изабеллы. В некотором смысле то, что я увидела, было даже хуже, потому что отдавало садизмом.

К дереву были привязаны две собачонки. Те самые собачонки Мигеля Баша. А я-то удивлялась, где они, когда зашла во двор дома Башей… Их привязали за шеи, очень высоко, так, что собаки могли только стоять на задних лапах. Кора дерева была порядком исцарапана когтями, собаки старались освободиться. Собачонка поменьше уже безвольно висела, и я сочла ее мертвой. Правда, когда Василиса ткнула ее мордой, та трепыхнулась. Вторая была чуть получше, она-то и скулила.

Я подошла. Проклятье, их привязали не за ошейники, как я понадеялась. Их фактически повесили, на шнурах, которые в армии использовали в качестве тросиков для буксировки легкой техники. Порвать руками нереально, порезать без специального инструмента тоже. Собаки, пока дергались, затянули узлы намертво.

— Вася, — позвала я, — вся надежда на тебя.

Я потратила минут пять на уговоры и объяснения. Ну вот как втолковать киборгу, что не надо вставать лапами на головы несчастных, а надо опереться о дерево и из этого неудобного положения кусать шнуры? Киборг не пассатижи, и шнурок — не ее поводок, мешающий сбежать. В конце концов я просто схватила Василису за морду, раскрыла ей пасть и вознамерилась перетереть шнуры об ее зубы. Василиса от неожиданности пасть захлопнула, раздалось звонкое «чпок!», я чуть не получила обрывком шнура в глаз, а собачонки упали наземь. Та, что побольше и поживее, тут же засуетилась перед Василисой, поджимая хвост почти до груди, перевернулась на спину, и вид у нее был перепуганный донельзя. А вторая легла и сжалась. Я ощупала ее шею, попыталась сунуть пальцы под петлю, чтобы ослабить ее. Какое там. И у второй, наверное, то же самое.

— Ладно, — вздохнула я, — пошли домой. Там я что-нибудь найду и освобожу вас.

Я отошла на два шага, большая собачонка побежала было за мной, а маленькая только дернулась — и снова легла. Я осмотрела ее. Похоже, она то ли сильно избита, то ли повреждена левая задняя нога — собачка вздрагивала, когда я ощупывала ее там.

Я с тоской поглядела на свой очень приличный жакетик. На свои руки и обувь. Нет ничего подходящего, чтобы сделать волокушу, тогда я запрягла бы Василису. Придется самой. Хотя бы часть пути.

Я позвонила Санте, объяснила, где нахожусь, и сказала, что мне нужен Кер с инструментами. Где в поместье может быть резак для буксировочных тросов, понятия не имею, но в гараже наверняка есть что-нибудь подходящее. А потом взяла маленькую собачку на руки и пошла назад.

Собачка дрожала, дышала хрипло и трудно. Я чувствовала, какой смертный ужас она испытывает, но даже сил на панику у нее не осталось. Вторая попыталась было сбежать, но у Василисы проснулись пастушьи инстинкты, и она живенько пригнала беглянку назад.

Я не успела пройти и полдороги, когда наткнулась на Кера и Шона Ти.

— Леди Берг, — сказал Шон Ти, — конечно, вы мой работодатель и я не должен задавать вам вопросы, но почему вы пошли гулять одна?! Это опасно. Я слыхал, в округе шастают странные люди, которых здесь никто не знает.

У меня забрали собачку. Вторая снова попыталась удрать, ее отловили, и Шон Ти на всякий случай тоже взял ее на руки. Она потрепыхалась и утихла, сунув нос ему под мышку. Кер принес компактный резак и избавил страдалиц от удушающих петель.

Мы принесли собак на псарню и запустили в свободный вольер. Собаки тут же забились в будку. Я сама принесла им тазик с водой и большую миску жидкой каши. Собаки даже выглянуть из будки побоялись. Бедолаги. Ладно, может, еще поедят и попьют, если оставить их в покое.

— Кер, — сказала я, запирая вольер, — звони ветеринару.

— Может быть, их сразу отправить в приют? — предложил индеец. — Там знают, куда обращаться.

Я подумала.

— Нет. Собаки останутся здесь. По крайней мере, пока я не узнаю, кто пытался убить их.

— Тогда надо сообщить в полицию.

— Поздно. Впрочем, я жду в гости федерального агента. Она подскажет, как решить вопрос.

Я вернулась в дом расстроенная. На пороге меня встретила Санта, критически оглядела испорченный жакет.

— Я попробую его почистить, — сказала она, — но, кажется, это бессмысленно.

— Не заморачивайся, — ответила я устало и рассказала про собак.

— Ужасные люди, — поддакнула Санта.

— Не понимаю. Если их хотели убить, почему не убили сразу? Зачем обрекли на такую долгую и мучительную агонию? Звери, а не люди.

Я поднялась к себе, переоделась. Позвонил Кер и сообщил, что приехал ветеринар, желает со мной побеседовать. Я вздохнула, и, на цыпочках пройдя мимо детской — Огги не спал, и если бы увидел меня, то поднял бы крик, — спустилась на первый этаж.

На дворе псарни было людно и шумно. Ветеринар — незнакомый мне старичок — разговаривал с Шоном Ти. Забавная картина: старичок был чуть выше талии орка, но держался куда как горделивее. Кер, благоразумно не подходя вплотную к вольеру, через решетку уговаривал Василису помолчать. А ее, похоже, заперли, чтобы не мешала работать, и теперь она возмущенно гавкала. Спасибо, решетку еще не пыталась вынести. А то ей эта загородка — на минуту злости. Ветеринару, видимо, никто не сказал, что это не сибирская овчарка, а сибирский киборг, поэтому он бесстрашно стоял к вольеру спиной.

Я поздоровалась с ним, потом спросила у Шона Ти:

— Зачем Ваську заперли?

— У доктора — диагностический робот, — ответил Шон Ти. — А собака и так возбужденная.

— И какая связь между моим роботом и вашей собакой? — удивился ветеринар.

Точно, не сказали.

— Это сибирский киборг, — пояснила я. — Списанный из космодромной охраны. Она всех роботов по умолчанию считает ворами. Иногда ей удается втолковать, что наших роботов убивать не нужно, но все равно она им не доверяет. А мы не доверяем ее послушанию в этом вопросе.

— Ха-ха, — сказал ветеринар. — Но ведь киборг же управляется жестко?

— Да, — согласилась я. — Но — мною. Персонал не имеет кода доступа.

— Вот оно что.

Еще несколько минут мы потратили на приготовления. Я утихомирила и выпустила Василису, та обнюхала ветеринара, рыкнула на его робота, потом отошла и легла посреди двора. Я рассказала врачу, при каких обстоятельствах обнаружила собак в роще за баронским замком. Кер и Шон Ти надели страховочные рукава, защищающие от укусов, и вынули собачонок из будки.

И тут выяснилось, что собачонки отлично знали ветеринара, а он знал их. Я с изумлением смотрела, как длинноухий черно-пегий кобелек с жесткой терьерской бородой пополз к ветеринару на брюхе, извиваясь всем телом. Рыжая сучонка с полустоячими ушами и лохматым, очень грязным хвостом только скулила.

— Джембо, — ветеринар гладил песика, — Джембо, вот ты где оказался… Как же ты в беду попал, тебя же все любили?.. А это Кинни, — он показал мне на сучонку. — Я помню их еще щенками. Они жили в доме мистера Бора, это в новой части Пиблс. Очень хорошие собачки, очень. Их все любили — и хозяин, и соседи. Джембо — метис спаниеля, а Кинни — почти чистокровная вельш-корги пемброк. Я их прививал, потом, когда они подросли, стерилизовал. Они даже не болели, никогда. У Кинни зубки плохо росли, я удалял ей молочные, но коренные выросли отличные, и какие ровные! А полтора года назад мистер Бор умер. Его наследники хотели оставить собачек себе, но те очень тосковали. И тогда их передали в приют, чтобы на новом месте им ничего не напоминало о смерти горячо любимого хозяина. За их содержание хорошо платили. А владелица приюта не захотела искать им новую семью и собиралась переписать Джембо и Кинни на себя, она очень привязалась к ним. Да ведь они и вправду замечательные. Отрада души. Добрые, ласковые, игривые…

Добрые? Ласковые? Ничего не понимаю. Мы о ком вообще говорим?

— Доктор, они совсем недавно пытались меня покусать. И очень злобно реагировали на людей, которые подходили к их новому хозяину. Кстати, их все-таки отдали. И отдали беженцу. Должно быть, вы слышали, вчера убили человека? Это их новый хозяин.

Ветеринар уставился на меня с изумлением:

— Не может быть. Вы говорите, их отдали тому мужчине? Позвольте, но я слышал про него. У него не было гражданства и недвижимости. Согласно законам Шотландии, лица без гражданства не имеют права содержать животных иначе, чем на своей земле. И тем более беженцу не позволят взять животное из приюта. Это какая-то ошибка. Впрочем, мы сейчас все выясним.

Он подвел поближе своего робота — я цыкнула на Василису, уже изготовившуюся к атаке, — развернул диагностический стол, с усилием поднял и положил на него кобелька. Тот поджал хвост, но не огрызнулся. Ветеринар развернул монитор так, чтобы его могла видеть и я.

— Так-так, сейчас мы проверим чип… Вот запись о владельце… глазам своим не верю! Действительно, миссис Конер отдала их… Но никаких беженцев.

Я уже сама прочла. Новой владелицей собаки числилась некая Джеки Понс, гражданка Земли, проживающая в Мюнхене. Как интересно. У второй собаки, Кинни, хозяйкой считалась она же. Я набрала указанный в собачьем досье код владельца.

Ответа я не дождалась. Тогда написала сообщение, мол, ваши собаки находятся у меня, пожалуйста, откликнитесь, иначе я вынуждена буду вернуть их в приют. Отправила. Через секунду пришло техническое письмо — мол, невозможно установить связь. Что ж, тогда пойдем другим путем. Я позвонила миссис Конер, владелице приюта для животных, и попросила заглянуть в поместье.

Ветеринар тем временем делал свое дело. Ворчал под нос, хмурился.

— Мисс Берг, я считаю, ваш долг — сообщить в полицию, — сказал он наконец. — С этими собаками обращались крайне жестоко. Они истощены, у них множество травм, и свежих, и хронических. Их били, да нет, их просто избивали. Постоянно. Палкой. И еще у них… Вот, глядите, — он повернул ко мне монитор сканера. — Это кишечник. Он заполнен каловыми массами. Они не отходят. И заметьте — у обеих собак картина одинаковая. Как будто в прямой кишке пробка. Я говорю «как будто», потому что мне это кажется подозрительным. Кишечная непроходимость — довольно распространенное явление у собак, особенно если с ними дурно обращаются, и собаки поглощают различные несъедобные предметы. Но чтобы у двух собак эта непроходимость выглядела совершенно одинаково?! Позвольте, я сейчас проведу исследование прямой кишки…

Он потянулся за датчиком, и я схватила его за руку.

Мне стало холодно. Я вспомнила своего маленького сына, потом почему-то — Августа.

Я никогда еще не была так близко от смерти, как в те минуты, когда несла на руках маленькую Кинни.

— Доктор, не стоит.

— Но почему? Я увижу, что за пробка, возможно, удастся облегчить муки животных без хирургического вмешательства.

— Не сомневаюсь. Их муки прекратятся мигом и навсегда. Наши — тоже.

— Что вы говорите?

— Это взрывчатка, доктор. Собак начинили взрывчаткой, превратив в живые бомбы.

Кинни, словно поняв мои слова, заплакала.

* * *

Полицию вызвать пришлось.

На ветеринара было жалко смотреть. Даже жальче, чем на собак. Несчастные собачонки, почуяв близкую смерть, заглядывали нам в глаза — а мы отворачивались, потому что ничем не могли помочь им.

Приехала владелица приюта, узнала о происшествии, долго не верила, что с ее собачками так жестоко поступили. Расплакалась.

— Она такая славная, эта Джеки, — рассказывала миссис Конер. — Молоденькая, глаза ясные. Да, она из Мюнхена, а здесь у нее жених. Да, он не местный, только-только переехал, и она к нему… Что? Нет, я не проверяла жилищные условия… — тут она растерялась, забормотала: — Чудесная девушка, такая милая. Такая молоденькая, взгляд ясный. Жених у нее тут.

— Какие документы она предоставила? — спросила я.

— Документы? Что? А-а, никаких. Понимаете, такая славная девушка. Взгляд ясный…

— Как она выглядела? — перебила я, уже сообразив, что здесь без врача не обойтись.

Без психиатра.

Миссис Конер подавилась словами, покраснела, выпучив глаза. Но через несколько секунд опомнилась.

— Вашего роста, худенькая, но сильная. Волосы у нее короткие. Средние, не темные, не светлые. Обычная девушка. Я еще подумала, что она немка. Знаете, такая шея… короткая.

— Разве у немок короткие шеи? — удивилась я.

— Нет, но я подумала, что она немка. Она из Мюнхена, знаете ли. А здесь у нее жених.

— Вы ее жениха не видели?

— Да как же не видела? Сколько раз! Он на реке рыбу ловил. И собачки с ним. Ах, какая, знаете ли, пасторальная картинка — приятный молодой человек, и собачки его так любят… Прям так и ластились к нему, так и ластились.

— Вы разговаривали с ним? Или с мисс Понс — после того, как передали ей собак?

— Нет, но они оба такие милые, такие славные… Жаль, что немцы. Лучше бы им быть шотландцами. Но хорошо, хоть не англичане!

Полицейские спорили между собой. Им требовалось увезти собак в лабораторию, но как? По идее, во взрывобезопасном контейнере. Но тот закрывается герметично, и собаки внутри него быстро задохнутся. Такая смерть куда мучительней гибели от взрывчатки. И как потом отчитываться за смерть животных? Но и перевозить их без надлежащих мер безопасности нельзя. В конце концов пришел Кер и предложил взять на время Васькину клетку для путешествий. Она сверхпрочная, рассчитана на сибирского киборга. Понятно, что от ударной волны не защитит, но если контейнер поставить внутрь нее с приоткрытой крышкой, то пускай крышку срывает взрывом, прутья ее удержат. А если везти клетку не в багажнике полицейского фургона, а в кузове грузового автоматического такси, то риск практически исчезает.

Собак погрузили в контейнер, сунули его в клетку. Аккуратно поставили на садового робота-носильщика. Держась на почтительном расстоянии, медленно пошли к воротам поместья. Я зажмурилась, сдерживая слезы. Зараза Василиса еще и завыла. Нет, не как по покойнику, а просто завыла, она последние дни делала это часто, но сейчас очень уж не к месту пришлось. Ветеринар невежливо выругался и побежал за полицейскими. Ненормальный, подумала я, ведь попытается оперировать собак, рискуя жизнью. Да, рядом будет взрывотехник, проконсультирует, но… А с другой стороны, как бы доктор потом жил, если бы бросил этих горемык?

Ладно, решила я, если спасет — возьму псов себе. Пусть там, на небе, запишут куда-нибудь мою маленькую жертву.

А вот что непонятно: на кого, собственно, был расставлен этот капкан?

Потому что предсказать мою прогулку в развалины было нельзя. Я поддалась капризу. Даже вздумай я осматривать руины в поисках следов убийцы — зашла бы со стороны реки. Да и вероятней, что следы стал бы искать какой-либо ретивый полицейский, в крайнем случае — федерал.

Значит, меня в этой схеме не было.

Капкан расставили на кого-то, кто должен был появиться там не позднее сегодняшнего вечера. Тот, кто пришел бы туда обязательно.

— Миссис Конер, скажите, вы, случайно, не знаете, кто любит гулять в роще за баронским замком?

— Любит?! — возмущенно воскликнула она. — Да никто не любит, поверьте мне. Мэр уже несколько лет грозится расчистить те заросли. И хорошо, что в бюджете города нет на это средств. Иначе где бы тогда мы выгуливали наших собачек из приюта?

— Вы там выгуливаете собак?

— Да, каждый день! Именно потому, что там никого нет. Я-то уже немолода, да и дел много. Мой сын водит.

— Ваш сын, — повторила я.

— Да! Раньше я одна и одна, а тут он с женой развелся и ко мне приехал. Он в Мюнхене жил. Помогает с приютом, хотя у него работа в Эдинбурге. Очень важная работа. Я не знаю, какая, что-то секретное.

— Он ведь тяжело переживает развод?

— Ни-ни, что вы! Да зачем ему этот павиан самодовольный… Ни капельки он не переживает. У него работа, друзей много, и в Эдинбурге, и здесь. А уж как он любит собачек! Каждый вечер, представьте себе, каждый вечер их выводит! На целых три часа!

— Он верующий?

— Нет, хотя это плохо… наверное. Совершеннейший атеист. Молодой был, я ругала его за это, а потом решила, ему виднее, и как-то привыкла.

— Миссис Конер, а вы не вспомните, кто именно познакомил вас с Джеки Понс? Не ваш ли сын?

— А вот и нет. Это я помню точно. Потому что я подумала: мой сынуля десять лет прожил в Мюнхене, город любит очень, а вот девушка из Мюнхена, надо сказать ему, вдруг они знакомы. А не знакомы — так что за беда, подружатся.

— Сказали?

— Сказала!

— А ваш сын?

Миссис Конер растерялась.

— Ох, что-то память меня подводить стала. Не помню, совсем не помню. Но конечно, что-то хорошее сказал. Ведь такая славная девушка, и взгляд ясный…

Я вытерпела очередный цикл заевшей программы.

— Миссис Конер, пожалуйста, передайте вашему сыну мой код. Мне очень нужно побеседовать с ним.

— Вот не знаю, не знаю. Он очень занятой человек, правду говорю. Весь в делах. Мне даже совестно было, когда он вызвался с собачками гулять. Но сынуля говорит, это для него самый лучший отдых, он так голову проветривает… Найдет ли время?

— Постарайтесь устроить так, чтобы нашел.

Можно было добавить «если вам дорога его жизнь», но я не стала. Миссис Конер болтлива, она вцепится в меня как клещ, требуя подробностей и разъяснений. А разъяснять я не хотела. Увы, миссис Конер была откровенно глуповата — раз сама еще не сложила два с двумя. А разговоры с дураками — которые, естественно, считают себя умными, поэтому весьма нервно реагируют на ситуации, где они блеснули недогадливостью, — отнимают слишком много сил.

Я добрела до Детского Дома, вошла в холл и увидела Веру Харрис.

* * *

— Делла, я гляжу, ты развила бурную деятельность!

Я ответила таким взглядом, что Вера поспешила извиниться:

— Нет-нет, я не хотела задеть тебя. Я видела, что приезжала полиция, они сначала пошли сюда, но твоя прислуга живо их выпроводила. А я подумала: второй раз за день ты вызываешь копов. Никак работа пошла?

— У меня такое ощущение, словно не спала три месяца, — сказала я. — И месяц не ела, хотя обедала три часа назад.

— Если ты голодна и не хочешь ждать ужина, с удовольствием составлю тебе компанию.

— В кабинете?

— Как тебе будет удобней.

Я послала Санту на кухню за любой готовой едой, поднялась в кабинет. Прикрыла дверь, показала Вере на бар. Она выбрала самое легкое пиво.

— Изабеллу Баш увезли вчера ночью, — сказала она, не дожидаясь моих вопросов. — Соседи проснулись, потому что залаяли ее собачонки. Пришла машина, седан «Корво», бежевый. Из него вышло двое монахов-доминиканцев. Изабелла открыла им дверь со двора, впустила в дом. Через несколько минут один монах вышел, отловил собачонок и сунул их в багажник. Еще через десять минут вышла Изабелла Баш со вторым монахом. Они сели в машину и уехали. На балансе ответственности ордена — собственности у них нет, только ответственное пользование — таких машин нет. Распоряжений о переводе Изабеллы Баш в другое место не отдавалось. В доме остались только голые стены, к тому же идеально вымытые. Никто из соседей не заметил, как и когда увезли вещи — а ведь там был бутик. Но простой опрос показал, что вечером, сразу после гибели Мигеля Баша, шел популярный сериал. Все соседи Изабеллы и Мигеля этот сериал любят и смотрят. Никто не смог вспомнить содержание серии, которая шла в тот вечер. Внешние камеры по всему кварталу отключены уже вторые сутки, причем так, что в диспетчерскую не поступали сигналы о поломке. Гильза, которую ты увидела, явно подброшена. Да, от патрона под «Раббит». Я сильно сомневаюсь, что имеет смысл искать Изабеллу Баш — она наверняка или мертва, как ее брат, или сменила документы. Но есть идея: можно поискать по собакам. Ведь зачем-то же она взяла их с собой. Может быть, привязана к животным. Собаки взрослые, значит, Баши взяли их уже здесь, а не привезли с собой. Они должны быть чипированы.

Я рассказала ей про собак. Вера выслушала молча, сохраняя невозмутимость.

— Какой интересный поворот сюжета. Если бы ты не нашла собак, часом позже их подобрал бы сын миссис Конер. Нет сомнений, что принес бы в приют. Конечно, его мамаша тоже прибежала бы. Бомбы сработали — и не осталось никого, кто видел эту Джеки Понс… А чем занимается сын миссис Конер?

— Понятия не имею. Приехал из Мюнхена. И Джеки Понс оттуда же. Вера, знаешь, что меня настораживает? Новая агентесса у вас — тоже из Мюнхена.

— Да, я тоже о ней подумала. Пожалуй, я проверю, хватит ли моего допуска, чтобы вынуть ее досье.

Она развернула с браслета наладонник и замолчала. Пришла Санта с большой корзиной. За ней Моника толкала столик с чаем и кофе.

— С сегодняшнего дня, Делла, у нас новый повар, — объявила Санта. — Он на осьмушку индеец. Мне понравился. Горячей еды сейчас нет, но есть разные холодные вкусности. Он собрал их в корзинку и просил передать: хорошо бы, если бы ты оставила капельку аппетита для ужина, а то он готовит оленину и уверяет, что такого мяса ты еще не пробовала.

Я молча смотрела, как Санта ловко и быстро сервирует закуску — без колебаний используя для этой цели декоративный столик, невесть какими путями оказавшийся в кабинете. Впрочем, под кабинет эту комнату начала использовать только я, а раньше тут была угловая гостиная. Но столик точно не годился для еды, он для красоты стоял, блестя инкрустированной столешницей и поражая взоры единственной, зато грациозной ножкой.

Санта ушла. Я собралась было уже предложить Вере угощение, когда на мой чип пришел вызов.

— Здравствуйте, мисс Берг, — прозвучал приятный, хотя и жесткий мужской голос. — Я Лоренс Хикати. Вы сегодня беседовали с моей мамой, миссис Конер.

— Да, конечно. Мистер Хикати, у вас есть пара свободных часов сегодня вечером?

— Нет. Каждый вечер я выгуливаю собак из маминого приюта.

— Я бы советовала вам на несколько дней отменить прогулки в безлюдных местах.

— Мисс Берг, я понимаю, вы порядком напуганы тем, что произошло. Но вам совершенно не нужно беспокоиться за меня.

Я помолчала.

— Где вы работаете?

— Я работаю в Агентстве федеральной безопасности. Это все, что вам можно знать обо мне.

— Вы очень сильно удивитесь, узнав, сколько мне на самом деле можно знать. И не только про вас.

— Мисс Берг, разумеется, я наслышан и о вас, и о вашем боссе. Но поверьте: пока я не нарушаю закон, у вашего босса нет права даже спрашивать обо мне.

— Мистер Хикати, вы сейчас беседуете не с ассистентом инквизитора, а с майором специальной разведки. Находящимся при исполнении служебных обязанностей.

— А, — сказал он, и я услышала подобие радости в его голосе, — это меняет дело. А как насчет допусков?

— Я же не могу предъявить их в голосовом канале.

— Безусловно. Хорошо, значит, вы хотите увидеться сегодня? Я готов. Когда, куда?

— Подходите к главным воротам поместья Маккинби. Вас встретят и проводят ко мне.

— С вашего разрешения, я подойду через час. Видите ли, мама переволновалась.

— Понимаю. Хорошо, через час у главных ворот.

Я отключилась. Вера тоже закончила свои дела и приглядывалась к еде.

— Вера, ты слыхала о Лоренсе Хикати?

Она замерла, удивилась:

— Да. А что?

— Сын той самой миссис Конер.

— Во-от оно что… Делла, а ведь ты предотвратила очень резонансное убийство.

— Он так хорош?

— Да. Хотя, — Вера усмехнулась, — тоже приехал из Мюнхена. Но с ним все понятно: Эдинбург четыре года переманивал его к себе. Он один из крупнейших специалистов по психике человека. И единственный — кто действительно разбирается в психике инородцев. Он начал работать в Мюнхенском университете, потом ушел в Институт проблем разума, а оттуда уже мы его переманили. В принципе, ему в нашем Центре лучше — у нас и возможностей больше, да и многие проблемы, которые он только наметил, но не мог разрабатывать, у нас востребованы. Но у него была дьявольски запутанная семейная ситуация, и он не мог переезжать, пока не разберется с нею.

— Специалист по психике — запутался?

— Как обычно, Делла, сапожник — без сапог.

Я показала ей на столик. Сама взяла пирожок с лососиной и чашку чаю.

— Моего допуска хватило, чтобы получить внутреннее досье Дуглас, — сказала Вера, аккуратно вынимая из сэндвича листик салата. — И знаешь, то ли у меня паранойя, то ли оно прилизанное. Конечно, есть вероятность, что она с детства пахала на красивое досье, — Вера сжевала салат. — Но тогда она еще хуже, чем я думала.

— Есть что интересное?

— Ни-че-го. Образцово-показательное досье агента федеральной безопасности. Я его присовокупила к тому пакету, который приготовила для тебя.

— Лоренс Хикати обещал подойти через час.

— О-о! — Вера смешливо закатила глаза. — И это ты называешь «место, где нельзя испортить репутацию»?

— Судя по обмолвке его матери, он предпочитает мужчин.

— Только в работе, Делла, только в работе. А так он предпочитает все, что шевелится. Он феерический волокита. Его у нас прозвали сексуальным террористом. Но очень обаятельный. Ему, что называется, все возрасты покорны. Что характерно, не придает юности повышенного значения. Мне уже передали его комплимент в мой адрес — мол, единственная женщина, с которой он хотел бы работать. Я ответила честно, что у меня уже есть любимый муж. Даже интересно, что он подумает, увидев меня здесь и без мужа? Хотя что значит — интересно… Все понятно, что он подумает.

— Но женат он был на мужчине?

— Делла, поэтому я и говорю, что семейная ситуация у него была сложная. Я вообще, честно говоря, не поняла, кого он в этой семье любил. Ты тоже пойми, он в некотором смысле герой наших сплетен… Он был женат на мулате дивной красоты. Таком, что, если не знаешь наверняка, с первого взгляда не поймешь, это парень или девчонка. Делла, я знаю, что ты скажешь — моторика, мимика, все такое. Я тебе говорю — не поймешь. Потом, на второй-третий раз видишь: парень. Но я не уверена, что этот брак был браком в полном смысле слова. Скорей всего, фиктивный союз, потому что у этого мулата семь сестер и очень красивая, беломраморная, очень моложавая мама.

— И любил он маму?

— Я подозреваю, что да. Но жил, кажется, со всеми.

— Вера, и какое отношение он имел к Ордену Евы?

Она отложила недоеденный сэндвич:

— Мне тоже это интересно. Одно могу сказать: лучше не вспоминать при нем даже о Библии.

— Вот эти методики, при помощи которых люди забывают какой-то период времени…

— Он придет, спроси. Я тоже с удовольствием послушаю.

Мы успели перекусить, обсудить несколько загадочных смертей в Эдинбурге — две из них, несмотря на сильное сходство с заказным убийством, я тут же отвергла, они были явно посторонние, — политику руководства и даже прикинули, кто из коллег Веры может оказаться предателем.

Я ухитрилась ни разу не намекнуть на факты, о которых поведала Нина. Это мой козырь, мой большой секрет. Опять же, что знают двое, знает и свинья. Не хочешь, чтобы обставили на повороте — молчи о том, насколько мощный у тебя двигатель и хороша подвеска.

А потом Кер привел мистера Лоренса Хикати, и я потеряла дар речи.

* * *

Лоренс Хикати был самым некрасивым и самым низкорослым человеком, какого я только видела в своей жизни.

Он был чуть выше моего плеча, с морщинистым лицом, плешивый, с масляно-карими глазами навыкате, толстыми губами, без шеи, с круглым туловищем паука, большим животом и тоненькими ножками коленками внутрь. Я бы сказала, что он индус, но я никогда не видела плешивых индусов. Я бы сказала, что он семит, но у семитов не бывает такой феноменальной, обратно-яйцевидной формы черепа и такой темной кожи. Эта ошибка природы выглядела старше своей матери и к тому же деликатно подворачивала шестой палец на левой руке. Ну чтоб не шокировать окружающих.

Конечно, я сразу поняла, что он гений.

Он просеменил по комнате, бросив косой раздевающий взгляд на Веру Харрис — и железная Вера аж зарделась, потупила глазки как девочка! — и подошел ко мне.

— Майор Берг? — спросил он очень деловито, и даже масляный блеск его глаз пропал. Он протянул мне правую руку, и я обратила внимание на небольшой шрам: значит, у него обе руки были шестипалые, но на одной он лишний палец удалил. — Капитан медицинской службы Хикати, откомандирован в ваше распоряжение.

Ого. Даже так. Я ответила на рукопожатие, показала ему на свободный стул:

— Прошу вас. Убедитесь в моих полномочиях, — я протянула левую руку.

— В этом нет необходимости. Я получил приказ буквально через пять минут после нашего с вами разговора. Хотя, пожалуй, вам стоит убедиться, что я тот, за кого себя выдаю.

Кажется, он решил, что для меня это испытание — коснуться запястья его левой руки, с раскрытой ладонью и шестью растопыренными пальцами. Я получила на чип пакет, внимательно просмотрела — да, все прекрасно. Действительно, направлен ко мне консультантом в связи с проводимой мною подготовительной работой по встрече иностранной делегации. Приказ подписан министром Колином Ронту.

— Капитан Хикати, мы здесь без чинов.

— Как скажете, мисс Берг. Лишь бы всем было комфортно. — Он посмотрел на Веру Харрис.

— Часть помощников я вправе выбирать сама, — пояснила я, верно истолковав его взгляд, мол, что здесь делает федеральный агент? — Что ж, раз зашла речь о комфорте… Мистер Хикати, почему вы удалили лишний палец только на одной руке?

— Потому что три года назад я прищемил его дверью. И раздробил. Можно было срастить, но я решил, что это повод от него избавиться. Он мне к тому моменту уже порядком надоел, как бородавка на причинном месте. Не хватило смелости отчекрыжить сразу оба, почему-то думалось, что меня как-то изменит нормальное число пальцев на руках, опять же, это хоть неправильная, но моя часть, жалко же просто взять и отрезать ее. А если мне не понравится? Поэтому я ограничился только одним. Мол, если все будет хорошо, то и второй отхвачу. Впоследствии я здорово пожалел о своем малодушии. Потому что мне понравилось без пальца, но совершенно не понравился наркоз. У меня непереносимость на средства для локальной анестезии, а насчет общего я не знал, поэтому мне дали его. Я чуть не помер, — он картинно пофыркал и пожал плечами. — Так и хожу теперь. Я вам честно скажу: каких-то особенных проблем с шестью пальцами нет, но наш мозг заточен все-таки под пять. И что делать с шестым, мозг представляет очень плохо. Я, например, использую лишний мизинец как предмет на случай, если мне потребуется совершить невротическое движение. Встречный вопрос, мисс Берг: вам не страшно ввязываться в этакую переделку?

— Страшно, конечно, — ответила я хладнокровно.

— Это хорошо, — он заулыбался, показывая неровные зубы.

Поразительный человек. Другой бы на его месте уже к двадцати исправил столько недостатков своей внешности, на сколько денег хватит. Как минимум — лишние пальцы, зубы, тон кожи, фигуру. А этого ничего не заботило. И я поняла, что имела в виду Вера, упомянув о его обаянии. Спать с ним я не стала бы, но находиться с Хикати в одной комнате было приятно.

Я бы сказала, тепло.

— Я опасаюсь людей, которые ничего не боятся. Особенно женщин. У мужчин это еще может быть неопытность, а у женщин точно — проблемы с психикой.

— Тем не менее вы несколько лет сотрудничали с Орденом Евы, — я закинула пробный шар.

— Ну это громко сказано, — он не смутился ни капельки. — Я старался вынуть оттуда свою семью. Я понял, что в лоб проблему не решишь, придется искать обходные пути. Честно говоря, не особо преуспел. Но кое-кого я все-таки спас!

— Обходные пути — это брак с мальчиком, притом что вы любили его мать?

— Вы отлично осведомлены, — похвалил он меня. — Я люблю, когда обо мне все знают. Значит, я уже точно никого не шокирую. Понимаете, с моим интеллектом это проблема. Я все время забываю, что другие люди не так умны, но зато болезненно самолюбивы и перегружены всякими стереотипами. Я, кстати, всегда спорил с коллегами на предмет стереотипов. Я вот считаю, что они нужны человеку. Они помогают ему структурировать время и пространство своей жизни. Избавляют его от мучительных раздумий по каждому пустячному поводу. Все, в чем нуждается человек со стереотипной психикой, — это знать, какие у него стереотипы, откуда они взялись, где они полезны. И, конечно, помнить, что у другого человека есть свой набор и его надо уважать.

Я ответила легкой улыбкой и включила чайник на подогрев.

— Я не очень-то болтлив обычно. Просто сейчас я несколько смущен. У меня тоже есть стереотипы. Я ничуть не жалею о своем браке. Малыш Нюр — вы бы его видели. Это одно из самых красивых и гармоничных человеческих существ в мире. Но что ему светило бы в секте? Его бы изуродовали. Он нежный, чуткий, его психика такова, словно он живет без кожи и всякое грубое слово отзывается в нем физической болью. Он совершенно не способен злиться, завидовать, ненавидеть. Он не от мира сего. Да, я женился на нем. Потому что это был единственный способ вытащить его из тюрьмы, в которую превратилась его семья. А его мама… Человек слаб. Это я про себя. Я бы даже сказал, он не слаб, он иногда безволен и склонен думать теми местами, которые для размышлений непригодны. Я не уверен, что любил эту женщину. Иногда мне кажется, это была такая острая и предельно извращенная форма ненависти. И она была взаимной, вот ведь что притягивало. Представьте себе два отрицательно заряженных полюса магнита — и они притягиваются вопреки всем законам физики. Загадка? Тайна? Противоречие? Это пьянящий коктейль. Но потом мне пришлось лечить похмелье от него. Жаль. Она умная женщина. Очень умная. Знаете, я даже мысленно никогда не называл ее по имени. Она великая женщина. Но при этом — самая большая дура, какую я только знал. Когда я понял, что она дура, мне стало скучно. Я забрал из семьи — и, соответственно, секты — Малыша Нюра, двух его сестер и ушел. Нюра с сестрами я отправил в хорошее место, а сам окунулся в работу. Я так соскучился по нормальной работе за эти годы, вы себе не представляете.

Я машинально следила за ним. И внезапно поняла, что он ни капельки не лжет. Его жесты, мимика, даже легкий невроз, проявлявшийся в манере прятать лишний мизинец, — они абсолютно соответствуют и интонациям, и словам. Лоренс Хикати был цельным и прямодушным человеком. Невероятно. При такой внешности и таких мозгах его должно было разрывать на части между жалостью к себе и ненавистью к миру.

— Мистер Хикати, вы, похоже, довольны собой.

Он засмеялся — по-детски открыто.

— Мисс Берг, ну что вы! У меня есть зеркало, и я каждый день вижу в нем то же самое, что вы видите сейчас напротив себя. Конечно, было время, когда я очень огорчался. Иногда я плакал. Любовь моей мамы ко мне казалась патологической, жертвенной — ну как можно любить вот такое? — он обеими руками показал на свой живот. — Но я довольно рано получил надежное свидетельство того, что Господь добр. Красивое тело — это талант, как считали древние греки. У меня его нет. Но есть другие таланты! Когда я понял, как щедро одарен, то перестал сердиться на зеркало. У меня есть особый дар, я не стесняюсь его, напротив, стараюсь поделиться им со всем, что вижу. Я, видите ли, умею любить. Я умею и люблю любить. Я люблю постоянно, каждую секунду, у моей любви может быть множество форм, но нет ограничений — она бездонна и бесконечна, во всем мире нет ничего, что могло бы взять ее полностью. И все живое отлично чувствует во мне этот талант. Моя мама как-то сказала, что в Средние века меня непременно сожгли бы на костре, сочтя колдуном. Я рассмеялся: разумеется, нет! Потому что судьи и палачи ответили бы взаимностью на мою любовь и пальцем бы меня не тронули. Секс? Мне не отказывают, и это не хвастовство. Просто я вижу, какой любви недостает человеку — плотской, духовной или же любви разума. Ищет человек любовника, брата или коллегу. И я могу и хочу дать ему то, о чем он мечтает! Таким даром наделил меня Господь. Так и это не все! В придачу к дару он дал мне хорошие мозги, чтобы я умел правильно распоряжаться своим духовным сокровищем. Думаю, я хорош таким, каким родился. Я живу в мире с собой.

— Ваша мама говорила, что вы атеист.

— С ее точки зрения — да. Я всегда отказывался ходить в церковь. Зачем мне церковь, зачем писания, молитвы, ритуалы, когда я каждый день вижу Господа вокруг себя? Я вижу Господа творящего — в каждой частичке этого прекрасного мира. Я вижу Господа справедливого — в том, как недостатки уравновешиваются достоинствами. Я вижу Господа милосердного — в том, что доброты в мире больше, чем ненависти. И это так, иначе наш мир не смог бы развиваться. Мне не нужно все то, чем люди обставляют свою веру. Вот ведь навыдумывают себе разных ритуалов, а их необходимость оправдывают божественной волей. Еще что-то там пытаются познать, объяснить… Да не нужно это! Господь создал наш мир от любви. От любви не к кому-то или чему-то, а просто от любви. Безадресной и безусловной. Не нужно тут ничего объяснять или познавать. Нужно просто любить.

— А как же спасение души? Бессмертие?

Хикати пожал плечами:

— Так это же литературная версия закона сохранения энергии, не более того. А что касается…

— Секты, — перебила я с улыбкой. — Мистер Хикати, за что вас хотят убить?

Слабое место у него все-таки было. Потому что он растерялся, и даже его радужное обаяние на миг пропало.

— Что вам известно о секте такого особенного?

— Да ничего, в том-то и дело, — огорченно признался Хикати. — Мне так и не удалось пролезть в их штаб. Грустно, да, но мои ученики талантливей меня. Но я еще побарахтаюсь!

— Я гляжу, сам факт покушения вас не шокирует.

— Если честно, меня бесконечно шокирует способ. Бедные собачки. А покушения я ждал. Строго говоря, меня предупредили.

— Были угрозы?

— Нет-нет! — Хикати заулыбался. — Предупреждение. Видите ли, эта секта не угрожает. Они учли опыт предшественников и не оповещают весь белый свет о своих намерениях. Вы даже вообразить не можете, сколько убийств происходит ежедневно только потому, что человек перешел дорогу сектантам или оказался им больше не нужен. И эти убийства с виду никак не связаны между собой. Если бы наши массмедиа узнали хотя бы о десятой части, человечество уже билось бы в панике.

— А вы?

— Разумеется, я делаю все, что в моих силах. Но я сам знаю лишь о методах, а не о конкретных исполнителях. Да, я могу по некоторым признакам определить, что за тем или иным убийством стоит секта. Таким образом я вычисляю примерно пять-шесть процентов всех преступлений.

— Погодите, вы хотите сказать, что секта занимается преднамеренным уничтожением людей?

— Именно так. Каждый день погибает несколько десятков человек. По всей галактике.

— Но это же масштабы войны.

— А вы рассчитывали, что с вами будут вести мирные переговоры? — Хикати очень неприятно рассмеялся. — Делла, оставьте эти иллюзии. Впрочем, о чем это я… Я тоже ведь прекраснодушный идиот. Пытался управиться своими силами. Мне казалось, это игра. Опасная, но игра. А теперь я хожу, улыбаюсь, флиртую с женщинами, но ни на секунду не забываю, что каждый мой новый день может оказаться последним.

Я ничего не ответила. Вера, сидевшая напротив молча, словно растворившись в атмосфере, следила за Хикати прищуренным колючим взглядом.

— Леони, — вздохнул Хикати. — Леони Хоффманн. Мать Нюра. Да, вы правы, все из-за нее. Она моя ученица. Моя, черт побери, лучшая ученица. Она гениальна. Она совершенство. Я влюбился в нее с первого взгляда. Она была студенткой, а я — я уже немолодой, некрасивый. Что мне было делать? Конечно, я постарался поразить ее своим умом. Получилось. Она вытирала ноги о своих ровесников, но не отрывала взгляда от меня. Я помню, была история, ее обвинили в доведении до самоубийства. Я виноват просто по уши, потому что тогда дал показания в ее пользу, не разобравшись. Мне и вправду показалось, что это совпадение. Лишь много позже я понял: Леони испытала свое оружие на очередном поклоннике. Да, он был тот еще мерзавец, никто с этим не спорит, но она — она-то убийца. Понимаете, она любила меня потому, что я знал больше нее. Она всегда хотела властвовать. Безраздельно. Психология ей была нужна как средство. А я — пожилой осел, который развесил уши и сам, своими руками, своими мозгами обучил ее. Я понимаю, что на моем месте мог оказаться кто-нибудь другой. Да хоть Антуан Моро.

— Который недавно умер? — уточнила Вера.

— Убит, — поправил Хикати. — Вот вам и пример убийства сектой… Впрочем, я уже изложил свои соображения насчет Моро, надеюсь, меры будут приняты… Понимаете, для Леони было не так важно, кто станет ее учителем. Она настолько талантлива, что ей требовалась лишь база, фундамент. Кирпичики, из которых можно выстроить свою систему. Когда я понял, что она пользуется мною, что сердца у нее нет, то разорвал наши отношения. Она даже не огорчилась. Наши пути разошлись, я получил увлекательную работу вне Земли. Она тоже. И спустя много лет мы снова встретились. Она почти не изменилась. У нее было восемь детей, рожденных от пятерых мужей. Младшему сыну, Нюру, тогда едва исполнилось восемнадцать. Она так и не научилась любить, зато осознала, что страсть может быть приятной. А я потерял голову. Она наотрез отказалась выходить за меня замуж. И сказала, что дочерям тоже не позволит. Мол, если я хочу войти в семью, могу жениться на ее сыне. А я взял и женился. Так я оказался в Мюнхене, в этом Институте, из которого секта сделала базу… Поначалу мне очень нравилось. Первые два часа. Это ведь превосходная идея — используя психологические приемы, сделать человечество добрее и чище. Построить новый мир, как они это называют. Но, конечно, я не первый день живу на свете. Такие идеалы всегда заявляет организация, которая мечтает не о новом мире, а о власти над тем, что есть. Всегда. Но я виду не подал. Я подумал: да не глупей же я своей ученицы. Они хотят завербовать человечество? А я завербую их самих.

Он сплел пальцы в замок, с некоторым удивлением посмотрел на них.

— Да. Я дурак. Я недооценил Леони в одном отношении и переоценил в другом. Она действительно талантливей меня. Я до сих пор не нашел средства, которое позволяло бы нейтрализовать ее методики полностью… я близок к решению, уверен, что справлюсь, результаты обнадеживают. Тогда мы сможем реабилитировать решительно всех рядовых членов секты и случайных свидетелей. Да-да, я говорю о случаях загадочной амнезии — в том числе. Но основную свою задачу я вижу не в излечении, а в профилактике. Я работаю над тем, чтобы дать людям оружие от вербовки. Чтобы люди могли сопротивляться. А здесь до результата еще очень далеко. Все методики, которыми пользуется секта, разработала Леони. И я напрасно ждал, что она посвятит меня в свои секреты. Конечно же нет. Она надеялась вынуть из меня что-нибудь еще. Она чрезвычайно жадна до новых знаний. Только она дура. Она не понимает, что обречена. Зачем главарям секты человек, который не менее властолюбив, но притом способен их подвинуть? Я не знаю, сколько она еще проживет — день, неделю? Вряд ли больше. Секта близка к цели. Поэтому будет избавляться от всех, кто способен конкурировать с главарями. Леони отвергает эту мысль. Ей кажется, что уж ее-то не тронут никогда.

— Когда вы с ней разговаривали? — спросила Вера.

— Сегодня, — убито признался Хикати. — Сразу после того, как узнал, что на меня выставили капкан. Я сказал ей, что она следующая. Она только рассмеялась.

— То есть вы уверены, что она не имеет отношения к покушению на вас?

— Не ее стиль, — поморщился Хикати. — Начинить живых собак взрывчаткой… нет. Она психологический палач, а не физический. Знали бы вы, какое отвращение она питает ко всему физиологическому! Я не понимаю, как она сумела родить восьмерых. Она хвасталась тем, что за всю жизнь ни разу не прикоснулась к мужским яичкам. Она даже никогда не купала своих детей сама.

— Но ей не требовалось самой убивать вас. Достаточно приказать другим — низшим исполнителям, — сказала Вера.

— Нет, — Хикати устало покачал головой. — Нет. Понимаете, она могла позвонить моей матери и убедить ее убить меня. Раз плюнуть. Кроме того, это Леони Хоффманн. Она всегда использует только самые надежные и эффективные средства. Расставлять капкан в виде собак? А где гарантия, что я непременно погибну? Нет такой гарантии.

Он зачем-то блаженно улыбнулся, и в этот миг я поняла секрет его притягательности. Он сумасшедший. И его все равно убьют.

Потому что он, при всем своем жизнелюбии, очень хочет умереть.

Он смог пережить все удары судьбы, смог примириться со всей несправедливостью по отношению к себе — нелепая внешность, глупая мать, — но не смог перенести испытание любовью. Красивая, но бессердечная Леони Хоффманн победила его. Он никогда не поверит, что эта женщина не способна любить хоть кого-то. Хоть даже себя.

И он умрет, как только ее не станет.

Я переглянулась с Верой — она думала о том же самом, с грустью глядя на удалого ловеласа, который в действительности не был ни удалым, ни ловеласом.

Жаль. Очень жаль. Жаль, что я разведчик, а не Спаситель.

Я ничего не могу сделать для него. Наверное, я вообще ни для кого ничего не могу сделать. Я даже Августа не сумела спасти по-человечески. Да, он жив. Но радуется ли он своей жизни?

— Лоренс, вы знакомы с кем-либо из сектантов здесь, в Шотландии? — спросила Вера.

— Нет. Поймите, я же теоретик. Мой круг общения в Мюнхене состоял буквально из нескольких человек за пределами семьи. Я говорю о сектантах, разумеется, так-то людей было больше. Я же сказал, мне не удалось внедриться. И виной тому, — он хихикнул, — ревность Леони. Она почему-то очень боялась, что я променяю ее на другую женщину. Или мужчину.

— В руководстве секты есть мужчины? — спросила я. — Как я слышала, Орден Евы — женская организация.

— Есть, и много. Пожалуй, что и побольше, чем женщин. Это я даже не рассматриваю Орден Адама. Но я их не видел. Поэтому, боюсь, в собственно расследовании помочь не могу. Впрочем, вы ведь можете запросить мое досье из архива. Когда я переехал в Шотландию, то дал показания. Но там, объективно, ничего серьезного. Увы, я действительно могу помочь вам лишь как консультант.

— Сколько времени вам нужно, чтобы определить, состоит ли человек в секте?

— Несколько секунд. Разговаривать не обязательно. Достаточно посмотреть, как человек движется. Видите ли, в секте практикуются обязательные занятия спортом, точнее, это что-то вроде танцев, хотя они называют это йогой. Пластика и моторика меняются уже через несколько месяцев.

— Вы что-нибудь слышали о заграничных связях секты?

Хикати пожал плечами:

— Она везде. Есть центры и в Эльдорадо, и в Куашнаре, и даже в Шанхае. Хотя в Шанхае специфика. По этому направлению работала группа, глубоко засекреченная, и все, что мне о ней известно, — китайцы ее вычислили и уничтожили. Насчет Куашнары ничего не знаю вообще, а насчет Эльдорадо — там центр на базе Университета Мехико. Разумеется, философский факультет.

Так-так. Именно там учился Энрике Вальдес.

— Ваши знакомые сектанты не хвастались, случайно, что завербовали крупного политика или чиновника в Эльдорадо или в Куашнаре?

— Хвастались. Еще как! Их послушать, так вся эльдорадская хунта и весь куашнарский госаппарат — под сектой. Но я не верю. Видите ли, есть несколько уровней вербовки. Вот так, как работает Леони, — поступают только на Земле и в крупных колониях. Ну и значимых людей так берут. Это самый надежный способ. Но он требует большого числа подготовленных специалистов. А где их взять? Поэтому вербуют другими способами. Иногда даже шантажом. Соскочить с такого крючка проще простого. Поэтому я не верю в надежность сетей дальше четвертого радиуса. Там много простонародья, живущего в общинах, но эти общины никакой роли не играют. Пушечное мясо при необходимости, не более того. В руководстве секты нет ни одного выходца из общины. Социальные лифты в секте работают только до определенного этажа. А дальше — стоп. Если кто-то и набирает достаточный авторитет, от него избавляются. И чаще всего — руками федеральных властей.

— Вы утверждаете, что руководство сектой идет с Земли?

— Естественно. Я полагаю, что главари — респектабельные люди, скорей всего опытные политики, может быть, на уровне сенаторов. Нас ждут большие неприятности. Вопрос лишь в том, какие у заговорщиков намерения — собираются они ломать нынешнюю систему до основания или что-то останется… А уж война будет, это к гадалке не ходи.

— Лоренс, но вы сказали, что можете определить сектанта по моторике. В сети достаточно видео на любого известного человека. Получается, что главари сами не участвуют в общих ритуалах?

— Я думаю, они даже и не сектанты. Религия — это для низших чинов. Средство управления, не более того. Вот почему Леони в опасности. Она не понимает, что секта — только инструмент.

— Надо полагать, что вы уже пытались вычислить главарей?

— Да, пытался. Я составил небольшой список потенциальных кандидатов. Но у меня нет железной уверенности. Мало данных. И нет времени на их розыск. Ведь моя основная задача — снятие вербовочных программ.

— Одну из которых применили к вашей матери?

Хикати выругался. Очень цензурно, но с чувством.

— Вы, кстати, видели эту девушку — Джеки Понс?

— Нет. Мне и описания хватило. Она сектантка. Я, конечно, удивился, зачем ей понадобились собаки, потому что сектанты не держат животных дома… А, ладно, чего уж там. Я был в бешенстве, когда увидел, что эта дрянь сотворила с моей матерью. Мама, может быть, и не самая умная из женщин, но я люблю ее. Когда я вернулся с работы в тот день, ну, когда ее проведала Джеки Понс, она совершенно голая кружилась посреди комнаты и повторяла одну и ту же реплику. Ах, какая славная девушка, взгляд ясный… Она не слышала и не видела меня. Мне удалось остановить ее, но на любую мою фразу она отвечала той же репликой. Я потратил неделю, чтобы вернуть ей рассудок. И эту Джеки Понс я даже не искал. Я боялся, что при всем своем гуманизме не сдержусь и изобью ее до смерти. Кем бы она ни была. Поэтому я просто сообщил о ней куда следует.

— И куда же следует? — осведомилась Вера. — Почему-то в бюро нет никаких данных.

Хикати поерзал, кашлянул:

— Потому что с сектами борются не федеральные агенты, а церковные. Я подал рапорт в Объединенный совет по деятельности религиозных организаций.

— А если я спрошу про конкретных людей, выяснится, что вы беседовали со Скоттом Маккинби-младшим, — меланхолично заметила я. — Ведь так? И когда вы это сделали?

— Нет. Я хотел сообщить ему. Я наслышан о его работе. Но он успел уехать, и я говорил с его заместителем.

Честно говоря, я была жутко разочарована этой беседой. Фактически Хикати не сказал ничего особенно ценного. Он не запирался, не увиливал. Проблема заключалась в том, что он действительно был теоретиком, ученым. И все его неудачи объяснялись одним: в практику он играл. Он забавлялся с действительностью, натягивая на себя плащ героя, рыцаря-одиночки. Он не видел резни, которую устраивали андроиды. Не видел конвейеров, на которых из живых людей делали киборгов. Он знал об убийствах, но не видел своими глазами ни одного трупа. Самое худшее, с чем он столкнулся, — это его загипнотизированная мать.

Но выбирать мне не приходится.

* * *

Поздно вечером, проводив Хикати и пожелав спокойной ночи уставшей Вере Харрис, я поднялась в кабинет. Мне надо было работать, но я не могла. Я сидела у стола, уронив руки, и тупо глядела перед собой. Я не хотела спать, не хотела есть, не хотела думать.

Вошла Санта.

— Делла, — сказала она, — с тобой хочет поговорить тот чокнутый ветеринар. Он не знает твой код, поэтому звонил на общую станцию. Уверяет, что это срочно. Я сказала, что ты занята, но я спрошу, а пока ты не ответишь, я не переключу канал на тебя.

Я подумала секунду или две.

— Переключи. Вдруг действительно срочно? — и развернула большой монитор.

Старенький ветеринар на мониторе выглядел худо: потный, бледный, с черными кругами под глазами.

— Мисс Берг, простите, что беспокою вас, но решение надо принимать срочно…

— Вы все-таки решили оперировать собак?

— Что? А-а. — Он выдавил кривую улыбку, и стало заметно, что у него дрожат губы. — Нет. То есть я уже прооперировал их. Не обращайте внимания, я только сейчас осознал, как рисковал. Я немолод, этот стресс для меня почти непосилен.

Он вдруг хихикнул:

— Взрывотехник, который мне ассистировал, говорит, зря я не пошел в саперы.

— Доктор, я поздравляю вас. Вы остались живы. А собаки?

— Вот я и хотел поговорить с вами. Видите ли, они живы, да, обе, но если сейчас не начать реабилитацию, вряд ли дотянут до завтра. Поймите, они ведь чудом избежали смерти сегодня. Неужели им предстоит умереть, когда их уже спасли?

— Какие-то проблемы?

— Да. Дорогостоящие лекарства и оборудование, которого у меня просто нет. Я пытался разыскать хозяйку собачек, но мне отказали в соединении. Я обратился к миссис Конер, а она сказала, что боится за сына, поэтому не хочет больше видеть этих собак, и с деньгами у нее туго. Я связался с наследниками мистера Бора, прежнего владельца, но они в путешествии. К тому же они могут оплатить лишь часть лечения. Поймите, мне больше не к кому обратиться, кроме вас.

— Я могу рассчитывать, что в случае оплаты мне потом отдадут этих собак?

— Вы хотите взять их к себе? — обрадовался ветеринар. — Мисс Берг, к сожалению, экологические законы Шотландии весьма суровы. Но я помогу вам. Вы должны подать заявку в экологическую полицию. Поскольку у собак есть законный владелец, собственность вам не оформят, только попечительство. Тогда я ваш взнос запишу как целевой. После лечения я обязан отправить животных в государственный приют, где они будут находиться, пока полиция не разыщет их владельца или не пройдет установленный срок поисков. Это три месяца. Но вы как опекун можете получить разрешение на временное содержание животных. Если владелец отыщется, то вы сможете через суд стребовать с него свой попечительский взнос. Или же он откажется от владения, и тогда вы будете первым кандидатом на передачу животных в семью. Я со своей стороны дам вам рекомендацию. Я видел, в какие условия вы предполагаете взять животных, к тому же именно вы отыскали их, без вашего участия они непременно погибли бы. Я непременно напишу для вас рекомендацию, да-да. И в экологическую полицию, и в службу по защите животных.

— У меня еще один вопрос. Вы охарактеризовали этих собак как крайне миролюбивых. Но бывший их хозяин — не формальная владелица, а человек, у которого они жили, — держал их для охраны. Собаки вели себя недружелюбно.

А в день убийства даже пытались меня укусить.

— Это… — ветеринар растерялся. — Мисс Берг, с собаками очень дурно обращались. Очень. Когда я оперировал их, то понял: над ними просто издевались. Физически я смогу их реабилитировать, а психически справится любой хороший кинолог.

— Вы недоговариваете.

Он смутился:

— Я не уверен, еще не все анализы проделал… Похоже, собакам давали легкие наркотики.

— О ужас.

— Я подозреваю, что именно так добились злобности. Например, с утра приходит незнакомый человек и избивает их. Потом появляется хозяин и с кормом дает наркотик, с рук. Наркотик снимает боль и дает радость. На следующий день все повторяется. Двух недель достаточно, чтобы собаки возненавидели всех незнакомых людей и патологически привязались к хозяину. Это очень жестоко, очень. За такое надо наказывать тюремным заключением.

— Но их можно вылечить?

— Да, да! Я смогу. Конечно, одного лишь моего лечения не хватит, чтобы собачки обрели прежнюю психическую устойчивость, они стали нервными и тревожными, но с этим справится кинолог.

— К какому кинологу вы посоветуете обратиться?

— М-м… вам ведь нужен специалист с выездом на место?

— Разумеется.

— О да, конечно. Мисс Берг, я знаю нескольких в Эдинбурге, но позвольте мне сначала уточнить кое-что. В Пиблс есть кинолог, он чрезвычайно пожилой человек и давно уже не работает, но я спрошу его. Мы когда-то были дружны, возможно, он не откажется.

— Хорошо. Тогда не спешите ложиться спать, через десять минут с вами свяжется моя секретарша. А когда определитесь с кинологом, дайте мне знать.

— Непременно! Не беспокойтесь, мисс Берг, собачки обязательно поправятся, и вы еще увидите, какие они замечательные!

Я попрощалась с ним и снова застыла без движения. Пришла Санта, поставила передо мной большую кружку с чаем. Судя по аромату, она смешала его с индейскими травами.

— Тебе надо поспать, — сказала Санта. — Ты за этот день почернела.

— Представляешь, собачонок спасли.

— Я видела, как ты пожалела их. Делла, ты великая колдунья. И Мать Чудес приходит в мир через тебя. Чему ты удивляешься?

— Я решила, что возьму их себе. Они беспородные, ну и что? Отправлю на Сонно. Там хорошо. Доживут остаток жизни в тепле, сытости и комфорте. Знаешь, они же совершенно беспомощные. Хоть и с зубами. Но что такое зубы по сравнению с человеческой подлостью?

— Ты в каждом приключении заводишь себе новых собак.

Я рассмеялась:

— Ну не скажи! Ни с Саттанга, ни из Шанхая не привезла!

— Ты привезла себе слуг. Они как собаки, только говорить умеют.

Если бы я не знала, что собака, особенно пастушья, у индейцев считается животным священным, подумала бы, что моя домоправительница склонна к самоуничижению. Но за убийство пастушьей собаки на Саттанге карали даже более жестоко, чем за убийство слуги.

Санта ушла, и я зависла над кружкой с чаем. Пить мне нисколько не хотелось, но было приятно греть пальцы об нее. За окном царила ночь, непроглядная, безлунная. Подходящая ночь для преступления. Но современные преступники ценят комфорт и предпочитают совершать грязные делишки днем, а ночью они спокойно дрыхнут.

А я не сплю. Хотя Санта права — надо. Но мне не хочется.

Я не сплю и думаю о том, что такую неудачницу еще поискать. Я была плохой женой и стала плохой матерью. У меня и в мыслях никогда не было бороться за мужа, помогать ему справиться с бедой. Уж наверное, Макс сам страдал от своего паршивого нрава. Но я не хотела участвовать в этом. Предпочла сбежать. Да, конечно, я была намного моложе него. Но мечтать о карьере разведчика молодость нисколько не мешала. А вот нести ответственность за скоропалительный брак я не пожелала. И еще почему-то думаю, что любила Макса. Разве это любовь?

Мой сын почти все время с нянькой и кормилицей. Я так страдала из-за того, что бесплодна, потом долго лечилась, а когда забеременела — чуть не избавилась от зародыша. Спасибо Августу, что мой сын родился. Страшно вспоминать, но ведь был момент, когда я едва не наложила на себя руки. А как я отблагодарила Августа? Да никак.

Можно сколько угодно твердить себе, что никогда он не был влюблен в меня. Наверное, не был. Только я обошлась с ним хуже некуда. Всякий раз, когда мне бывало больно, я мстила за эту боль ему. Как будто он виноват в моих злоключениях. Как будто он меня предал. А ведь на самом деле я его предала. Мы могли стать замечательными друзьями, но я была гордячкой. Я отказала ему в праве на обыкновенные человеческие чувства — мол, если принц, так мне не нужен. Я лгала себе. Нужен. Еще как нужен.

Тихонько звякнул браслет, сообщая, что кому-то срочно потребовалось со мной поговорить. Сию секунду. Посреди ночи. Звякнул так деликатно, что я умилилась и решила: кто бы это ни был, он хороший человек.

Ну конечно, хороший. Август-Александер Пол Николас и еще двенадцать имен Маккинби собственной персоной. Легок на помине.

Я развернула монитор.

— Не спишь? — спросил он. Тут же увидел, что я не в спальне. — Делла, у вас же сейчас ночь. Почему ты не спишь?

— А ты предпочел бы меня разбудить?

Выглядел он кошмарно. Санта сказала, что я за один лишь день почернела от усталости, так это она Августа не видела. Он превратился в тень. У него даже виски казались костлявыми. Глаза провалились и горели тревожным огнем.

— Нет, конечно. Я бы в любом случае позвонил, это срочно, но лучше бы ты ночами отдыхала.

— Что случилось?

— Я разругался с Алистером. Два часа назад. Сейчас я на яхте, через час мне дают старт с Твари.

— А как же Скотти?

— Делла, его нет здесь. Потому мы с Алистером и поругались. Он твердит, что Скотти где-то рядом. А я чувствую, что он далеко. Ни у кого из нас нет доказательств. Следы обрезаны профессионально. Я полагаюсь только на интуицию. Алистер тоже. В общем, он сказал мне много неприятного. Очень много. Ему кажется, что причина другая. Да какая мне разница, что он там думает. Мне надо на Землю. Срочно.

Я подумала и рассказала о своих новостях. Август выслушал меня мрачно и, вопреки ожиданиям, не устроил выволочку за самодеятельность.

— Делла, мне жаль, что ты тоже в этом участвуешь. Но выхода у нас нет. Ты подтвердила мои подозрения. Скотти действительно не здесь. Его похитили как можно дальше от Земли, чтобы отвлечь меня. Чтобы заставить торчать на Твари. Но будь он тут, я давно нашел бы его. Не потому что я такой умный. Потому что Скотти еще умней меня. Он просто заморочил бы головы своим похитителям и спокойно ушел. Если он не сбежал — он не здесь. Я вообще подозреваю, что он на Земле.

— На Земле бежать еще проще.

— Может быть, он не считает это нужным. Может, с его точки зрения, ему в плену самое место. Но причина — вообще не в нем. Его использовали. Делла?

— Что?

— Я хочу попросить тебя кое о чем.

— Проси.

— Не расторгай пока наш индейский брак. Наверное, ты уже хочешь это сделать или захочешь в ближайшее время. Я очень прошу тебя: подожди до моего возвращения. Не принимай сейчас никаких важных решений.

Я удивилась:

— И в мыслях не было. Мне он ни капельки не мешает. С чего ты взял, что я?..

— Мне сказали.

— Поразительно. И, конечно, сказал человек, которому ты веришь?

— Джет Ашен.

Я не нашла что сказать. Чиновник высшего ранга, ответственный за национальную безопасность, сообщает моему боссу о таких вещах? Да еще и явно привирает?

— Он звонил три часа назад. Я сам удивился… И поэтому Алистер мне высказал. Он считает, что я лечу на Землю из-за тебя.

— А ты?

— А я хочу разобраться, что происходит.

— И разве Алистеру это не очевидно?

Август отвел глаза:

— Наверное, нет. А может быть, мы устали уже друг от друга. И от того, что терпим неудачу. Алистер переносит поражения хуже, чем я.

— Знаешь, не могу сказать, что твое присутствие тут лишнее. Как раз наоборот.

— Ты будешь рада меня видеть?

— Разумеется, да. Август, все действительно очень плохо.

— Я понимаю. Я постараюсь долететь как можно быстрее.

— Какие-нибудь поручения будут?

— Нет. Будь осторожна.

Мне очень хотелось сказать ему что-нибудь хорошее, ободряющее, какие-то простые и теплые слова. Но в голову ничего умного не пришло, и я просто улыбнулась. Август ответил кривоватой усмешкой и попрощался.

Я с грустью оглядела свой рабочий стол. Нет, пора ложиться спать. Я в таком состоянии потрачу три часа на то, что завтра сделаю за пятнадцать минут.

Проспать удалось ровно полтора часа. Включилась внешняя сигнализация, парк осветился аварийными прожекторами, прямо под окном детской раздались крики, яростный собачий лай. Проснулся Огги и немедленно внес свою лепту в этот ад.

Вскоре все стихло, но напрасно я расслабилась. Сигнализация срабатывала еще дважды, всякий раз словно угадывая момент, когда Огги засыпал.

* * *

Я проснулась от болезненно острого чувства — чувства опасности. Распахнула глаза и вскочила раньше, чем осознала, где я и что я. И что угрожает моему дому.

Буквально через полсекунды я поняла, что меня испугало: тишина. Невероятная, абсолютная тишина. Не слышалось ни шагов, ни вздохов, ни разговоров шепотом где-то за дверью в конце коридора.

В голову плеснула паника: я проспала! Я не уберегла, не спасла, я пропустила беду…

Как была в пижаме, я вымахнула в коридор… и столкнулась с Сантой.

От облегчения я даже присела на корточки, прислонившись спиной к стене. Дом снова стал родным и наполненным. Надежным убежищем в дни тревог.

— Что с тобой? — удивилась Санта.

— Показалось, что я в доме одна.

— А ты и есть одна. Со мной. Остальных я выгнала на улицу. Денек пригожий, пусть гуляют.

Вот почему так тихо. Санта ходит абсолютно бесшумно, как оркушка — впрочем, у нее есть четвертинка орочьей крови, — а кроме нее, ходить и топать некому.

— Гуляют? Сколько сейчас времени?

— Да уж полдень, — Санта запыхтела. — Я сказала, чтобы тебя не будили. Гостья твоя утром уехала, позавтракала и уехала. Нина ушла в гостевой дом, там рояль есть, она репетировать хочет.

Я встала. Почему-то запомнила момент, когда осознала, что сижу на корточках под стеной. Осознала и удивилась: зачем? Я ведь никогда не была такой нервной, чтоб прям ноги не держали. А стоило мне выпрямиться, как я снова чуть не упала от сильнейшего приступа головокружения. В глазах потемнело, потом замелькали вспышки, Санта подхватила меня под руку и заботливо повела в комнату. Но не довела, потому что меня замутило.

Тошнота для приличной женщины — лучший стимулятор. Я заметила это, еще когда ходила беременная и мучилась от токсикоза. Конечно, мой врач мигом решал проблему… но пару раз я оказывалась в весьма щекотливом положении. И вот что хочу сказать: женщина может находиться в без пяти секунд обмороке, но если ее в этот миг затошнит — она пулей долетит до ближайшей уборной или хотя бы укромного местечка. Откуда только силы берутся.

Так и я. Вырвалась у Санты, в три прыжка добралась до унитаза и склонилась над ним аккурат в тот момент, когда у моего желудка кончилось терпение.

Отдышавшись, я цинично заглянула в унитаз. Не могу назвать себя экспертом по рвотным массам, но кое-какие важные признаки мне известны. Означенные массы выглядели так, как они и должны выглядеть у человека, не имеющего проблем с пищеварением, который внезапно проглотил нечто несъедобное. Правда, я последний раз ела десять часов назад самое малое, а в унитазе плавали вполне себе узнаваемые кусочки. Надо же, и не думала, что так плохо жую… Стоп. Получается, что все эти десять часов мой желудок не работал. Повод для визита к врачу. Или?.. Впрочем, тогда без врача точно нельзя обойтись.

За моей спиной маячила Санта. Я оглянулась:

— Ты видела, что меня вырвало?

— Видела, — согласилась Санта.

— Отлично. У меня есть свидетель. Теперь вызови Кера, пусть принесет мой кейс из кабинета. Сама не уходи.

Санта не стала задавать лишние вопросы. Я провела несколько неприятных минут, не имея возможности прополоскать горло и почистить зубы, прежде чем Кер подал мой кейс.

Я не прикасалась к нему больше года. С того дня, как вернулась с Саттанга. Но портиться в нем было нечему.

Привычным жестом я взяла образец из того, что плавало в унитазе, затем сделала два мазка со своего горла. Все упаковала, поставила метки. Сделала дубль образцов — отправлю Вере Харрис.

У моего организма не было ни единой достойной причины для такого поведения. Я здорова, не беременна, не имею пищевых аллергий. Я не ела ничего непривычного, такого, что моя поджелудочная железа не сумела бы переварить. Значит, яд.

Запечатав один комплект образцов, я отправила Кера к Вере Харрис, велев объяснить ситуацию на словах, строго при личной встрече и наедине. Затем вызвала бригаду из эдинбургского госпиталя Святого Марка — самого пристойного в городе. Умылась, оделась и спустилась в столовую, где было удобнее дожидаться медиков.

— Ты бы хоть чаю выпила, зеленая ж от слабости, — сказала Санта.

— Нельзя, — возразила я. — До медицинского освидетельствания — ничего нельзя. Даже чистить зубы. Даже воды нельзя.

— Бедняжка, — посочувствовала Санта.

Она уже почти ушла, когда за моей спиной с сухим щелчком развернулся монитор и зазвучала какая-то музыка с претензией на «духовность». Я автоматически засекла время, переключила чип на запись и только потом обернулась.

Заставка — черный фон, подсвеченный северным сиянием, и Колесо Сансары, без него под такую музыку никак, я понимаю, чего ж тут не понять…

— Что за чертовщина? — спросила Санта.

— Понятия не имею. Кто-то запрограммировал канал, похоже, хотел что-то посмотреть.

— Да кто ж мог-то? — недоумевала Санта. — Это твоя столовая, здесь, кроме тебя да твоих гостей, рассиживаться некому. А прочим не до картинок в рабочее время.

Я сверилась с часами. В это время у меня по режиму дня — ланч. Но я не имею привычки смотреть за едой новости и тем более высокодуховные передачи с Колесами Сансары.

Нина? У Нины запросто могут случиться самые разные желания. Но зачем ей программировать канал именно в столовой? К тому же она ушла репетировать.

Наконец музычка заткнулась, заставка растаяла, и на мониторе возник мужчина, приятный во всех отношениях. Лично я, когда вижу человека с настолько располагающей к себе внешностью, сразу напрягаюсь. Подозреваю, что мошенник или шпион.

— Здравствуй, — заговорил он, глядя мне в глаза. — Какая радость, что мы встретились.

Оригинальный способ привлечь аудиторию, тоже мне. Такими вещами баловались чуть ли не в двадцатом веке. Хотя насчет двадцатого я загнула, не было у тогдашних медиа технической возможности обеспечить взгляд зрителю в глаза. Двадцать первый это. Аккурат на излете телевизионной эпохи додумались. Собственно, этот трюк и ускорил закат массового телевидения. Он обеспечивал повышенную интимность и доверительность, люди с неустойчивой психикой верили, что ведущий обращается именно к ним, что он знает это… а дальше писали ему письма, добивались встреч с «другом» и жестоко разочаровывались. Кто поумней и позлее — подавали в суд. А кто послабей, бывало, и в окно от огорчения выходил. Самоубийств было так много, что технологию приравняли к террористическому акту.

Ведущий тем временем нес какую-то чушь. Он рассказывал, как хорошо понимает мои проблемы — таким нежным голосом, что я ощетинилась, — как сочувствует, как все мои страдания отзываются в нем непереносимой болью. И что он решил посвятить свою жизнь тому, чтобы изменить мою. О как, подумала я, до такого даже в двадцать первом веке не додумались.

Наверное, какое-то количество яда все-таки впиталось в мою кровь, потому что я не сразу поняла: на мониторе не было логотипа. Эт-то еще что такое?! Каждый производитель «картинки» обязан вешать на нее лого, частные лица — аватарки с чипа. Нет в Сети «картинок» без подписи, они туда просто не загрузятся. Голова моя прояснилась разом, и дальше я уже не отрывала глаз от экрана и ведущего, подмечая каждое его движение.

Когда он заговорил о новом мире, я уже не удивилась. Я уже все поняла. Вот как, значит, секта вербует новых адептов…

Даже интересно, что у них планируется по сценарию дальше. Психически нормальному человеку одного яда, который так плохо удерживается в организме, и милой болтовни с экрана будет маловато.

Из окна мне было видно Большую аллею, которая вела через сад к основным корпусам и далее ко входу в поместье. Сейчас по аллее торопливо шагали трое: женщина, мужчина и сопровождавший их Лур. Гости были в форме госпиталя Святого Марка. Я видела их самым краем глаза, но даже в таком невыгодном ракурсе невольно восхитилась грацией женщины. Вот это походка! Мужчина, впрочем, тоже выглядел очень ловким, несмотря на коренастую фигуру.

Минутой позже Санта провела их в столовую. Я все еще с энтомологическим интересом следила за происходящим на мониторе.

— Понятно, — женщина обреченно вздохнула. — Вы пытались отвлечь ее от просмотра этой дряни? — спросила она у Санты.

— Прошу прощения, — сказала я, — мне необходимо закончить запись. От этого зависит рассудок очень многих людей. Санта, подай чай.

— Нет, благодарю покорно, — откликнулась женщина. — Обойдемся без чая. И вам советуем. Вы слышите меня, понимаете?

— Да, и превосходно.

— Тогда соберите волю в кулак и отвернитесь. Вам нельзя смотреть на монитор.

— Не говорите ерунды, — пожалуй, чуть резче, чем следовало, ответила я. — Картинка значима только в первую минуту. Программирование идет с голоса. И я пока не поняла, чем он собирается закреплять приказ.

— Вы…

— Я знаю, что делаю. Доктор?

— Доктор Фройд.

Я сумела не отвлечься от монитора.

— Знаменитая фамилия в мире психиатрии.

— И очень распространенная в мире, — отозвалась женщина.

Проповедник закончил спич, появилось Колесо Сансары, полилась музычка, и через тридцать секунд монитор выключился.

На площадку перед домом сел вертолет в цветографической схеме медицинской службы и с эмблемой все того же госпиталя Святого Марка. Я посмотрела в окно, потом на доктора Фройд. Та испуганно побледнела:

— Леди, вам необходимо позвать на помощь. Это… это какие-то мошенники, преступники! Я часто бываю на таких вызовах, поверьте, это настоящая эпидемия. Но я не вызывала вертолет, наша машина стоит у входа в поместье. Не поддавайтесь этим людям, не позволяйте им увести себя! Они будут уговаривать, поймите, мы же не можем применить силу, чтобы спасти вас… Нет, вас не убьют. Но вы вернетесь другим человеком, не помня, чем жили раньше.

— Санта, Шона Ти сюда. Так, чтоб эти, на вертолете, его не увидели. Доктор Фройд, что мне лучше сделать, чтобы хоть ненадолго отвлечь мошенников? Чтобы они поверили и не убежали, пока не подтянется охрана?

— Сядьте так, словно все еще смотрите передачу. Молчите и улыбайтесь загадочно. Так обычно выглядят другие пациенты. Не знаю, почему на вас не подействовало. А нам лучше скрыться, иначе они все поймут.

— Молчать и загадочно улыбаться — это я умею… — пробормотала я и распахнула двери на веранду. — Прошу сюда.

Да, грация у женщины феерическая. Аж завидки берут. Я проводила ее взглядом и села у стола, напустила на себя самый идиотский вид, на какой только была способна. А что? Разведчик, который мимикой показывает, будто ему что-то там известно, только он нипочем не скажет, — конченый идиот. И как последний штрих к картине — набрала особый, доступный только мне и Августу код на чипе.

А теперь веселиться будем мы.

* * *

В столовую ввалились два жизнерадостных мужика, каждый с трех меня размером. Это ничего, большие шкафы громче падают. Мужики загомонили с порога, заполнили словами не то что комнату, а весь дом.

— Та-ак, где наша пострадавшая? Что с ней? А-а, какая знакомая симптоматика! Что, посмотрела некую программу и впала в транс? И не выходит? Ну ничего, это мы быстро поправим, одна инъекция, и ей сразу станет лучше, а потом мы ее в клинику, как новенькая будет…

Рядом мелькнула рука с инъекционной ампулой. Не меняя выражения лица, я перехватила руку. Толстую, ухватистую, замечательно волосатую руку. Мужик с грохотом полетел на пол, я успела выхватить ампулу и тут же босой ногой сильно ударила его в левую подмышку. Он несколько раз содрогнулся и вырубился. Ну, минут десять пролежит. Второй рыпнулся, но за его спиной уже вырос Шон Ти. Бац! Еще одно тело на полу.

И тут с веранды ворвались доктор Фройд и ее подручный. С пистолетами. Гражданское оружие, наверняка краденое, меланхолично отметила я.

— Всем стоять! — в голосе симпатичной «докторши» прорезался металл. — К стене! Руки за голову! Не двигаться!

— Оглянись, — посоветовала я.

— На эту дешевую уловку ведутся только глупцы, — парировала она.

— Вас же двое. Пусть оглянется кто-то один. Давайте, оглянитесь. А то моей прислуге вряд ли понравится отмывать вашу кровь с натурального антикварного паркета.

Доктор Фройд едва заметно кивнула подручному. Тот осторожно повернул голову.

— Там собака, — сказал он. — Большая. По-моему, сибирская овчарка.

— Пристрели ее.

— Стоять, — приказала я. — Это не собака. Сибирский киборг. Три минуты назад получивший приказ на безусловную защиту. Стволы на пол, господа.

— Ваша карта бита, — с гордостью сообщила Санта и скрестила руки на груди. — Я охрану вызвала. И федералов. Да не сейчас, а когда ты только заикнулась про чай. Вот я сразу все и поняла, да-да. Решили, что раз тут богачи живут, то уже и жизни совсем не знают? И персонал их тоже не знает? И считать не умеет? Поверит, что из Эдинбурга сюда врач доедет за двадцать минут?

— Глупая, — доктор Фройд пожала плечами и бросила пистолет на пол. Подручный тоже. Обращалась она строго ко мне. — Могла бы начать новую жизнь в новом мире. Ты живешь здесь в клетке. В золотой, да. Но ты игрушка в руках богатых мужчин. А могла бы стать свободной. Я знаю о тебе все, не удивляйся. И сочувствовала тебе… до этой минуты. Я думала, ты запуталась, нуждаешься в помощи. А ты просто дура. Зашоренная, ослепившая себя собственными руками, в угоду чьей-то похоти дура.

— Странные у вас методы вербовки, — сказала я. — Вы что, просто забрасываете сеть и потом тащите всех, кто попался? Мол, на «собеседовании» сам о себе расскажет такое, чего ни в каких досье не вычитаешь?

— Я же сказала, что знаю о тебе все. Я сама наблюдала за тобой много месяцев. С тех пор как ты, такая же женщина, как и я, столь же достойная счастья, повелась на лицемерие богачей и продала свою свободу за иллюзорные блага. Ты бродишь по окрестностям, потому что тоскуешь по утерянной свободе. Но ты никогда не решишься бросить свои иллюзии, если тебе не помочь. Подумай, ведь ты даже собаку нормальную не можешь себе завести без позволения своего хозяина. Да, я сказала — хозяина. Ты его вещь. И он продаст тебя или выбросит, как только надоешь. И с чем ты останешься? Подумай, — тон ее изменился, — я могу обучить тебя, как властвовать. Даже над такими упертыми болванами, которые думают, что оказали тебе милость, взяв в дом. Над такими властвовать даже легче, чем над простыми. Эти так уверены в своем превосходстве, что обвести их вокруг пальца — детская забава. Разве ты довольна своей жизнью? Я научу тебя, как жить лучше. Как жить, не опасаясь завтрашнего дня и измен влиятельного мужа. Он не посмеет даже глянуть в сторону другой женщины. Верь мне, я умею так делать. И тебя научу.

— Точно, — сказала Санта, — наугад лупили.

Доктор Фройд вдруг звонко рассмеялась.

— Значит, ты не хочешь? Ну и дура. Потом пожалеешь, да будет поздно. Пошли! — скомандовала она своему помощнику.

И сделала шаг в мою сторону.

— РРРРР! — отчетливо сказала Василиса. Потому что она — добрая и адекватная собака. Всегда сначала предупреждает, что готова атаковать. Правда, иногда она предупреждает уже в полете к вражескому телу, но это мелочи жизни.

Доктор Фройд невольно обернулась. Васька замерла, расставив все четыре лапы, высоко подняв голову и хвост. Хвост едва заметно покачивался — тик-так, тик-так.

— Отзови собаку, — велела докторица.

— Размечталась.

— Дурочка. Ты незаконно лишаешь свободы передвижений меня и этих почтенных людей, — она даже улыбнулась снисходительно. — И за причинение насилия ответишь. Учи законы-то. Тебе это пригодится, когда твой богатый муженек решит избавиться от тебя задешево, чтобы положить в свою постель цыпочку помоложе и погрудастей…

Я посмотрела на отобранную ампулу. Хорошая улика. Качественная. И два тела у меня тут валяются, которые докторицу, похоже, не беспокоят ни капельки. Очень, очень уверенная в своей «крыше» дама. Придется ее жестоко разочаровать.

— Вот для этого и нужно наводить справки об обитателях дома, в который лезешь, — сказала я. — Если б твои приятели из полиции были чуточку порасторопнее, ты бы не оказалась сегодня за решеткой. Подробности узнаешь на допросе. Санта, пригласи нашу охрану…

Докторица попалась на простейший трюк. Она на миг перекинула взгляд на индианку. Я метнулась вперед и вывернула ей левую руку за спину. Она вскрикнула — так естественно, искренне! — подручный кинулся на помощь…

Зря он это сделал.

Пролетела рыжая тень, подручный с грохотом опрокинулся навзничь. Моргнуть не успел, а Василиса уже встала ему передними лапами на грудь и утробно рычала в лицо, убедительно скаля керамические клыки в мизинец величиной.

Шон Ти откровенно скучал. То есть он контролировал ситуацию и присматривал за всеми и вся, включая пистолеты на полу, но я забрала инициативу себе, и больше заняться красавцу орку было решительно нечем. Даже врезать некому.

Тем временем я очень аккуратно освободила кисть докторицы от колечка, в ободок которого с внутренней стороны была встроена небольшая ампула. Не сомневаюсь, что с ядом.

У докторицы сдали нервы, и она закатила истерику.

Как это предсказуемо.

И как скучно.

* * *

Меня нисколько не раздражала поднявшаяся суматоха.

Напротив, я с некоторым смущением поняла, что наконец-то чувствую себя преотлично, на своем месте, у меня замечательное настроение и исчезли вчерашние дурные предчувствия. Наверное, они все-таки были от усталости и дискомфорта, а не от интуиции. Грустно признавать, что моя нервная система расшатана, но сейчас мне это объяснение почему-то нравилось больше остальных. Ведь как удобно верить, что это всего лишь преходящая депрессия! Просто болезнь, и не надо ни о чем думать, ни за что отвечать…

Пожалуй, именно этот момент единственный меня и настораживал: очень уж хотелось увильнуть от ответственности за себя и свои решения. Переложить ее на сильные плечи врачей, наконец-то настоящих врачей из госпиталя Святого Марка, благо они тоже доехали до поместья.

Врачи прибыли, ненадолго опередив федеральную группу захвата. Их задержала поместная охрана, и я, чтобы не портить картину происшествия, беседовала с ними в гостевом доме. Именно там, где уже была Нина Осси. Нина сначала нешуточно разозлилась, что ее отвлекли от репетиции, потом узнала новости и перепугалась. Оказывается, ее тоже тошнило утром, но она не придала этому значения, списав на нервы. Хорошо живется человеку — что угодно в любой момент можно списать на нервы.

Тем не менее я опросила всех обитателей Детского Дома. Инородцы не пострадали, никаких изменений в самочувствии не отметили. Малыш Огги спал и ел как обычно. Я позвонила Вере Харрис — та ответила, что превосходно выспалась и весьма довольна проведенным у меня в гостях временем, и вообще она скоро приедет со своей рабочей командой. Я испытала облегчение: ей не нужно объяснять всю подоплеку, она в курсе текущих событий. Уже завершив разговор, я вспомнила, что тут есть работа и для Лоренса Хикати, но звонить второй раз не стала — меня и так ждали врачи.

Бригада вызывала доверие с первого взгляда. Врач-вьетнамец, ростом мне по подбородок, со спины похожий на эльфа — спереди, разумеется, были видны и раскосые глаза, и многочисленные морщины. Лет ему было, по моим прикидкам, за сотню, но двигался живо, как двадцатилетний. С ним двое помощников — рослая негритянка и немолодой молчаливый индеец. Надо же, я впервые видела индейца — и похоже, что чистокровного — на такой должности. Ведь это означало, что у него в списке «образование» есть не только полная школа где-нибудь в колонии, не только армия, давшая ему гражданство, но и хорошие медицинские курсы — потому что после абы каких его в дорогой эдинбургский госпиталь не взяли бы.

Врач очень внимательно меня выслушал, не задал ни одного вопроса — подвела моя привычка четко рапортовать, а ведь так хотелось поговорить! — и кивнул своим помощникам. Негритянка, казалось, еще более неразговорчивая, чем врач, загрузила мои образцы в мобильный диагностический комплекс, индеец взял у меня и Нины кровь на анализ и пробирки отправил туда же. Ровно через пятнадцать секунд негритянка раскрыла рот и изрекла два латинских слова. Врач тяжело и сочувственно вздохнул:

— Ожидаемо.

После такого вердикта он долго и пространно объяснял нам с Ниной, что ничего фатального не произошло, это отравление летучими веществами, не заболевание, не симптом патологии внутренних органов. В госпитализации необходимости нет, яд превосходно выводится из организма буквально за сутки, но на всякий случай в течение трех дней следует соблюдать постельный режим, отказаться от физических, умственных и нервных нагрузок, а также от использования любых косметических средств, особенно тех, которые имеют парфюмерную отдушку (ага, вы еще отыщите такие средства, ведь даже патентованные «средства без запаха», якобы сохраняющие естественный аромат кожи, в действительности содержат навороченный комплекс отдушек, подобранный так, чтобы ароматы компенсировали друг друга и компоненты собственно средства).

Нина слушала, приоткрыв рот. А я, едва лишь прозвучал запрет на парфюмерию, насторожилась. Что-то показалось знакомым, где-то я уже встречалась с таким советом…

— Доктор, каким именно веществом мы отравились?

Нина даже вздрогнула — я перебила врача.

— Вам ничего не скажет это название, — уклончиво ответил врач.

— Вы уверены?

— Если… впрочем, почему бы и нет? Скажите, вы ведь с вашей подругой увлекаетесь составлением уникальных ароматов?

Мы с Ниной переглянулись.

— Ты увлекаешься? — спросила я.

— Не поверишь, — хмыкнула Нина, — у меня одно-единственное хобби, причем дурацкое: вяжу крючком. И строго когда меня никто не видит — потому что у меня в это время глупое выражение лица.

— У меня хобби попроще, — нашлась я. — Смотреть сны. Беда в том, что никак не удается выкроить время на такое увлечение.

— И какая связь между парфюмерией и рвотой? — удивилась Нина.

— Могут быть повторные приступы, — кротко ответил врач. — Это вещество таково, что само по себе нейтрально, но в сочетании с рядом других летучих веществ вызывает отравление.

До меня наконец дошло, на что он намекает.

— Доктор, простите, — мягко сказала я, — вы полагаете, что мы с мисс Осси пострадали по собственной вине? И вы из сочувствия к гостьям Маккинби пытаетесь закамуфлировать нашу оплошность? С тем, чтобы страховая компания не подняла для нас ставки в следующем году? — я даже засмеялась. — Доктор, не бойтесь. И ваш долг — сообщить об инциденте не только в страховую компанию, но и федеральному агенту, который должен прибыть с минуты на минуту.

— О мой бог, — только и сказал доктор. — Еще и федералы… Все серьезно? Леди Берг, но вам-то зачем знать?

— Просто из любопытства. Ведь это не врачебная тайна?

— Нет-нет, конечно… Хорошо: вы пострадали от некоего газа, в состав которого входили эфиры тангурской секвойи. Следов других компонентов я не обнаружил, а эфиры выводятся из организма в течение нескольких часов, редко когда больше суток.

Ну конечно. Эфирное масло тангурской секвойи. Тангурская секвойя растение интересное, на земную секвойю, естественно, лишь отдаленно походит внешне и вообще к кипарисам отношения не имеет. Ее смола обладает превосходным ранозаживляющим действием, а эфирное масло из листьев полностью лишено аромата. По крайней мере, нос человека с нормальным обонянием этот запах не слышит. Зато это масло при смешивании с практически любыми другими маслами дает удивительную стойкость и силу их аромата. Парфюмеры сначала радовались открытию, но почему-то быстро остыли и потеряли интерес к новинке, хотя вроде бы она позволяла создать идеальные с экологической точки зрения духи. Вскоре выяснилось, почему они отказались от этой идеи. Новость о чудесных свойствах масла тангурской секвойи стала широко известна, сам продукт был достаточно дешев, и естественно, многие провинциальные модницы решили: зачем тратиться на дорогие духи, когда то же самое легко сделать дома и за гроши? А маслице-то оказалось коварным. В чистом виде оно вело себя нейтрально, зато в составе практически любых смесей вызывало отравление, похожее на пищевое, с головокружением, слабостью, обмороками и рвотой. Как правило, на рвоте все и заканчивалось, поскольку люди быстро догадывались о причине. Однако это было справедливо лишь для изготовителей. При изготовлении духов реакция наступала через десять-пятнадцать минут: тут уж не захочешь, а сообразишь, чего нанюхался. Но люди, не подозревавшие о составе подаренной или купленной парфюмерии, не могли установить связь со злополучным маслом. При нанесении на кожу готовой субстанции, для которой требовалось не так уж много отравы, реакция порой развивалась через несколько часов или даже на следующий день. Невинные жертвы могли болеть неделю или дольше, что иной раз имело весьма неприятные и тяжелые последствия. К счастью для большинства, это же масло после нескольких дней применения давало заметную аллергию, и люди отказывались от любой парфюмерии, полагая, что иммунная система дала сбой.

Несколько лет по колониям ходила эпидемия отравлений. Где-то поддельные духи с ядовитым маслом даже стали модными — ага, в качестве подарка сопернице. Для мужчин они тоже подходили. Отличное средство изысканной мести, главное — точно рассчитать время и дозу. Подсунешь конкурентке грамотно — считай, ее с вечеринки вынесет. А если она успеет выпить, то и качественный позор обеспечен, поскольку алкоголь даже в малых дозах усиливал отравление. Шарлатаны наживались и на духах, и на средствах защиты от отравления… Кончилось, разумеется, печально: в госпитале на Ирби погиб совсем молодой парень. Сын губернатора, наследник, завидный жених. Поссорился с девушкой, сделал предложение другой. Отвергнутая дама проявила завидную хитрость и сумела всучить молодым традиционный порадок — парные духи. Разумеется, подарок отправила через ничего не подозревающего приятеля, марка была едва ли не самой дорогой из доступных, упаковка выглядела так, что обыватель в жизни не заподозрил бы подделку. Эти балбесы и воспользовались подношением, решив, что к шикарному венчанию — шикарный аромат. Ну и скопытились прямо у алтаря.

Невеста выжила. Жених умер. Поднялся адский шум, на расследование громкого убийства слетелись не только лучшие полицейские умы со всего штата, но и федералы с Земли. Разумеется, причину нашли — не иначе потому, что действительно искали. Виновницу осудили, а вместе с ней — и несчастное эфирное масло тангурской секвойи. Сначала второпях запретили оборот вообще всех препаратов этого безусловно целебного растения, потом в отношении некоторых смягчились.

Я о свойствах этого маслица знала задолго до того, как окончила школу. На Арканзасе была плантация тангурской секвойи — она превосходно росла за пределами родного ареала, могла использоваться на сильно заболоченных почвах, давала отличное целлюлозное сырье. Плантации обрабатывались строго роботами. Кроме того, несколько крупных деревьев были гордостью Арканзасского ботанического сада. Там я и увидела их впервые. Конечно, я восхитилась этими исполинами — издали. На примере этого дерева наш школьный учитель биологии объяснил, что в природе нет ничего однозначного. Нет только плохого, но нет и только хорошего. Взять хоть это прекрасное дерево: от него столько пользы, вот только гулять в лесу, где растет тангурская секвойя, особенно в жаркий летний день, — опасно для здоровья. Потому что выделяемые листвой и корой сложные эфиры совершенно не переносятся нашим организмом. Собственно, растение с их помощью защищается от вредителей.

А добрый доктор, видать, действительно остро сочувствовал нам с Ниной. Принял за двух молодых дур, которые где-то достали запрещенное к обороту — а на Земле и к провозу с хранением — вещество, ну и мигом поняли, за что его запретили. Понять-то поняли, только пять лет тюрьмы за баловство с ядом никто не отменял. Жалко ему стало двух дурех. Интересно, как бы он подделывал результаты моих анализов? Как-нибудь, раз действовал так уверенно.

Однако тангурская секвойя… Не травка какая незаметная. Если секта использует это масло, то у нее есть не только каналы провоза его на Землю. И не только производство — отнюдь не кустарное! И не только распространители. У нее еще и плантации. И значительные. Насколько я помнила рассказы нашего биолога, эфирное масло имело смысл добывать из деревьев не моложе пятидесяти лет. В этом возрасте они уже достигали восьмидесятиметровой высоты — и как раз переставали бурно расти, переходя к плодоношению. При этом на целлюлозу и смолу деревья спиливали раньше — в двадцать лет. Качество сырья у деревьев постарше заметно портилось.

Значит, можно поднять данные о старых и фактически заброшенных плантациях. Запрещенное производство — не бог весть что, но все-таки весомый повод для арестов и следствия. Интересно, какой урон понесет секта?

От сладких мыслей на тему секты меня отвлекло появление Скотта Маккинби-старшего. Завидев патриарха, я испытала некоторую неловкость: гостье негоже вести себя так вольно. Шум я подняла знатный — вчера полиция, сегодня вообще черт знает кто. Дождусь ведь, что меня вежливо попросят переехать, например, на тот берег Твида, там есть замечательный особнячок на самой окраине, соседи далеко, я никого не побеспокою.

Скотт поздоровался, ощупал медиков холодным голубым взглядом, потом спросил у меня непередаваемым тоном:

— Надеюсь, эти господа — настоящие?

Медики отчетливо напряглись.

— Да, Скотт, — ответила я как можно более беспечным тоном, краем глаза уловив, что Нина осторожно попятилась в угол за роялем. Странно, зачем бы ей бояться Скотта? — Мне жаль, что я причинила столько беспокойства…

Скотт едва заметно повел кистью:

— Пустое. Но я вижу, твое самочувствие не столь ужасное, как можно подумать.

— Да, всего лишь нанюхалась масла тангурской секвойи.

Скотт вежливо удивился:

— Откуда же ему взяться здесь? Оно запрещено. — Тут же спохватился: — Впрочем, тогда я понимаю, зачем приехала эта толпа федералов и полиции. Все желают увидеть тебя и людей, чьи имена мне ровным счетом ничего не говорят. Сначала я хотел позвонить Горди Макгрегору и спросить, что происходит, почему его люди рвутся в мой дом, но решил уточнить у тебя.

— Я вызывала агента Веру Харрис. Должно быть, с ней еще ее рабочая группа. Полицию — нет, я не вызывала.

— Вера Харрис, — задумчиво повторил Скотт. — Я слыхал о ней. Это ведь она вчера навестила тебя? — Покивал своим мыслям. — Она недурно воспитана. Передай ей, что я жду ее в своем кабинете к четырем часам.

Он повернулся и пошел к дверям. На пороге обернулся:

— Делла, я забрал Огги. Пока не уляжется шум, он побудет у меня. Малышу вредно столько впечатлений, будет плохо спать.

— Спасибо, Скотт, — только и сказала я.

Патриарх величественно удалился. Медики засобирались было, я напомнила, что вот-вот появится федеральный агент и им лучше не спешить. Кажется, они мысленно жалели себя, но виду не подавали. Негритянка отошла к среднему окну и застыла, глядя на сад. Индеец собрал диагностический комплекс, а доктор сел к большому столу и на наладоннике быстро составлял отчет для страховой — заодно и для федералов.

Ждать пришлось совсем недолго. Я как раз думала, не самое ли время позвать Лура и попросить подать чай, когда на веранде раздался топот, и в большой холл плечом к плечу, как заклятые соперники, ворвались Вера Харрис и Лоренс Хикати.

Отлично, едва не сказала я вслух, никому не придется звонить и приглашать отдельно.

Эти двое имели столь целеустремленный вид, словно намеревались пронестись через холл и выйти на улицу прямо сквозь стену. У них было совершенно одинаковое выражение лиц, глаза одинаково прищурены, губы одинаково сжаты. Господи, да ведь еще вчера Вера говорила мне, что опасается иметь что-то общее с Хикати, ей дорога репутация. А сегодня они выглядят как давно сработавшаяся команда, и единственное, что они позволяют себе — исключительно ради оживления отношений, ну так, чтоб эмоционального застоя не возникало, — это конкуренцию в охоте за преступниками и уликами. Честолюбие никто не отменял, да-да, и соревновательный дух помогает добиться большей эффективности. Все как доктор прописал. В учебнике по социальной психологии для учеников средней колониальной школы.

За дело они взялись так рьяно, словно ждали этой минуты всю жизнь. Словно настал их звездный час, когда наконец весь мир увидит, на что способна эта парочка. Вера арестовала лжеврачей, отправила их в Эдинбург под конвоем, мигом сняла с меня первичные показания, тут же опросила и отпустила медиков… Я поняла, что Лоренс Хикати пропал из моего поля зрения, повертела головой. Ага, он уже навис коршуном над сжавшейся Ниной — притом что та была на полголовы выше, — а она глядела на него сияющими от счастья глазами. Эй, хотела окликнуть я, Нина, что потом ты скажешь Йену? Но тут же сообразила, что Нина увидела в Хикати… папочку. Того самого отца, которого не знала и которого старалась найти буквально в каждом мужчине, который превосходил ее по возрасту или социально.

Улучив момент, когда рядом никто не крутился, я сказала Вере:

— Скотт-старший просил тебя зайти к нему. К четырем.

— «Просил» — это такой вежливый синоним слова «приказал»? — Вера чуть скосила глаза и усмехнулась. Она ни капельки не заблуждалась насчет нравов шотландской аристократии.

— Я бы сказала «распорядился». Есть подозрение, что приказывает он другим тоном и пользуется им редко.

— Да-да, — Вера позволила себе иронию, — и то исключительно от шока: не в состоянии поверить, что кто-то не прислушался к его «просьбе». — Вздохнула: — Информацией его могла снабдить и ты, для этого я не нужна. Значит, собирается обрушить на мою голову громы и молнии по поводу обстановки в городе. И чем ему Горди-Горди не угодил? Звонил бы ему… мог бы и в кабинет к себе пригласить.

— Говорит, что ты недурно воспитана.

— Плохи мои дела… — Вера картинно закатила глаза. — Делла, если он прочит меня на место Горди-Горди, который давно просится на пенсию… Я тебя очень прошу: разубеди его. Да, я понимаю, все будет честно, он просто выскажет свое драгоценное мнение на совете нобилей, а остальным наплевать, кто будет шефом бюро, поэтому они согласятся. Но, Делла: мне нравится та работа, которой я занимаюсь. Я не хочу другой. У меня и так остается слишком мало времени на семью и себя.

— Почему бы тебе не сказать об этом самой?

— Потому что он решит, будто я скромничаю. Утвердится в своем мнении о моем воспитании, соберет все отзывы о моей работе, внимательно их изучит, после чего снова пригласит к себе — и прочтет лекцию о долге перед человечеством.

И, скотина, прочтет таким тоном, что я устыжусь и соглашусь.

Я засмеялась.

— Делла, — с ноткой грусти заметила Вера, — эти люди потому и принцы, что умеют быть убедительными. Мне нечего противопоставить управленцу такого уровня. Потому и прошу тебя. Объективно я не лучшая кандидатура на это место.

— А кто лучшая? Согласись, если я предложу взамен тебя кого-то хорошего, меня услышат быстрей.

— Да хоть бы Йен Йоханссон.

— Неожиданно, — только и сказала я.

— Он молод и неопытен. Но, Делла, — у него есть талант организатора. Талант именно офицера. Кроме того, я заканчивала полицейскую академию, а он — Джорджийский университет. Это важно.

— Как хочешь. Скотту я скажу.

— Спасибо. Ты ведь не поедешь сейчас со мной?

— На допрос? — Я подумала. — Пожалуй, разочарую тебя. Поеду и буду висеть непосредственно у тебя над душой.

— Испугала ежа голой попой, — фыркнула Вера. — Поверь, на фоне Хикати ты не помеха вовсе.

— Такой активный?

— Я бы сказала, гиперактивный. Но вы оба в подметки не годитесь стажеру Кенту, который мало того что гиперактивен, еще и туп как плоскость.

Мы вежливо кивнули друг дружке, после чего Вера вернулась к работе, а я пошла переодеваться.

* * *

Можно было и не ездить.

Доктор Фройд, Алиса Фройд, была мелкой, но амбициозной сошкой. По образованию — медсестра. Родилась на Венере, в самой заурядной семье, с детства чувствовала себя обделенной, мечтала попасть в высшее общество и уж там развернуться. Поступила на филфак в Московском университете, где конкурс был поменьше, чем в Мадриде или Вене. Девушка наслушалась мифов о том, что гуманитарные факультеты университетов Первой Сотни — это в действительности социальная школа. Первая ступень, так сказать, в карьерной лестнице политика или властителя дум. Ну и выбирала себе колледж соответственно: с учетом вероятного окружения. Поэтому с ходу отвергла все азиатские и африканские университеты, а американские даже не рассматривала — кто-то ей сказал, что там готовят менеджеров и чиновников, а девушка мечтала миновать эти ступени. И никто ведь не предупредил дуру, что «гуманитарные науки» это вовсе не эвфемизм понятия «получишь все, что хочешь, за красивые глаза». На гуманитарных факультетах, особенно в престижных университетах, надо ого-го как учиться. Словом, девушку отчислили. Она не сдалась, на следующий год поступила в Пекинский университет — ага, планочку запросов снизила. Продержалась три месяца и бросила учебу. Пришла годом позже в Венский колледж искусств — отчислили. Впоследствии она поступала еще трижды, в разные университеты и на разные факультеты — социология, юриспруденция, финансы. Нигде не проучилась даже года. Потом родители отказались содержать великовозрастную зазнайку, она от обиды вышла замуж, быстро развелась, окончила колледж для медицинских сестер и все-таки закрепилась на Земле, найдя работу в госпитале.

История с работой в точности повторила историю с учебой: девушка нигде не задерживалась, постепенно снижая планку запросов, и в конце концов оказалась в доме престарелых. Для нее это был край, дальше уже только колониальные госпитали и клиники, а она любой ценой хотела удержаться на Земле.

Там-то, в этом доме престарелых, она и познакомилась с вербовщиком Ордена Евы. Вступила сразу и без колебаний, рассчитывая на быстрый взлет. Однако в секте ее «не замечали». Обиделась, хотела уйти — ее подвергли психологической обработке. С тех пор она не бунтовала, а подавленную агрессию срывала на безопасных объектах — животных или выживших из ума пациентах. Когда ее уличили в неподобающем поведении, то уволили. Могли и посадить, но секта пустила в ход свое влияние. Теперь Алисе Фройд предстояло отработать свою юридическую свободу.

По приказу наставника она соблазнила комиссара полиции Пиблс, завербовала его в секту. Дальше началась работа по одурманиванию населения. Метод простой: на любой вызов по частному адресу выезжает, помимо обязательных участников, «специально подготовленный сотрудник». Он устанавливает в доме газовую бомбу и простое устройство, включавшее в нужный момент запись вступительной лекции из вербовочного цикла. Обитатели дома, понервничавшие накануне, получившие дозу ядовитого газа, вызывали врача. Тут включалась передача, и внимание людей притуплялось — они были оглушены всем происходящим, не придавали значения нестыковкам вроде тех, что медики приехали слишком рано, не оттуда, откуда их вызывали, и к тому же городят чушь. Дальше пострадавшим делали инъекцию наркотика — либо первая бригада, либо вторая, если первая вызывала недоверие, — и на сутки увозили. Домой возвращали уже людей с качественно промытыми мозгами. В первой бригаде как раз и работала Алиса Фройд.

Иногда случались курьезы. Например, врача не вызывали. Тогда в ход шла тяжелая артиллерия — Алиса обращалась за помощью к любовнику, и «пациентов» увозили силой, имитируя полицейский рейд. Пару раз Алису пытались изнасиловать обалдевшие «пациенты»-мужчины и однажды — женщина. Это считалось издержками производства, и Алисе рекомендовалось не обращать внимания на чепуху. Она делала вид, что не обращает, но все ясней понимала: этим путем она карьеру не сделает. Она расходный материал для сектантов, а не ценность. Поэтому на допросе не запиралась, сдавала всех подряд, говорила охотно и с вызовом. Производила совершенно омерзительное впечатление, которым явно гордилась.

Федералы арестовали толпу народа — часть личного состава полиции Пиблс и Эдинбурга, два десятка сектантов, включая непосредственного руководителя Алисы Фройд, но я видела — это пустой шум. Взяли ячейку, которой из-за ее никчемности даже серьезной работы не поручали. Пусть, мол, забрасывают невод, вдруг попадется крупная рыбешка. А если попадутся сами — не жалко. К убийству Мигеля Баша, исчезновению его сестры и покушению на Лоренса Хикати все эти люди не имели никакого отношения. Случайность. Просто случайность.

Просидев в бюро практически до полуночи — и чудом разминувшись с легендарным стажером Кентом, — я наконец поехала в Пиблс. За мной прислали машину, я упала в темное, теплое нутро большого седана и отключилась. Лишь через несколько минут я поняла, что мои глаза открыты и я бездумно смотрю за окно, не осознавая и не узнавая пейзаж.

Я очень люблю Шотландию. И Эдинбург люблю. Даже в самый пасмурный день он всегда казался мне ярким, как дорогая игрушка. Аж лизнуть хочется. Чистые пешеходные улицы, мощенные брусчаткой, как в старину, — и тщательно вымытые, можно босиком ходить, ноги не сильно испачкаются. Высоко вознесенные транспортные эстакады, словно парящие над зданиями в ретростиле. Тщательно восстановленные руины замков на скалах вокруг бухты. Приглушенная, добрая вечерняя иллюминация. Мужчины, которые вот уже полтора тысячелетия носят килты. Когда-то они дополняли свои юбки рубашками и плащами, потом — мундирами и офисными пиджаками, а сейчас носят кто с чем хочет. Женщины в разноцветных платьях и смешных туфельках. Шпили древних соборов. Витражи. Крики наглых чаек. Запах моря, кофе, пирожков и чего-то еще, что есть только в Шотландии, но я не могу идентифицировать источник.

Я смотрела в окно машины и видела совсем другой Эдинбург. Словно нарисованный на мятой серой бумаге черной краской. Все статичное и все поношенное, словно товар в лавке средневекового старьевщика. Мертвое, холодное, ненужное. Чужое и затхлое. Я ехала сквозь мир, который не существует.

А может, я ошибаюсь?

Может, не существует как раз тот, другой мир?

И я впервые увидела то, что есть на самом деле? То, вместо чего сектанты предлагают свой новый мировой порядок — и неспроста люди так охотно соглашаются…

И лишь когда мы выехали из города, я выдохнула. Словно бы разжалась рука, державшая меня за горло.

Только сейчас я поняла: в этом черном, измятом и растоптанном мире за мной следили из каждого темного переулка.

* * *

Нина рыдала и тряслась крупной дрожью. Не знаю, что она пила, но несло от нее прямо-таки смертоносно — не спасало даже открытое настежь окно.

Как ни странно, я не почувствовала ничего. Ни радости от того, что она нашлась, ни презрения к ее срыву, ни ужаса от того, что она натворила.

Утром она внезапно исчезла. Никому не сказала ни слова. Я несколько часов пыталась пробиться на ее чип — счастливый голос Нины на автоответчике просил звонить позже. Ее сын почуял неладное и ударился в рев. Мой сын, услыхав плач, решил поддержать компанию.

Она пришла так же неожиданно, как и ушла. Просто вылезла из канавы, в буквальном смысле, перед самыми воротами поместья. Ума не приложу, как ее пропустили внутрь. Наверное, сказался аристократический инстинкт самосохранения — и тщательно вышколенной прислуги — любой ценой скрывать позор, в котором замешаны близкие.

Нина была пьяна в дым, по уши в грязи, в чужой куртке, джинсах на голое тело, босиком.

И в крови.

На воротах ей выдали дождевую накидку, тщательно закутали — сама она уже не могла попасть в рукава, — и боковыми тропками, через дальний сад провели ко мне. Где-то по дороге у Нины началась истерика. С криками, попытками поваляться по земле и прочей красотой. Первое, что она сказала, увидев меня: «Хочу сдохнуть». Эту же фразу она повторила еще раз двадцать в течение следующего часа. С разными интонациями.

А я смотрела и думала.

Кровь была не ее. Где-то в перерыве между суицидальными требованиями Нина сообщила, что убила кого-то. Где — не помнит. Да, свидетели остались. А еще она вдребезги разнесла какую-то забегаловку, ту самую, где убила.

В общем, все плохо.

Теперь ей не отмыться, и Йен все узнает, да и пусть, потому что она никогда уже не сможет выйти на люди, ей стыдно. Она вообще не знает, что делать. В тюрьму, наверное, даже неплохо бы попасть, но попадет она в клинику. Потому что все, это конец.

А потом явилась леди Памела, и я не успела задержать ее.

Нина уставилась на супругу патриарха клана Маккинби широко раскрытыми глазами. Я поняла, что произошла катастрофа. Нина тоже.

— Санта, — повелительно произнесла леди Памела, — горячую ванну. Немедленно. Делла, у тебя остались еще те волшебные таблетки, о которых все рассказывают шепотом, так, чтобы я не услышала? Принеси их, пожалуйста. Санта, грязную одежду уничтожить. И если кто-нибудь проболтается — мне тоже бывает стыдно. И я тоже от стыда делаюсь агрессивной. Очень агрессивной. Не советую провоцировать мою агрессию.

Я поняла, что теперь мы влипли по-настоящему.

И что у леди Памелы были совсем не те проблемы, о каких все думали.

— Пойду-ка я проблююсь, — пробормотала Нина, встала, пошатнулась и упала.

Леди Памела огляделась, выбрала себе кресло, села и расправила платье на коленях.

— Санта, помоги ей. И проследи, чтобы Нина не разбила голову на этот раз себе.

Санта бережно подняла Нину и увела ее. Я молча принесла таблетки. Леди Памела встала и нервно заходила по кабинету, сильно стиснув пальцы.

— Нет, — сказала она мне, — я не выпью. Делла, проследи, чтобы я не выпила. Тогда будет совсем плохо.

— Хорошо, леди Памела. Мне кажется, спиртное сейчас противопоказано всем.

— Да, безусловно. Безусловно. — Леди Памела подумала и еще раз сказала: — Безусловно!

Вернулась в кресло и попросила:

— Тогда давай чаю, что ли, попьем. Ведь нельзя же совсем ничего не пить!

Я прислушалась. Вроде бы дети спали. Позвонила Монике в надежде, что она не легла. Она никогда не ложилась, если Санта не спала. К счастью, индианки куда легче, чем люди, переносят частые пробуждения.

— Моника, сделай чаю, пожалуйста.

— Уже несу! — обрадовалась она. — Мне Санта сказала, что у вас гости и вы будете пить чай.

Леди Памела на миг прижала ко лбу тонкую, изящную руку. Именно в эту минуту я осознала, кого же она напоминает мне.

Валери ван ден Берг.

Моника и Санта явились одновременно. Моника с чайными принадлежностями, Санта с чистой и бледной Ниной. У Нины были красные, сильно опухшие глаза, взгляд она прятала, ее немного знобило. Она с готовностью выпила таблетки и схватила чашку с чаем, наклонилась к ней так, словно хотела спрятаться.

— Рассказывать готова? — спросила я, когда индианки ушли и закрыли дверь.

Нина поежилась:

— Дел, мне так стыдно…

— Нина, если ты расскажешь, будет легче, — твердо сказала леди Памела. — Не беспокойся. Мы поймем тебя.

— Да мне было бы легче, если бы осудили… — промямлила Нина.

— Надо — осудим, — заверила леди Памела. — Но мы же должны знать, за что?

Нина глубоко вдохнула и шумно выдохнула:

— Сейчас бы виски. А то меня трясет как-то.

— Перебьешься, — хором ответили мы с леди Памелой и переглянулись.

— Ну, короче, я всем врала. Когда я развелась с первым мужем, то легла в клинику. По наркоте. Но я там не долечилась. Сбежала. И понятно, сразу к старым друзьям. А кто еще меня поймет-то? Меня поняли. Выставили бутылку. Я напилась и кому-то морду набила. Даже не знаю, кому, сама не помню, мне потом рассказали. Меня пожалели. Через неделю повторилось. Короче, через месяц из компании попросили по-хорошему. Мне тут Макс Берг подвернулся, а он же тогда вообще не пил. И я как-то два месяца держалась. Потом он меня бросил, и я снова по проверенному рецепту нервишки лечить начала. Но удачно, без эксцессов. Пила дома, чтоб меня никто не видел. Потом мне подвернулись гастроли, и я в отеле чуть в ванне не утонула. Уснула. И к тому же не выключила воду. Мне наутро такой счет выкатили! Я, в общем, после этого забила на гастроли. Совсем. Потом ничего, стало полегче, но боялась высовываться. Студийный музыкант, живу тихо, подзабытая звезда. Но тут приходит очень выгодное предложение, я снова еду с концертами, встречаю Макса с Деллой и Йеном. На Эвересте. Стресс был чудовищный. Ну да, я опять поддала. И затащила Йена в постель. Слушайте, у меня пару раз такое случалось. Стыдно наутро было — не передать как. Хотя казалось бы, чего стесняться, я свободная женщина… А с Йеном стыдно не было. Хотя он тогда меня не любил. После этого я вообще бросила пить. Надолго. Я еще учиться поступила, а дружила с девчонками, которые не пили, удачно так получилось. Тут мою подругу убивают на концерте. Я и раньше одним вечером пьянки не ограничивалась, а тут ушла в конкретный запой, на месяц. Но скрывала все очень хорошо. Никто не догадался, что я квасила по-черному. Нервы у меня слабые, — жалобно сказала Нина. — Правда. А меня никто не щадит, совсем.

— Твой чай сейчас остынет, — очень ласково сказала леди Памела. — А тебе сейчас нужно горячее питье. И выговориться. Когда выговоришься, мы вместе подумаем, как тебе помочь. Да, Делла?

— Мы для этого тут и сидим, — поддакнула я.

— В общем, я вот так и жила. Черные промежутки запоя и светлые периоды трезвости. Последние все короче и короче. Я чего только не делала! Я завела собак, я усыновила ребенка. Я правда люблю и сына, и собак. Но меня это не спасало. Каждое утро я кляла себя последними словами. Я ругала себя за безответственность. Было только хуже. Потом была Кэрол… Как я пила в то время — не описать. Потом мы с Йеном поженились. И я выдохнула. Потому что он крепкий, сказала я себе, я выдержу. Я очень боялась, что меня положат в клинику, у меня ж тогда сына и собак отобрали бы. У меня такая хитрость проснулась на предмет того, как все скрывать! И я вцепилась в Йена. И снова Кэрол. Я правда не помню, что там было. Но я точно не пила. Пить я начала опять после развода. Потом я приехала сюда. Дел, но я ж держалась, правда? Я нормально держалась! Но как меня тянуло… Даже не выпить. Напиться. И тут мне бывший муж пишет. Не Йен, первый самый, засранец этот, с которым я научилась виски жрать и на наркоту подсела. Мол, давай встретимся. Я молчала, молчала. А он уговаривал. И чем больше уговаривал, тем сильней меня тянуло. В общем, я решила сходить на свидание, хоть узнать, чего ему надо. Но, понятно, я себе зарок дала: ни капли. Думала по берегу реки с ним походить, для того и ушла незаметно: не хочу никому ничего объяснять. А он меня у моста ждал, на машине. Повез в Эдинбург. И как мы с ним нахреначились… Мне так весело стало, захотелось компании. И мы поехали на его машине. Причем я была за рулем. Приехали черт знает куда. Я там никого не знала. Нормально веселились, вдруг мне один парень из той компании и напоминает про тот ролик, который с Кэрол сделали. И говорит этак — мол, поможешь в одном деле, и я сохраню твой позор в тайне. А дальше у меня только красная пелена в глазах. Я шарахнула его бутылкой по башке. Мой бывший меня оттуда увел. Я еще голышом по улице побегала. Потом нашла свои джинсы, взяла его куртку и поехала сюда. Такси автомат, а то б я дальше полиции не уехала. Я только в машине поняла, что по уши в кровище. Но в кармане куртки была фляжка вискаря, и я ее уговорила. Потому доехала нормально. Вот, собственно.

— Какая досада, — сказала я, — что ты не запомнила того, кому пробила голову. Теперь придется ждать, пока за тобой явится полиция, — она-то нам и скажет, кто тебя шантажировал.

— Да я не помню! — воскликнула Нина со слезами в голосе. — Не помню! Я вообще не знаю, может, я все это придумала! Я в дороге уснула, а мне по пьяни всегда такое снится, что я потом не могу отличить — чего приснилось, а чего на самом деле было! И теперь мне, наверное, уже точно нужно лечиться, а то я убью кого-нибудь, кого люблю.

Леди Памела легонько похлопала ладонью по колену, привлекая внимание.

— Нина, мне жаль тебя, но это не лечится. Как грустно, мы ведь живем не в Средние века и даже не в эти ужасные двадцатые столетия… Но есть проблемы, которые медицина даже сейчас решить не может. Это генетика. Я знаю. Нельзя иметь в предках порченых людей. У меня эта болезнь выражена очень, очень сильно. Поэтому мне никогда не наливают того же шампанского, что и всем. В моем вине нет алкоголя. Оказалось, проще запретить мне алкоголь, чем избавить от страданий. Я узнаю эту болезнь издали, в других людях, мне довольно одного взгляда, чтобы все понять. Знаете, почему я никогда не заведу собаку? А ведь я люблю собак. Я люблю их куда больше, чем кошек. Но держу только кошек. Я объясню, почему. Мне было шестнадцать, и молодой человек, моя первая любовь, подарил мне очаровательного йорка. Я обожала свою собачку. Я носила ее в специальной сумочке, укладывала спать в свою кровать. Моя мама уже тогда заподозрила неладное, но мне казалось, что она придирается ко мне. Однажды мы с моим молодым человеком украли две бутылки вина. Наутро я уже знала о себе все. Мы выпили, поссорились, я хотела ударить его, он увернулся. И тогда я попыталась убить щенка, которого он подарил мне. Ту собачку, которую я любила даже больше, чем парня. Чтобы сделать больно — не знаю, кому. К счастью, мне не удалось… Я скрыла это происшествие от родителей, не рассказала о нем своему психологу. Я решила, что больше никогда не притронусь к спиртному. Но через два года история повторилась. И было то же самое, но хуже. Я была в компании товарищей по школе, один привел свою девушку. Сначала она мне понравилась. Я расточала ей комплименты, совершенно незаслуженные. А потом она мне сказала что-то вроде «отстань, дурочка, хватит уже». Я пришла в ярость. Потом была полиция, скорбные лица моих родителей, адвокат, соглашение сторон, компенсация ущерба… Как это низко — вызывать полицию к несчастной больной девушке, не правда ли?

Нина недоверчиво хмыкнула:

— Ну, это к вам, а я-то просто распущенная…

— Нина, — леди Памела сдвинула брови, — хватит себя винить. Ты не изменишь прошлого. Стыд может испортить тебе будущее, но не спасет прошлое. Стыд делает тебя уязвимой перед любым мошенником. И это я тоже сполна познала на себе. Наступает момент, когда ты готова общаться с кем угодно, потому что теряешь всех друзей, тебя отовсюду гонят. И тогда ты — готовая жертва. Это не твоя болезнь привела к тому, что ты стала жертвой шантажистов. К этому привел твой стыд и неизбывное чувство вины.

— И что мне теперь, радоваться тому, что я натворила?!

— Нет. И бежать от ответственности тоже нельзя. Лечиться необходимо. Но чтобы сделать правильный выбор, ты должна принять себя. Тебе еще предстоит научиться тому, чтобы принимать свой опыт, не отвергая его и не казня себя за него. В сущности, это две стороны одной медали. С одной — полное бесстыдство, с другой — саморазрушение. Одно переходит в другое мгновенно. Ты никогда не знаешь, как проявится груз твоей вины — ты захочешь убить кого-то или захочешь убить себя. Нужно запомнить одно: у тебя слабая психика. И надо так выстроить свою жизнь, чтобы защитить ее. Да, я уже говорила, что полного излечения не будет. Но вполне можно превратить редкие светлые промежутки в постоянную ремиссию. Да, придется жить с осознанием, что ты слабее большинства людей, что тебе никогда не стать такой, как они. Ты можешь научиться притворяться, но притворство будет злить тебя — и настанет день, когда твоя боль прорвется наружу уже в трезвом состоянии. Поэтому притворство для тебя — такой же яд, как и алкоголь, как и наркотики. Тебе придется научиться выпускать свои чувства в тот миг, когда они возникают. И подобрать такое окружение для себя, чтобы оно не было равнодушным к тебе. Твоя болезнь зашла так далеко лишь потому, что окружающие были равнодушны. Они хотели видеть в тебе человека, которым ты никогда не была и никогда не станешь. Им было наплевать на твою боль, которая копилась каждый день и каждый час, отравляя твою жизнь. Тебе нужны другие друзья. Которые помогут тебе быть собой, которые не станут подгонять тебя под свой идеал и тебя же винить в том, что ты не соответствуешь их ожиданиям. Ты всегда слишком низко ценила себя. Ты знала о себе, что больна, из-за этого верила, что ты недостойна нормального общества, и поэтому старалась стать другой, чтобы заслужить внимание и дружбу. Поэтому твоя болезнь начала прогрессировать.

Я старалась не смотреть на леди Памелу. Ничего себе, какие страсти. И какие скелеты хранятся в шкафах этого семейства, предельно замороченного на приличиях.

— Мне очень повезло с мужем, — мягко сказала леди Памела и сделала выразительную паузу. — Со вторым. Был еще и первый. Меня щадят, стараясь ничем не напоминать о той ошибке, которую я совершила. Но только недавно я до конца освободилась от чувства вины. Я тридцать лет прожила как во сне. Мой муж — чудесный человек. Может быть, единственный, кто любит меня по-настоящему. Он выдержал это тяжелейшее испытание — жить с заведомо нездоровой женщиной, с безнадежно испорченной репутацией и год за годом хранить меня от меня самой. Он ни разу не упрекнул меня даже за то, как я поступила со своим единственным сыном. И сын не упрекает меня. Я не чувствую ни стыда, ни вины. Поэтому я теперь могу любить их обоих без страха, что однажды все рухнет.

— Вот, — мрачно сказала Нина, — это я знаю по себе. Я постоянно живу в таком страхе. Не, я понимаю, что этим страхом я как раз и приближаю катастрофу. Ч-черт… Ой, простите. Да, но делать-то мне теперь что?

— Для начала мы попробуем разыскать шантажиста. — Леди Памела раскрыла наладонник с браслета. — Пока мы собирались к чаю, я отправила письмо одному… скажем так, старому знакомому. — Она вдруг засмеялась: — Сейчас это большой человек. А когда-то именно он оформлял протокол после той, первой моей пьяной драки. Очень мудрый и понимающий мужчина… Что ж, вот и ответ пришел. — Леди Памела обвела нас строгим взглядом. — Этого-то я и ожидала. Никто не обращался с жалобой на причинение травм. И никто не жаловался на ущерб в его заведении. Нина, я боюсь, эти люди попытаются шантажировать тебя снова, уже заручившись новыми свидетельствами. Я полагаю, мы должны опередить их.

Она встала.

— Леди Памела? — уточнила я.

— Разумеется, я поеду с вами обеими. Делла, я не самый опытный сыщик, но когда-то увлекалась сочинениями детективных пьес. Мне в сумасшедшем доме больше нечем было заняться. Думаю, Нина должна проверить свой счет из такси и выяснить, с какого места уехала. То заведение должно быть поблизости. Начнем с него.

— Не проще сразу навестить ее бывшего мужа? — спросила я.

— Дел, еще б я помнила, куда он меня привез. Он же сюда на несколько дней прилетел. Это только отели запрашивать. И если он там под своим именем. А то я его знаю — он не любит светиться.

— Тогда нам предстоит немного больше работы, только и всего, — леди Памела радостно потерла ладошки. — Я пойду к себе, переоденусь. Встретимся у ворот. Нина! А потом я отвезу тебя к своему врачу. И мы вместе найдем самый лучший выход.

Она ушла.

Нина изумленно поглядела на меня.

— Я тоже офигела, — только и сказала я. — Едем?

— Спрашиваешь!

* * *

Я уже ничему не удивлялась.

Леди Памела сохраняла изумительную бодрость духа и приподнятое настроение. Нина сначала оживленно, несколько истерично болтала, рассказывая леди Памеле всю предысторию своих отношений с шантажистами. Потом устала и заныла. Ребенок, честное слово. Безнадежно испорченный ребенок, которого можно подлечить, но он останется инвалидом, и придется любить его такого. Хотя я сомневалась, что Нина когда-нибудь будет нуждаться во взрослой любви. Ей нужно чувство принадлежности — любимого, подруг. Так дети любят родителей — за то, что родители их.

От стыда она довольно быстро избавилась, зато теперь легкую досаду испытывала я. Ведь я могла заметить раньше, что происходит неладное. Тоже мне разведчик, профессионально наблюдательный… Значит, не хотела замечать. Бессознательно вытесняла. С другой стороны, а мне нужна такая вечная дочка с неразрешимыми проблемами? Я и так слишком много на себе тяну. С третьей стороны, все друзья Нины рассуждали именно таким образом. Что и привело к беде. Нет, пусть все идет своим чередом. Не буду я ничего решать прямо сейчас. Приедет Август, посоветуюсь с ним.

От этой мысли мне здорово полегчало. Как все-таки приятно, когда есть человек, на которого можно свалить ответственность за свои решения!

И тут до меня дошло, что Нина-то хотела того же самого.

В сущности, мы с ней очень похожи. И пусть у меня нет болезненной тяги к алкоголю, я такая же инфантильная. Но это не означало, что я хочу возиться с Ниной. Вовсе даже не хочу. Почему всегда я? Я от нее уже смертельно устала, от этого ходячего хаоса во плоти, причем хаоса, у которого всегда какая-то беда. Только моя врожденная деликатность не позволяет мне указать ей на дверь. А она этим пользуется.

Как ребенок.

Надеюсь, что врач леди Памелы положит эту воплощенную трагедию в клинику. Так и быть, готова на время лечения Нины присматривать за ее сыном, ее собаками, ее Йеном и ее проблемами с сектой.

Разумеется, мы не потратили никаких усилий на то, чтобы отыскать место, с которого Нина вызвала такси. Горбридж, бывшая деревня, ныне район в городской черте. В Катастрофу пригороды Эдинбурга сильно пострадали — притом что собственно городу почти и не досталось ни от стихии, ни от людской паники. Народ со всех окрестных городков и деревень набился в столицу, надеясь, что отсюда им будет легче эвакуироваться. Эвакуировали многих, преимущественно в Африку, но кое-кто и остался. Тем не менее все мелкие поселения опустели. За десять лет, пока продолжалась неразбериха — сначала голод, потом массовые миграции, — дома и улицы пришли в упадок. И когда жизнь наладилась, пришлось отстраиваться заново. Сохранившиеся кварталы превратились в музейные центры, весь старый Эдинбург стал туристической меккой, а новые кварталы строили уже там, где раньше были окраины и пригороды. Новый Эдинбург превратился в вытянутую полосу от Фолкерка до Норт-Берика, полукольцом охватив прежнюю столицу и вобрав в себя множество населенных пунктов. Старый аэропорт, оказавшийся в центре города, закрыли и превратили в музей-аттракцион, а новый построили аж в Стерлинге.

Разумеется, я не видела прежний Эдинбург. Да и никто из ныне живущих не попробовал его на вкус. Иногда я думала, что он был прекрасным, компактным городом. А иногда — что жить в нем было невозможно из-за тесноты. Но такова судьба всех развивающихся городов: они возникают как военный лагерь, или деревенька, или крепость на скале, а с течением веков расширяются, впитывая в себя окружающую деревню. Там, где было болото, теперь хайвэй, на месте луга, где паслись овцы, стоят банк, церковь, офисный центр и супермаркет, а вдоль сердитого ручья тянется улица с современными домами, а сам ручей тщательно вычищен и охраняется жителями как высшая ценность — еще бы, это ведь часть их природы! Чудом уцелевшая часть.

Некоторым деревням повезло больше, некоторым меньше. Я видела Линлитгоу проездом — а он словно бы и не изменился вовсе, так славно поработали архитекторы над проектом. Но про Горбридж такого сказать было нельзя. Высотные здания, узкие, неприятные улицы, безликие кварталы. Здесь селились люди с низким достатком, не обремененные излишней заботой о своем моральном облике. Я поняла это с первого взгляда, увидев, как впереди нас в переулок свернула полицейская машина. Тыщу лет не видела, чтобы на Земле патрулировали улицы. Интересно, как это местные полицейские не заметили Нину, если она, по ее словам, бегала тут голая по улице? Да еще и в крови? Или это по их меркам чепуха? Жива, на помощь не зовет, никто за ней с ножом не гонится — так и ладушки? Набегается и спать пойдет? Поразительный район. Будь я разведчиком-нелегалом, ни за что не поселилась бы здесь.

Напротив стоянки такси, откуда уехала Нина, высилось неприветливое здание с вульгарной, сплошь залепленной метками вывеской. Отель с феерическим названием «456». Не успела я спросить Нину, как она уставилась на здание и сказала:

— О. Это я помню. Вывеска паршивая. А я думала, оно мне по дороге приснилось. Уж больно похоже на атмосферу моих пьяных кошмаров.

— И что ты тут делала? — спросила я.

— Что-то, — Нина пожала плечами и нервно рассмеялась. — Может, еще кого убивала.

— Ты была там со своим бывшим мужем? — уточнила леди Памела. — Я думаю, нам надо зайти туда и спросить.

— Нет, — Нина замотала головой. — Ни за что. Я не могу.

— Почему? Нина, включи наглость. Сделай вид, что так и было задумано. И все получится.

— А если я и его уделала?!

— Если ты там побывала, то тебя засекла рамка на входе, — успокоила леди Памела. — В худшем случае ты окажешься в полиции на пару часов раньше. Но волноваться не нужно, я пришлю врача даже в тюрьму.

Нину передернуло. С явным усилием она сделала шаг к отелю. Но тут же повернула голову к парковке и воскликнула:

— Точно! Вон его машина!

— Сидите здесь, обе, — я показала на лимузин, в котором мы приехали. — И не показывайтесь на глаза, пока не позову.

Я быстро подошла к машине, заглянула в салон. Света на парковке было мало, но кое-что различить удалось. Заднее сиденье перепачкано. Лежат какие-то тряпки, вполне возможно, что ошметки Нининой одежды. Я несильно пнула машину по колесу, надеясь, что в ней хоть плохонькая система охраны, да есть.

Ждать пришлось недолго. Из отеля выскочил растрепанный белобрысый парень, тонкий и слишком молодой на вид — такое часто случается с тяжелыми наркоманами, они лет до сорока выглядят как подростки, а потом внезапно превращаются в глубоких стариков. Я отошла в тень и присела, чтобы он не сумел заметить меня издали.

Он подбежал к машине, затравленно оглянулся, распахнул заднюю дверь и схватил забытые в салоне тряпки. Я подкралась сзади и похлопала его по спине.

Он обернулся рывком, так быстро, что чуть не упал. Красные глаза, осунувшееся лицо, разбитая нижняя губа, тяжелый запах человека, который недавно начал трезветь.

— Что? — выдохнул он. — Опять! С меня хватит, ясно вам! Так и передайте. Я больше не хочу, не хочу и не буду! Хрен с ним, отсижу! Но больше я в этом не участвую!

— Да ладно тебе, парень, — я позволила себе слабую улыбку. — На этот раз все получится. Гарантирую.

— Идите к дьяволу, — зашипел он. Воровато оглянулся и сунул руку за пазуху.

Конечно, я была наготове. Через полсекунды он стоял на асфальте на коленях с заломленной за спину рукой. Рядом валялся пистолет. Вот зачем ты его таскаешь, если не умеешь пользоваться? Хорошо, я добрая, а кто позлее взял бы да настучал тебе этим самым пистолетом по мордасам.

— Успокоился? — спросила я. Левой рукой раскрыла с чипа наладонник со своим удостоверением, сунула парню под нос: — Специальная разведка, майор Берг. Хочешь поговорить со мной об этом? — я мыском туфли подтолкнула к нему тряпки из машины. Действительно, женские. И в крови.

— Я не убивал ее. Вообще пальцем не трогал. Хотя она ударила меня по лицу. Да я знаю, что она бешеная, если переберет. Но она ушла отсюда на своих ногах. Это вообще не ее кровь. Я видел, как она взяла такси. Запомнил номер машины. Так что это не я.

— А кто?

Он вдруг обмяк и сгорбился. Я выпустила его. Он сел на асфальт, закрыл лицо руками. Плечи его затряслись, но он не плакал. Он просто боялся. Посидев так, он открыл лицо, а руками обхватил себя за плечи.

— Значит, все. Значит, я следующий.

— Пойдем-ка в здание.

Он покорно встал и побрел к отелю, напрочь забыв о пистолете. Ну что за люди, а, никакой ответственности. Пришлось задержаться, разрядить пушку и бросить в багажник машины.

Внутри отель оказался лучше, чем я думала. Мощные рамки, автоматические двери, кстати, хорошо укрепленные. А криминал-то здесь — вовсе не устаревшее слово из древнего словаря…

— Я выбрал это место, потому что здесь безопасно, — пояснил парень. — Ну, относительно. Здесь часто селятся разные… серьезные люди. Они не любят, чтобы их беспокоили. Поэтому здесь самое некрасивое, но и самое тихое место в Эдинбурге. Правда, по-настоящему удобно только на втором этаже, и туда просто так, с улицы, не заселишься. Я на третьем, там с комфортом не ахти.

Мы поднялись в номер. Я с интересом огляделась. Бардак. Понятно, что здесь побывала Нина, она оставляла неизгладимое впечатление о себе всюду, где проводила более получаса. Но именно сейчас я почему-то подумала о ней тепло. Никогда не осуждала людей, которые против казарменного порядка.

— Нина, — виновато сказал парень. Скинул какое-то покрывало со стола в гостиной, освободил стул, предложил мне сесть. — Я хотел, чтобы она помылась. И успокоилась. У нас общая беда. Только у меня никогда не хватило бы смелости оказать сопротивление. А она сильная. Да, знаете, я завидовал ей. Всегда. Когда мы с ней поженились, я надеялся, что она поможет мне отвыкнуть от наркотиков. Я в ней нуждался. Она меня бросила. Наверное, это то, чего я заслужил.

Он педантично сложил покрывало, потом уронил его на второй стул и плюхнулся сверху.

— Нина жива, — обронила я.

Он уставился на меня совершенно бессмысленным взором. Тупым-тупым. И я вспомнила, Нина же говорила, он тоже артист. И я видела его несколько раз. Тонго Тонго, кажется, это его сценический псевдоним. Дурацкий, как по мне, но я никогда не понимала вкусы богемы.

— Как тебя зовут на самом деле?

Он задумчиво поднял левую руку, с некоторым изумлением уставился на свой браслет, словно хотел обменяться со мной визитками. Потом рука бессильно упала.

— Арье. Арье Фридман.

— Звучит лучше, чем твой псевдоним.

И тут он взорвался. Он орал так, что я начала подумывать: если сейчас начнется истерика, что будет лучше, — засунуть его под холодную воду или просто надавать пощечин? Но успокоился он быстро. Сбегал к бару, принес бутылку виски, отпил прямо из горлышка.

— Вам не предлагаю, — хрипло сказал он, вытирая губы. — Вы при исполнении. Дома выпьете. Какого черта вы сразу не сказали?!

— Ну не прикидывайся. Если б ты и в самом деле так переживал за Нину, то не отпустил бы ее одну в неизвестность.

Он скривился:

— Ее еще поди удержи…

— И уж тем паче не выманивал бы ее на встречу с шантажистом.

— У меня не было выхода!

— Поэтому ты предал ее. Понимаю, чего ж не понять. Рассказывай.

— А где доказательство, что вы из разведки? Ну вот серьезно — где? У меня есть приятель, он и не такую электронку навертит!

— И что это изменит?

— Ну да, — он резко сник. — Если вы за мной, то я могу хоть язык себе откусить — на выживаемость это не повлияет.

Он снова приложился к бутылке. Я мысленно прикинула, насколько его печень толерантна к выпивке, дала глотнуть — и бутылку отняла.

— Хватит. Я уйду, тогда хоть все тут выпей. Не забудь только, что для лечения алкоголиков обычной страховки в Эдинбурге недостаточно. Нужна еще и местная. Так что сильно не надирайся.

— И что, тут даже помощь при острой интоксикации не окажут?

— Окажут. В виде транспорта до Манчестера. И все время в пути ты будешь мучиться жестоким похмельем. А если б у тебя внезапно завелась местная страховка, то все мучения тебе купировали бы прямо в номере. И только потом доставили бы в клинику.

— Садизм какой-то.

— Нет, просто тут последние лет двадцать ведется борьба с заезжими пьянчугами. Власти считают, что туристы спаивают местных.

— Это… — он повел рукой в сторону двери, — а прямо отсюда я могу заказать такую страховку? А то у меня нервы слабые — и сейчас надраться хочется, честно скажу. И последствия будут ого-го какие…

— Спроси у администратора. Но вообще-то в любом отеле можно.

— Понял, — он часто-часто закивал. — Хорошо. Расскажу. С чего начать?

— С чего хочешь.

— Тогда я все объясню. Я лечился несколько раз. Безуспешно. Платил огромные деньги этим придуркам-врачам. Но срывался через месяц после выхода из клиники. Потом я махнул рукой, а друзья мне сказали, что с моей бесхребетностью врачи не помогут. Нужно что-то вроде армии. Чтоб была железная дисциплина и годная идея, чтобы я знал, ради чего все терплю. Ну какая мне армия, да? Как раз тогда я встретил Нину. Я на нее очень надеялся. А она вместе со мной… Сейчас уже годы прошли, я перестал на нее обижаться. А тогда, конечно!.. Я считал, что она предала меня, растоптала. Сейчас я лучше понимаю ее. И как раз в момент, когда мне было особенно плохо, подвернулся человек. Я видал его пару раз на тусовке, но даже не знал, как зовут. И тут как-то случилось, что я снова захотел соскочить с наркоты и стал вместо этого пить. Он ко мне подсел, мы разговорились. Его зовут Пин Туссен, он психолог. Я ему пожаловался. Он ответил, что помочь можно. Есть методики. Частные. Но это — Церковь. Все очень правильно и серьезно. Вера основана на Библии, просто другое прочтение. Есть светский орден, есть монашеский. Меня в светский не примут, пока не вылечусь и не проживу без дряни хотя бы десять лет. Только монашеский. Чисто мужской. Так и называется — Орден Адама. Жесткая дисциплина, братья друг друга страхуют. Отбросов вроде меня там хватает, Церковь от них не отворачивается. Наоборот, использует самые гуманные методики. У них есть препарат, который отбивает всякое желание принимать дрянь. На три месяца. За это время психологи помогают выработать новые привычки. Я спросил — а почему в других клиниках нет? Ведь тогда даже психологи не нужны — можно же принимать по четыре таблетки, или что там у них, в год и не париться. А Туссен мне ответил: потому, что Церковь недовольна мировым порядком. Потому что у нас очень несправедливый мир. И это мир виноват в том, что люди вроде меня становятся наркоманами. Вот это наше государство — оно виновато, что наркота попадает к людям. И что люди слабы и уязвимы. Что они ищут утешения не в конструктивном общении, а в иллюзорных снах. Что им нет места. Что даже при излечении на них остается позорное клеймо, навсегда, — в страховках, в полицейских базах, иногда и у федералов остается досье…

Я не спорила — незачем. Я молчала и просто слушала. Не забывая писать на чип.

— Я расспросил подробно. Туссен сказал, что сначала я подпишу контракт. Я могу выбрать такие формы: десять лет монашеского обета — безбрачие, но не целомудрие, и женщину я получу из числа прихожанок. Все будет очень ритуально, и если родится ребенок, то я его даже не увижу, то есть я сразу подписываю отказ от отцовства. Потом — на мое усмотрение. Могу остаться в Церкви, и меня переведут в светскую общину. Там я год буду на испытании, очень строгом, если выдержу — то разрешат жениться. Не выдержу — еще год, но уже с психологом, и после этого опять год испытаний. А могу уйти из Церкви и жить как хочу. Но тогда мне в лагере дадут какую-то простую профессию, рабочую, чтобы я мог зарабатывать на жизнь руками, грубо говоря. В принципе, могу передумать и через десять лет, но без профессии меня из Церкви все равно не отпустят, а с профессией я могу и в светскую общину перейти, тогда срок испытания сократится. Я подумал: интересно! У меня никогда не было нормальной человеческой профессии. Но я еще сомневался. Тогда Туссен дал мне то средство, таблетку, но разломил ее пополам. Сказал: проверь. Этого хватит на месяц. Потом мы встретимся. Я попробовал. Через десять минут я понял, что один только вид выпивки мне отвратителен. Про наркоту даже не вспомнил. Я протрезвел, и мне это понравилось. Я пришел домой, лег спать и проснулся с удовольствием. Я весь кипел, мне хотелось работать. Я даже подумал — не наркота ли это. Особенная. Весь месяц я писал музыку и играл, получалось отлично. Не тянуло ни к чему, кроме еды, воды и женщин. И еще мне внезапно понравилось гулять пешком. В общем, через месяц я испугался, что сорвусь и это чудо кончится. Нет, я хотел излечиться навсегда. Подписал контракт. И поехал в лагерь.

Он замолчал, жадно глядя на бутылку. Я покачала пальцем: потом. Он засмеялся:

— Лагерь на Канузе. Там есть остров, вот он целиком отдан под лагерь. В лагере было все, как и обещали. И еще нас всех — там было человек пятьсот — учили новой вере. Она изумительная. Нет вообще никаких странных толкований, противоречий, все ясно. И действительно, я понял, как несправедливо, лживо устроен наш мир. Я захотел быть одним из тех, кто построит новый. Я отвык от дряни, поправился на пятнадцать килограммов, стал похож на мужчину. Мне не хватало только музыки. Светская музыка у нас была запрещена, а к церковной до окончания лагеря никого не подпускали. Профессию я выбрал строительную. И сейчас в какой-нибудь дальней колонии вполне могу сам возвести простой дом из подручных материалов. Я сдал экзамен, и меня перевели в другую общину. И там я впервые попал на их песнопения. Я музыкант. Я все понял сразу. Это настолько дьявольские мотивы… Господи, на что же я подписался… Но я не подал виду, и в тот вечер мне прислали женщину. Тогда я действительно испугался. Она была вся одета, кроме, пардон, ниже пояса да титек. На лице видны только глаза. Встала раком и застыла. Молча. Я расхотел. Тогда она сказала — единственные ее слова. «Если ты откажешься, меня убьют как непригодную». Сам не знаю, как я справился. Но через два месяца я улучил момент и сбежал. Это оказалось несложно.

— И где расположена эта община?

— Рис, второй радиус. Я вернулся на Большой Йорк. От моего энтузиазма не осталось и следа. Но я держался, не скатывался к дряни. И меня нашли. Они говорили вежливо. Сказали, что я нарушил контракт. Если хочу, чтобы меня оставили в покое, должен выплатить неустойку. Деньгами или услугой. Денег у меня не было. И мне поручили возить наркоту. Как нарочно, а? А может, именно нарочно. Это было хуже всего. Мой партнер был наркоман. Я смотрел на него и думал — неужели я был таким же? Потом у меня сдали нервы. Чтобы понять напарника, я принял… немного. Потом еще. Потом я понял, что он исходно тяжелый психопат. Но было поздно, я сам слетел с катушек. После удачной переправки мы с ним оттягивались. Мне даже нравилось, что он псих. Кончилось тем, что мы попробовали какую-то особенную дрянь. Когда я очнулся, лежа на газоне в парке, рядом со мной был труп. Его. И куча рассыпанной наркоты вокруг. Я подхватился и дал деру оттуда. Там не было камер поблизости, я сумел скрыться. Уехал к родителям, заперся дома. Просидел так полгода. Но меня нашли. Молодая, очень эффектная женщина. Я не знаю, как ее зовут. Но она другого круга. Я б сказал, птица высокого полета. Никогда ее не забуду, врезалась в память намертво. Высокая, с отличной осанкой. Волосы короткие, черные, до мочек ушей, лежат гладко. И белое платье с черным воротником, причем воротник такой… геометрический. Я не очень хорошо разбираюсь в живописи, но мне он напомнил картины абстракционистов. Причем никакой симметрии в этом воротнике не было. А платье — простое. Классическое. До колен. Туфли на плоской подошве. Строгая сумочка и перчатки. Но это я мельком разглядел, меня воротник поразил. Кажется, не было украшений. И она показала мне ролик. Там мы с моим напарником хохотали, он твердил, что ему любая доза нипочем, я его подначивал — а сколько на спор можешь принять. И он принимал. И снова принимал. Я вырубился, он посидел еще с выпученными глазами, у него пошла сначала пена изо рта, потом кровь, потом он пытался меня растолкать, а я пробормотал — отвали со своими шутками, псих ты чертов, ну какая может быть смерть… Потом он упал, и через десять минут я очнулся. Поглядел — и даже не притрагиваясь, убежал. А он был жив, оказывается. Агония началась только через полчаса после моего ухода. Если бы я вызвал врача, он выжил бы. Такой вот компромат на меня. И та женщина сказала, что ничуть не жалеет психов, и поделом моему напарнику, но я так и не расплатился с людьми. Так и быть, нужна другая услуга. Простая. Надо выманить в определенное место мою бывшую жену. Нет, место людное. «Черный монах», это в Ливингстоне. Никакого криминала. Будет лучше, если она придет навеселе и в прекрасном настроении. С ней хотят поговорить. Ну, я все понял.

— И все равно выполнил приказ?

— Я испытал облегчение. Я всегда уважал Нину. Подумал: если она тоже попалась, значит, не я один такой идиот. И на самом деле я хотел поговорить с ней. Она умная, у нее знакомства будь здоров…

— Это ты откуда узнал?

— Та женщина сказала. Я вообще не знал, чем Нина живет-дышит. Она мне рассказала. Что Нина заканчивает консерваторию, как всегда мечтала. Что усыновила ребенка. Что сходила замуж за федерала. Что у нее друзья есть… влиятельные. Я пожимал плечами, а когда женщина сказала, что речь о клане Маккинби, просто рассмеялся ей в лицо. Тогда она показала мне видео. Реальное. Камерные выступления Нины. Знаете, она как профессионал выросла относительно себя же молодой — не на голову, а на десять голов. Но там да, там среди гостей были Маккинби. И я видел, как она с ними общается. В общем, я решил, что мы с Ниной всех обдурим. Маккинби это сила, напрасно секта к ним подкатывает. Если поговорить с Маккинби по-умному, можно секту поставить в такое положение, что сама рада будет отстать. А там кто знает? Нина разошлась с мужем, может быть, нам попробовать еще раз? Я старался, чтобы у нее было хорошее настроение. И мы здорово развеселились. Приехали в это кафе. Я сразу узнал мужика, который шантажировал меня в первый раз и заставил возить наркотики. Той женщины не было. И был еще молодой парень, наглый, циничный. Он полез к Нине. А она этого не любит. Потом он стал ей говорить что-то. Нина резкая, она схватила бутылку — и по башке его. Ее попытались удержать, какое там. Она свалила стол, вцепилась этому парню в волосы, вся перемазалась в его крови… Я просто улучил момент и оттащил ее. На улицу, в машину, говорю — ты вся в крови, уходим, я все придумал, мы спасемся. Привез в отель. Она еще в машине начала стаскивать с себя одежду, швырять ее с негодованием. Испачкала салон и сама перемазалась уже окончательно. А потом еще и убежала. Я ее поймал, уговорил зайти в номер выпить, взял ее джинсы, джемпер, остальную мелочь до утра бросил. В номере она ударила меня по лицу, натянула джинсы и мою куртку и так ушла. Босиком. Я понял, что ничего уже не исправишь. Проследил только, на какое такси она села.

Я сбросила ему ролик с исповедью на подпись. Он завизировал и вернул мне оригинал. С надеждой уставился на бутылку.

— Размечтался. Теперь подробности. Контракт с сектантами, имена…

— …пароли, явки, — подхватил он.

На уточнение деталей у нас ушло полчаса. Я отдала ему бутылку, усмехнулась, глядя, как он присосался к ней.

— Чертовы вы пьяницы, — вздохнула я. — Ладно, протрезвеешь — звони мне. Попробую я уговорить хорошего психолога что-нибудь с тобой сделать.

— Да ну. Психолог мне не поможет. Вот где бы те таблетки достать…

— Это плацебо.

— Чего-о? А почему такой эффект?

— Потому что к тебе применили методику программирования сознания. И естественно, ты сам об этом никогда не вспомнишь. Провалы в памяти были? Хотя у тебя и так память дырявая, ты же вечно под мухой.

— Проклятье… у меня ведь было подозрение. Погодите, дайте я расскажу. Вы только это тоже запишите, ладно? Все время, когда я встречался с кем-то из Церкви, играла музыка. С чипа у них. Знакомые вроде композиции, только я смутно понимал — что-то тут нечисто. Потому что песня начинается, я ее узнаю, слышу фразу собеседника и вдруг раз — фраза его вроде продолжается, только композиция уже другая. Как будто одни обрывки записаны. Или фраза такая долгая была, что песня успела кончиться. И так по десять или больше раз подряд.

— Интересная деталь. Спасибо.

— А ваш психолог — он в курсе таких методик?

— Понятия не имею. Но если о них известно разведке, то почему не может быть известно крупному психологу?

— Не надейтесь. Это секретные сведения. Вы-то, может, и знаете, потому что разведка, может, у вас агентура там. А обычный психолог — вряд ли. Если он сам не оттуда.

Я улыбнулась:

— А ты все равно позвони мне. Поговорим о новом мировом порядке. Это тоже интересно.

Он проводил меня до двери и тщательно заперся изнутри.

Я спустилась вниз, чувствуя себя выжатым лимоном. Лимузин стоял у входа, поджидая меня. Я села в салон. В кондиционированном воздухе витал легкий аромат перегара. Леди Памела вынула из бара и протянула мне чашку с горячим чаем. Нина спала на заднем сиденье, закутавшись в плед по самую макушку.

— Я успокоила ее, — сказала леди Памела. — Но я думаю, что к врачу ее отвезти все-таки нужно. Она выпила очень много, это вредно, и ей надо получить хотя бы первичную помощь. Сейчас подходящее время, чтобы ее оказать, — она начала трезветь.

— Не возражаю.

— Надеюсь, ты провела время с толком. Тебя не было полтора часа.

— Да, но, к сожалению, не могу ничего рассказывать вам.

— Мне почти ничего и не нужно. Кроме одного: надеюсь, ее приключения были не такими ужасными?

— По последствиям? Нет, конечно. Никого она не убила. Обычная некрасивая драка.

— Вот и слава богу. Если хочешь отдохнуть, я не буду тебе мешать. Мне совершенно не скучно в одиночестве и в молчании.

Я больше всего на свете хотела отдохнуть. Но нельзя было терять время. Поэтому, пока мы ехали в клинику, пока леди Памела сдавала сонную Нину на лечение, всю дорогу до дома я составляла отчет для Августа. Отправила, решила подремать. И конечно, тут же пришел вызов.

— Делла, вам всем очень повезло, — сказал Август. — Ты знаешь, я не люблю, когда Нину одолевает кураж, но в этом случае он пришелся весьма кстати. Да, «Черный монах», который в Ливингстоне, — это не кафе, а клуб. Ночной. Ты собираешься туда наведаться?

— Надо бы.

— Я знаю это место. Это притон. Грустно признавать, что в тихом Эдинбурге есть притоны, но факт. С утра и до шести вечера он заперт. Я лучше прочих знаю твои профессиональные качества, но, Делла: лучше бы тебе не ходить туда одной.

— Соседи есть?

— Клуб в центре сквера. Сквер закрывается для прогулок в пять вечера.

— Как удобно.

— Потому там и притон, а не приличный респектабельный клуб.

— Спасибо.

— Держи меня в курсе.

Я отключилась, закинула голову на спинку сиденья, прикрыла глаза. Сквозь ресницы мне было видно, что леди Памела улыбается.

— Август?

— Да.

— Ты всегда говоришь с ним особенным тоном.

Вот черт.

— У вас очень трогательные отношения. Но ты, наверное, не хочешь об этом говорить.

— В общем, да, не хочу.

— Понимаю. Я тоже никогда не хотела говорить о своих отношениях со Скоттом. До того самого момента, когда он объяснился. И сразу предложил мне стать его женой. Конечно, я согласилась в ту же минуту, хотя это и неприлично — идти замуж, не подумав. Но мне ни к чему было думать. Мы были знакомы почти пятнадцать лет. И я с детства представляла своего будущего мужа именно таким. Правда, Скотт казался мне слишком величественным. Не для меня он, нет. Для равной ему принцессы. Но когда он выбрал меня, я не колебалась ни мгновения. После всего, что со мной произошло… А Скотт ведь был единственным, кто знал все. Я доверяла только ему. И человек, способный позвать меня замуж после всего, — это человек, который действительно любит меня, а не свою мечту с моим лицом.

Она замолчала, и я тоже. Через несколько минут я искоса поглядела на нее, и она ответила мне лукавым, понимающим взглядом.

— Леди Памела, кто бы мог подумать, что вы на самом деле такая.

— Да. Стоило тридцать лет притворяться инфантильной дурочкой, чтобы иметь удовольствие иногда преподносить сюрпризы. Хотя я не притворяюсь. Я такой и была… до шестнадцати лет.

Когда мы приехали в поместье, уже рассвело.

* * *

С утра сын порядком удивил меня. Я, немного взбодрившись холодным душем, зашла в детскую. Он обрадовался, в кои-то веки отказался есть у кормилицы и громогласно потребовал, чтобы кормила мама. Прижав к себе его теплое, живое, плотное тельце, я поймала себя на том, что засыпаю. Огги насупил бровки, глядя мне в лицо, а потом вдруг начал тереть глазки. Как будто спать хотел. Но без привычного плача.

— Он плохо спал, пока меня не было? — спросила я у Лейлы, его няни.

— Нет, госпожа. Очень крепко, разочек лишь проснулся, и то тихонько, так я его убаюкала сразу.

— Странно.

— Так ведь, госпожа, ваш сыночек-то.

— И что?

— Он растет, начинает вас понимать. Вы же засыпаете стоя. Вот он из любви к вам и показывает, что будет вести себя тихохонько.

— Н-да? — я с сомнением посмотрела на Огги. Огги ответил широкой, во всю круглую мордашку, беззубой улыбкой. — Ты правда решил дать маме отдохнуть? Своей мамочке, которую всю ночь черт знает где носило, когда ей следовало бы день и ночь быть с тобой? Ты еще меня жалеешь, да?

— Ох, госпожа, да что ж вы такое-то говорите все время, — обиделась Лейла. — Словно недовольны мною. Зачем же вам сидеть около малыша, а я на что?

— Но мама ему тоже нужна.

— Так он вас, госпожа, и любит как маму. Но уже и уважать учится.

Я отдала Огги Лейле. Легла на кровать в соседней комнате, с приоткрытой дверью, чтобы Огги меня видел. Закрыла глаза. Уже засыпая, услышала, что Лейла собирает Огги на прогулку и он молчит! Героический у меня сын. Лучше бы мать у него была героическая.

А когда проснулась, часы показывали уже одиннадцать часов утра. Я отдохнула, готова была хоть сейчас в бой. Огги крепко спал, впрочем, в это время суток он спал всегда, в любой обстановке. Я на цыпочках вышла из детской и в коридоре чуть не столкнулась с Йеном Йоханссоном.

Кажется, у меня хватило самообладания не смутиться, но мысленно я чертыхнулась: принесло ж тебя не вовремя! Я бы предпочла увидеть его завтра, когда Нина уже вернется от врача, чтобы он увидел ее в приличном состоянии. А то как я ему буду объяснять, что Нины нет дома, а ее сын — здесь?

— Привет, — сказал Йен. — Надеюсь, это не я тебя разбудил?

— Нет-нет. Что-то случилось?

— Ничего. Я Нину привез.

Та-ак.

— Она спит, и пока спит, я бы съездил кое-куда. Если ты не против потерпеть ее еще немного.

Я вздохнула:

— Чай будешь?

— И чай, и ланч буду.

Мы спустились в столовую. Санта уже накрывала стол.

— Мы с Ниной обо всем поговорили, — обронил Йен. — Я рад, если честно, что все прояснилось. Я подозревал, что происходит неладное, но не знал, как помочь. Она просто закрывалась от любых моих попыток.

— Представляю, каково тебе было все это выслушать.

— Да нет, — он поморщился, — чепуха. Правда чепуха. Мы договорились с ней, что сейчас она подберет няню для сына и вернется в клинику. Пройдет полный курс лечения. Врач сказал, что случай не такой уж запущенный, и при минимальных усилиях с ее стороны хватит трех месяцев. Разумеется, каждый день я буду привозить ей сына и, конечно, забирать домой на уик-энд. Мы справимся.

— Я рада, что ты так к этому относишься.

— Спасибо Скотту Маккинби-старшему.

— Вот как?

— Строго говоря, я уже почти докопался до истины. Я узнал, что в Эдинбурге ее бывший, разыскал. Кажется, я появился вовремя, потому что этот придурок явно решил покончить с собой путем алкогольного отравления. Когда я пришел, он принялся уже за третью бутылку. — Йен помолчал. — Его я тоже отправил в клинику. В другую, разумеется, мне меньше всего нужно, чтобы он встречался с Ниной. А пока я с ним возился, мне позвонил Скотт Маккинби и пригласил для задушевной беседы. Уже не помню, как я хотел поступить до разговора с ним. Он прав, — Йен с легкой грустью улыбнулся. — Ты не беспокойся.

— Я не беспокоюсь. Я рада за вас.

— В любом случае было бы нечестно с моей стороны взваливать все хлопоты на тебя. Нина — мой крест, и, не поверишь, я люблю этот крест.

Я вежливо хохотнула.

— Бедная девочка, — внезапно вздохнул Йен. — Это как же ей досталось… У меня теперь один выход: лечить ее. Иначе я скоро на стену полезу от жалости и собственного бессилия. — Помолчал, криво и вынужденно усмехнулся: — В конце концов, мне никто не обещал, что счастье выдадут бесплатно.

Мне нечего было ответить на это.

— Я хотел кое-что обсудить с тобой. Это касается Нины. Но… не только Нины. — Йен отодвинул тарелку. — Здесь, в Эдинбурге, работает один из лучших психологов мира. Работает он в одном из отделов Агентства, но… Словом, у нас считается, что никто, кроме него, не может разобраться в технологиях секты и в том, как реабилитировать пострадавшего. Он не берет частных пациентов. У него свои принципы, хотя я сказал бы, что это страхи. Боится, что родственники клиента могут впаять ему иск за использование методов лечения, которые не прошли испытания в клинической практике. Поэтому он работает только с арестованными. Причем даже из них выбирает тех, у кого нет семьи. Конечно, меня это насторожило. Но я говорил с пациентами. Они довольны. Поэтому, думаю, у психолога банальные страхи. Ничего, он тоже живой человек.

— И что ты хочешь обсудить?

— Мне сказали, ты с ним в хороших отношениях.

— Вот как? Вообще-то мы едва знакомы.

— А ему кажется, что у вас складывается дружба.

Я чуть приподняла брови, мол, учту.

— Попроси его поработать с Ниной.

— А что по этому поводу думает Нина?

— Ее угнетает все происходящее. Она чувствует себя не совсем здоровой. Она догадывается, что к ней применили какие-то запрещенные нейротехнологии. И просила найти специалиста, который умел бы работать с такими травмами. А нам всем тоже очень важно, чтобы она вспомнила все. Она видела очень много, это ценные сведения для следствия. Я знаю, она заключила договор с тобой. Если б она не догадалась, я бы предложил тебе сам. Мне так будет легче.

— На тебя тоже давят, чтобы ты не вмешивался? Мне в эдинбургском бюро уже жаловались.

— Нет. Просто я не хочу работать с Ниной именно как следователь. Лучше я буду беречь ее как жену. Кроме того, у тебя больше возможностей.

— Но значительно меньше сил и времени.

— А я тебе помогу, — пообещал Йен. — Хотя бы тем, что не позволю Нине отвлекать тебя от работы.

Поможет он, ага. Хотя, конечно, в отсутствие Августа мне пригодится любая помощь.

После ланча Йен уехал в город. Я внезапно осознала, что мне совершенно нечем убить время до вечера. То есть занятий было предостаточно: можно еще раз просмотреть собранные материалы, можно заказать подборку справочной литературы по современным методам нейропрограммирования — а то с тех пор, когда я в университете слушала краткий курс, много воды утекло… Но не хотелось. Вообще не хотелось думать.

На какой-то краткий миг я ощутила себя духовно нищим существом. У всех, буквально у всех людей в моем окружении были увлечения и хобби, не связанные с работой. Да, я выбрала такую профессию, которая занимала меня целиком, опять же, и кроме нее забот хватало… Но взять Нину Осси: профессия брала у нее еще больше сил, а хобби было. Даже у нее, недолеченной наркоманки, было приятное и невинное хобби. Август коллекционировал красные машинки, леди Памела увлекалась сочинением детективов, Дик Монро разводит розы, Мастер Вэнь постигает искусство каллиграфии… Мой брат Крис, едва вернулся к нормальной жизни, вспомнил о детском увлечении и в свободное время вырезает из дерева статуэтки. Моя лучшая подруга Мелви Сатис-Маккинби любит вышивать и уверяет, что это занятие сродни медитации.

И только мне заняться нечем.

Ладно, раз я такая обделенная, пойду гулять. Вроде бы это полезно.

Я успела одеться, когда пришла Санта и доложила, что приехал старичок-ветеринар и привез собачонок, про которых я почти и забыла. Я чуть не рассмеялась: вот вам и хобби. Повсюду собираю собак. Правда, это скорее хобби драгоценного Мироздания, которое подбрасывает мне ненужных животных, и удовольствия оно не доставляет ни капельки, одни лишь проблемы, но — сойдет на крайняк.

Ветеринар, все такой же уставший, но довольный, ждал на псарне. У его ног сидели собачки в лечебных комбинезончиках. Я поздоровалась — песики дружно побежали ко мне, виляя поджатыми хвостами, заложив уши за голову, упали передо мной на спину, подставляя пузо, а когда я наклонилась — полезли вылизывать лицо.

— Узнали вас, — сказал ветеринар. — Запомнили, что вы им жизнь спасли.

— Доктор, жизнь им спасли вы, а я — всего лишь дала шанс.

— Ну, ну, леди Берг, если бы вы не дали шанс, то и я ничего не смог бы сделать.

Василиса в вольере давно уже сделала стойку и глаз с новичков не сводила. Я выпустила ее. Собачонки просто размазались по земле, когда Василиса подбежала к ним и принялась обнюхивать. Кажется, выражения покорности ее удовлетворили, потому что она отошла и подставила ветеринару бок для почесушек.

— Ну вот, — доктор развел руками. — Все рекомендации я переслал вашей секретарше. Ничего особенного — диета, ограничение нагрузок… Диетический корм я привез, вот, — он показал на механическую тележку с мешком, — этого хватит на весь курс. Потом можно кормить обычной пищей. У первого хозяина они питались кашей с мясом.

— Вы обещали связаться с кинологом, — напомнила я.

— Да-да. Я говорил с ним, он согласился. Его код я тоже сообщил вашей секретарше. Ну и я, конечно, буду навещать, нужно сделать еще две перевязки…

Собачки вдруг вскочили и, залившись лаем, помчались к садовой дорожке. Метров через пятнадцать встали, но не заткнулись. Через полминуты на дорожке показался Кер. Василиса лениво подошла к скандалисткам, посмотрела на Кера, посмотрела на них — и ушла. Собачки тут же замолчали и с виноватым видом прибежали ко мне, преданно глядя в лицо.

— Вы говорили, что у них пройдет агрессивность.

— Это не агрессия, — ветеринар позволил себе улыбку. — Если хотите, это служебное рвение. Понимаете ли, их приняли в новый дом, в новую стаю. Они должны показать, что могут быть полезны. Поэтому они взялись за самую непрестижную «работу», если можно так выразиться — поднимать шум, если к стае приближается неизвестный. Шумом они привлекают старших по рангу особей, которые и квалифицируют явление как опасное или безобидное.

— Вряд ли здесь кому понравится такое рвение.

— Оно пройдет, если его не поощрять. Это ведь не щенки, а взрослые и очень умные собаки. Они следят за вашей реакцией и подмечают, что вы одобряете, а что — нет.

Мы проговорили еще около получаса. Собачки освоились, предложили Василисе поиграть, она приглашение не приняла, но к новеньким отнеслась благосклонно. Позволила им пометить территорию, потом без команды отогнала в вольер. Видать, решила, что подопечные уже нагулялись, пора домой.

Я проводила ветеринара и вернулась к себе. Позвонила Вере Харрис, обрисовала намеченную авантюру, договорилась встретиться в городе. У меня оставалось еще несколько часов полностью свободного времени. Гулять расхотелось, и я снова не знала, чем мне заняться.

А потом меня осенило, я моментально собралась, велела Керу подать машину и понеслась в Эдинбург, попутно выясняя у Йена Йоханссона, в какой клинике находится Арье Фридман.

* * *

За те сорок минут, которые заняла дорога, я успела сделать довольно много.

Для начала мне пришло в голову, что идея Йена поручить Нину заботам мистера Хикати не так уж плоха. И почему, собственно говоря, только ее одну?

Уважаемого Лоренса Хикати против ожидания уговаривать не пришлось.

— Делла, — сказал он, — да я с радостью помогу всем пострадавшим. Но поймите меня: лечение требует, чтобы пациент хотя бы в фазе интенсивной терапии находился в закрытой клинике. И его общение с кем бы то ни было, включая друзей, родственников, адвокатов и следователей, исключается. Общение разрешено только с врачами и персоналом клиники, даже с другими пациентами нельзя. Только при таких условиях я могу гарантировать какой-либо прогресс. Прогресс, а не полное исцеление. Для полного исцеления необходим минимум год упорной работы. Да, условия содержания уже будут помягче, хотя следует оберегать нервную систему от повышенных нагрузок. Если ваши знакомые согласны на мои условия — разумеется, я к их услугам. Мне, видите ли, это тоже полезно, ведь чем больше пациентов пройдет через мои руки, тем лучше я буду знать, как им помочь.

— Хорошо, я передам.

— И вот еще, — Хикати смутился. — Я не так богат…

— Разумеется, никто не говорит о бесплатной помощи.

— Да не в этом дело. У меня нет средств построить клинику, которая отвечала бы всем моим требованиям. Ездить куда-либо я тоже не стану. Мне для работы выделили малый корпус тюремного госпиталя. В Хермистоне. Там я и принимаю своих пациентов. Не знаю, что скажут ваши знакомые, если им придется отправить родственника фактически в тюрьму. Хотя тюрьма это просто территориально, ну и охрана, да… А внутри корпуса очень уютно и комфортно!

Я позвонила Йену и предложила ему самому объяснить Нине, почему тюремный госпиталь это даже хорошо. А потом набрала код Дика Монро.

Дик оправдал мои ожидания.

— Тюряга? То, что надо. Дай мне контакт этого чудодея.

Я сбросила.

— Я кое-что узнал. Тебе пригодится. Моя новая секретарша, местная, рассказала. В Эдинбурге есть сеть мелких клубов — там оздоровление, йога, все в этом духе. По вторникам и пятницам в клубах читают лекции. И последний месяц лекторов приглашают разных, но из одной организации. Эти лекторы рассказывают о религии. Новое прочтение Библии. И заодно — о новом мировом порядке, который возникнет, если принять это их прочтение как истинное.

Та-ак, подумала я.

— Аудитории эти лекции здорово по душе, — продолжал Дик. — Я не поленился узнать, что за организация. Называется «Общество раскрытия духовного потенциала». Не религиозная организация. Не ведет коммерческую деятельность. Существует на пожертвования и членские взносы. У них главная квартира в Мюнхене и больше сотни отделений по городам Земли. Есть и филиалы в колониях. Все законно, я уже проверил. Больше пяти миллионов членов. Тебе интересно?

Пять миллионов человек, мысленно ахнула я. Как же мы поздно спохватились…

— Да, Дик.

— Я пришлю курьера. Привезет тебе все, что я нашел, ну и пакет рекламной продукции этого общества.

— Хорошо. Если меня не будет дома, пусть отдаст моей экономке.

За окном уже мелькали симпатичные домики Броксберна. Где-то здесь должна быть клиника с дурацким названием «Мэри и чертополох». Не знаю, что могут лечить в клинике, которая называется как кабак, но именно сюда Йен отправил незадачливого Арье Фридмана. Этот парень был слабым местом в моей схеме: у него могло банально не оказаться денег на лечение у Хикати. А платить за него из своего кармана, пусть это и несерьезные расходы для княгини Сонно, я не собиралась. С другой стороны, ведь на местную страховку у него средства нашлись? И на номер в не самом дешевом отеле?

Я рассеянно скользила взглядом по мокрым от неизбежного дождя стенам домов, узкой полосе брусчатки, отделявшей проезжую часть от тротуара, пустым столикам и креслицам под цыгански яркими навесами кафе. Поймав себя на мысли, что невольно ищу следы того страшного, скомканного и мертвого Эдинбурга, увиденного недавно, выдавила горький смешок и заставила себя переключиться.

Слева от дороги тянулась плотная тисовая изгородь. Ухоженная, подстриженная, без единого просвета. А за ней виднелся густой еловый парк. Я подумала, что напрасно владельцы посадили деревья так плотно, сомкнутые кроны совершенно не пропускают солнечные лучи. В Шотландии солнце и так не частый гость, зачем от него дополнительно прятаться? Определенно прогулка по такому парку доставит мало удовольствия.

В изгороди показался разрыв. Неширокий въезд, с двух сторон ограниченный статуями единорогов, вставших на дыбы. Боже, какая пошлость… Я понимаю, что владелец хотел замаскировать камеры на въезде, но зачем для этого использовать китчевые поделки из крашеного пластика?

Птицы, однако, мое мнение не разделяли, если верить белесым потекам на постаментах и отмытым до полного исчезновения краски головам единорогов. На обоих постаментах висели одинаковые латунные таблички с названием клиники. Правую явно чистили реже, она помутнела, зато левая сверкала самоварным золотом так, что ее было видно аж с перекрестка.

Кер сбавил ход, свернул, проехал мимо единорогов. Вглубь парка вела узкая, двум машинам не разъехаться, и темная аллея. Я несколько опешила, но промолчала. В конце концов, ели — это надежная защита от городского шума и пыли. А ближе к больничному зданию, наверное, разбит садик посимпатичнее. Шотландцы любят и умеют устраивать сады на каждом клочке земли.

Еловые посадки выглядели старыми, и я быстро поняла, что когда-то этот парк был участком промышленного леса, по какой-то причине не вырубленного вовремя. Нет кустарника и даже травы, только сплошной слой опавшей хвои да кое-где папоротники. И погулять здесь не получится, даже если терпеть не можешь солнце: все время надо уворачиваться от облысевших и давно отмерших нижних веток. Удивительно. Почему парк такой неухоженный?

Хвойная подстилка внезапно сменилась яркой зеленью газона. Бывшего газона. Я поняла, что сад здесь и вправду был. Недавно еще. Но его вырубили, а освободившееся пространство засадили еловым крупномером. Не молодыми елочками, а взрослыми деревьями лет по двадцать. Чудовищно дорогое удовольствие, а главное — бессмысленное.

Кер заехал на гостевую парковку, заглушил двигатель. Надеюсь, мы ничего не перепутали, и это гостевая парковка, а не площадка для упражнений, например. Потому что мы тут были единственными гостями. Неужели никто больше не пожелал навестить болеющего родственника или друга? Странно. Хотя разметка на асфальте вполне парковочная, вряд ли это ошибка.

Я некоторое время еще озиралась. Сквозь густую завесу еловых лап виднелись здания. Совсем близкие. Похоже, деревья посадили вплотную к стенам. Почему-то никто не подумал, что они будут заслонять дневной свет, и в помещениях придется круглосуточно пользоваться лампами. Зачем?! Это ведь клиника, и недостаток света провоцирует депрессию… Или в том и дело? Нужно, чтобы депрессия не излечивалась?

Я вышла. Воздух свежий, ничего не скажешь, приятный. Раскрыла зонт, казавшийся здесь кричаще-безвкусным, и пошла к зданию.

В холле было безлюдно. Я слегка растерялась и подумала: зачем Йен отправил Фридмана в это странное место? Немедленно отписала Йену, поделившись впечатлениями. Йен ответил, что он, собственно, никуда Фридмана сам не возил и даже клинику ему не выбирал. Фридман купил местную страховку в отеле, причем купил с большой скидкой, и там в качестве рекомендованной клиники для лечения алкогольной интоксикации значилась эта. А роль Йена свелась к тому, что он отобрал у страдальца очередную бутылку и заставил его вызвать врача. Ну и дождался прибытия бригады медиков, которым сдал Фридмана с рук на руки. Фридман на тот момент уже лыка не вязал и засыпал сидя.

Я стояла в холле и чувствовала себя идиоткой. Прошло несколько минут, но никто не заинтересовался моей персоной. Две двери — входная и боковая, обе непрозрачные, стойка ресепшена пустая, как в день сотворения мира, окна, затененные лапами молодых елей. И все. Я толкнула боковую дверь — она была заперта. Словно я ошиблась адресом, зашла ненароком в служебное помещение, куда персонал заглядывает раз в год. Скользнув взглядом по потолку, углам и всем местам, где обычно устанавливают камеры, я не обнаружила ничего. Совсем ничего. Ни камер, ни даже меток. Чисто и пусто.

Пожалуй, если бы не чистота, я бы ушла и поискала другой вход. Но в этой пародии на приемный покой не было еще и пыли.

Мне пришлось ждать еще две минуты, прежде чем едва слышно щелкнул замок и открылась боковая дверь. Навстречу выплыла девушка, от имиджа которой меня отчетливо затошнило. Гладко убранные в пучок на затылке волосы, открытый лоб, миловидное лицо без макияжа и выражения, униформа, сидевшая по фигуре, и — фантастическая грация. Девушка не шла, а именно плыла. Черт, надо узнать, что это за йога, которая у них в секте обязательна, я тоже хочу такую походку.

Разумеется, едва увидев девушку, я переключила чип на запись.

Девушка поздоровалась, но не назвалась. Бейдж и метки на униформе отсутствовали. Тем не менее я представилась. На ее личике не дрогнул ни один мускул.

— Я хотела бы повидать Арье Фридмана. Утром он поступил сюда по страховке…

— Посещения запрещены.

Она перебила меня мелодичным голосом, но грубо. Я несколько секунд смотрела ей в глаза. Девушка не моргала, губы застыли в вежливой полуулыбке.

— Почему?

— Это психиатрическая клиника для социально опасных пациентов.

— Частная? — подчеркнуто иронично осведомилась я.

— Да.

— И входящая в список рекомендованных для страховых компаний? Единственная, которая предоставляет страховые услуги в случае алкогольной интоксикации?

— Алкогольная зависимость — общественное зло.

— Пьют и даже допиваются до серьезных отравлений отнюдь не только зависимые.

Девушка молчала и смотрела мне в лицо.

— Сообщите Арье Фридману, что я хочу его видеть.

— У нас запрещены посещения.

— То есть вы отказываетесь сообщить пациенту, что к нему пришли?

— Да.

— Вы за него решаете, кого ему видеть, кого нет?

— Да.

— Вы ограничиваете его свободу. Он не арестован, а болен. И вы — частное заведение, у вас не может быть лицензии на ограничение свободы разумного существа.

— У нас запрещены посещения.

— Хорошо. Тогда я вызываю полицию и говорю, что вы удерживаете человека силой.

— Вы об этом пожалеете.

— Вы еще и угрожаете мне?

— Да, — ее улыбка стала шире. — Угрожаю.

За ее спиной, в широком коридоре, открывающемся за дверью, послышались быстрые шаги. Несколько мгновений, и к нам присоединилась высокая и статная женщина, столь же грациозная, но притом живая. Девушка сделала шаг, перетекла в сторону, не спуская с меня глаз. Женщина протянула мне левую руку:

— Здравствуйте, леди Берг. Я Бретта Нильс, психиатр.

Я с сомнением посмотрела на ее ладонь.

— Прошу прощения, доктор Нильс. Я уже имела сомнительное счастье пообщаться с вашими коллегами по Ордену Евы.

Та на секунду заколебалась, потом поняла. Виновато улыбнувшись, она показала мне растопыренную пятерню:

— Вы это имели в виду, леди Берг? Не беспокойтесь, я не ношу при себе ничего такого… Я просто врач и делаю свое дело. — Она скосила глаза и чуть слышно прошипела девушке: — Пошла вон.

Девушка исчезла. Буквально испарилась. Только что была тут — и ее уже нет. И даже вихрей потревоженного воздуха за собой не оставила. Определенно мне нравится их йога.

Последнюю фразу я произнесла вслух.

— Да, прекрасная гимнастика, — доктор Нильс улыбнулась. — Извините, пожалуйста, за этот инцидент. Это новенькая. В сущности, она не медик. Она охранник. Если вы хотите пожаловаться — конечно. Ее тут же уволят. У нас с этим чрезвычайно строго.

— Как и с посещениями?

— О, посещения у нас и в самом деле ограничены. Как и в любой другой психиатрической клинике. Но вы всегда можете побеседовать с лечащим врачом. И если он сочтет, что визит не ухудшит состояния пациента… Пожалуйста, у нас есть отлично оборудованный зал для посещений, есть кафе, бесплатное, в котором предлагают исключительно здоровые блюда в соответствии с диетическими рекомендациями, есть сад для прогулок на свежем воздухе…

— Этот? — я кивнула в сторону окна. — Вот эту непролазную чащу с полным отсутствием солнечных лучей вы полагаете садом для прогулок?

— О нет! — доктор Нильс засмеялась. — По фасаду у нас расположены помещения, где нужно приглушенное естественное освещение, такое, какое может дать еловая тень. Но это лишь по фасаду. А прогулочный дворик у нас обустроен не хуже небольшого ботанического сада. Вы хотите узнать что-то о пациенте?

— Арье Фридман.

— Арье Фридман, — повторила она, покивала. — Да, он поступил к нам сегодня утром. А вы им интересуетесь…

— Как майор специальной разведки, — я сбросила ей на чип свою визитку.

— О, — она переменилась в лице. — Понимаю. Желаете побеседовать здесь или в моем кабинете? Здесь я могу дать сведения по памяти, а там у меня есть самые последние данные.

Я кивнула, принимая ее приглашение. Посторонившись, она пропустила меня вперед, потом пошла рядом.

— Мне так неудобно за этот инцидент, — заговорила она. — Поверьте, мы вовсе не звери…

Проходя через большой холл, я заметила еще двух девушек. Таких же сектанток.

— Здесь весь персонал — из Ордена Евы?

— Почти, — подтвердила доктор Нильс. — Несколько сотрудников — вполне светские лица. Они работают по контракту.

— А остальные?

— Остальные по долгу. В сущности, в этом нет ничего удивительного. Я знаю, леди Берг, как серьезно читают курс истории в военных университетах, поэтому мои слова не будут для вас открытием Америки. Первые госпитали были организованы монахами. И до двадцатого века в качестве персонала в госпиталях трудились монахи и монашки. Разумеется, врачи были частными лицами… Но это связано скорей с особенностями богословского образования, которое противоречило естественно-научному. Мы отказались от этих ограничений. Наша доктрина выстроена так, что учитывает потребность человека в знаниях о том, как устроен этот мир. Разумеется, мы принимаем с благодарностью все, что дает наука — ведь она объясняет нам замысел Господень, учит пользоваться Его дарами с благоговением…

— И строго по инструкции, — добавила я.

Доктор Нильс беззаботно рассмеялась:

— Именно так, леди Берг! Вы очень точно высказались. В сущности, вы правы: современная наука составляет для нас инструкции по пользованию миром. Прекрасным миром. Да. В этом смысле, да и организационно, мы очень близки с другим орденом — с иезуитами. Разумеется, изучением мира занимались и доминиканцы, францисканцы, но иезуиты, на мой взгляд, внесли наибольший вклад в прогресс.

— И приобрели чудовищную репутацию.

— Это было неизбежно. Иезуитов погубила приверженность католическим догматам. Но куда больше им навредила верность Папе Римскому. Если б они служили не Ватикану, а Господу, я уж молчу про человечество, прогресс и прочие для них отвлеченные понятия, — пользы было бы куда больше. Вы согласны?

Я пропустила мимо ушей ее вопрос. Примитивная манипуляция в духе уже помянутых иезуитов.

— Мы служим человечеству. Именно так — служим, а не обслуживаем интересы какой-то модной клики, будь то политики или церковные иерархи. Это все суета сует, как писал Екклезиаст.

— Вербуете исподтишка?

— Это было бы слишком самонадеянно с моей стороны, не так ли? — с улыбкой ответила доктор Нильс. — Леди Берг, я представляю себе, что такое «специальная разведка». Нет, я не вербую. С такими, как вы, работают мастера высочайшей квалификации. Те, кого готовит лично Леони Хоффманн. Думаю, вам известно это имя. А я лишь недавно занялась изучением собственно богословской стороны вопроса и в некотором смысле делюсь восторгом. С тем, кто за счет полученного образования способен понять, о чем я вообще говорю.

— Надо понимать так, что в этой клинике у вас собеседников мало?

Доктор Нильс отвела взгляд, а я поняла: здесь не то что поболтать не с кем — здесь приходится следить за каждым словом. И общение ритуализовано до крайности, куда там католическим орденам строгого режима.

— Что вам лично дала секта?

Она чуть нахмурилась:

— Леди Берг, могу я попросить вас об одолжении? Пожалуйста, не называйте при мне Церковь — сектой. В конце концов, у нас есть официальная регистрация, и пусть мы из всех Людей Книги самые необычные, пусть мы выбрали свой путь, мы все же не секта.

— Прошу прощения, я была бестактна.

— Благодарю вас. Что мне дала Церковь… Нет, не смысл жизни. Смысл моей жизни определил Господь, а Церковь лишь помогла встать на путь. Образование, леди Берг. Превосходное, качественное образование, которое я продолжаю каждый день, вот уже пятнадцать лет после университета. Я получила возможность заниматься тем, о чем мечтала всегда, — спасать людей.

— И попутно объяснять им преимущества членства в Ордене?

— Леди Берг, — доктор Нильс покачала красивой головой. — Разве эти люди нужны обществу? Эти наркоманы, алкоголики, психопаты, зависимые, преступники и прочие отщепенцы? Нельзя увлечь того, кто уже нашел себя в этой жизни. Мы привлекаем тех, кому нет места под солнцем. Тех, кого общество отторгло и забыло. Вы даже представить себе не можете, сколько в нашем обществе, нацеленном на успех, лишних людей. Наше общество молится Маммоне и Успеху, это их идолы и кумиры, а те, к кому идолы немилостивы — ложатся жертвами на их алтари. Мы ведь никого не воруем, не похищаем. Мы берем тех, от кого вы отреклись. Разве плохо, что мы даем этим несчастным второй шанс?

— С вами было так же?

— Почти. Я была толстым, неуклюжим ребенком в сиротском приюте, страдающим от аллергии и несварения желудка, с отвратительным характером и без малейшей надежды чего-то добиться в жизни.

— Вы уже тогда мечтали спасать людей?

— Возможно, — она рассмеялась.

— Думаю, вы сумели бы стать тем, кем стали, в любой любящей семье.

— Не исключено. Но на меня любящих семей не хватило.

Я сделала еще несколько шагов. Мы оказались в следующем холле, одна стена которого была прозрачной и открывалась в тренажерный зал. Там как раз шли занятия. Занятия той самой йогой, которая меня интересовала. Я невольно остановилась, подозревая, что путь в кабинет доктора Нильса был значительно короче, и мне нарочно устроили мини-экскурсию по клинике. Что ж, если нарочно, почему бы не посмотреть?

Я абсолютно точно не сталкивалась раньше с этой системой упражнений.

— Вам нравится?

Я промолчала. Но чтобы избежать неловкости, сказала:

— Доктор Нильс, я слыхала, члены вашего Ордена располагают неким загадочным препаратом для лечения химической зависимости. Я поначалу решила, что это плацебо, чья основная задача — отвлечь внимание пациента от техник нейропрограммирования.

— Не совсем так, — легко ответила моя собеседница. — Этот препарат… мы называем его просто «Таблетка», поскольку ни у кого из создателей не хватило воображения на нормальное название, — он не плацебо. Я как врач не могу исключить, что имело место… некоторое воровство идей, а может быть, даже и больше, чем идей… Но в любом случае его дорабатывали наши фармацевты. Эта работа была сложной и длительной, около десяти лет. В сущности, препарат весьма эффективен как поддерживающее средство при лечении многих заболеваний. Как основное или единственное, он, увы, действует весьма недолго — от трех до шести месяцев. В сочетании с нейропсихическими методами очень хорош, но мы используем его не только для лечения химических зависимостей. В принципе, подобные ему препараты известны на рынке. Но у них очень короткий период полувыведения. Мы добились, чтобы этот период достигал двух месяцев.

Я не подталкивала доктора Нильс. Зачем? Она и без понуканий замечательно выложит мне всю рекламную информацию.

— «Таблетка» избирательно угнетает выработку кортизола — основного фактора, провоцирующего депрессию.

— Я о чем-то таком и подумала. Вы ведь знаете, что это опасно?

— Только при взрывном воздействии.

— Не говорите чепухи.

— Леди Берг…

— Хорошо, — перебила я. — Вы дадите мне образец для химического анализа?

Я повернулась к ней лицом. Она отступила на шаг, погрустнела:

— Мне очень жаль, но это коммерческая тайна.

— Я так и думала.

Повисло неловкое молчание.

— Но я могу дать вам нечто другое, — неуверенно сказала доктор Нильс. — Полный курс видеоуроков нашей гимнастики. Я вижу, она вам понравилась.

— И она, конечно, не коммерческая тайна.

— Не совсем. Но… Понимаете, мы ведь хотим построить новый мир и боремся за оздоровление человечества. Эта гимнастика пробуждает скрытые ресурсы организма, помогает ему жить в полную силу. Вы удивитесь, когда почувствуете, что даже сильный стресс больше не имеет над вами власти. Но я должна предупредить: видимый результат вы получите нескоро. Может быть, через год.

Я кивнула, соглашаясь. И тут же сказала:

— Вернемся к Арье Фридману? Пока я не решила, что вы нарочно отвлекаете мое внимание?

— О, конечно. Прошу. Мой кабинет буквально в десяти шагах. — Она повела рукой, показывая направление. — Что касается Фридмана, то спешить некуда. Поверьте психиатру, леди Берг. Он поступил в крайне тяжелом состоянии. Мне даже показалось, что это попытка суицида.

Кабинет и правда был рядом. Доктор Нильс пропустила меня в небольшую, чрезвычайно уютную комнату, плотно закрыла дверь. Я оглянулась: живые цветы на окнах и стеллажах, детские рисунки на стенах, тонкий, но прочный шерстяной ковер на полу — и как бы не ручной работы.

— Вы словно живете здесь.

— Как и многие работающие прихожане Церкви, я получила жилье неподалеку. Собственно, это соседняя комнатка. Там я только сплю.

— А кто автор этих рисунков?

— Племянники.

— Вы же из сиротского приюта, я не ослышалась?

— Да, — она смущенно улыбнулась. — Биологически она моя подруга. Но нас связывает такая духовная близость, что я чувствую — мы сестры.

— Она тоже в Ордене?

— Нет, она из сочувствующих. Ей повезло больше, чем мне. Ее довольно рано удочерили, в колледже она вышла замуж… Она живет в Ливерпуле, и мы раз в неделю встречаемся.

— Как ее зовут?

— Хотите проверить?

— Конечно.

— Эмили Томас. По мужу — миссис Конелли. Итак, Арье Фридман? — Она уселась за стол, открыла виртуальный монитор. — Поступил в шесть тридцать, в критическом состоянии… собственно, он выпил смертельную дозу… — Она спокойно перечислила все проделанные процедуры, не отрывая взгляда от монитора. — Сейчас он спит. Полагаю, не проснется еще сутки. Если вы проведаете его завтра в это же время, я с удовольствием провожу вас в палату.

Я помолчала.

— Доктор Нильс, откройте секрет: кому пришло в голову наградить клинику кабацким названием? Или это тонкий намек на то, какой контингент здесь лечится?

К моему удивлению, она нисколько не обиделась.

— Ну что вы, леди Берг. На месте клиники когда-то был ресторан с таким названием. Ресторан самого низкого пошиба. Потом его владелец разорился и по стечению обстоятельств встретился с женщиной нашей веры. Он обратился, изменил свою жизнь. Снова разбогател, да так, что сумел выкупить всю землю вокруг своего ресторана. Ему было очень неприятно считать себя тем, кто торгует пороком, поэтому он снес то здание и построил на его месте клинику. Именно такую, где другим людям помогают излечиться от пагубных страстей. А название осталось прежним, как напоминание о его прежних грехах, как лекарство от зазнайства, если хотите.

— Оригинальный подход. Впрочем, у неофитов бывают заскоки и похуже.

Доктор Нильс вздохнула, но на этот раз обошлась без упреков в бестактности. Ну и ладно, не очень-то и хотелось, я тебя потом спровоцирую на эмоциональный выплеск.

— Вы, кажется, предлагали мне видеокурс по обучению вашей гимнастике.

— О, конечно! — доктор Нильс расцвела. Вскочила, распахнула сейф. Я краем глаза увидела стройные ряды коробочек с подарочными бантиками. На верхней полке бантики белые, на нижней — изумрудные. Доктор Нильс протянула руку к верхней и замерла. Потом нерешительно обернулась ко мне: — Леди Берг… У меня бывает свободное время. И поскольку я уделяю очень большое внимание физиотерапии и лечебной гимнастике… словом, я немного доработала курс. Я сама занималась по стандартной системе с восьми лет. И в моем курсе стандартная система есть, полностью, без купюр. Но я дополнила ее некоторыми важными, на мой взгляд, упражнениями. Возможно, мужчинам они будут не так нужны, как женщинам, хотя я бы поспорила…

— Разумеется, доктор Нильс, я предпочла бы ваш вариант.

Она просияла. Выхватила коробочку с изумрудным бантиком, тут же развязала ленту, показала содержимое:

— Я знаю, леди Берг, ваша профессия требует некоторой параноидальности. Вот, поглядите, — здесь нет ничего, кроме карточек. Все пронумеровано, все уроки я снабдила своими комментариями и важными пояснениями. Вам не составит труда разобраться самой, без тренера, раз уж вы относитесь к Ордену с таким предубеждением. Впрочем, я уверена, когда вы ознакомитесь с курсом, то поймете: мы действительно приносим пользу. Если бы этот курс применялся в школах в качестве обязательного, мы получили бы чрезвычайно крепкое поколение. И… Впрочем, я еще не закончила это исследование, мне необходимо еще пять лет для достоверного результата, но я уверена, что практика подтвердит мою гипотезу. Занятия спортом по этому курсу прибавляют женщине еще примерно пять лет фертильности. Любой женщине. Я… Понимаете, это очень важно. Я подразумеваю, что в период нормальной фертильности женщина может произвести на свет здоровое дитя, возрастные мутации еще не скажутся…

Я следила за ней с улыбкой. Она разгорячилась, оживленно жестикулировала, и можно было поклясться: она абсолютно искренне делится со мной тем, что ей дорого.

В этот момент меня и кольнуло в сердце.

Я встала, прошла по комнате. Доктор Нильс, замолкнув на полуслове, словно подавившись фразой, обеспокоенно следила за мной. А я искала камеры. Ага, вон они. Две штуки. Одна явная, другая основательно спрятанная. Подойдя к явной, я вынула из сумочки небольшой складной нож.

Доктор Нильс вздрогнула всем телом, когда я аккуратно срезала объектив камеры.

— Зачем?

— Я хочу поговорить с вами о Фридмане. И так, чтобы ваши кураторы узнали об этом от вас, а не из записи, — простодушно объяснила я, спиной пятясь ко второй камере.

Благо вмонтировали ее как раз на высоте моих плеч.

Я прислонилась к объективу лопаткой. Доктор Нильс посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, я кивнула ей.

— Итак, что вы можете сказать о Фридмане? Что он рассказывал здесь, почему он так напился?

— Но… — доктор Нильс прокашлялась и заговорила громче: — Что вы, леди Берг, его доставили в бессознательном состоянии, какие разговоры, о чем вы…

Я смотрела ей в глаза. Она поняла. Опустила руку, коснулась ручки выдвижного ящика своего стола. Я стала тереться о стену, словно корова о ствол дерева.

— Извините, легкая аллергия, после родов вылезла…

— Да, я понимаю, я же врач… Леди Берг, а вы уверены, что не нуждаетесь в помощи специалиста?

— Если я обращусь к психиатру, меня забракует медкомиссия. А я не хочу терять все, что накопила за годы карьеры.

— Но мы можем помочь вам и в этом… — Ящичек выдвинулся. Точеная рука нырнула в него, тут же ящичек закрылся. Тонкие, изящные пальцы на миг зависли над коробочкой с моей будущей грациозностью, потом уронили внутрь несколько упаковок с крупными таблетками. Доктор Нильс побледнела и быстро упаковала коробочку, завязав ленты в красивый бант. — Леди Берг, мы уважаем чужое право на анонимность. Мы работаем с людьми, для которых реноме — чрезвычайно важно… Никто лучше нас не знает, как злобно и ограниченно современное общество. Поверьте, мы и вправду поможем вам. Просто так. Никто не попросит от вас никакой услуги… вы понимаете.

— Я подумаю. — Я отошла от стены. — Верите ли, доктор Нильс, вы вызываете безотчетное доверие, и я… Словом, я сама не знаю, что толкнуло меня признаться в такой постыдной болезни…

— Аллергия — это не постыдно! — с жаром возразила она. — Это, если хотите, слезы нашего тела, его крик отчаяния, последний способ привлечь внимание! Когда вы не слышите его… Мы научим вас слышать свое тело. Поверьте, оно заслуживает не меньше внимания, чем ваши суетные ежедневные дела, когда вы удовлетворяете чужие потребности, лишь бы не быть исключенной из общества…

— И тем не менее, — перебила я уже совсем другим тоном, — мне хотелось бы увидеть Фридмана. Сейчас.

Она застыла, чуть приоткрыв рот. Тут же справилась с растерянностью, встала, протянула мне коробочку:

— Хорошо. Пойдемте. Но я не разрешаю вам шуметь в палате и будить пациента.

— Разумеется. Я хочу просто увидеть его.

— Ума не приложу, зачем бы вам это занадобилось, но — воля ваша.

Пока она запирала дверь, я успела послать короткое сообщение Йену и даже получить ответ. Ответ меня порадовал: «Я уже на парковке».

— Да, доктор Нильс… — позвала я тем специфически-незначительным тоном, который у дилетантов всегда возвещает «смертельный» удар в интриге, — отправьте, пожалуйста, кого-нибудь неглупого в холл. Прибыл агент федеральной безопасности Йен Йоханссон. Его необходимо проводить в палату к Фридману. Иначе… — я нашла краем глаза ближайшую камеру и добавила высокомерной иронии в интонации, — вы все пожалеете, что задержали его.

Доктор Нильс даже шарахнулась от меня. Посмотрела со страхом и ненавистью, отдала соответствующее распоряжение.

Палата Фридмана выглядела заурядно, а вот он сам мне не понравился. Сомневаюсь я, что опытный алкоголик в его возрасте может выглядеть так худо. Притом что, судя по отчету доктора Нильс, у него не было ни панкреонекроза, ни даже завалящего желудочного кровотечения.

Передо мной на койке лежал труп. То есть он был еще жив, но я ни капельки не сомневалась, что к утру его жалкая никчемная жизнь завершится. А может быть и раньше.

В палату почти влетел Йен, по пятам сопровождаемый девицей-охранником. С одного взгляда сообразил, что от него требуется.

— Так, мы его забираем.

— Вы, простите… — доктор Нильс встала в позу оскорбленной невинности.

— Я знаю, что говорю. В тюремный госпиталь. Он замешан в убийстве, если не сам убийца. Его нельзя оставлять на свободе. Он вас всех перережет и удерет, — шпарил Йен. — Арье Фридман! Вы арестованы!.. Так, живенько, что тут у вас… носилки, машина на парковке, сейчас мы ее подгоним, давайте, шевелитесь… Вы его врач? Идите со мной, расскажите пока, о чем он болтал в бреду…

— Но он болен! Он же может погибнуть от вашего обращения! Я подам на вас жалобу!

— Вот и скажите, что надо, если хотите, чтоб он не подох…

В палату втиснулись еще двое федералов, уже разжившиеся платформой для перевозки больных. Поднялся шум. Я держала в поле зрения девицу с рефлексами тюремной овчарки. Овчарка-то овчарка, только обучили ее хреново, успела подумать я, уже вынося кулак, когда расстояние между нами сократилось до полуметра.

Нокаут.

Девица рухнула как подстреленная.

Доктор Нильс схватилась за сердце и закатила глазки.

Я наклонилась над телом девицы, разоружила ее и сняла перстенек с ядом.

Двое ребят в федеральной форме, не особо церемонясь, перекинули тушку Фридмана на платформу и побежали на выход. Йен ухватил доктора Нильс за локоть и потащил с собой. Она волочила ножки и норовила упасть в обморок, вполголоса обещая наябедничать во все существующие инстанции.

А за ними шла я, подбрасывая на ладони коробку с вожделенным курсом отличной гимнастики и больше ради куража сшибая видимые камеры по дороге.

Кажется, нам хотели помешать. Но на улице нас встречал Кер — и большой фургон, на котором приехал Йен. В фургон мигом погрузили носилки, Йен засуетился, доктор Нильс, воспользовавшись секундной свободой, начала отступать к зданию клиники… но тут подоспела я и, красиво завернув ей руку за спину, носом вперед отправила в фургон.

— Вы арестованы! — вслед ей выкрикнул Йен.

Умничка.

Я кивнула Керу и прыгнула следом за доктором.

Двери плотно закрылись, и мы поехали.

Доктор Нильс ничком лежала на полу, тряслась и рыдала. Я не теребила ее. Потом она села, отбросила назад со лба растрепавшиеся волосы, простолюдински вытерла глаза рукавом и вздохнула:

— Господи, я уже потеряла надежду. Леди Берг, вы мой ангел.

— Не стоит благодарности.

— Поймите, тюрьма — это мелочи. Я даже с удовольствием отбуду весь срок. Конечно, буду сотрудничать со следствием. Но… Понимаете, я сидела и считала дни. Сколько еще мне осталось? Два? Три? И тут вы… И я никак не могу сказать, что нуждаюсь в помощи! Да захотите ли вы мне помогать еще… И вы… Честно говоря, я имею огромный опыт, но не поняла, когда вы приняли решение.

— Сразу.

— Вы так хорошо разбираетесь в людях?

— Профессия.

Доктор Нильс нервно засмеялась.

— Господи, боюсь поверить…

— А что в этой коробочке?

Она удивилась:

— То, что вы просили. Вы ведь попросили «Таблетку» на анализ и курс гимнастики. Не спорьте, я видела, что она понравилась вам. Но это хороший курс. Там действительно только гимнастика. Пользуйтесь смело, делитесь с подругами. В конце концов, разве я напрасно потратила пять лет, чтобы выкинуть из него всю дрянь и адаптировать для женщин, которые просто хотят хорошо себя чувствовать?!

— Вам бы не психиатром работать…

— Уверяю вас: я и психиатр хороший. Я использовала каждую минуту моей сознательной жизни, чтобы реализовать свой шанс. Леди Берг, я не так много о вас знаю, но, верьте мне, — сиротский приют ужасен.

Она засмеялась, и смех ее был странным, больным. Я жалела эту женщину. Наверное, она хорошая. Но все равно ее ждет суд, потом тюрьма. И она всему этому радуется.

Потому что она уже давно поняла, что ее убьют.

— Леди Берг, — она все еще смеялась и жестикулировала, смешно растопыривая пальцы, она сидела на полу, положив ногу на ногу, на грязном полу, но ее это не смущало, ее вообще больше ничего не смущало, — вы за Фридмана не беспокойтесь. Я поглядела, что ему давали. Конечно, его накачали. Но любой врач знает, что с этим делать. Я обязательно скажу. Им занималась не я, и слава богу, что не я, если б вы знали, как мне осточертело служить роботом для впрыскивания наркотиков в тела этих несчастных… а я ведь и вправду с детства хотела спасать. И я знаю, как их спасти. Господи, как хорошо, что вы пришли. Как хорошо! И как хорошо, что вы упомянули про «Таблетку»! Знаете, это на самом деле отличное средство. Да, конечно, клинические испытания проведены не по правилам, но поверьте мне — оно испытано на совесть. Наверное, через «Таблетку» прошли десятки тысяч брошенных детей. Они не виноваты, правда. Очень редко, когда у ребенка достает сил бороться с обществом. Хорошо, когда ему и не хочется. А что делать с теми, кому хочется?!

Она болтала без остановки. Слова из нее выпрыгивали вместе с нервным смехом и слезами. Она спаслась. И она знала, что ухватилась за последний шанс.

Точно так же, как много лет назад она тоже ухватилась за последний шанс. Наплевать, что шанс ей предложила секта. Бретта Нильс просто хотела жить.

Фургон наконец затормозил. Доктор Нильс закрыла лицо ладонями, затем крепко провела руками по голове. Обнаружила, что волосы в беспорядке, тут же вынула шпильки, стала переплетать пряди. Удивительно, волосы у нее оказались жидкими, но очень длинными — ниже пояса.

Распахнулись двери фургона. Перед ними стояли Йен Йоханссон и Лоренс Хикати. Я глянула поверх их голов и увидела высокий забор, людей в форме. Кажется, тюремный госпиталь.

Бретта Нильс во все глаза уставилась на Хикати, а он на нее.

— О, вы вытащили не только парня, но и сотрудницу, — безо всякого выражения произнес Хикати.

— Ценный свидетель, — обронил Йен.

— Ценный. И весьма удачливый, — подтвердил Хикати, сверля взглядом доктора Нильс.

Она наконец справилась с волосами, потом сумела встать, подойти к краю и спрыгнуть наружу. Огляделась.

— Надеюсь, это тюрьма?

— Она самая, — сказал Йен.

— Федеральная или полицейская?

— Федеральная.

— Очень хорошо. В вашей системе у секты, — она выделила голосом это слово, произнесла с видимым отвращением, — очень мало шпионов.

Из-за края фургона вышла Вера Харрис. С таким же безжизненным лицом, какое было у Хикати. Заглянула внутрь, устало улыбнулась мне:

— Делла, я надеялась, что ты сумеешь выскочить. Но все же, на будущее, — не стоит так рисковать.

Все замолчали.

— Вера? — позвала я. — Агент Харрис?

— Двадцать минут назад, — произнес Хикати. — Вы, наверное, были в пути. Страшный пожар. Сгорела психиатрическая клиника «Мэри и чертополох». Там работают спасатели, но… Живых нет. Никого. Четыре десятка трупов. Их убили до пожара.

Он помолчал.

— Вам повезло. Вам очень повезло.

Доктор Нильс качнулась, попыталась опереться на Хикати, промахнулась и упала.

* * *

— Вера, ну что, рискнем?

Вера Харрис посмотрела на меня с суеверным ужасом. А чего б ей не смотреть? Я пришла в кабинет, дала показания, спокойно поела, выпила две чашки кофе. И теперь рвалась работать дальше. Потому что спасение Фридмана и Нильс, строго говоря, в мои сегодняшние планы не входило, это вышло попутно, заодно, по дороге к основной цели.

— Делла, иногда я думаю: как должна выглядеть операция по изъятию души из человека?

— Ты про меня?

— Да! Тебя ведь совершенно не тронула эта трагедия… Содрогнулась вся Земля. Это же ужасно. Настолько масштабного преступления не случалось уже лет двести.

— Да, да, — сказала я несколько раздраженно, — и ты чувствуешь то же самое, что и четыре миллиарда землян, но у тебя в кабинете торчит майор спецразведки, которому все по барабану. Майору хочется, чтоб ты пошла с ним в клуб. На самом деле, Вера, если честно, майору до слюнотечения хочется бренди и сигарету. Но майор не может позволить себе ни то ни другое, пока не будет закончено дело. И лучше бы тебе прислушаться к этому майору, иначе он прямо здесь проведет тебе ту самую операцию, но с некоторыми вариациями. Иначе говоря, я вынесу тебе весь мозг, если ты немедленно не возьмешь себя в руки. Не можешь спланировать дело — не вопрос, я спланирую. Но ты в рабочий-то режим переключись!

— Я давно в рабочем режиме, — меланхолично ответила Вера.

На краю стола угнездилась коробочка с зеленым бантиком. Я отлично помнила, как были завязаны бантики на других коробочках в сейфе доктора Нильс. Белые — явно роботизированная упаковка. А вот зеленые она готовила сама. Достаточно было понаблюдать, как она закрывает и заново упаковывает подарок после демонстрации.

— Делла, я одного не поняла: это взятка или… Или?..

— По всему — или.

— И как мне ее оформлять?

— Как обычно. Нет, таблетки — это на анализ. Это я намеренно выпросила. Может пригодиться.

— Кому? — Вера приподняла брови, подчеркивая иронию в интонации.

— Кому-нибудь. Нам-то какая разница?

— А остальное?

— Вера, у тебя есть копия моей записи. Мне это предложили не в качестве взятки. Ты имеешь право проверить информацию на карточках, затем уточнить коммерческую ценность… В конце концов, кого я учу работать?!

— Я хотела уточнить, каким образом ты мечтаешь провести эти сведения в отчетности.

— А что, есть несколько способов?

— Законный — один, ты права.

Вера углубилась в работу с документацией. Я меланхолично рассматривала потолок.

— Ты так нервничаешь, как будто тебе после девяти вечера не нальют.

— Что? — я даже удивилась.

— Ты только что сказала, — терпеливо объяснила Вера, не отрываясь, впрочем, от документов, — что хочешь выпить и покурить. Но пока дело не завершено, тебе нельзя. И ты выглядишь так, словно если не успеешь завершить дело к определенному часу, то тебе не нальют и не прикурят.

— Что мне еще и поспать иногда хочется, тебе в голову не пришло.

— Отчего же, пришло. Только, Делла, ты понятия не имеешь, что такое «хочется поспать». Когда ты последний раз работала в офисе с жестким распорядком?

— Ну сейчас ты мне будешь объяснять, что твоя работа тяжелей моей.

— Зачем? Чтобы ты убедилась в том, что я тебе завидую?

— А ты завидуешь?

Вера на секунду оторвалась от документов, посмотрела на меня:

— Конечно.

Я фыркнула:

— Если бы ты знала…

— Делла, из троих моих детей общий с мужем только младший сын. Со старшими я справлялась одна, как и ты. И ни с одним ребенком я не могла просидеть дома и шести недель после родов. Так живут все женщины мира. Все, кто не может рассчитывать на поддержку мужа, — поправилась она. — Не считай себя особенной. Так вот, если б мой муж носил фамилию Маккинби, я бы знала чем занялась. Я послала бы к чертовой матери этот офис и занялась наукой. Я бы наконец написала историю сыскного дела, благо у меня довольно практики в этой области. Или даже историю инквизиции. Мне очень повезло с мужем, потому что он согласен возиться с детьми. Но когда я гляжу на своих подруг по колледжу… Они пашут, как маленькие ослики. Им надо заработать на няню, на семью, на горничную, на повариху, на себя плюс дать мужу достаточно внимания… Есть что-то исходно порочное в идее гендерного равноправия, как мне кажется. И порок этот — в отношении к детям. Любой мужчина считает, что дети — твоя проблема. Такая же точно, как забота о внешности и здоровых зубах.

Я тяжело вздохнула:

— Надо понимать так, что твой благоверный позвонил в ужасе и сказал, что, если его не избавят от этих маленьких хищников, он через неделю повесится?

— Примерно так, — с полным присутствием духа ответила Вера.

— И какие выводы?

— Выводы таковы, что нам надо справиться с этим делом за неделю. Через неделю я превращусь в самку. В наседку. В общем, в то, с чем ни один разумный человек работать не захочет.

— И все потому, что мужчина, не обремененный работой, не сумел управиться с детьми.

— Делла, ну чего ты от мужика хочешь? Сильный пол же…

— Тогда я не понимаю, чего ты тянешь время и не хочешь ехать в чертов клуб.

— Он открывается только в шесть. Собственно, уже открылся. Но все значимые персоны, насколько я знаю, подтянутся не раньше десяти вечера.

— И это, конечно, повод нам явиться к полуночи, а то раньше эти значимые персоны не напьются?

— Я думаю, лучше к половине одиннадцатого.

— К половине десятого, — уступила я.

— Делла, операцию веду я. И я решаю, кому и что делать. Мы приедем к половине одиннадцатого. Ты очень яркая личность, и судя по тому, что сказала Нильс, тебя ведут. Твое появление в любом месте предвещает погром. Для сектантов, разумеется. Поэтому ты войдешь туда в самый последний момент. Вместе со мной. А четверо агентов будут там раньше. Сирон приедет к шести, Тейлор и Машики — к восьми. И Дуглас к десяти.

— Вера, а нельзя заменить Дуглас на кого-нибудь другого?

Вера наградила меня понимающим взглядом:

— Нельзя. Я уже пыталась. — Она глубоко вздохнула и отодвинулась от стола. — Ты знаешь, я недолюбливаю ее. Я даже на Кента соглашалась, хотя он идиот.

— Удивительно, что я так до сих пор и не видела это ваше чудо — Кента.

— Вот и хорошо. Поверь мне на слово, он не стоит твоего интереса. Но сегодня я предпочла бы видеть в своей команде его, а не Дуглас. Хотя Дуглас — опытная, умная, отлично подготовленная и точно не сделает какой-нибудь глупости вроде беспардонного флирта с главной подозреваемой.

— Меня бесит, что у Дуглас прическа такая же, как у сектанток.

— Делла, ты отстала от жизни. Эта прическа сейчас на пике моды. Длинные прямые волосы, желательно темные, без челки, гладко убранные в пучок на затылке.

— Не хватает только хиджаба.

— Это Британия. У нас пуританские мотивы всегда пользовались некоторым спросом. Почему бы и нет, кстати, если шотландские мужики традиционно носят юбки и не носят трусы?

Я подумала несколько секунд.

— Зеркала у тебя, конечно, нет.

Вера посмотрела на меня с интересом:

— А как ты сделаешь пучок без шпилек?

Я засмеялась:

— Зубочистками обойдусь. Вот без зеркала — сложнее.

— Зеркало есть в туалете, — ответила Вера. — И, кстати, если пойдешь туда, — имей в виду, что поужинать тебе тоже не помешает.

— Прямо в туалете?

— Нет, Делла. Это тонкий намек, что ты мешаешь мне работать. Сходи в кафе, к парикмахеру, а в десять мы можем встретиться у входа в бюро. Ехать отсюда полчаса, так что успеем.

Я ослепительно улыбнулась, встала и вышла.

Разумеется, я не стала тратить время на рестораны со стилистами. Я поехала в госпиталь к Лоренсу Хикати.

Мистер Хикати в рабочей ипостаси оказался невероятно привлекательным человеком: собранным, хмурым, деловитым.

— Делла, — сказал он, — вы сделали очень большое дело. Кэрол Монро и Нина Осси в приличном состоянии, первую мне удалось вывести из патологического транса очень быстро, вторую, как я подозреваю, вогнать в транс не очень-то просто. Если хотите, можно с ними повидаться. Но они обе — исполнительцы очень низкого уровня. Вы услышите от них много ужасного с точки зрения эмоций, но мало полезного.

— А Фридман и Нильс?

— Фридман, — кивнул Хикати. — Фридман в реанимации. Вы успели вовремя, жить он будет. Я постараюсь заодно избавить его от наркотической зависимости, но это — дело отдаленного будущего. Сейчас он откровенно плох, честно скажу. И останется инвалидом. — Хикати зачем-то хихикнул. — Мне было очень жалко Нильс, когда она во всем этом каялась. Да, Фридмана лично она не трогала. Но ей приходилось делать эту схему для других людей. Вообще я думаю, что секта в скором времени рухнула бы сама собой, — просто потому, что пришлось набрать в состав довольно много людей, которым некоторые вещи делать противно. Этика, знаете ли, не пустой звук.

— Как она?

— Да чуть ли не хуже Фридмана, — беспечно ответил Хикати. — Человек ждал смерти каждую минуту, а потом внезапно избавился от этой угрозы. Он не может чувствовать себя хорошо. Его еще месяц-другой будет колотить. Это нормально, я, разумеется, умею с этим работать… Обычно крупные психологи совершенно не владеют азами нашей профессии — ну там фобию вылечить, невроз снять, — но это не про меня. Я — умею. И несчастной очень повезло, что она попала ко мне, поскольку мортальные неврозы были первой научной темой, которой я заинтересовался.

— Она еще не передумала сотрудничать?

— Нет, что вы! — Хикати рассмеялся. — Она уже несколько часов пишет без перерыва. Такими темпами за неделю роман накатает. Я не мешаю, нет. В конце концов, это разрядка. Просто не хочу, чтобы вы к ее показаниям относились как-то иначе. Это действительно попытка исповедаться и покаяться.

— Хотите сказать, она ничего не знает?

— Знает, но… Поймите, Делла, ее знания будут чрезвычайно важны, чтобы спасти отдельных людей. Но в политических или военных целях… боюсь… Увы. — Хикати помолчал, потом с жаром заговорил: — Очень хорошо, что она догадалась унести несколько экземпляров таблеток, очень хорошо, что она знает, какую медикаментозную схему применяют при вербовке… Но вы должны понимать: практически все, с кем она общалась в секте, погибли при пожаре в клинике.

— Практически все. Но не все до единого?

— Так я их тоже знаю, — Хикати пожал плечами. — Толку-то? Всех собранных на сегодня показаний, даже если присовокупить к ним исповедь Нильс, недостаточно, чтобы привлечь их к ответу. Поймите, эти люди сами никаких опасных приказов не отдавали, и вообще всего лишь веруют иначе, чем мы. Причем их иная вера разрешена и дозволена.

— Понятно, — я покачала головой. — Что ж, не буду вас отвлекать.

— Отвлекайте, пожалуйста, — засмеялся Хикати. — Ваше присутствие меня вдохновляет. Как раз, пока мы с вами беседовали, меня осенило. Пожалуй, я знаю, как помочь мисс Монро и мисс Осси. Намного быстрей, чем раньше.

— Вы мне напомнили. Фридман рассказывал, что его шантажировала очень эффектная женщина. И по описанию она чрезвычайно похожа на Кэрол Монро.

— А Кэрол уже его опознала. Только она не помнит, о чем говорила с ним при встречах. Не беспокойтесь, после курса лечения мы все узнаем.

— Спасибо, Лоренс.

— Сомневаюсь, что смог вам помочь, но — пожалуйста. Я буду держать вас в курсе.

Я попрощалась с ним и, подумав, отправилась в Старый Город. Зашла в кабачок с понятным любому славянину названием «Пиво». Пиво здесь подавали чешское традиционное, но лично меня этот ресторанчик привлекал кухней. Замечательной, простой и сытной кухней.

Я меланхолично поедала гуляшевку в хлебе, которую здесь готовили не хуже, чем в Праге, и думала, что к стилисту зайти все-таки нужно. А то на улице опять дождь, и при такой влажности моя прическа, не успевшая еще отрасти после поездки в Шанхай, потеряет всякий вид. Собственно, уже потеряла. А мне все равно надо потратить еще полчаса на что-нибудь полезное.

Поужинав и расплатившись, я быстренько перебежала через улицу и нырнула в гостеприимные двери ближайшей парикмахерской, искренне надеясь, что меня примут без предварительной записи.

* * *

Идиоты.

Никогда больше не позволю Вере Харрис планировать операции.

Она чертовски хороша в следовательской работе, но никакой оперативник.

Мы еще не заняли свое парковочное место у клуба, а я уже вычислила три машины агентов и, собственно, одного из агентов рядом.

— Тэйлор или Машики? — спросила я у Веры.

— Машики. — Она покосилась на меня. — Так выделяется?

— Как цапля в курятнике.

— Ну, Делла, у тебя же глаз профессиональный, наметанный.

— У завсегдатаев этого клуба, поверь, тоже. — Я помолчала. — Твои помощники нас выдадут. Можно было сразу позвонить владельцу и сказать, что сегодня к нему заглянут на огонек федералы с разведкой. Никого из серьезных людей, поверь, в клубе уже нет.

— А мне не нужны серьезные, — возразила Вера. — Вот лично мне нужны официанты. Кстати, орденская прическа тебе к лицу.

Мне очень хотелось нагрубить, но я промолчала.

Внутри клуб выглядел настолько заурядно, что у меня диафрагма поджалась. Не было ни туристических завлекушек, ни претензий на стиль, ни одной черты, которая показывала бы избранность владельцев и контингента. А это означало, что заправляют клубом реальные хищники. Настолько уверенные в себе, что им даже выделяться из толпы уже не хочется.

Для начала мы заглянули в ресторанную зону. Я мимоходом скользнула взглядом по столикам — мужчины заказывали пиво или кофе, женщины — сок или чай. Мужчины, похоже, были местными: очень мало цветных, а белые преимущественно русые или рыжие, в обыденной одежде. Женщины в платьях, но обувь — на низком каблуке. С дурацкой орденской прической я тут была одна.

Глаз зацепился за странную парочку. Я не сразу даже и поверила себе, пригляделась — ну да, никакой ошибки. За столиком в самом центре зала сидели двое: очень яркая девушка и плечистый, подчеркнуто спортивный парень. Она цедила виски — едва ли не единственная в зале, — курила тонкую красивую сигариллу. Смотрела на спутника чуть исподлобья, с хищной улыбкой, осознавая, что сводит его с ума. Иногда она мягко смеялась, встряхивая шикарной гривой каштановых кудрей. А он перед ней прямо стелился. Жестикулировал так, что едва не ронял стакан зеленоватого фреша и тарелку с нетронутым стейком без гарнира. Не видел никого и ничего, кроме своей девушки.

Девушку звали Вики Дуглас.

— А вот и наш легендарный стажер Кент, — замогильным голосом произнесла Вера. — Ума не приложу, зачем Дуглас его притащила.

— Отличное прикрытие, — нейтрально заметила я. — Кстати, надо отдать ей должное, на агента она не похожа. И вообще смотрится тут довольно органично.

— Делла, — Вера чуть подалась ко мне, — это не разведка. Лично я пришла опрашивать свидетелей. И мне наплевать, видно во мне агента за милю или нет.

Вера коснулась надписи меню на столешнице и скривилась:

— «Черный монах», упасть не встать… «Мэри и чертополох»! Господи, такое ощущение, что среди рестораторов не осталось ни одного шотландца. Делла, не вздумай заказывать здесь национальные блюда.

— Я поужинала в «Пиве».

— О-о, хорошее место. Кстати, ты знаешь, что «Пиво» — один из пяти кабаков, что пережили Катастрофу? А основан то ли в двадцать первом, то ли в двадцатом веке.

— На качестве кухни древность не сказывается.

— О чем и речь. А вот насчет мест вроде этого притона у меня есть сомнения, есть… Ну какой, прости господи, «Черный монах» в наши дни в Шотландии?! Я еще понимаю, построили бы забегаловку на месте древней с таким же названием… Но это же новый, совсем новый клуб! Потрясающая вульгарность. Все равно что в Америке назвать ресторан «На Диком Западе».

— За американцами не заржавеет. Назовут только в путь.

Вера несколько изумленно посмотрела на меня, потом согласилась:

— Пожалуй, да, я не учла, что у американцев поразительно дурной вкус. Ну хорошо, пусть не американцы. Пусть русские. Представь на Сибири кафе с названием «Двуглавый орел» или «Чекист». Невозможно же, правда?

— В «Двуглавом орле», кстати, отлично кормят. Будешь на Сибири, зайди обязательно. Только спиртное не заказывай, оно там несусветно дорогое. «У Чекиста» — вегетарианский ресторан, нет выпивки, чая и кофе. Зато перед входом стоит бронзовая статуя мужика мефистофелевского вида в таком стильном плащике до пят, что я даже хотела сшить себе аналогичный.

Кажется, Вера окончательно утратила веру в человечество.

— И почему не сшила?

— А он, оказалось, должен быть из натуральной кожи. Натуральной кожи на Сибири завались, и очень дешево, но, во-первых, она тяжелая, а во-вторых, я не смогу носить его на Земле — меня зоозащита с потрохами съест.

— Обалдеть можно. Перед вегетарианским рестораном стоит мужик в кожаном плаще? И никого это сочетание не смущает?

Я пожала плечами:

— Вера, это же русские. У них специфическое чувство юмора.

— Ну да, действительно… Чего еще ждать от людей, которые на всякий случай выбрали себе царя.

Она очень неодобрительно покачала аккуратной головой и наконец определилась с тем, что будет есть.

Заказ выполнили мгновенно, что Вере скорей понравилось: похоже, ее выбор тут был популярным, а значит, блюдо вполне съедобно. Она взяла огуречный фреш с травами и фаршированную мини-тыкву, я — кофе с пирожным.

Официант внимательно поглядел на Веру.

— Я бы хотела поговорить с вами, — сказала она. — Чуть попозже.

— Да, мэм, — ответил официант, — я работаю до полуночи, и через полчаса у меня будет десять минут на отдых.

Я пригубила кофе.

— И как? — спросила Вера.

— Паршивый. Хуже только у вас в бюро.

— Я так и думала, — ответила Вера и решительно запустила ложку в тыкву. Попробовала. — Н-да… Первый раз вижу, чтобы люди не сумели приготовить фаршированную тыкву. Неудивительно, что Кент забыл про стейк, хотя пожрать любит, а чары Дуглас не такие сильные, чтобы отвлечь его от еды.

Тем не менее тыкву она уминала с приличным аппетитом. Не переставая жевать, подняла голову и прислушалась.

— Мои отчитываются, — пояснила она. — В клубе тихо до омерзения. О недавнем погроме никто не знает, сегодня якобы работает другая смена официантов. Владелец бывает тут каждый вечер с одиннадцати до часу ночи. Говорят, что за полночь собирается странная публика, но до полуночи сюда хоть с детьми можно приходить. Что-то мне плохо верится в эту идиллию.

— Мне тем более. Август сказал, что это один из самых известных притонов в городе.

— Да вот и я тоже про этот клуб слышала.

— Это твои агенты, Вера, тебе видней, как заставить их работать.

— Ну вот только не надо мне тут этих девичьих обидок, ладно? — Она снова навострила уши. — А вот и Дуглас. Говорит, что несколько дней назад было очень шумно, но дело замяли… Сегодня работают трое официантов из той смены, в том числе и тот, который обслуживает нас. Но персоналу запрещено трепать языком, особенно с федералами. Клуб дает им не только работу, но и жилье… Среди официантов нет ни одного землянина, все приехали из колоний. Все запуганы насмерть… Владелец с виду демократичный, но у него скрытая охрана. Приезжают два мужика, один садится в баре с томатным фрешем, второй идет на танцпол. Владелец паркуется на общей стоянке, у него «марша» пятилетней давности, проходит через бар, просит чашку кофе, готовят ему, похоже, с кокаином, потом лично осматривает все помещения и уходит в свой кабинет… Наш официант после полуночи оставляет зал и обслуживает кабинет владельца. Встречает на парковке людей, проводит, подает им, что просят… Ага, он самый невинный внешне, поэтому его обычно подставляют федералам. Врет профессионально и качественно. Владелец оружия не носит, но у всего персонала — шокеры.

— Какая результативная девочка.

— Уверяет, что все данные о владельце раздобыл Кент.

— Ну и зачем ей его выгораживать?

— Дел, почему выгораживать? Кент очень неплох, когда надо поболтать с людьми определенного сорта. Строго говоря, если б он приложил хоть капельку усердия, из него и агент вышел бы хороший. Он просто не в состоянии напрягаться подолгу. Он когда думает головой, то производит впечатление неглупого парня. Но, к сожалению, девяносто девять процентов времени думает совсем другим местом.

— И никто не догадался подставить ему сговорчивую бабенку? Ну если он такая проблема?

— У него легкая форма нарциссизма. Достаточно легкая, чтобы он не имел ограничений по трудоустройству, но… Но привязаться к конкретной женщине, к любой, он не может. Ему все надоедают через месяц. Так бы мы его давно женили, конечно. И получили бы нормального сотрудника вместо тупого стажера.

— Все равно я не верю этой вашей Дуглас.

— Я бы не хотела даже жить с ней по соседству. Но по работе у нее проколов не было. Давай мы будем справедливыми?

— Отлично. Тогда поручи ей узнать, какое отношение клуб имеет к секте.

— Так и собиралась. Раз уж она самая результативная.

— Тебя это не удивляет? Остальные не смогли узнать ничего!

— Остальные и раньше не блистали.

— Ну-ну.

Прошла минута. Вики Дуглас гибко поднялась, взяла Кента за руку и куда-то повела, нежно и призывно глядя ему в лицо. Я ревниво следила за ней. Вдруг я и в самом деле придираюсь? Ну не понравилась мне ее прическа, ну, напомнила она мне Изабеллу Баш, ну, выглядит она как замороченная на карьере и приличиях бесчувственная кукла… И что? Вот показалось мне, что есть в девушке некая подлинка, и я теперь прилагаю все усилия, чтобы ее найти. Хотя может оказаться так, что ее подлость распространяется строго на отношения с мужчинами. А на работе она — прекрасный специалист и надежный товарищ.

В конце концов, я ведь ничем не лучше. Я тоже с мужчинами обращалась совсем не так, как они того заслуживали. Может быть, все дело в этом? В том, что я увидела у нее свои недостатки?

Я ковыряла ложечкой пирожное, понимая, что не хочу его есть. И кофе пить не хочу. Что самое паршивое — работать я тоже не хотела. Я хотела на Таниру, в дом, который принадлежал Августу, но я считала его и своим тоже. А есть ли у меня вообще дом, вдруг подумалось мне. Есть родительский дом на Арканзасе. Есть княжеский дворец на Сонно. Из Шотландии меня пока не выгоняют. Но ведь я везде в гостях. Несмотря на то что у меня есть определенные права и на родительский дом, и на княжеский дворец, — я всюду гостья.

Только на Танире я чувствовала себя дома.

На Танире мы с Августом оказались, в общем, случайно. Ему заказали опасное дело на Люктоне, Август допустил просчет, едва не стоивший нам обоим жизни, — да-да, тот самый случай, когда нас пытались утопить в канализационном коллекторе. Мы вынырнули, настучали врагам по головам, а отмываться пришлось в полицейской душевой, причем вдвоем в одной кабинке, потому что нормы расхода воды были зверские. Прямо оттуда нам пришлось лететь на Таниру, где ждало новое дело, на этот раз небольшое и, очевидно, безопасное. Август его раскрыл бы, не выходя из своей комнаты в доме на Большом Йорке. Но нам хотелось еще погреться на легендарных танирских пляжах.

Ага, щас. Это был самый паршивый сезон за все годы освоения Таниры. Налетел циклон, упала температура, и пошли дожди. Я помню, мы вышли из здания космопорта и первым делом люто замерзли. Мест в гостиницах не было, я с трудом нашла номер в паршивом мотеле. Мы приехали почти в одиннадцать вечера и первым делом выяснили, что на ночь тут отключают воду. Ради экономии. А может, чтоб пьяный постоялец не утопился в ванне. Нам было чудовищно холодно, в баре не нашлось ничего, кроме плохого пива, и мы, конечно, даже нюхать его не стали. Через два часа у Августа развернулась чудовищная истерика, я, чтоб он успокоился, поставила на уши все агентства по торговле недвижимостью… Он не успокоился. Он еще и агентам сказал все, что думает. Думать Август любит, поэтому сказал много.

В семь утра нас позвали смотреть дом. Я потом уже узнала, что это был самый дорогой особняк на Танире, из тех, разумеется, к которым не прилагалось поместье. Август приехать-то приехал, только смотреть отказался. Еще и агенту нагрубил. Смотрела я, и мне было очень страшно, когда Август, положившись лишь на мое мнение, расплатился за дом.

А через неделю я спросила его — зачем этот каприз, зачем покупать дом, когда можно было договориться об аренде? Я понимаю, что Август принц, но не настолько он щепетилен, чтоб ночевать непременно под своей крышей. А он помялся и сказал, что ему нравится, и не буду ли я возражать, если мы тут еще немного поживем?

Так мы и остались на Танире.

Я, конечно, в тот момент слегка обалдела. Я сотрудник, а не жена. Да, Август по договору предоставлял мне жилье. Но он совершенно не должен был спрашивать мое мнение. Были бы базовые удобства — и ладушки.

А теперь я сама при слове «дом» вспоминаю Таниру.

— Ты погрустнела, — заметила Вера.

Вот спасибо, наблюдательная ты моя.

— Делла, — Вера понизила голос, — я, наверное, перегнула палку, намекнув, что у тебя нет души… Прости. Я понимаю, что тебя всё это ударило, как и меня. И понимаю, что твоя выдержка дается ценой огромных усилий…

— Вера, прекрати, — я поморщилась. — Я просто устала от промозглой шотландской погоды и хочу домой. На Таниру. В вечное лето.

Кажется, она обиделась. Она-то ко мне со всей душой, а я ее так срезала.

Я отодвинула раскуроченное пирожное, вздохнула:

— Пожалуй, самое время поработать.

Тут оно и произошло.

* * *

В ресторан вошла Изабелла Баш.

Я чего-то подобного и ждала, поэтому даже не удивилась толком.

Она была в коротком черном платье, с гладко зачесанными назад волосами, высветленными так резко, что они контрастировали со смугловатой кожей. На левой руке — кожаный браслет явно авторской работы, на правой — золотая цепочка с крупными жемчужинами. Ни капли уныния на умело накрашенном личике. И, уж конечно, ни одного доминиканца в пределах видимости.

Я замерла.

А Изабелла подошла к барной стойке, приветливо махнула бармену — как старому знакомому. Он тут же подал ей чашку кофе и что-то сказал. Небось предупредил, что в зале федеральные агенты. Она даже в лице не переменилась. Поболтала с ним.

А в следующую минуту в бар вошла Вики Дуглас.

Я успела заметить, как глаза ее гневно расширились, затем — сощурились. Она уставилась на Изабеллу Баш, как на исчадие ада. Может, конечно, Изабелла была и кем похуже, но зачем так выдавать себя?

Мы с Верой сидели в дальнем углу. Меня от Изабеллы отделяло добрых метров десять. Дуглас коброй метнулась к ближайшему столику, схватила тарелку и запустила ею в голову Изабелле. Промахнулась. Изабелла всплеснула руками, стряхнула с себя осколки разбившейся о стойку тарелки, и Дуглас налетела на нее.

— Ты! — с тем особенным, понятным каждой женщине чувством выкрикнула Дуглас.

— Я не… — растерянно вякнула Изабелла.

Я подбежала как раз в тот момент, когда Изабелла наконец выпутала свои волосы из цепких пальчиков Дуглас и отпихнула ее. Отпихнула очень грамотно, точно мне в руки. И, конечно, метнулась к выходу. А идиотски лыбившийся Кент — интересно, он что, женских драк никогда не видел, или решил, что это все в его честь? — еще и посторонился, уступив дорогу.

Я перепрыгнула через Дуглас, оттолкнула Кента. Поздно. Я проигрывала Изабелле минимум три секунды. За три секунды умный человек успеет мир изменить, не то что от погони отделаться.

Когда я выскочила на парковку, ее уж и след простыл. И ни одной живой души в пределах видимости. Вслед за мной выбежали Вера Харрис, рыдающая Вики Дуглас и Кент — все с той же глупой ухмылкой на красивом, в общем-то, лице.

— Ушла?! — выдохнула Вера.

И гневно посмотрела на Дуглас. Та рыдала как заведенная, выкрикивая, что убежавшая дрянь разрушила ее брак, довела мужа до того, что тот пытался убить себя, покалечился, но даже покалеченный не захотел жить с женой…

И да, Дуглас уверяла, что эту девушку зовут Джеки Понс и она несколько лет прожила в Мюнхене.

Я молчала, пока Вера трясла Дуглас, пытаясь привести ее в чувство. Кажется, она углядела нечто человеческое в Дуглас и на этом основании ее простила.

А мне вот прощать ее расхотелось.

* * *

Вечер пропал зря. Владелец клуба не приехал. Официанты врали, глядя невинными глазами. Бармен сказал, что знаком с Джеки Понс, конечно, она завсегдатай, лично ему запомнилась тем, что просила кофе по собственному рецепту. Когда она появилась, он предупредил ее, что свободных столиков нет, ей придется обождать. Напротив стойки была камера, Вера сняла записи с нее, но успеха не добилась — не удалось различить ни одного слова.

И естественно, никто якобы ничего не помнил о недавней драке с участием Нины Осси.

— Надо брать владельца, — сказала я, когда мне осточертело это переливание из пустого в порожнее.

— И что у нас есть против него? — ответила Вера, не менее раздраженная.

Я законы знала не хуже нее. Зря я, что ли, столько лет работаю ассистентом инквизитора.

— Ничего, кроме недонесения.

— Слабо, — возразила Вера.

— Но поговорить-то — хватит?

— Чего ты суетишься? Сейчас здесь закончим и поедем. Я уже звонила ему.

— И он, конечно, с радостью?

— Этого бы я не стала утверждать, но мне до его эмоций дела мало.

— Вера, я не понимаю: тебе обязательно проводить эти чертовы опросы самой? Твои коллеги никак не справятся?

Она вздохнула и не ответила. Похоже, она была не лучшего мнения о своих коллегах.

На «сейчас здесь закончим» ушло еще тридцать минут. Иногда я ненавижу федералов с их неуклонной приверженностью регламенту. По-моему, даже полиция работает быстрее, чем они. Я снова затосковала по Танире — ах, инспектор Кремер, как мне вас не хватает. Кремер всегда опаздывал — начальник! — зато так выдрессировал подчиненных, что те научились успевать вовремя хотя бы через раз. Ах, молодой Йен Йоханссон, вот кто умел работать быстро и не по шаблону. Он и сейчас может импровизировать, как сегодня в клинике. Наверное, Вера права, хорошо бы его в шефы местного бюро, он их научит шевелиться.

Потом Вера отпустила своих помощников, и мы наконец-то поехали в Батгейт, где жил владелец клуба.

Мы почти не разговаривали по дороге — я пыталась понять, где, в какой момент ошиблась. Меня не отпускало это ощущение — непоправимого промаха, катастрофы, которую я проморгала. Точно так же я чувствовала себя накануне провала в Эльдорадо. Дня, наверное, за три я почуяла беду, и когда генерал Вальдес вызвал меня в кабинет для серьезного разговора, даже и не удивилась.

Похоже, сейчас я тоже не удивлюсь. Второй раз за день. Не многовато ли?

— Так, — сказала Вера, свернув с улицы к небольшому, но уютному особнячку в неоклассическом стиле.

Ну да, удивляться нечему. Надо было приехать минимум полчаса назад. Надо было не выяснять, какие претензии Дуглас имеет к Джеки Понс, а мчаться сюда.

Может, успели бы.

Все окна в особнячке светились не хуже рождественской елки, а входная дверь, распахнутая настежь, вальяжно покачивалась на легком сквозняке.

— Вызывай полицию.

— С какой стати я? — возмутилась Вера. — Лучше ты, ты ж не работаешь у нас…

— С такой, что я прямо отсюда вызову своего водителя и поеду домой. Я не собираюсь работать свидетелем до утра.

Вера повернула точеную голову и несколько секунд рассматривала меня.

— Делла, по-твоему, я где-то допустила ошибку?

— Мы обе, Вера. Мы обе. Мне надо побыть одной и подумать.

Она отвела взгляд.

— Хорошо. Если хочешь знать… я тоже чувствую, что мы… Нет, не ошиблись. Мы опаздываем. Всюду. Нам надо было приехать в этот клуб вчера.

— И без истерички Дуглас.

— Я же хотела взять Кента вместо нее.

— Толку от него, как от фонарного столба. Вреда, правда, столько же.

— Фонарный столб может быть весьма уместен, если использовать его по назначению или хотя бы грамотно.

— Кента тоже можно поставить в угол, придать ему интересную позу и любоваться.

— Думаешь, Дуглас наврала, что он в клубе неплохо отработал?

— Ты и сама так думаешь.

— Но зачем, Делла? Зачем?!

В ее голосе было страдание. Неподдельное. Я не поверила своим ушам, пригляделась и опешила: щеки Веры блестели от слез.

— Я… — прошептала Вера. — Делла, это как сказать ребенку, что Санта-Клауса не существует. Я верю, что в федеральной безопасности должны работать только самые лучшие. Я… — она сглотнула слезы. — Я научилась притворяться, но так и не стала циником на самом деле. Я научилась прощать глупость, нерасторопность, амбиции на пустом месте… Но ложь я простить не могу. Ложь — это всегда первый шаг к преступлению. Все до единого преступники начинали с того, что где-то когда-то кому-то солгали.

Ее тонкие руки, лежавшие на штурвале, сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. Вера несколько раз глубоко вздохнула. Боль помогла ей справиться с собой.

— Тебе действительно лучше поехать домой. В конце концов, тебе за эту работу не заплатят.

— Ошибаешься. У меня клиентка — Нина Осси. Устроившая погром в клубе.

— У нее что, еще и деньги водятся?!

Мы переглянулись — и хором рассмеялись.

Наверное, это странно выглядело. Сидят две женщины в машине и ржут, утирая слезы. Сидят напротив особняка, в котором лежат еще неостывшие трупы, и хохочут в голос.

— Ладно, — сказала Вера, — вызываю полицию… Проклятье, я даже не знаю, была ли у этого несчастного семья… Наверное, семью тоже убили. Твоя версия? Охрана или кто-то другой?

— Джеки Понс.

— Думаешь? Она странная, не буду спорить, но…

— Вера, у этой девицы боевой опыт — не хуже, чем у меня. И больше всего меня настораживает, что я видела похожее личико в клубе, когда была убита Хатак Тулан.

— О, — у Веры сразу высохли глаза.

— Я не уверена, что видела именно ее.

— Но это интересный факт.

— Для начала, это не факт. Разведчику этого для работы хватит, следователю — нет.

— Делла, но тогда убийца ушел филигранно…

— Ну да.

— И ты хочешь сказать… Если у нее похожий опыт…

— Скорей всего, она такой же разведчик. Еще неизвестно, где училась. Если окажется, что у нас — не удивлюсь.

— Но, Делла, ты же не убийца!

— Вообще-то я, как любой профессионал, способна убить голыми руками. При условии, что это необходимо.

— Ну, это в теории.

— Вера, у меня две награды за участие в боевых действиях. И убивать приходилось. Однажды — именно что голыми руками.

— Кошмар. В каком мире я живу?

— В реальном.

— Ты своего водителя будешь вызывать? Или так и останешься жить в моей машине?

— Я послала сообщение в ту минуту, когда увидела этот дом.

— Погоди, — сказала вдруг Вера, трогая свой браслет. — Горди-Горди зачем-то меня ищет… Не возражаешь, если я при тебе побеседую? — Она ответила на вызов. — Да, доброй ночи. Мы? Нет, мы не в клубе. Мы сидим в машине перед домом владельца этого клуба и решаем, кому из нас вызывать полицию. Потому что дом выглядит так, словно битком набит свеженькими жмурами. Что? Что?! — У нее вытянулось лицо. — О господи… И Машики? Господи, я ж с его женой в одной школе училась… Господи… Бог ты мой, а мы же… Послушай, выходит, прямо после нашего отъезда?

Она говорила, я слушала, отвернувшись и глядя в окно. На тихую шотландскую улочку, обсаженную кленами и вязами. Здесь жили спокойные и респектабельные люди. Сейчас они спали и знать не знали, что по соседству случилась беда. Но скоро узнают. Когда приедет полиция.

Вера закончила разговор и застыла, покусывая кончик ногтя на большом пальце. Глаза ее оставались сухими.

— Ко всему привыкаешь, — сказала она. — Утром меня потрясла трагедия в клинике. А сейчас… Машики жалко. Я не особо дружила с ним, хотя мы знакомы много-много лет. С той самой вечеринки в соседней школе, на которой я потеряла невинность. С его другом, кстати. Одновременно пришли в бюро. Не сговариваясь. Помню, очень удивились, столкнувшись в приемной у Горди-Горди. Машики рассмеялся, я сделала строгое лицо. Мне тогда было чертовски важно, чтобы меня воспринимали всерьез. А я в юности на куклу похожа была. Он мне сказал, какая кличка у нашего шефа. Пытался ухаживать. Я его отбрила — только мне служебных романов не хватало! Через год он женился на моей школьной приятельнице. Детей у них долго не было… Год назад двойню родили. Машики летал от счастья. И… вот. Две дочки у них. Он так мечтал, что будет возить их в школу… А возить их будет другой человек. Наверное, его жена сообразит, что лучше выйти замуж за другого, чем обречь себя на вдовство, а дочек — на безотцовщину. Раньше мне казалось, что так нельзя, надо хранить верность. У меня развалился первый брак, потом второй… А потом я услышала, как Машики сказал Тейлору — мол, если меня убьют, я бы хотел, чтобы жена нашла себе другого. Не хоронила бы себя вместе со мной… Меня так разозлили эти слова. Я наговорила ему гадостей. Лет семь назад это было. А он посмотрел на меня и сказал: «Вера, потому у тебя семья и не складывается, что ты выбираешь мужчин-собственников. Любящий мужчина хочет, чтобы его жена была счастлива. И любящая жена хочет, чтобы ее муж был счастлив. Ни один человек, способный любить, не пожелает любимому, чтобы тот вечно лил слезы по погибшему партнеру. И был бы несчастен в своем одиночестве». Мы потом год не разговаривали друг с другом, так поссорились. И именно в том году я встретила Брая. Он тогда еще служил в армии. И я помню нашу первую ночь. Все было чудесно. А наутро он сказал мне: «Вера, я тебя люблю. Если я погибну, я хочу, чтобы ты нашла себе новую любовь. Если хочешь, можешь назвать сына, которого родишь тому человеку, моим именем. Но не носи траур и не хорони себя». — Вера помолчала. — Через месяц стало ясно, что сына я рожу ему. Мы обвенчались, его командировали на Фронтир. Я уже дохаживала беременность, когда получила известие, что был бой… словом… Я не помню, как рожала. Но помню, что моя мама, она была со мной, сказала: «Вера, все хорошо, я только что получила от него письмо, он ранен, служить больше не сможет, но жив, он не погиб». И первыми посторонними людьми, которые пришли навестить меня в клинике, были супруги Машики. Такие мелочи, знаешь, а в память врезаются навсегда. И да, первые два моих брака просуществовали меньше двух лет в совокупности. А с Браем мы уже больше шести лет вместе. И для моих старших он настоящий отец. А теперь нам всем придется через три дня собираться на похоронах у Машики.

Я не ответила. А что тут скажешь? Традиционное «сочувствую»?

— Клуб, — Веру перекосило. — Мы ушли, остался только Машики. И внезапно все официанты стали обносить посетителей бесплатными коктейлями. Мол, у клуба сегодня годовщина, большой и значимый праздник, в честь этого… бла-бла-бла. Коктейли были на любой вкус — крепкие, слабые, безалкогольные… Он взял бокал, но не пил. Там кое-кто выжил, правда, в сознании только один свидетель. Остальные в крайне тяжелом состоянии, не факт, что удастся спасти. Люди начали умирать очень быстро. Посетители, персонал… Да, персонал тоже пил. И умирал с улыбкой. Это выглядело как жертвоприношение. Машики вызвал полицию, медиков, спасателей. Клуб еще и загорелся, но пожар не успел набрать силу. Когда люди, получившие недостаточную дозу яда, попытались найти выход, оказалось, что все двери заперты. Машики начал ломать дверь служебного выхода, несколько посетителей хотели ему помочь, но тут вдруг один выхватил пистолет-пулемет, убил Машики и дал очередь по тем, кто пытался спастись. И застрелился сам. Тот единственный свидетель, который в сознании, редкий везунчик. Пуля в голову, но прошла по касательной, даже кость не повреждена. Он упал, и его сочли мертвым. Не стали добивать.

— Какой-то кошмар.

— Это не кошмар, Делла. Это — ад. И мы в этом аду вынуждены жить. Мы подпустили его слишком близко. Мы были так беспечны, что позволили ему набрать силу и укрепить позиции. Теперь нам придется воевать с ним. Да, Делла. Это война. Наша война. В нашем доме.

Сзади подъехала машина. Я не пошевелилась. Из машины вышел Кер, застыл рядом. Вдали уже сверкали полицейские маяки.

— Езжай, — сказала мне Вера. — Утром я позвоню. Расскажу, что нашли. Хотя мне кажется, мы тут не найдем совсем ничего нового. Трупы и беспримерная наглость убийц.

— Вера… Два массовых убийства в одном городе. За один день.

— Да, Горди-Горди уже подал в отставку. Поэтому я и прошу тебя уехать. Поговори со Скоттом Маккинби. Я подозреваю, что эти убийства — не просто демонстрация силы, но еще и попытка сменить власть в городе. Может быть, идея и неплохая, но нельзя допустить, чтобы к власти пришли ставленники секты. Мы все, кто неравнодушен, должны быть готовы. И уже завтра нужны списки людей, которые могут занять освободившиеся места. Наших людей. Везде — и в полиции, и в агентстве, и в мэрии, и в суде… Маккинби очень влиятельны. Настало время им использовать свое влияние.

— Хорошо. Я справлюсь.

— Я тоже.

Я пересела в свою машину. Прямо с дороги отправила сообщение Скотту Маккинби. Он еще не спал и сказал, что готов будет ответить к утру.

Да, Вера, подумала я, ты права.

Нам действительно объявили войну.

* * *

— Делла, я требую, чтобы ты соблюдала максимальную осторожность.

Скотт Маккинби произнес эти слова таким тоном, что даже аутист понял бы всю степень недовольства и обеспокоенности патриарха.

— Ты ездишь в город с одним-единственным водителем. Хуже того! Ты гуляешь по окрестностям совершенно одна! В Пиблс детей не выпускают из дома без взрослых, даже в сад не выпускают! А ты ходишь к развалинам замка! Там, где на помощь звать бесполезно, потому что никто не услышит!

Я помолчала. Похоже, он высказался, добавлений не последует.

— Скотт, а почему детей не выпускают? Были попытки похищения?

Он стоял у окна, спиной ко мне. Поднял, не поворачиваясь, руку, показал два пальца.

— К счастью, деток нашли, — уточнил он. Подошел к столу, поднял газету. Скотт Маккинби мог позволить себе такую роскошь, как бумажные газеты. Посмотрел на нее, раздраженно бросил обратно. — В Эдинбурге — четыре массовых убийства за сутки! Четыре! Клиника, клуб, молельня и хостел! И это не считая того ужасного убийства, когда всю семью вырезали прямо в их собственном доме, прямо в постелях! Я уже говорил с директором агентства безопасности, да и не только с ним. Это безобразие! Чудовищное безобразие! Если полиция не в состоянии поддерживать порядок — ее надо разогнать! Палками, чтоб остальным в назидание было!

— Горди-Горди подал в отставку.

— Давно пора! Старый пень… Нет, Делла, он хороший человек. Но засиделся на этом месте. Ему нужна молодая замена. Мне все-таки по душе Вера Харрис. Она молода, умна, исполнительна и прекрасно воспитана. Кроме того, она шотландка.

— Йен Йоханссон.

— Этот норвежец?

— Скотт, у Веры Харрис есть семья. Трое детей и муж-офицер, который несколько лет назад получил тяжелое ранение. Он должен регулярно проходить курсы лечения. Вера не хочет, чтобы ее семья страдала из-за того, что у нее слишком много дел. Кроме того, ей нравится именно следовательская работа, а должность начальника бюро подразумевает массу в первую очередь бюрократических и организационных действий.

— Ты думаешь, Харрис не подойдет?

— Я думаю, что она с большим удовольствием поможет Йену освоиться. Он, с одной стороны, учтет ее советы, а с другой — избавит от лишней ответственности. И это не мои догадки, а ее просьба.

— Ну что ж, если она не обидится, что ее обошли…

— Не обидится.

— Ты уже говорила с этим норвежцем?

— Нет, конечно! С какой стати? Скотт, он — офицер федеральной безопасности и будет делать, что прикажут.

— Харрис тоже офицер.

— И поверь, она тоже исполняла бы приказ. Просто она похитрей и знает, откуда в Шотландии может подуть ветер.

— Это хорошо, что твой норвежец исполнителен. Я поговорю с ним сам. — Он еще поворошил газету. — После завтрака я еду в город. Если у тебя есть дела в Эдинбурге — ты поедешь со мной. И вернешься тоже со мной. Не беспокойся, что тебе может понадобиться много времени. Я подожду.

Я сдержалась и ответила очень дружелюбно:

— Спасибо, Скотт. Сегодня я хотела бы остаться дома. Последние дни были очень тяжелыми и насыщенными, мне нужен отдых. Обещаю тебе, что на прогулку пойду только в сопровождении Шона Ти. И с собаками.

— Не отходи далеко от дома.

— Непременно.

— Я рад, что ты относишься к проблеме благоразумно. У тебя маленький ребенок, который представляет огромную ценность для похитителей.

— Скотт, я не беру Огги на прогулки за границей поместья.

— Ты тоже очень ценна. Как ты догадываешься, не всем известно, что у тебя с моим внуком странные отношения. Мы, конечно, относимся терпимо к вашим капризам, но не ждешь же ты, что мы станем это объяснять всем соседям!

Я опять сдержалась.

— Да, и тебе следует это знать. И учитывать в своем поведении!

— Скотт, что именно ты говоришь людям?

— Разумеется, что мы считаем тебя членом семьи. И это в действительности так! Но я не вижу, зачем соседям знать лишние подробности.

— Вот Август обрадуется, узнав, что его без него женили…

— Ты думай о себе. Август прекрасно воспитан и будет поступать так, как того требуют приличия.

Ага, особенно четко он исполнял приличия, когда учился в университете. Да ладно учился — когда выбрал себе такую профессию. Упасть не встать, принц — и инквизитор. Он бы еще в полицию пошел служить.

Впрочем, с Августа станется поработать и в полиции. Если очень надо. Так надо, что он согласится терпеть ограниченность и необразованность окружающих.

— Скотт, тебя что-то беспокоит? — наконец догадалась я.

— Да! — Он повернулся и уставился на меня как истец на суде. — Да, беспокоит! Мне не нравится, что сюда едет этот бывший эльдорадский диктатор, с которым у тебя к тому же была какая-то темная история!

— Скотт, это у него была темная история. Он сам ее придумал и сам же в нее поверил. А я работала. И не с ним. В те годы он мало интересовал нашу разведку. Даже если и интересовал, работали с ним резиденты, а не залетные пташки вроде меня.

— Тогда зачем ты согласилась быть переводчиком при нем?!

— Затем, Скотт, что и я тоже — офицер.

— У тебя была возможность отказаться.

Я поставила себе зарубочку насчет нашего военного министра. Вряд ли Скотт узнал подробности от кого-то другого. Значит, Колин Ронту любитель поболтать. Еще и привирает при этом.

— В действительности не было. Просто мне преподнесли это назначение, подсластив пилюлю. Не ищи скрытое там, где его нет. Доктор Вальдес, к слову, неплохо владеет федеральным, не знаю, с чего министр возомнил, будто тот не знает языка. Он учился на факультете философии, там язык — обязательный предмет обучения. Переводчик нужен только его семье — матери, жене, детям.

— Тебе так кажется.

— Нет, Скотт. Мне не дали высшего допуска, который необходим при сопровождении переговоров Вальдеса с нашим правительством. А это значит, что будет еще один переводчик. Я о нем ничего не знаю. Но вот конкретно он будет сопровождать Вальдеса.

— А ты — прислуживать его семье? — Скотт выразительно поморщился. — Княгиня Сонно будет обслуживать каких-то беглых эльдорадцев?!

— Скотт, твой внук и наследник, между прочим, несколько лет нанимался, и даже не по приказу государства, расследовать чужие грязные делишки. И среди его нанимателей попадались не только респектабельные люди, но и самые обычные. Почему я должна быть святее Папы Римского и отказываться от работы, которая нужна Родине?

Скотт скрипнул зубами. Отчетливо, явственно. Эка его задело-то.

— Я хочу, Делла, чтобы этот эльдорадский хлыщ… да пусть он хоть трижды диктатор, с моей точки зрения — он просто выскочка! Так вот, я хочу, чтобы ему даже в голову не пришло вспоминать ту историю. И додумывать ее продолжение. Ты — член нашей семьи. И точка.

— Скотт, он женат.

Он посмотрел на меня почти насмешливо:

— Непонятно, кто из нас был разведчиком в Эльдорадо, — ты или я. Почему-то у меня нет ни малейших иллюзий насчет их нравов. А у тебя, гляжу, сплошные мифы в голове.

— Скотт, думаю, у тебя вообще мало иллюзий о жизни.

— Верно. Поэтому лучше слушай меня.

— Хорошо, Скотт.

Я изо всех сил давила неуместный смех. Он заметил:

— Да-да, смех продлевает жизнь. Посмейся, это полезно. А за все остальное потом меня поблагодаришь.

Конечно, смеяться при нем я не стала. Но едва дошла до Детского Дома и оказалась в своем кабинете — расхохоталась в голос.

Да уж, несладко придется Вальдесам на Земле.

* * *

Утро получилось фантастически плодотворным. Вера Харрис прислала мне копии всех материалов по вчерашним событиям.

Цифры погибших ужасали. Да у нас во время боевых действий за тот же промежуток времени потери меньше. Думаю, если бы в любом бою наши войска потеряли разом сотню человек — военного министра отдали бы под суд, как минимум — попытались. Я, конечно, не учитываю дикие случаи вроде пропажи без вести, а реально — продажи на сторону — терминаторов Кристофера Слоника. Но ту историю замяли, она не просочилась в новости, да и терминаторы волшебным образом вернулись в строй… А тут почти сто человек погибли в мирном городе, на Земле. Да в пяти разных местах. Да, поджог в молельне, похоже, случайно оказался в общем списке преступлений секты. Там группа сектантов совершенно другого толка устроила самосожжение. Лидер погиб вместе со своими фанатиками. Сектантов этих в квартале знали, обоснованно не любили, много раз жаловались в полицию. Позавчера они проиграли суд, в котором пытались легализоваться. Похоже, эта неудача и спровоцировала коллективное самоубийство. Вот же психов-то у нас. Положительно наш мир нездоров.

Владельца клуба убили вместе с женой, двумя детьми и двумя рабочими, занимавшимися упаковкой вещей. В девять вечера он позвонил в эту фирму, сообщил, что хочет срочно переехать. К нему направили бригаду упаковщиков. Клиент как раз закончил давать указания и собирался уехать вместе с семьей. Дети уже были в машине, стоявшей в гараже.

Рамки и камеры наилучшим образом запомнили убийцу. Молодая девушка по имени Джеки Понс приехала на арендованном автомобиле, беспрепятственно вошла в дом. Похоже, ее никто не опасался, потому что следов борьбы не нашли. Конечно, семью не зарезали, как решил Скотт Маккинби, — Джеки Понс отлично стреляла. Убив взрослых, она осмотрела дом. В гараже увидела детей… Соседи сказали, что погибшие держали очень красивую кошку. Кошка исчезла. Зато камера против дома показала, как из парадной двери выходит девушка с каким-то мотком тряпья на руках. Похоже, у нее не было времени искать переноску для кошки, она замотала ее в полотенце и так унесла. Зачем было заматывать — неясно. Может, боялась, что зверек ее оцарапает. Кошки не любят чужих рук. Я вспомнила, что произошло с собачками, которых она взяла в приюте, — и содрогнулась.

Арендованную машину нашли в конце улицы, брошенную прямо под камерой. Джеки Понс вышла из нее с большим шоппером, туго чем-то набитым и застегнутым наглухо. И вошла в ближайший дом. При внимательном изучении записи с камеры оказалось, что в дом она не входила, проскользнула под самой стеной. На заднем дворе ее встретила крупная беспородная собака, настроенная отнюдь не дружелюбно. Понс молниеносно расстегнула шоппер и швырнула им в собаку. Из сумки выскочил перепуганный комок меха, собака от неожиданности отскочила, а Понс в три прыжка пересекла двор, перемахнула через забор и была такова. Конечно, ее не нашли. Кошку пока тоже.

В клинике, клубе и хостеле нам повезло меньше: убийцы вошли в здания, не скрываясь, но выходить не стали. Наверное, это было их последнее задание, за которое они рассчитывали получить свое бессмертие.

Доктор Нильс старалась как могла. Она рассказала, кто из погибших был сектантом, а кто — наивным туристом вроде Арье Фридмана, который допился до чертиков, купил местную страховку и вызвал медбригаду. Туристический бизнес для секты был вдвойне выгодным, он приносил не только деньги, но и новых адептов. Никто из пациентов, по словам Нильс, не избежал вербовки и не сумел спрыгнуть с крючка. Обрабатывали их очень жестоко, под наркотиками, и любую волю к сопротивлению ломали безжалостно.

Разумеется, жалоб не поступало. В клинике секта работала только с приезжими — и значилась лишь в тех страховках, которые продавались в отелях. В тех страховках, которые приобретали эдинбуржцы, указывались совсем другие клиники. А с местным населением очень нежно и аккуратно работали лекторы, расписывая обеспеченным домохозяйкам прелести нового мирового порядка. Естественно, об изнанке этого порядка они не упоминали.

Я просматривала материалы, видела, какую грандиозную работу проделала Вера Харрис, пусть и не одна, но не понимала, что мне дает эта работа. Я не видела не то что ответов, а даже и вопросов. Картина распадалась на куски и фрагменты, будто была лишена общего сюжета.

Мигель Баш, бывший владелец таксопарка, затем диверсант. Прилетел, чтобы убить Энрике Вальдеса. Прилетел еще в те дни, когда Вальдес знать не знал, что станет беглецом. Изабелла Баш, она же Джеки Понс, то ли сестра, то ли любовница, то ли надсмотрщик. Скромная, зашуганная провинциальная девочка, которая по вечерам превращается в жестокого и изобретательного убийцу. Мигеля Баша застрелили у меня на глазах, его спутница исчезла. Мои знакомые женщины одна за другой становились либо сектантками, либо объектами шантажа. Меня саму пытались затащить в ловчую сеть секты. Чем дальше, тем лучше я понимаю, с какой гидрой имею дело. Всюду, где я появляюсь, гибнут люди, словно некий кукольник, дергающий за ниточки своих марионеток, внезапно испугался меня. И стал уничтожать кукол, пока я не нашла, где в них крепятся нитки, и не потянула за них…

И при всем том я категорически не понимала: а какое, строго говоря, отношение ко мне имеет эта суета?

Ну то есть я при всей своей фантазии не могла придумать: чего от меня нужно секте?

По всему выходило, что ничего.

Конечно, можно сочинить миллион причин. Но только мне казалось, что секта понятия не имеет об этих причинах.

Иначе говоря, я гадаю, чего от меня хочет секта, а секта гадает, чего я хочу от нее.

Или я чего-то не знаю.

* * *

Я медленно шла к реке. Дул пронизывающий ветер, я жалела, что не взяла теплую куртку и куталась в твидовый жакетик. Впереди меня весело скакали три собаки — я взяла Василису и своих приемышей. Они еще не выздоровели, с них даже комбинезончики не сняли. Но прогулке обрадовались. Ишь, как хвостиками машут.

Собачки жались поближе ко мне, постоянно оглядываясь, словно выспрашивая: все ли они правильно делают? Довольна ли я ими? Я кивала, даже улыбалась — взрослые собаки хорошо читают нашу мимику. Василиса на прибавление в стае посматривала свысока, и не только потому, что превосходила размером. Она в этой стае — старожил, а они новенькие. Еще не знают правил, никак себя не зарекомендовали. Ничего, уж она-то их научит. Всему-всему.

Справа-сзади неслышно скользил Шон Ти. Для прогулки он сменил гражданский костюм на полувоенный камуфляж, шел по узкой тропинке за кустами и никак не отвлекал меня от размышлений.

Размышлений, впрочем, было мало. И все из серии — ну почему я тогда не купила ботинки в бутике у Башей? Чудные ведь ботиночки. Я действительно нигде больше таких не видела. Сейчас бы они мне пригодились. В самую пору были бы. Месить грязь в них значительно удобнее, чем в моих кедах.

Впереди уже показались развалины баронского замка. Еще немного, и я выйду на то самое место, с которого увидела смерть Мигеля.

Ноги остановились сами. Это еще что такое, подумала я. Страх? Я понимаю, депривация сна порядком повредила мою психику, но не до такой же степени! Чего там бояться? У меня телохранитель и три собаки. Собаки на любую неожиданность, не говоря уж об угрозе, среагируют первыми и предупредят нас.

Глупости, убеждала я себя. Глу-по-сти. Надо взять и пойти туда.

Постояв еще немного, я повернулась и пошла назад. Василиса проводила меня разочарованным взглядом — мышей она в руинах половить собиралась, что ли? — и нехотя затрусила следом, посекундно останавливаясь у каждого куста, словно не обнюхала их по дороге к замку.

Настроение улучшилось, я даже спустилась к самой воде, посмотрела, не видно ли форельих спинок. А когда поднялась обратно, то увидела далеко впереди необычную фигуру. Доминиканец. Неужели Скотти вернулся? Нет, у него никогда не было такой угловатой фигуры и неуклюжей походки.

Монах замахал мне обеими руками, привлекая внимание. Привлек, ага. Обе приемные собачонки прижались к моим ногам. Я вспомнила, что они ведь должны были встречать доминиканцев раньше, причем в тот период, о котором у животных вряд ли остались светлые воспоминания.

Я наклонилась, погладила собак. Монах тем временем торопился навстречу, все так же размахивая руками. Теперь он еще и выкрикивал мое имя.

— Леди Берг! Леди Берг! Как хорошо! Мне в поместье сказали, что никого нет — Скотт Маккинби уехал, Август Маккинби давно уехал, ну совсем никого нет, а что же мне делать, я передать вам должен…

Я перешагнула через лопоухого песика и сделала шаг. Только шаг.

Собачонки со злобным лаем кинулись на монаха. Он оторопел, попятился, а они уже настигли его и моих приказов слышать не желали… Из-за спины выпрыгнула Василиса, и я еле успела дать ей тормозящую команду — потому что злобная мелочь покусает, а Васька-то загрызет и фамилии не спросит.

Господи, как неприятно… Монах поскользнулся и упал, собаки напрыгнули сверху, он вскрикнул… И тут же Шон Ти отбросил меня точно на Василису, а сам метнулся на помощь к монаху. Грохнул выстрел. Он что, убил собаку?!

Нет.

Он стрелял в монаха. И попал. В плечо.

Доминиканец лежал, зажав левой рукой рану, кровь залила уже землю вокруг, собаки вернулись ко мне и снова прижались к ногам. А рядом с монахом валялся пистолет.

— Лихо, — только и сказала я, разом остыв.

— Я видел, леди Берг, что он движется странно. Подумал еще: но ведь доминиканцы не носят оружие? Потом собачки залаяли, и я все понял. Это он их мучил, я уверен!

— Ну, Шон Ти, не обязательно…

— А чего ж они кинулись? Собаки помнят своих палачей.

Я отмахнулась. Подошла ближе.

Мужчина, средних лет. Темно-карие глаза без выражения. Я вызвала полицию.

Он поднес левую ладонь к губам, выпучил глаза, как будто его тошнило. А потом отбросил руку и заулыбался. На нижней губе осталось маленькое пятнышко крови.

Проклятье! Я зажмурилась от досады.

— Поздно, — прохрипел он, — ничего у вас не выйдет… добро пожаловать в новый мир… — и захихикал.

Он умер через двадцать минут, в полицейской машине. К тому моменту он давно был без сознания.

Я вернулась в поместье и вместо душа полезла в горячую ванну. Мне требовалось согреться и успокоиться. Санта заварила чай, и через час я снова была в форме.

Как раз вовремя.

Она прозвонилась по открытому видеоканалу, никаких вам шифровок и тайн. В визитке значилось: Фатима Дараян, Орден Евы, генерал.

А с монитора на меня глядела очень полная женщина лет шестидесяти, с крашеными черными волосами, едва заметным пушком над верхней губой, без украшений и макияжа.

— Я Фатима, — сказала она. — Не важно, слышала ты обо мне или нет. Я о сегодняшнем. Да и вчерашнем. И не только. Это самодеятельность некоторых лиц, — она скривилась. — Я таких приказов не отдавала. Тебя вообще не планировали разрабатывать.

— О, как я польщена.

— Да уж, тебе есть чем гордиться. А я им так и сказала: учитесь, учитесь. Если вам случайно, ну черт же дери, — случайно! — наступили на хвост, значит, учитесь свои хвосты не подставлять. А теперь у Ордена репутация загажена так, что даже массовыми публичными казнями не отмоешь.

— И что, вот эти убийства — самодеятельность?

— Ну да! Я им приказала убираться с Земли. А то они тут развили бурную деятельность, сукины дети… Ну, они решили убраться таким экстравагантным образом. Хоть плюй в меня — мне все равно.

— Даже то, что погибли дети?

Она выставила перед собой пухлую ладонь:

— Делла, если ты эту суку завалишь, — проси чего хошь. Вот все, что от меня зависит, — сделаю. То, что происходит — программирование, наркота, шантаж, — это не от меня. Мои — лекторы для домохозяек. Ну и что, кто на них жаловался? Образованные приличные люди, свою правоту доказывают аргументами, культурно, со всем уважением… А остальное — это все извращения от Леони Хоффманн. И даже не от нее, строго говоря, ее тоже использовали втемную, дуру самоуверенную. Поверь, Хатак Тулан мне тоже не мешала. Ни капельки. Да ну, умная баба, подумаешь, с тараканами в башке, ну так и что? Но дело и не в этом. Вот эта сука — надеюсь, ты понимаешь, о ком я, — она вообще левая. Я даже имени ее настоящего не знаю. Это я-то! Я про всех в Ордене поминутно знаю! Посекундно! И вот эта вошь эльдорадская устраивает форменную Варфоломеевскую ночь. Я поздно спохватилась, моя вина, чуть не упустила заговор в собственной Церкви. Но я уже навела порядок. Я велела им уехать. На этот раз — конкретно уехать. Ну и да, если твоя шустрая приятельница-федералка до них доберется — я пальцем не пошевелю, чтоб кого-то выгородить. Помочь могу. Но при условии: они никакого отношения к Ордену не имеют. Примазались, чтоб без мыла проскочить…

— Тебе никто не мешает самой побеседовать с федералами. Я не занимаюсь расследованием.

— Я в курсе. Ты за свою певучую подружку вписалась. Знаешь? Не понимаю, зачем надо было ее трогать. Она сама пришла бы в Церковь. Ее Хатак Тулан привела бы. Без шантажа, гипноза и прочей дряни.

Я выразительно промолчала.

— И вот что, на будущее. Этот код, с визиткой моей, — он мой постоянный. Обращайся, если будут проблемы. Ну или вопросы, проблемы ты вроде как сама решать умеешь.

— А ты ответишь?

— Смотря что спросишь.

— Чего ты добиваешься?

Она неожиданно легко засмеялась:

— Власти, конечно! Того же самого, чего добивались Папы Римские, Лютер, Кальвин и многие другие. Только они власти для себя хотели. А мне есть что предложить взамен. Новый мир. Лучший мир.

— А где Скотти?

Она на миг задумалась.

— Если честно — не знаю. Я знаю, что он сцепился с Рудольфом, а Рудольф соперничества не выносит, решил отомстить. Но Скотти от Рудольфа ушел.

— Рудольф?

— Генерал Ордена Адама. Мой подчиненный. Так что будь Скотти у него — я знала бы точно. У меня его тоже нет, хотя я не отказалась бы. Говорят, он в вере больно стойкий. Хотела бы я испытать его. И знаешь, что тебе скажу? Такие вот испытания — они взаимовыгодные. Кто бы ни победил. Потому что победителю достается реально желанная победа, а побежденному — ценный урок.

— Узнаешь про Скотти — скажи.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза.

— Не забудь про Джеки, мать ее, Понс, — сказала Фатима на прощание.

Интересно девки пляшут, подумала я, отключившись. Такое ощущение, что у нас есть две секты, два Ордена Евы. И один Орден использует другой. А тот, другой, пока даже и не осознал, в какую грязную игру его втянули.

* * *

Я проснулась от далекого собачьего лая. Прислушалась — да, на псарне. Что-то беспокоит животных. А может, хорек пришел. Подождала немного. Вроде утихли. Я опустила голову на подушку и закрыла глаза.

Ровно через минуту в саду кто-то взвыл. Начинается.

В саду не может быть никаких животных, всех собак на ночь заводят в вольеры. Кроме Василисы, которая последние дни постоянно живет в доме. Хотя сдается мне, и остальных собак напрасно запирают. За окном замелькали лучи фонарей, послышались голоса сторожей — ловили псину.

Я снова легла. Сна уже ни в одном глазу. Откуда в саду появилась собака? Это ведь не наша. Кто-то ведь ее привел…

Я встала, надела теплый халат и пошла смотреть замки на окнах первого этажа. Конечно, окна были заперты и двери тоже. В холле сидел Шон Ти.

— Что там? — спросила я у него.

— Чужая собака пробралась в сад и не может отыскать дорогу домой, — объяснил Шон Ти. — Я уже узнал. Это собака из города, у нее есть хозяин. Ему сообщили. Он говорит, что пес пропал трое суток назад. Хорошо, что нашелся.

— У нас все тихо?

— Да, леди Берг.

Я вернулась на второй этаж. Надо бы еще для надежности проверить замки на двери в кабинете. Конечно, в коридоре постоянно находится Василиса, но и замки надо держать запертыми.

До кабинета я не дошла совсем немного. Я ничего не услышала. Я почувствовала легкое движение воздуха за спиной. Помню, удивилась, что Василиса, разлегшаяся поперек коридора метрах в десяти впереди, только голову подняла.

Я мгновенно развернулась, уловила черную тень — кажется, тень пыталась спрятаться, а не напасть, — схватила и сбила с ног. Человек упал, Василиса тут же прыгнула лапами ему на грудь и радостно завиляла хвостом. Человек хрипло выругался.

Мне тоже захотелось выругаться.

— Сначала светомаскировка, — сказал человек. — Черт, какая ты стала шустрая.

— Не прикидывайся. Ты в поддавки сыграл, а теперь рассчитываешь, что я поведусь на твою грубую лесть.

Павлов — а это, конечно, был он — хохотнул.

— Отзови это чудовище, она меня так придавила, что дышать тяжело.

— Перебьешься. Полежи немного, подумай о своем безобразном поведении.

Никуда не спеша, я обошла Павлова. Опустила плотные римские шторы на окнах в кабинете, проверила запоры на двери, ведущей в сад. В общем, теперь я не сомневалась, что она закрыта. И окна на первом этаже заперты. И главная дверь тоже. Павлов наверняка пришел днем и до ночи отсиживался где-то, да хоть на чердаке. Небось, когда все уснули, еще и лично убедился, что в дом уже никто не сможет проникнуть.

Включила свет, зевнула. Выглянула в коридор. Василиса валялась на Павлове и кокетливо вылизывала ему лицо. Павлов шипел и отмахивался, а Василиса радостно виляла хвостом, клала голову ему на грудь, толкала мордой — развлекалась, видите ли, играла. Но подняться не позволяла.

Я отозвала Василису. Она неохотно встала и приплелась ко мне. За ней в кабинет пришел и Павлов. Подчеркнуто недовольно отряхнулся.

— Сам виноват, — сказала я.

Павлов, весь в черном, как какой-нибудь древний ассасин или ниндзя, размотал мокрый уже от собачьей слюны шарф, которым укрывал голову и лицо. Тщательно вытерся им же, бросил на журнальный столик. Плюхнулся в кресло, раскинув руки, блаженно вздохнул, даже ноги вытянул. Я приподняла бровь: слишком много эмоций. Павлов отмахнулся:

— Не обращай внимания. Старею. Уже не могу мгновенно войти в образ, поэтому предпочитаю по возможности не выходить из него. У тебя чай выдают по расписанию?

Я перевела взгляд с него на Санту, которая абсолютно неслышно возникла в дверном проеме сразу после того, как Павлов вошел в кабинет. В руках у Санты был пистолет, и смотрел он гостю промеж лопаток. Павлов повернул голову и непритворно вздрогнул.

— Вот черт, — пробормотал он, — действительно старею.

— У Санты четвертушка орочьей крови, — пояснила я. — Я тоже не слышу, как она ходит.

— При чем тут ходит? Она здесь стояла минуту, и я не слышал, как она дышала!

— Санта, пожалуйста, завари свежего чаю. Того, который я привезла из Шанхая.

Она беззвучно отодвинулась, но раньше, чем исчезла, ее место занял Шон Ти.

— О, а этого я знаю, — обрадовался Павлов. — У него, кстати, индейская четвертушка? Его бы поженить с той белой, отличные бы дети-полукровки получились — с закрепленными достоинствами двух рас. Ладно… — он смущенно потер лоб. — Не впечатляйся, это я в образе. И извини за театральное вторжение. Я действительно уже выхожу в тираж. Я не собирался тебя пугать. Да, поймал в городе пса, завел его сюда, запер в старом гараже. Там код замка примитивный, я быстро подобрал. Ну а то, что пульт хранится прямо на полочке за дверью — это как минимум неосторожно, имей в виду. Пульты этой модели перенастраиваются моментально. В отличие от современных… О чем я? Да, выпустил собаку. Кстати, я не жестокий, я его покормил вечером… Я хотел, чтобы пес поднял шум. Его кинулись бы ловить, и все, кто торчал в саду тайно, вынуждены были бы залечь, им стало бы не до того, чтобы следить за твоими окнами. А я хотел просто тебе позвонить! Вот из этой уборной, которая у тебя рядом с кабинетом! И шел туда!

— И чего ради такая секретность?

— Мне нужно кое-что сказать тебе. И так, чтоб люди не слышали.

— Извини, — я вежливо улыбнулась одними губами. — У нас тут неприятная история произошла. Я ни с кем больше не встречаюсь наедине.

— Делла, я сказал — люди. Это не то же самое, что «наедине». Инородцы пусть будут. Прими меры, чтобы люди не услышали.

Я протянула руку к Василисе, которая разлеглась у ног.

— Нет! — резко сказал Павлов. — Собаку не используй.

Я чуть заметно кивнула Шону Ти. Он сделал шаг внутрь кабинета, взял ближайший стул и уселся около двери. Открытой.

— Санта придет, — лаконично пояснил он. — Когда она придет, я разбужу еще Кера.

Я промолчала. У меня отличный персонал. Кажется, у них на решение задач уходит меньше времени, чем на рапорты мне. Павлов поерзал в кресле и закрыл глаза.

Санта привезла сервировочный столик и сказала:

— Я разбудила Кера. И эльфов. Кер тоже покараулит, а эльфы уже пошли в сад, посмотрят, нет ли там еще чего лишнего, кроме чужой собаки. А я пойду к ребенку.

— Санта, в саду ничего нет, — я показала на Василису. — По крайней мере, поблизости от дома.

— Но этого-то она пропустила!

— Потому что отлично его знает.

— Знаешь, что я тебе скажу? — Санта подбоченилась. — Это плохая собака. Я думала, она хорошая, а она пускает кого ни попадя. Как будто ее знакомый не может тебя убить. Да ты лучше возьми в дом тех дворняжек, они трусливые, зато лают на всех!

— Ну ты сообразила. И они будут гавкать всю ночь? Они ж Огги разбудят!

Павлов в разговоре не участвовал и вообще казался спящим.

— Санта, я разберусь. Шон Ти посидит со мной, скажи Керу, пусть приглядит в коридоре.

Санта удалилась, высоко неся горделивую белую голову. Плотно закрыла за собой дверь. Я аккуратно позвенела чайными принадлежностями — Павлов и ухом не повел. Василиса повела и даже попыталась стащить печенье с блюдечка, а Павлов действительно как будто крепко спал. У него даже лицо разгладилось.

— Ну и как, тебе понравилось быть адамитом?

Павлов, не открывая глаз, приподнял руку и покачал пальцем.

— Я не адамит. Адамиты — это боевое крыло Ордена. Расходный материал и тупиковая ветвь эволюции. От них избавятся, едва в них отпадет нужда. И поскольку главари никаких иллюзий не питают, избавятся одномоментно и необратимо.

— А потом кто-нибудь выживет и примется мстить в одиночку… Какой сюжет!

— Избитый до синевы. Делла, никто не выживет. Гарантированно. Поверь, это всего лишь инженерная задача. Кстати, — он распахнул глаза и сел прямо. — Инженерная задача. Вытащи чип у Василисы.

— Зачем?

— Затем, чтобы рядом с тобой была собака, а не потенциальная убийца. Управление чипом можно перехватить.

Я посмотрела ему в глаза. Конечно, Павлову верить — это себя не уважать, но ведь Васька без чипа не испортится. А те задачи, какие станут недоступны для нее, можно выполнить и другими средствами. Подумаешь, они будут менее комфортны. Это не самое страшное. Я подозвала собаку, взяла у Шона Ти пинцет и аккуратно извлекла ее чип.

— На твоем месте я не доверял бы мне. И игнорировал бы любые просьбы с моей стороны. Какое счастье, что на твоем месте ты, а не я, — изрек Павлов. — Потому что теперь я физически не могу выполнить задачу. Как ты догадываешься, перехватить управление твоим киборгом должен был я.

Павлов сел прямо, бодренько налил себе чайку, подвинул ближе тарелку с печеньем.

— Сразу о наболевшем: Скотти ваш жив. Наверное, даже здоров. По крайней мере, пока есть надежда перевербовать его — калечить не станут. Не вздумай только говорить Августу, что получила сведения из конфиденциального источника. Скажи, что тебе вещий сон был.

— Где, чего — ты даже приблизительно не знаешь?

— Знал бы — сказал. Хотя очень приблизительно знаю. Он на нашей территории. Либо во втором, либо в седьмом, либо в одиннадцатом округе. Ну или на Земле. Просто базы в остальных округах я уже проверил, там его нет.

— Базы есть в каждом округе?

— Разумеется. Везде, где есть колония евитов, — есть и база. Уничтожать их ни к чему. Как и адамиты, они не более чем функция. Адамиты — боевое крыло, евиты — рабочий класс. Что-то решает только высшая каста Ордена, но она, во-первых, сосредоточена по столицам, а во-вторых, только думает, будто что-то решает.

— Дим, структура слишком мощная и разветвленная для того, чтобы в нее поверить. Либо это блеф, либо это не секта.

— Естественно. Она опирается на нашу же агентурную сеть. В Куашнаре, в меньшей степени в Шанхае — там, спасибо твоему новому приятелю Юджину, молниеносно провели чистки…

Я вспомнила, что в Пекин командировали Лайона Маккинби. А Лайон женат на моей подруге и однокурснице Мелви Сатис. Понятно, откуда шанхайская контрразведка получила исчерпывающие данные о сектантской сети. Мы сдали нашу агентуру. Будь ты проклят, Себастьян Грей, хитрец и интриган. Ты хотел подложить свинью эльдорадцам — теперь эта свинья лопает наших и только похрюкивает от наслаждения. С каждым днем она растет и скоро Землю слопает…

— …хотя накрыли не всех. Конечно, в Эльдорадо. Безусловно. Но ядро — на Земле.

— Декан филфака, например…

— И не только он. Считай, три четверти нашей разведки. И половина контрразведки.

— Сурово.

— Но не безнадежно. Особенно если учесть, что часть народу вообще не догадывается, подо что их подписали. Они просто выполняют приказ начальства. А кое-кого весьма благоразумно из игры выпихнули. Выпихнули некрасиво, грубо, но эффективно. И это, Делла, — лучшие, самые профессиональные и надежные кадры. Полагайся на тех, кого Кид Тернер уволил за последние месяцы. Еще, что важно для понимания. Арриньо — не враг нам.

— Занятная версия.

— Какая на фиг версия, если я сам готовил группу, которая с ним работала… — Павлов поморщился. — Делла, это была светлая — и едва ли не единственная такая — идея Энстона. Что надо внутри хунты вырастить ядро команды, которая будет с нами сотрудничать. Принципиально в идее ничего нового нет, вон в Шанхае провели ту же самую операцию. Принципиально новым был выбор будущих лидеров. Энстон поставил на сынка не самого влиятельного из генералов — и угадал. В пару к нему готовили Арриньо. Они должны были прийти к власти именно в таком составе — Вальдес диктатор, Арриньо премьер. У Вальдеса своя идеология, у Арриньо отличная команда для реализации этой идеологии на практике. Энстон планировал нехило приподняться на успехе этой стратегии. Не свезло, да.

— Вальдесу тоже не свезло.

— Ты про переворот? Да ему достаточно одной встречи с Арриньо наедине. Делла, этих ребят подбирали таким образом, чтобы они составили идеальную пару.

Я подумала. Подписку о неразглашении этого факта я не давала.

— Дим, Вальдес бежал. Он на днях прибывает на Землю. Меня назначили переводчиком к нему и его семейству.

Павлов остолбенел. Застыл, держа хрупкую чайную чашечку двумя пальцами, глядя на меня широко распахнутыми темно-карими глазами. Я внезапно поняла, что Павлов испугался.

— Делла, — выговорил он наконец, аккуратно отставив чашечку. — Плохо дело. Если Вальдес не помирится с Арриньо, мы, считай, проиграли.

Я молчала.

— Убеди его вернуться в Эльдорадо.

Павлов говорил тихо, почти беззвучно, едва шевеля губами.

Я молчала, глядя на него в упор.

— Я дам тебе гарантии, — пообещал Павлов. — Это наша с тобой игра.

— Авансом.

— Разумеется.

Он раскрыл наладонник со своего чипа и уставился в него.

— Я сдам тебе всю свою подчиненную сеть, — сказал Павлов. — Достаточно?

— Нет. Какой прок только от твоих марионеток, если ты сам их сбросишь при малейшей угрозе себе?

— Ну, не скажи. Я все-таки занимаюсь вопросами влияния… Хорошо. Еще и всех, кто надо мной.

— Почему бы тебе не слить ту информацию, которую ты бережешь на крайний случай? На тот, когда тебе придется в буквальном смысле выкупать свою шкуру?

Павлов криво усмехнулся:

— Верь не верь — сейчас я ничем таким не располагаю. Потому и верчусь как уж на сковородке. В принципе, самой ценной информацией ты и так владеешь. Ты знаешь, кто я.

— Дим, а как тебя зовут на самом деле?

Он удивился. Приподнял характерно изогнутые луком брови.

— Тебе что именно сказать — как меня должны были звать, если бы мама не сбежала от моего отца, или как зовут по свидетельству о рождении? Если первое — Алексей Павлович Ворошилов. Если второе — Павел Дмитриевич Щепетнов. С биологическим папашей я пару раз виделся, мы с ним двух минут не можем провести в одном помещении, мне прибить его хочется. Ему меня, похоже, тоже.

— И ты с такой внешностью будешь уверять меня в своем русском происхождении.

— Моя мать наполовину ассирийка, наполовину персиянка. Отец чистокровный русский. У меня, кстати, еще сестра есть. Родная. От того же отца. Собственно, я с ее помощью и разыскал папашу. Варвара Дмитриевна Колосова, в девичестве Щепетнова. Алексеем меня звали бы, родись я на полгода раньше, потому что мать ушла от отца с полуторагодовалой дочерью и трехмесячной беременностью. Назвала Павлом. Я бы отказался от этого имени на фиг, но мой приемный дед тоже Павел. Обалденный мужик. Фактически до пяти лет меня воспитывал он. Мое нынешнее имя — оно, в сущности, в честь отчима, Дмитрия Павловича Щепетнова. Можешь заказать энциклопедию «Кто есть кто на Сибири» и все про него узнать. Меня оттуда выпилили, по понятным причинам, точней, переписали уже на новое имя, но про мою семью там есть все. Он известный художник. Моя сестра вышла замуж за его агента.

— И почему я тебе не верю, а, Дима?

— Потому что моя биография слишком похожа на выдуманную. Я старался.

Я скептически глядела на него и молчала.

— Ну хорошо, — Павлов засмеялся. — Ну сдаюсь, сдаюсь. Моя мать увидела моего биологического отца уже после того, как я родился. Щепетнов — бесплоден, она заказывала сперму в Банке Воспроизводства. Она выбирала биологического отца для своих детей с таким расчетом, чтобы тот был похож на красавца Щепетнова. Самому Щепетнову, кстати, было глубоко по фигу, на кого смахивают дети. Ему вообще идея с искусственным оплодотворением не нравилась — ну зачем жене девять месяцев мучиться с беременностью, потом рожать? Это тяжелое испытание для организма. Совершенно незачем так терзать себя, если просто нужны дети в семью — можно усыновить пару сирот. Мать настояла на своем. Когда мне был год, мать поругалась с Щепетновым и решила познакомиться с биологическим папашей своих детей. Тогда-то и узнала, что вся видеоинформация в Банке была поддельной. Для фото и видео позировал сосед папаши. А тот был старый хрыч, поперек себя шире, низенький и кривоногий, ни капельки на Щепетнова не похожий. Зато башковитый. Мозги я унаследовал от него, амбиции от матери, честь — от отчима. Моей сестре повезло меньше. Она унаследовала папашины кривые ноги и материны мозги. Но ее чертовски удачно выдали замуж. Когда я говорю «выдали», это означает, что ей было глубоко насрать, за кого идти, лишь бы секс случался регулярно. Думать она начала после вторых родов. Впрочем, как и наша мать. Как раз вовремя, чтобы удержать мужа и сохранить семью. В итоге она родила пятерых, и сейчас у нее целое стадо внуков. Потомство некрасивое, мои дети сильно лучше, ну так мне никогда не было все равно, с кем спать. Но, что характерно, уровень интеллекта достаточно высокий — что у моих детей, что у племянников. Это вообще особенность биологических потомков нашего папаши. Он ни разу не был женат, но если верить записям в Банке, у него порядка сотни детей.

— И никто из перечисленных тобою родственников тебе не дорог.

— В общем, да. Я привык быть одиночкой. Дорожу только собственной семьей.

— Кстати, что твоя жена думает о твоей работе?

— А мы развелись.

— О как.

— Ничего, я еще реабилитируюсь.

— Вернешься в ореоле героя?

— Да, только жене о том нельзя будет рассказать. Ничего, я справлюсь, — Павлов протянул мне левую руку.

Я не пошевелилась. Он медленно, опасно улыбнулся:

— Молодец. Я уже верю, что мы сработаемся.

Достал карточку и согнал пакет на нее. Карточку бросил на чайный столик.

— На словах, — тон его был спокоен и деловит. — Тебе Мигель Баш что-нибудь рассказывал?

— Слишком мало. Строго в присутствии сестры и Скотта-младшего.

— Адамит, но умный. Его забросили сюда для выполнения задачи. Он то ли струхнул, то ли хорошо просчитал все последствия. И переметнулся на нашу сторону, но был неосторожен, за что и поплатился. Его сестра — на самом деле его любовница и куратор.

— Было у меня подозрение, что они не родственники.

— У него действительно вся семья погибла. Сестра выжила. Поехала к брату в столицу. Он сам ее и ликвидировал. А под ее именем стала жить наша разведчица, нелегалка, Радха Шетти. Выпускница Таналийского военного университета, по специальности — диверсант. Я, как авторитет в этой области, могу сказать: диверсант прекрасный, несмотря на молодость. Четкая и сообразительная дамочка.

— Интересно, как ее завербовали в секту. Таналийский университет славится своим патриотизмом. Или она уверена, что выполняет приказ?

— Нет. Интересно, как ее пропустили при отборе курсантов. Она в секте с четырнадцати лет. Убежденный, фанатичный и отлично подготовленный враг. Нашими же руками подготовленный. Встретишь — убей.

— Сам не справишься? — Я постаралась не подать виду, как меня его «убей» насторожило.

Нет-нет, я бы завалила эту тварь, убийцу детей, охотно. Из танковой пушки, с расстояния километров в пять, не меньше. А нос к носу… Будем честны перед собой: шансов маловато.

— Если ты еще встретишь ее, значит, я мертв.

— Как понимать твои слова? Она превосходит тебя, потому что так хороша или потому что ты стал так плох?

— Первое.

— А я, конечно, уложу ее одной левой? Ха-ха.

— Просто на тебя есть виды. Ты ценная фигура, намного более ценная, чем Радха. И она об этом знает. У тебя есть фора в полсекунды, пока она будет соображать, как ей уцелеть и по возможности тебя не грохнуть. Вот и лови момент.

— И чем же таким я ценна?

— Своим имуществом, родственными и личными связями. Заговорщикам нужна хорошо укрепленная база. Сонно подходит. Поэтому твоему сыну ничего не грозит, пока он не достигнет совершеннолетия — ведь все решения будешь принимать ты.

— А меня будет контролировать какой-нибудь муж, в крайнем случае любовник.

— Представь себе, у них хватило ума отказаться от этой идеи. Во-первых, это нерационально. У тебя есть имущественные права, связанные с Маккинби, и есть добрые отношения с этим кланом, что позволяет использовать еще и эти дополнительные ресурсы. А во-вторых, мужа ты можешь убить или перевербовать. Куда надежней поручить управление тобой… например, твоим родителям.

Так. Я тут же вспомнила нового отцовского любимчика — отставного диверсанта, которого он с упорством, достойным лучшего применения, уже почти год подсовывал мне в телохранители. Август даже провел с ним собеседование, но на работу не взял. О причинах своего решения сказал уклончиво, мол, дискомфортный человек. С тех пор отец при каждом нашем разговоре пытался рекомендовать этого мужика мне в обход Августа. Странно только одно: как Август во время собеседования не понял, что говорит с сектантом?

И тут до меня дошло, что я, в сущности, не знаю, чем дышат мои родители. Я привыкла считать их своим тылом, чем-то неизменным. Я погрузилась в свои дела и проблемы и даже не спрашивала, как они живут, что новенького случилось. А они и не рассказывали.

Вообще ничего не рассказывали о себе. Уже самое малое полгода.

А ведь я — не все ценное, чем могла бы похвастать моя семья. Есть еще и Крис — владелец Дивайна.

— Они подкатили к Мэгги, — Павлов словно мысли мои подслушал. — Знаешь, чем дальше, тем сильней я ее уважаю. Хотя казалось бы — филолог. Можно подумать, мы не знаем, какой контингент на филфаке: все мужики сволочи, а бабы дуры. Мэгги выставила вербовщиков за порог. Хотя к ней послали крутых спецов. К Крису даже не сунулись, пошли к твоему отцу.

— А мама?

— Твоя мама понятия не имеет, насколько все серьезно.

Я прищурилась:

— Не верю. Мама на дух не выносит сектантов.

Павлов молчал. Я очень внимательно следила за его лицом. Похоже, мои подозрения были верными. Но тогда плохо наше дело. Очень плохо.

— Надеюсь, ты не думаешь, что у этого заговора — религиозная подоплека? — осведомился Павлов.

— У всех заговоров подоплека одинаковая: недовольство действующей властью, помноженное на уверенность, что заговорщики справятся лучше. Религия обычно только инструмент. А в данном случае даже и не инструмент, а красная тряпка, которой дразнят быка на корриде. Дима, в версии о сектантском заговоре хорошо все, кроме одного: религия евитов слишком терпима, чтобы привлечь фанатиков. Сказки про бессмертие, глобальный апокалипсис, Чужих и прочее — это даже не позолота на истинных мотивах. Это плохо наклеенная фольга. Никто из главарей попросту не может в это верить. Это глупость. Сиропчик для толпы из глухой провинции. Я слышала о секте много, но не слышала главного: открытого неприятия сектантами нынешней власти, нынешней идеологии, морали и законов. Они не отторгают наш мир, а вполне толерантно живут с ним бок о бок. Они выгородили себе нишу и сидят в ней. У них нет великих пророков или хотя бы вероучителей, которые обличали бы неверных. Им не запрещено общение с иноверцами, они не боятся замараться тем, что живут бок о бок с грешниками, ведут с ними дела. Они не противопоставляют себя миру, понимаешь? Они слишком игрушечные, чтобы быть завоевателями…

Павлов слушал, приложив палец к губам. Слушал меня внимательно, словно я делилась какими-то откровениями свыше.

— …но при этом у них были Куруги и Клодан. У одного — армия киборгов, у второго — армия андроидов. Зачем? Это противоречие. Я не вижу в евитской идеологии ничего, что требовало бы порабощения мира прямо сейчас. С кем они воевать-то собирались? И зачем? По всему выходит, что с нами. Но причина — не в вере.

— Допустим, они подозревают, что мы помешаем Чужим выполнить их миссию. Или думают, что мы присвоим эликсир бессмертия, предназначенный для избранных.

— И что, в это верили Куруги, Хорас Грей и Тим Клодан, вложившие огромные деньги в создание альтернативной армии?! Дим, должны быть основания. И это не капсула с посланием из другой галактики. Та капсула, которую изготовил отец Хораса Грея, о чем Хорасу, конечно, было известно.

— Ты почти додумалась, — обронил Павлов.

Разумеется, я немедленно замолчала. Павлов засмеялся:

— Делла, ты, конечно, права. Даже с киборгами и андроидами их сил недостаточно, чтобы захватить и удержать галактику. Ну сколько было тех киборгов? А андроидов? И что они могут против ядерных бомбардировок? Захватили бы они десять планет. Двадцать. И все. И даже их они не смогли бы удержать, потому что киборги и андроиды — это отнюдь не панацея. Их в лучшем случае изолируют, а в худшем — подойдет какой-нибудь флот второго округа и тупо разнесет все в щебенку. С той дистанции, на которой и киборги, и андроиды, и даже Чужие — просто удобная и беспомощная мишень.

Он сделал театральную паузу.

— Договаривай, — насмешливо предложила я.

— Да не могу, — совершенно искренне вздохнул Павлов. — Есть вероятность ошибки. Я почему и хотел послушать тебя.

— И чего такого интересного ты ждал услышать?

— Чего угодно, что расходилось бы с моими выводами.

— Чем же тебе не нравятся твои выводы?

— Тем, что они однозначные. — Павлов снова вздохнул, чуть подался вперед, оперся локтями о расставленные колени и сцепил пальцы. — Адамитами командует Рудольф Хайнц. Однокурсник Арнольда Мирры, контрразведчика и замминистра иностранных дел Куашнары. Мирра входил в межгосударственную группу Себастьяна Грея. Вместе с Тяном Сянцзяном, Хорасом Греем и еще несколькими крупными чиновниками Шанхая и Куашнары. Идея Ордена Евы родилась в недрах этой группы, поэтому назначение Хайнца командиром боевого крыла Ордена объяснимо и понятно. Это один фрагмент. Второй: Энстон подготовил новую политическую элиту Эльдорадо. С падением Энстона вся эта элита без сопротивления перешла Ордену, в чем ей помогла наша же агентурная сеть. Третий: Куруги. Долгое время действовал абсолютно безнаказанно. При старом министре, при новом… Притом что он не особо стеснялся. Кто-то его покрывал. Четвертый: когда ты сподвигла Августа покончить с Куруги, то тут же получила миссию на Саттанг. Заведомо провальную. Ты не должна была выжить. Кто непосредственно отвечал за то, чтобы ты провалилась? Мимору. Командующий третьим округом. Именно на его территории располагались самые мощные базы адамитов. Пятый: тебя втянули в интриги вокруг шанхайского наследства. На этот раз исполнителей внедрили в твое ближайшее окружение. Я говорю и об андроидах Клодана, и о твоих завербованных подружках, и о диверсионной группе Баша, которую сюда привез Скотт Маккинби-младший. Шестой: твоему боссу подбрасывают наживку в виде похищенного брата, а Вальдеса ссорят с Арриньо, что заканчивается переворотом. Вальдеса везут сюда, а тебя ставят переводчиком к нему. Притом что он, по всем данным, — адамит.

— Дима, в этой картине главное — не перечисленные тобой моменты. А то, что Эльдорадо напало на Куашнару, и туда сейчас оттягиваются лучшие наши войска.

— А это ничего не дает для понимания картины. Это, Делла, уже начало переворота.

— Еще как дает! План самый примитивный. Наших заманят в ловушку, мы потерпим жесточайшее поражение, тут же начнется истерика и паника в обществе, на этом фоне туда погонят всю армию с ближних радиусов — где спокойно и не нужно много войск для безопасности, — Земля останется голой. Бери не хочу. Сначала, понятно, спихнут военного министра-неудачника, а новый тут же добьется успеха, получит высокий рейтинг поддержки у населения. На фоне его популярности и отсутствия сопротивления власть можно будет захватить буквально без усилий. И будет у нас такая же хунта, как в Эльдорадо…

Я замолчала, сообразив, какую глупость сказала.

— Вот именно, — поддакнул Павлов. — Это такой стереотип, что его давно никто не обдумывает. Власть и Земля — синонимы. Проблема в том, что для захвата власти на Земле совершенно ни к чему отводить войска. Потому что Земля на самом деле не нужна.

— Кларион.

— Он самый.

— А Земля, конечно, будет молча наблюдать, как влияние перетекает к Клариону. — Я покачала головой. — Дим, потребуется демонстрация силы. Крупный теракт или доказательство неотвратимой угрозы. Такой, чтобы Земля сдалась без боя раз и навсегда. Война с Эльдорадо рано или поздно закончится. Войска вернутся или будут подготовлены новые кадры. У заговорщиков нет такой поддержки в народе, чтобы рассчитывать на глобальное восстание. Они не продержатся больше года. Им просто нечего противопоставить нашей армии. Разведка, контрразведка — это прекрасно, но мало. Нашим достаточно блокировать несколько крупных узлов — и заговор стухнет. Не нужно даже штурмовать Кларион. Достаточно перерезать транспортные артерии.

Павлов поднял руку, подумал и легонько постучал себя пальцем по виску.

— Все дело в этом.

Я чуть-чуть приподняла брови.

— Делла, тебе ведь рассказывали о чудесном исчезновении «Курьерской службы» Джонсона Б.? Нет, погоди, не возмущайся. Скажи, тебя не напрягали некие чисто инженерные несоответствия?

— Меня много чего напрягало.

— А меня — только одна деталь. На тот момент у Земли не было никакой возможности добраться до ближайшего транспортного хаба Чужих. Ни-ка-кой. Предел земной экспансии ограничивался первым радиусом. Ближайший хаб — на Дивайне. Четвертый радиус, ядро галактики. Если вообразить, что дальняя разведка все-таки улетела, то вопрос — каким образом?

— Ты для начала объясни, каким образом они могли узнать, что надо лететь непременно на Дивайн.

— Случайно. Точнее, два человека — Иван Кузнецов и Вильям Мбабете — поддались чувству справедливости и поступили наперекор соображениям выгоды. Для Земли было бы хорошо получить тарелку Чужих на опыты, а эти двое собственноручно отправили ее восвояси. Да еще и с ребенком на борту. Ребенок на полном серьезе обещал вернуться, как будто ему предстояло смотаться в соседний городок на выходные. Не вернулся. Но мама не беспокоилась. Вообще никто не беспокоился. Как будто так и надо. А через три года возобновились разведывательные вылазки под эгидой Объединенных Вооруженных Сил Земли. Некоторые курьеры из фирмы Джонсона Б. ради этого официально вернулись на военную службу, например капитан Вильям Мбабете. И первая же экспедиция, в составе которой он был, пропала без вести. Опять же никто не почесался. Я тебе больше скажу: было три таких экспедиции. Не вернулась ни одна. Никаких сведений о том, куда они направлялись, какие задачи ставили — не сохранилось. Но загадочным образом исчезла блокада вокруг Земли, и земляне смогли вылетать за пределы Солнечной системы. Ученые, заметь, никакого шума не поднимали. Как будто все шло по плану. Наконец, таинственным образом уходят остатки «Курьерской службы» во главе с ее номинальным боссом, а на самом деле полковником Объединенных Вооруженных Сил Джонсоном Бар-Маттаем. На этот раз — с инсценировкой смерти. То есть они уже точно знали, что станут невозвращенцами.

Я проверила чайник и включила его на подогрев.

— Когда я сунул голову в Центре Управления на Дивайне, то понял слишком много. Слишком. Поэтому и отказался делиться знаниями. Галактика — живой организм, цельный, и, как любой организм, она пронизана мириадами каналов и сосудов. Чужие отлично умели пользоваться этой кровеносной сетью в качестве транспортных путей. Вы открыли лишь несколько крупных артерий, часть из них вообще искусственного происхождения, но, Делла, ты представить не можешь, сколько таких нор на самом деле. Обнаружить их нашими техническими средствами даже сегодня — невозможно. Можно найти случайно. И не понять, что нашел. Потому что самые узкие канальцы, капиллярчики, открываются вообще в атмосфере. Или в непосредственной близости от поверхности, если атмосферы у планеты нет. И не постоянно открыты. Они, как клапаны, закрываются и открываются с определенной частотой, в зависимости от пульса галактики.

— Вообще-то в атмосфере Земли много всякого летает, — напомнила я. — Давно бы обратили внимание на странные атмосферные явления.

— Для этого надо наблюдать явление регулярно в одном и том же месте, — возразил Павлов. — Я не говорю уже о том, что это явление должно происходить на достаточно оживленных эшелонах — не выше одиннадцати-тринадцати тысяч метров.

— Но ты знаешь наверняка.

— Да, знаю. «Курьерская служба» ушла с Земли на Дивайн, а оттуда, транзитом через Саттанг — в соседнюю галактику. Доказательство? Корабли, на которых они покинули Землю, до сих пор на Дивайне. Замурованы. Крис не мог отыскать хранилище и тем более открыть его, для этого надо было взять управление на себя, как сделал я. С Дивайна наши ушли уже на кораблях Чужих. Потому-то там этих кораблей и нет. Я больше знаю. Я знаю, где и когда открываются клапаны в атмосфере Земли, например. Да и не только Земли. Перемещение внутри этих каналов дает преимущество не только в скорости. Это альтернативная транспортная сеть, и она невидима и неуязвима для нашего оружия. Она позволяет заходить в тыл, высаживаться на планетах в обход оборонных колец, решать любые боевые задачи минимальными силами. Вот это, Делла, и есть то, что может обеспечить надежную победу заговорщикам.

— Откуда это может быть им известно?

— Можно было бы спросить у Себастьяна Грея, который составил знаменитое послание из другой галактики и подбросил его секте. Но старый пройдоха мертв. Сомневаюсь, что единственная его уцелевшая дочь в курсе. Иначе о том уже знали бы как минимум китайцы. А как максимум — еще и твой бывший муж, которому Мэдлин доверяет почти как себе. Я могу только предположить. По всей видимости, отсутствие в архивах хоть каких-то указаний на открытия дальней разведки ОВС — оно неспроста. Да, я понимаю, Катастрофа. Да, многие документы погибли. Но, Делла, в те годы вся важная информация дублировалась на твердых носителях. Их нет. Вывод — их изъяли. И изъяли очень давно. Задолго до того, как министром стал Нотторп. Поэтому тот же Энстон понятия не имел о столь чудесном инструменте. И Себастьян Грей узнал много интересного именно от того чиновника, который эти документы изымал.

— Причем это произошло лет тридцать назад.

— Самое малое.

Я выбила пальцами тревожную дробь по подлокотнику кресла.

— Проклятье, Ашен.

— Вот и я пришел к тому же выводу. Я ведь не сказал главного. Наиболее вероятная глава Ордена Евы — Фатима Дараян. Дама с очень мутной биографией. Старинная подруга и, возможно, даже любовница Ашена.

Я с грустью посмотрела на окно, надежно укрытое плотной римской шторой. Джет Ашен… Это совсем плохо. Самый осведомленный и самый опасный противник, какого только можно придумать.

— Что будем делать?

— Ну, покончить с собой я всегда успею, — очень спокойно сказал Павлов.

— Смысла нет. С Центром работал еще Лур, а на Саттанге — Федор Добров.

— Делла, я заблокировал доступ к этой информации. Сразу. Она известна только мне. Но! Есть подозрение, что существует независимая карта. И Ашену о ней известно. Потому что иначе вся афера теряет смысл. Да, есть постоянно открытые каналы, есть искусственные артерии, но они не дадут решающего перевеса. Это всего лишь несколько точек входа-выхода, которые, опять-таки, легко блокировать и изолировать. А вот полная карта — да. Правда, я готов спорить, что ее еще не нашли.

— Сейчас ты скажешь, что она хранится в сейфе внутри машины Кузнецова. Потому-то машину и замуровали в бункере на глубине в семьсот метров под Москвой. Дима, чушь. Ее давно бы подняли. И для этого не надо согласия правообладателей. Объект, представляющий стратегическую ценность для безопасности Федерации. И все.

— И это единственный момент, который заставляет меня сомневаться в истинной роли Ашена. Именно потому, что он давно решил бы проблему в лоб, а не искал обходные пути. Он бы весь аппарат Министерства обороны пригнал в Москву с лопатами.

— Не единственный момент. Еще ты. Хочешь сказать, Джету Ашену мало известно о твоих похождениях на Дивайне?

— Джету Ашену — надеюсь — мало известно о том, где я. Я потому и развелся, что осознал свои перспективы. Темней всего под пламенем свечи. Поэтому я ушел в секту. Само собой, с другой личиной. Занимаюсь решением всех и всяческих проблем, улаживаю конфликты, строю интриги… и никаких диверсий, никаких ликвидаций.

— И все-таки, Дима, глупая история какая-то. Строить заговор в надежде на артефакт Чужих… Да, пусть этот артефакт выглядит солидней, чем ампулы с эликсиром бессмертия или послание из соседней галактики. Допустим, он взламывает всю нашу систему обороны. Но, Дима, это всего лишь вещь! Если она и существует, то в единственном экземпляре. Понимаешь, это какая-то детская сказка, в которой злой колдун правит страной, потому что у него есть волшебное кольцо. Не могут люди, хоть сколько-нибудь серьезные, строить планы вокруг колечка. Тем более спрятанного неизвестно где.

— Значит, мы чего-то не знаем. Потому что заговор есть, и выстроен он именно вокруг колечка.

Я покачала головой:

— Чушь. Не верю.

Павлов царственно помахал рукой:

— Сколько угодно. Верить не нужно. Просто запомни.

— Ну, спасибо за разрешение. — Я отставила пустую чашку. — Что тебе известно об «Обществе раскрытия духовного потенциала»?

— Легальные вербовщики третьего порядка. Абсолютно безупречная репутация — что у общества, что у его членов. Ни единого темного пятнышка. Основная задача — создание и обеспечение благоприятного впечатления об Ордене. Благотворительность, меценатство, публичные лекции. Можно не обращать внимания, если срубить голову заговору, они просто найдут себе другую работу.

— Оболванив перед этим огромное количество людей.

— Делла, оболваниванием занимаются все политики — каждый в меру таланта и денег. Не страшно. Запрещенные технологии вербовки они не используют. Они ими и не владеют, это прерогатива вербовщиков второго и особенно первого порядка. Ну, помечтают их жертвы о дивном новом мире, повздыхают — и вернутся к обыденной жизни.

— А Мюнхенская штаб-квартира?

— Штаб-квартира не там. А в Мюнхене — научный центр. Там же готовят вербовщиков и убийц. Но там сейчас пусто, все разбежались. Похоже, учуяли, что дело пахнет жареным. А может быть, их уже начали ликвидировать. Они ведь не нужны. Никакой идеологической перестройки социума не будет, это не революция, а самый обычный переворот. Ну и зачем держать в кармане этих скорпионов во главе с Леони Хоффманн, великой и ужасной? Если они уже сделали все, для чего их завели?

— Хоффманн действительно такое совершенство, как о ней говорят?

— Смертный ужас, а не женщина, — сказал Павлов с чувством. — Прямо жалко, что ее грохнут. Я бы посадил ее в зоопарк и показывал за деньги, чтобы другим неповадно было. Психолог-убийца, ну что за безобразие…

Я молчала, приложив палец к губам. Павлов допил свой чай.

— Поеду. Мне к рассвету надо быть в Каире.

— Береги себя, — машинально сказала я.

— Спасибо. Ты тоже. Еще увидимся.

К моему удивлению, Павлов не растворился в воздухе и не вылез через старую каминную трубу. Он открыл дверь, ведущую на лестницу в сад, и бесшумно вышел.

Совсем как нормальный человек.

* * *

Джет Ашен встретил меня, плотно сидя за рабочим столом. Строго говоря, не встретил. Я вошла в кабинет, он даже взгляд от монитора не оторвал. За мной закрылась дверь, Ашен махнул рукой в сторону стула — мол, садись.

— Извините, майор Берг, — сквозь зубы сказал он, — я немного занят… Подождите минутку. Нет, уходить не нужно, вы не мешаете мне. Хотите вина? Бар в стенном шкафу. И мне налейте. Там есть сонский портвейн, правда, не нынешний, а двадцатилетней выдержки, еще приличного качества, вот мне, пожалуйста, его. Если вас не затруднит. Надеюсь, вы не считаете мою просьбу унижением? Я пригласил вас для очень личной и очень доверительной беседы, поэтому давайте без чинов.

Сонский портвейн, ха. Интересно, что такое он пил накануне, если сегодня ему в полдень невыносимо хочется сонского портвейна. Разумеется, я не отказала в просьбе. Мне было очень любопытно взглянуть на его винный шкаф. Многое, знаете ли, можно сказать о человеке, всего лишь сунув нос в его бар.

Н-да. Никакой системы в шкафу не было. Винные бутылки стояли вперемешку с коньячными, виски соседствовал с пивом. Многие бутылки — открыты и ополовинены. Похоже, Джет Ашен крепко пил последние недели. А может, и месяцы — судя по тому, что уже не скрывает пьянство на работе.

Или очень хотел создать такое впечатление.

Бутылка сонского портвейна, разумеется, была открыта. И опустошена на треть. Я вынула пробку. Ну-ну, мистер Ашен. И многих вы уже убедили, что пьете самый тяжелый портвейн прямо на рабочем месте?

В бутылке было очень легкое кларийское вино. Цветом оно не отличалось от сонского портвейна, другой аромат Ашен уже объяснил тем, что, дескать, это еще старое вино, ну а крепостью оно уступало не то что обычному столовому, а даже многим сортам темного пива. Я налила его в два бокала, решив, что княгине Сонно было бы странно отказываться от напитка, который обозвали сонским портвейном.

— Отличный выбор, — похвалил Джет Ашен. — Впрочем, я так и думал, что вы разделяете мою страсть к сонскому портвейну. Кстати, тащите бутылку сюда. И вторую тоже, там была еще одна початая.

Естественно, початая. Не мог же он подменить напитки в закупоренной бутылке. Технически несложно, но зачем? Всегда можно сказать, что он уже пил отсюда.

Первый бокал Ашен выдул залпом, не отвлекаясь от своего занятия. Я пригубила. Так вино еще и разбавлено. Особенность кларийского вина: оно при разбавлении не теряло цвет, а букет только усиливался. Фактическая крепость — полтора-два градуса. Пожалуй, его преспокойно можно пить литрами, производя впечатление фантастически толерантного к алкоголю человека. Иначе говоря, алкоголика.

Наконец Ашен треснул ладонью по столу, сложив все мониторы. Я меланхолично цедила вино. Ашен налил себе еще, прямо по края, шумно выпил половину и выдохнул.

— Отпускает, — сообщил он. — Тяжелый вчера был вечер. А как вы себя чувствуете, майор Берг?

— Спасибо, неплохо.

— Отлично. А настроение? Боевое? Готовы взяться за новую миссию? Вы ведь не заблуждаетесь, думая, что вам предстоит работать только переводчиком? О нет, конечно. Вы умная женщина, майор Берг, — Ашен хохотнул и выпил еще. — Кажется, я немного развязен. Не беспокойтесь, это сейчас пройдет. Я себя знаю. — И снова потянулся за бутылкой. — А как вы относитесь к Вальдесу? По-человечески?

— Нейтрально.

— Хотите сказать, этот эталонный мачо так-таки не произвел на вас никакого впечатления? Ну, майор Берг, я отказываюсь верить. Я понимаю, вы с ним встретились по работе, какие уж тут чувства, но неужели даже простой симпатии нет? Тем более вы познакомились при таких романтических обстоятельствах… Женщины любят мужчин, которым спасли жизнь.

— Мистер Ашен, — я улыбнулась, — я спасла жизнь стольким мужчинам, что всех полюбить не могу при всем желании.

— И первым в этой длинной череде был ваш нынешний босс. А может, дело в нем? А? Сознайтесь, майор Берг, вы просто неравнодушны к Августу Маккинби, — Ашен подмигнул мне.

— Совершенно неравнодушна, — согласилась я хладнокровно. — Иногда мне даже хочется поколотить его.

Ашен захохотал.

— Люблю, когда у разведчиков в душе остается место для нормальных человеческих чувств. Тогда с ними можно иметь дело. Кстати, как он? Ваш босс?

— Надеюсь, что хорошо.

— Он не дает о себе знать?

— Звонит, но редко.

— Ну, будем верить, что он вдалеке от вас занят делом, а не завел очередную дурацкую интрижку с далеко идущими последствиями… Впрочем, какое нам дело? Вы ведь тоже можете завести такую интрижку. Но, конечно, я надеюсь, майор Берг, что вы будете благоразумны. Очень благоразумны. И патриотичны.

— В каком смысле, мистер Ашен?

— В прямом. Вальдес колеблется. А нам надо удержать его на Земле. Любой ценой. Вы ведь знаете, что эту пару, Вальдес — Арриньо, готовил Энстон. Думаю, уж вам-то понятно, насколько глубоко изменнические цели преследовал Энстон. К нашему счастью, эта сладкая парочка распалась. По отдельности ни один из них не способен набрать достаточную власть в Эльдорадо, чтобы стать по-настоящему опасным для нас. Вот и пусть один воюет сразу на три фронта, с нами, Куашнарой и Шанхаем, а второй сидит на Земле. Майор Берг, вы поняли меня? Удерживайте его здесь. Как хотите. — Ашен снова выпил и легкомысленно обронил: — Когда мы победим, то вернем Вальдеса на его смешной трон. Хотите, вы станете первой леди Эльдорадо.

— Он женат.

— Это несущественно. Но я не принуждаю вас, нет. Просто для наших целей было бы прекрасно иметь в Эльдорадо такого агента влияния, как первая леди. Такого квалифицированного, превосходно образованного, талантливого агента, как вы, майор Берг. Но я вас не заставляю.

— Вы вызвали меня для этого?

— Вызвал? Скажете тоже. Пригласил. И вовсе не для этого. Это я так, для затравки разговора. Мне на самом деле безразлично, как сложатся ваши отношения с Вальдесом. Лишь бы не негативно. Вы что-то не пьете.

— Разучилась пить быстро. Давно не служила в армии.

Ашен хохотал так, словно я ему анекдот рассказала. До слез.

— Я хотел поговорить с вами о личном. О вашем семейном достоянии.

Ну да, о чем же еще?

— Легендарная красная машина Ивана Кузнецова. Не та моделька, к которой вы так трогательно, по-детски привязаны, а оригинал. Который хранится в бункере под Москвой.

— Она недоступна.

— Да, да, — Ашен раздраженно поморщился. — Я в курсе. Но по документам совладельцы этой машины — ваш брат Кристофер Слоник и ваш босс Август Маккинби.

— Не только они. Часть документов у других правообладателей.

— Забудьте. Экспертиза признала те документы фальшивыми. Я получил заключение вчера. Так что только Слоник и Маккинби.

Он молчал, сверля меня взглядом. И я молчала, время от времени прикасаясь губами к бокалу.

— Внутри этой машины находится некий предмет, никогда не принадлежавший Кузнецову, — сказал Ашен. — Имеющий огромную ценность для государства. Я готов за счет государства поднять машину на поверхность. В присутствии всех правообладателей, разумеется. Ваш раритет останется у вас, хоть катайтесь на нем, вроде бы он исправен. Мне нужен только сейф.

— Я передам ваши слова Крису и Августу при первой же возможности.

— Нет! — рявкнул Ашен. — Вы не передадите! Вы втолкуете в их упертые бошки, что они приедут и сделают так, как я сказал! Они будут стоять и улыбаться для прессы, а потом без лишних свидетелей передадут сейф лично мне, в руки, как представителю государства! Передадут конкретно мне, никому больше! И никому даже словом не обмолвятся, что был еще и чертов сейф!

— Срок?

Ашен остыл.

— Да, извините, погорячился. Они меня вчера до истерики довели. Оба. По очереди. Считают, что больше меня понимают в государственных интересах. Мямлят еще… Так что вы поработайте над их поведением. Срок… Отселение жилых кварталов над бункером уже началось. Через месяц, я полагаю.

— Хорошо.

— Вы справитесь?

— Да.

— Вы надежный партнер, майор Берг. Когда будете говорить с Маккинби, передайте, что я — лично я! — приложу все усилия для скорейшего возвращения его брата домой. Я, знаете ли, с пиететом отношусь к священнослужителям. А вашему брату… ну, давайте что-нибудь придумаем и для Слоника. Мне кажется, ему пора в магистратуру. Не на курсы, куда его отправили сейчас, а в магистратуру. А там… ну, к примеру, заместитель командующего округом. Быстренько дорастим его до полковника — и на заместителя. Так и скажите, что Ашен обещал.

— Непременно скажу.

— Насчет Вальдеса думайте. Хотите, себе оставьте, хотите — подарите любой из ваших чокнутых подружек. Мне безразлично.

— Надо полагать, его действующую жену вы уже списали?

Ашен махнул рукой:

— Она нам только мешает. Получит по заслугам, не больше, но и не меньше. Это же справедливо, верно? Каждый должен получать по заслугам.

— Вам виднее. Я о ней слышала много хорошего.

— Да чего там хорошего, наседка с фанабериями. К тому же с детства влюбленная в Арриньо, даром что он ей в отцы годится. Да вот не свезло за него замуж выйти, со слезами пошла за его молодого протеже. Пока она при Вальдесе, сохраняется шанс, что он постарается вернуться в Эльдорадо. Она будет капать ему на мозги, пока не добьется своего. Ей же вдали от Арриньо тухло. Зачем нам эта клуша со скорбным взором? Не будем о ней больше, она не проблема, верьте мне. В принципе, мне нечего ей предъявить, кроме того, что она не соответствует миссии жены диктатора. Поэтому, если будет благоразумна, получит домик на Земле, чтобы жить с детьми, и пенсию. Безмятежное и спокойное будущее, правда ведь?

— Диктатор может оставить на Земле бывшую жену, но не детей.

— И кто ж его спросит, что он может, чего не может? Сделает, что скажем. В конце концов, нам нужны заложники его лояльности. Пусть ими станут детки. Мы им тут дадим приличное образование, уж точно не хуже эльдорадского, позаботимся о хорошем кругозоре и правильном взгляде на вещи. Деточки получат куда больше, чем им мог бы дать папочка. А папочка будет твердо знать: детки у нас.

Я отставила бокал с вином.

— Это все, мистер Ашен?

— Да. Приступайте немедленно.

— Так и сделаю.

Мы встретились взглядами. В глубине зеленых глаз Ашена плясали черти.

— Пора переходить на «ты», да, Делла?

— Как скажешь, Джет.

— Езжай домой. Медленно-немедленно, но сутки на отдых и размышления я тебе даю. Будешь уходить, скажи пару ласковых слов моей секретарше, а то она вся уже исстрадалась из-за моего пьянства. Какое пьянство, у меня работы невпроворот. Отдыхать некогда. Должен же я хоть как-то расслабляться! Удачи, Делла.

— Спасибо, Джет.

Я подошла к двери, когда Ашен окликнул меня:

— Делла! И вот еще что. Увидишь Павлова — скажи, чтоб прекратил дурака валять.

Я задумалась.

— Да он развелся с женой и куда-то запропал. Изредка выходит на связь со старыми друзьями. По слухам, пьянствует. Я понимаю, что развод — уважительный повод для запоя, но хватит уже, наверное, фигней страдать.

— И ты уверен, что мне известно его убежище?

— Я уверен, что он рано или поздно на тебя выйдет. Ему же надо кому-то пожаловаться на жизнь. Ты вроде как уже доказала, что достойна высокого звания его конфидента, поэтому не сомневаюсь, что он нарисуется поблизости. Думаю, это произойдет в ближайшие дни. Чисто по-человечески я бы посоветовал тебе держаться от него подальше, ты молодая и привлекательная женщина, да еще и в его вкусе, а он недавно развелся. Черт знает, что придет в его хитроумную башку. Но глупостей нам не надо. Поэтому, когда он объявится, — передай, что у меня для него есть работа. Будет носом крутить — добавь, что я знаю, как помирить его с женой.

— Обязательно.

Я вышла в приемную и плотно закрыла дверь за собой. Секретарша посмотрела на меня вопросительно.

— Тесс, он давно такой? — тихо спросила я.

Она вздохнула:

— Делла, и не говори. Я его трезвым уже два месяца не видела. Под вечер надирается так, что орет песни в кабинете. Таким грубым стал, ужас.

— А почему?

— Да все из-за Фатимы! Они долго не общались, а тут он помирился с ней, и как подменили его. Ужасная женщина. Делла, и я не пойму, ну что в ней привлекательного. Ведь ей скоро шестьдесят. Толстая усатая бабища.

— Джету в его девяносто шестидесятилетняя может вполне молоденькой казаться. А толстушки часто выглядят интересными для небольших мужчин.

— Но она же вульгарная! Боже мой, как мне жаль его жену… Бедная женщина. Столько лет они вместе прожили… Джет очень непростой человек, и такая работа, она все тяготы с ним делила. И ради чего? Чтоб на старости лет он ушел к подружке?!

— А он ушел?

— Ну, я не знаю, ночует он, наверное, дома. Но каждый вечер Фатима встречает его с работы. Каждый вечер, Делла! Я боюсь, что она ему карьеру испортит. Он столько лет работал без нареканий, а уволят его за пошлый алкоголизм. Ужас, какой ужас.

— Ты сама-то как?

Она вздохнула:

— Я больше не могу. Наверное, переведусь на другую работу. Я больше не могу на это смотреть. Пусть это трусость, но не могу. Это все плохо кончится, Делла, попомни мое слово.

Я посочувствовала ей и поехала домой.

Конечно, все это плохо кончится, к гадалке не ходи. Вопрос — для кого именно.

Когда не можешь толком понять, кто друг, кто враг — вопрос жизненно важный.

Часть 2

Поскольку никаких распоряжений насчет формы мне не поступало, костюм я выбрала на свой вкус. Мою черную с серебром парадку по уставу можно надевать только на торжественные церемонии; встреча беглого эльдорадского диктатора к таковым не относилась, да я и на космодром не ехала, так что собственно в церемонии не участвовала. А повседневка у разведки, мягко говоря, не соответствует штабному дресс-коду.

Поэтому рабочий костюмчик я заказала у старенького портного в Пиблс. Китель — по покрою точно такой же, как мой парадный, только светло-серого цвета и из отличной шерсти. К нему строгая прямая юбка на ладонь короче колена и классическая английская блуза. Туфли-лодочки на низком каблуке отлично дополняли ансамбль. Никаких украшений, строгая прическа и минимальный макияж. Мне казалось, я выгляжу серой мышью, в точности так, как и должен выглядеть переводчик.

Стол секретарши в приемной Ашена пустовал. Тесса в отпуске или сразу уволилась, как грозила? Ну, раз доложить обо мне некому, сама справлюсь. Я просто открыла дверь и вошла в кабинет. Ашен поднял голову, уставился на меня и возмущенно спросил:

— Делла, ты зачем так нарядилась?!

Отличное приветствие, ничего не скажешь.

Кроме него в кабинете были еще две женщины. И обеих я знала.

Фатима Дараян, тучная, в свободном балахоне черного шелка, который скорей подчеркивал, чем скрывал ее полноту. Надо сказать, одеяние было элегантным. Она тяжело дышала, ей было душно. Но при всем этом она произвела на меня куда более приятное впечатление, чем во время первого нашего разговора. У нее были очень умные, спокойные глаза. Ни фанатического блеска, ни цинизма властолюбца.

Зато над плечами Фатимы витал явственный призрак: капитанские погоны. Контрразвездка это не место работы, это стиль жизни. Как бы ни оделся контрразведчик, опытный человек определит и место службы, и даже офицерский чин.

А вторую я не видела много лет. Но узнала сразу, хотя она сильно изменилась. Бывшая лидерша женской банды в Золотом Мехико, а впоследствии — верный агент нашего резидента. Веста. Сейчас она была в самой обычной пехотной полевой форме. И что невероятно — с сержантскими нашивками. Так-так, какие чудесные новости.

— Оставь ее в покое, — пропыхтела Фатима, — она сама по себе яркая, что ни надень, в глаза бросаться будет.

— Можно было надеть повседневку, — буркнул Ашен. — Или хотя бы что-нибудь темное. А то еще кое-кто решит, что в его честь парад…

— Джет, если ты не выспался, это твои проблемы, — перебила Фатима. — Давай уже к делу.

Тот покивал недовольно, но оставил тему моего имиджа.

— Делла, с Фатимой ты уже знакома. А это — сержант Аврора Кейтель. С которой ты, как мне помнится, тоже встречалась.

Я пожала руку Весте:

— Рада приветствовать на Земле.

— Сержант Кейтель поступает в твое распоряжение в качестве водителя, — продолжал Ашен. — Не тебе ж самой возить это чертово семейство. Я думаю, что жена Вальдеса вряд ли пойдет на контакт с тобой, так ей можно подставить Аврору.

Я молчала и выжидательно смотрела на Фатиму.

— Мне не нравится то, что происходит, — призналась она. — Поэтому я взяла у Рудольфа взвод его ребят. Адамитов. Командовать ими будет Аврора.

— Адамиты, — я чуть усмехнулась. — И конечно, выяснится, что это совсем не те адамиты, про которых я слышала.

— Конечно, — согласилась Фатима. — Мой Орден позволил нормализовать жизнь во многих дальних колониях. Но когда встал вопрос об охране этих общин, о сопровождении грузов, появилась и нужда в адамитах. Я не могу расходовать женщин на защиту. Женщина — это ценность. А мужчина — это оружие.

— Так что, — спросила я буднично, — раскол в Ордене оформился целиком и полностью?

— Хуже, — сказала Фатима.

— А-а. То есть тебя уже сместили.

— Еще хуже.

— Я могу погадать или вы дадите мне полторы минуты проанализировать новости светской жизни?

Фатима коротко хохотнула:

— Нас запретили. Кое-кто согласился и стал искать решение, а большинство — решили, что им закон не писан. Ну пускай вешаются теперь.

— И кто нынешний глава Ордена?

— Ясмин Фора. Тебе что-нибудь говорит это имя? Вот и мне тоже. Серая девочка из ниоткуда. Абсолютное ничтожество.

— Как ни странно, я уже слышала его.

— Делла, не забивай себе голову всяким хламом, — вмешался Ашен. — Твоя задача — Вальдесы. И только они. И задача очень узкая. Ты должна создать им доверительное настроение. Я даже уточню: сосредоточься на мамаше. Она перспективнее сынка.

— Вальдес всегда очень уверенно говорил, что добьется признания суверенитета Эльдорадо, — сказала я. — Несмотря на военное лобби в хунте, несмотря на нашу политику. Он рассчитывал на некую силу. Это оно?

— Именно, — кивнул Ашен. — Я подозреваю, что ему известно все. Но этот сукин сын слишком хорошо о себе думает.

— Я правильно понимаю, что его надлежит все-таки вернуть в Эльдорадо?

— Само собой. Но только после того, как он выложит всё. В награду, так и быть, получит он мир. На наших условиях. А то, — Ашен неприятно засмеялся, — он много хочет. Нам даром не нужна еще одна точка силы в том квадрате. Есть Шанхай, и нам его хватит за глаза. Секта, — он покосился на Фатиму, — ему этого не предложит, пусть даже не надеется. Секте нужна тысяча враждующих княжеств, чтоб была война всех со всеми. Разделяй и властвуй.

— Тогда у секты должен быть ресурс для манипулирования.

— А тебе Павлов свою версию не высказал, что ли? — удивился Ашен.

Ага, значит, Фатима и Веста — посвященные.

— Джет, я не верю в заговоры вокруг колечка.

— И напрасно. Я могу привести тебе самое малое один пример, когда владение колечком изменило всю картину мира. Когда все держалось на нескольких людях и пачке бумаги. Тот, кто завладел этим скромным ресурсом, обеспечил свое превосходство о-очень надолго. Атомная бомба.

— Джет, тогда, кроме бумаги, были доказательства ценности этого ресурса. Открытия ученых, инженерные расчеты…

— Да ничего не было. И вся ценность выявилась на самом деле после Хиросимы и Нагасаки. До этого в бомбу мало кто верил.

— И стоит ли при таком раскладе поднимать машину?

— Если ее не поднимем мы — это сделает кто-нибудь другой. Это во-первых. А во-вторых, нам этот ресурс тоже пригодится.

— Джет, открой секрет: почему, если о ценности машины известно довольно большому количеству людей, ее не подняли до сих пор?

— А-а, все очень просто. Я об этом узнал самым первым. Шестьдесят два года назад. Я тебе говорил, что суд признал легитимными наследниками только Маккинби и Слоника? Почему экспертиза показала, что у других претендентов документы фальшивые? Потому что они и были фальшивыми. Оригиналы уничтожил я сам. И изготовил фальшивки. Ну, разумеется, те оригиналы, которые никак не получалось передать Маккинби в собственность.

— И что было в тех документах, если без них — никак?

— Коды замков, разумеется. От бокса, кожуха и машины. Код бокса — у меня. Вот тут, — Ашен постучал себя по виску. — И больше нигде. Там же — шифр, который позволяет вынуть коды от кожуха и машины из тех документов, которые хранятся у Маккинби и Слоника. Подобрать коды невозможно. Шансов на ошибочный набор не дается. При первой же ошибке происходит маленький симпатичный взрывчик. Ядерный, кстати.

— А в тех документах, случайно, не было спецификации на таинственное содержимое машины? — слегка насмешливо спросила я. — Вместе с инструкцией по технике безопасности?

— Ты как думаешь?

— Джет, я думаю, что это полная лажа. Кузнецов был кадровым офицером. Если он действительно нашел что-то этакое, то почему он не передал свое открытие государству? Допустим, причины могли быть. Но в таком случае этот артефакт хранился бы где угодно — только не в машине. Он значился бы за каким-нибудь скучным номером в самом пыльном архиве, без описания и намеков на его важность. Ну что, ты сам не знаешь, как прячутся ценности?

— Знаю. Вот так я и нашел опись артефакта за длинным скучным номером, лежавшую в пыльном архиве. Он в Катастрофу был разрушен на две трети. Его и нашли-то случайно, когда собрались дом строить на том месте. Стали рыть котлован, наткнулись на руины. Увидели старые бумаги, вызвали музейщиков. Те поняли, что бумаги военные. Сообщили куда надо. Приехали спецы. Посмотрели. Испачкали ручки в пыли — и пригнали роту курсантов для наведения чистоты. Одним из тех курсантов был я. А поскольку я в юности увлекался историей ОВС, дальней разведки и прочих курьерских служб, то имя Ивана Кузнецова мне кое-что говорило. Артефактом почему-то считалась сама его машина. Ее поставили в защищенный бункер ввиду того, что детально изучить машину при помощи имевшихся технических средств было невозможно. Нельзя было даже выяснить, опасна она или нет. Но ее боялись, это точно… А дальше меня ждала долгая, нудная, кропотливая работа.

— Надо полагать, то, что часть документов оказалась в руках у Августа, а другая так и хранилась у нас дома, тоже входило в твои планы?

— Отличные союзники в моей игре, — согласился Ашен. — Если б сам выбирал, лучше бы не нашел. И то, что базы на Саттанге и Дивайне в руках этих ребят, — тоже моя работа. Маккинби, конечно, недоволен, что ему за все это пришлось заплатить. Ну а как он хотел?

— Вальдесу известно об артефакте?

— Возможно. Я не был единственным, кто знал о машине. Информация уплыла, за много лет обросла легендами, но кое-кому был известен и первоисточник. Вполне возможно, что Вальдес хотя бы в общих чертах ознакомлен. Но это не важно. Меня больше интересует, что ему известны все базы, откуда пойдет вторжение.

Я покачала головой. Ашен через стол бросил мне карточку с чипом:

— Конкретные инструкции. И вот, — он протянул левую руку, — код для сигнала SOS.

Я фыркнула:

— Джет, и какое оружие массового поражения свалится мне с неба по этому сигналу? Атомная бомба или Дима Павлов?

Ашен засмеялся и подмигнул Фатиме:

— Люблю девчонку за чувство юмора. Делла, ну откуда у меня бомба, сама подумай?

Значит, Павлов. Значит, он вышел-таки на Джета — интересно, как узнал, что его тут ждут? Он, конечно, мог и догадаться, логика простая. Но мне отчего-то захотелось проверить всю свою одежду на предмет «жучков».

— Тебе пора, — сказал Ашен. — Машина внизу. Приступай. Удачи.

— До встречи, Джет, — сказала я и кивнула женщине: — Приятно было познакомиться, Фатима.

— Взаимно. Еще увидимся.

Мы спустились вниз с Вестой. Она села за руль, я — рядом.

— Итак, знаменитая Делла Берг, — иронично заметила Веста.

— Рассказывай, — сказала я.

— А особо нечего. Ты исчезла, через несколько дней мне позвонил Хосе. Снова пригласил в кафе Эвы Мендес. Сказал, что с тобой все в порядке, ты дома. Сказал — и молчит, глядит. Я отвечаю, что мне без разницы, вы пираты или земляне. Земляне даже где-то предпочтительней. Если что, у вас можно получить законное убежище, а не берлогу на пиратской базе. Он сказал, что мне надо доучиться для серьезной работы. Я согласилась. Пришла Эва Мендес и забрала меня. Она евитка. Полгода я была в учебке. Потом еще полгода пахала как проклятая. Потом потребовался человек, который доставит очень важные сведения за кордон. Без возврата. То есть человек останется на территории Федерации. Я подумала и согласилась. Меня переправили на эту сторону. Сведения были нужны Фатиме. Мне было нечем заняться, она пристроила меня для адаптации в одну из общин. Я выучила язык, законы. Она помогла мне получить гражданство. Я тогда уже все для себя решила. И пошла служить в армию. Сержант нашего взвода был адамит. Майкл Кейтель. Я вышла за него замуж. Его в моем взводе нет, он уже пенсионер и тренирует новобранцев. И заодно, — Веста чуть усмехнулась, — присматривает за нашей дочерью. Я продолжаю служить.

— И кому ты служишь — Ордену или стране?

— Долорес, я присягала на верность стране. А моя вера — это мое личное дело. Сейчас я в командировке. Но на базе в моем взводе есть и католики, и мусульмане, и иудеи, и атеисты. Это никому не мешает. Я слежу, чтобы у всех была возможность исполнять свои обряды, и только.

— Как тебе здесь?

— Жизнь как жизнь. Я не хочу войны. И никто не хочет. Из нормальных людей. Думаешь, Фатима хочет? Она хочет свой Ватикан для Ордена и храмы, которые стояли бы в каждом городе наравне с христианскими. А я хочу дослужиться до пенсии, а потом уехать с мужем и дочерью — или с детьми, если еще рожу, — в общину. У нас будет дом с садом, наши дети окончат школу, и мы отправим их в колледж. В общине приветствуется, когда дети получают хорошее образование. Муж у меня мастер на все руки, но таких среди старых адамитов много. Еще он дома подкаблучник, Устав требует, чтобы адамит подчинялся евитке, но его это не напрягает. Он из тех людей, которые хотят, чтоб у них была зона персональной ответственности — сад, гараж, взвод, — а в остальном они предпочитают выполнять приказы. А я дома — диктатор. Мне нужно контролировать буквально все мелочи. Особенно финансовые. Так что мы идеально подходим друг другу.

— Я слыхала, что адамитам запрещено вступать в брак.

— Это новые адамиты. Они выродки. Да как и новые евиты.

— Жаль, что вас запретили вместе с ними. Плакала твоя мечта о спокойной старости в общине.

— Подумаешь, зарегистрируемся под другим именем. Фатима давно хочет отделиться. Она говорит, это хороший повод вернуть старый Устав. А то в современном много дополнений, внесенных этими, новыми. Извращенцы, такую веру чуть не опозорили вконец.

— Ты где-то поблизости служишь?

— На Венере.

— Смотрю, на Земле держишься уверенно.

— Я часто здесь бываю.

— И на Венере нет пехотных баз.

— Конечно, — согласилась Веста. — Контрразведка.

— Которую ты так не любила.

— Я не любила убийц.

Мы замолчали на несколько секунд.

— Долорес, я очень рада встрече.

— Делла, — поправила я. — При посторонних — майор Берг, сержант Кейтель.

— Так точно, мэм. — Она очень красиво заправила машину в сложный поворот. — Ты сильно изменилась. Лицом нет, какой была, такой и осталась. Ни капельки не постарела. А все остальное… Выглядишь как знатная дама.

— Представь себе, я и есть знатная дама. Тебе что-нибудь про жену Вальдеса известно?

— Слабое звено, — коротко ответила Веста. — Истовая католичка, ярая патриотка, единственная в семье, кто ни слова на федеральном не знает. Отказалась учить. Есть данные, что все это — ложь. Поэтому — я.

— Потому что сектантка?

— Есть подсадные утки поопытней меня. Я до этого работала среди беженцев. Но сейчас понадобилась урожденная эльдорадка и к тому же сектантка. Есть перевербованные сектантки, но они — местные. Есть эльдорадки, но они понятия не имеют о секте, а учиться долго. Я не считаю нашу Церковь сектой. И мы сильно отличаемся от новых евитов. Вот они — секта. Тем не менее обучить меня было проще всего. Я тренировалась месяц.

Я покосилась на нее, подумала, что она проколется на отсутствии грации. Но тут же вспомнила, что у меня есть курс уроков, просто дам ей, пусть занимается на виду у Марии. С другой стороны, неужели Ашен и Фатима не учли этот фактор? Учли наверняка. Значит, скорее всего, курс у Весты есть.

— Мигеля Баша помнишь?

— Насколько мне известно, он убит, — ответила Веста. — Это наш грандиознейший прокол. Мы слишком поздно узнали, что под видом сестры он провез диверсантку. А она узнала, что мы ее вычислили, очень быстро. Избавилась от Мигеля и скрылась.

— Ты ее фото видела? Или хоть что-то?

— Да, конечно. Из личного дела и кое-что еще. А вот кого не видела, так это Павлова.

— Это ни к чему. Он все равно настоящее лицо не покажет. Мастер перевоплощения. Однажды прикинулся молодым индейцем и целый день возил меня, как таксист. И я вычислила его логикой, просто логикой.

— Я о нем слышала, и впечатление не лучшее. Он ненадежный.

— Он неуправляемый, — поправила я. — Не совсем одно и то же. И да, Павлов — это не наша проблема.

Впереди показалось здание Дома Приемов военного министерства.

— Сержант Кейтель?

— Есть, майор Берг.

Веста остановилась у входа.

* * *

— Ваш переводчик! — провозгласил министр каким-то неестественно веселым, шутовским тоном. — Майор Берг.

Они обернулись и застыли, глядя на меня. Я подошла с дежурной светской улыбкой, протянула руку сеньоре Вальдес. Та машинально ответила. Энрике растерялся так, что руку-то подал, только пожать мою не смог.

Они были в шоке. А я смотрела на них с грустью. Сеньора совсем постарела. Она сильно похудела, от ее былой стати не осталось и следа, волосы побелели. Энрике раздался и в плечах, и лицом, только лицо приобрело несколько брезгливое выражение, а виски уже блестели серебром. Его жена, Мария. На фото — красавица. В реале совершенно безжизненная, с бледной кожей, невыразительными глазами и поджатыми губами. Трое детей. Симпатичных, усталых, настороженных.

Министр вещал что-то приподнятым тоном, и я впервые поняла, что он глубоко неприятен мне. Совершенно ни к чему было устраивать этот промежуточный полуофициальный прием. Меня надо было или брать на встречу в космопорт, или посылать уже в дом, назначенный Вальдесам для проживания.

Но я не подавала виду, что недовольна. Вальдесы тоже не выказывали эмоций.

Прием у министра подошел к концу. Нас проводили в гараж, усадили в машину — за рулем была Веста — и повезли на аэродром. Старшие Вальдесы молчали. Дети вертели головами, шепотом расспрашивали мать, она скомканно бормотала в ответ. Дети хотели больше знать о том, что происходит за окнами машины, но откуда же это могла знать их мать? В конце концов сеньора Вальдес не выдержала:

— Мария, у нас есть переводчик. Майор Берг, ваша должность подразумевает беседы с детьми? — Она одарила меня яростным взглядом.

— Разумеется, сеньора Вальдес. И я с удовольствием отвечу на вопросы ваших внуков.

Мария обиделась. Сеньора Вальдес горделиво подняла голову. Энрике с начала пути отвернулся и смотрел в окно. Им всем было не по себе. Что ж, начнем с детей.

Дети переключились на меня охотно. И к тому часу, когда мы прибыли в аэропорт, я с ними уже подружилась. Первенец, Виктор, важно сказал:

— Майор Берг, вы отлично говорите по-испански. У вас совсем нет акцента, как будто вы родились в Золотом Мехико. Где вы так научились говорить?

— Сеньор Виктор, благодарю вас. У меня были прекрасные учителя.

— А где вы учились? Ну, в школе, а потом?

— Военный университет в Мадриде.

— А! Мадрид — я знаю. Это древняя столица Испании, а из Испании в Мексику пришли мои предки! Тогда я понимаю, почему вы так хорошо говорите по-испански!

Я не стала разочаровывать его, объясняя, что на Земле нефедеральными наречиями люди пользуются только дома, в кругу семьи. А на улицах общаются на понятном для всех языке.

— А вы хотели бы когда-нибудь побывать в Эльдорадо? — не унимался Виктор. — У нас тоже очень красиво.

— Она у нас бывала, — вдруг сказал Энрике. — И, кстати, блестяще имитировала деревенский выговор. А я, дурак, еще поправлял ее, полагая, что с таким выговором в столице делать нечего. Оказывается, произношение у нее лучше моего.

Сеньора Вальдес ощутимо напряглась, считая, что напрасно ее сын произнес эти слова.

— Однажды она ехала по набережной и увидела, как трое подонков пытаются убить человека. Она спугнула подонков, они успели только ударить человека по голове и столкнуть в реку.

Майор Берг смело нырнула и вытащила того человека.

У детей загорелись глаза. Конечно, Виктор тут же спросил, откуда его отец это знает.

— Оттуда, что этим человеком был я. И если бы не майор Берг, я погиб бы.

Мария быстро опустила взгляд. Кажется, я сразу ей не понравилась, а теперь-то она будет ненавидеть меня с чистой совестью. Уж больно странные нотки прозвучали в голосе ее мужа, когда он рассказывал историю нашего знакомства.

— А что вы делали в Мехико, майор Берг? — у Виктора аж глаза засияли.

— А что они все делают в Мехико? — вдруг сказала Мария. — Шпионила, конечно!

— Мария, — негромко сказал Энрике.

Разговор, так славно начатый, потух, словно его накрыли толстым одеялом.

На аэродроме мы погрузились в самолет — все, включая Весту и двух солдат охраны. В самолете дети уснули, и в Эдинбурге были уже вялыми, даже по сторонам не глазели. Нас доставили в коттедж, выделенный семейству Вальдесов для проживания. Я мимоходом оценила охрану — обычную, не адамитскую, явную, — осталась довольна. Наш министр внял моим доводам.

Но сам коттедж оставлял желать лучшего.

Сеньора Вальдес огляделась и сказала:

— А где же тут море? Мне сказали, что мы будем жить на берегу моря.

— Залив Ферт-оф-Форт находится в нескольких километрах к северу, — пояснила я.

— Так далеко?! Что же получается, если дети захотят увидеть море, нам придется ехать на машине вместо пешей прогулки?!

Я сдержалась, не позволив всяким мыслям вроде той, что беженцы не выбирают, где жить, отразиться на моем лице.

— Сеньора Вальдес, думаю, вам следовало познакомиться с картами, а не доверять чьему-либо мнению.

— Несомненно, майор Берг, несомненно! Но я думала, уж ваш-то военный министр лучше знает ваши же города, тем более такие древние, как Эдинбург!

— Увы, сеньора Вальдес. Это Земля. Здесь довольно тесно. На планете все еще проживает постоянно около четырех миллиардов человек. И естественно, что все более-менее комфортные местности заселены чрезвычайно плотно. Недвижимость в береговой зоне стоит необычайно дорого. Вполне возможно, что сенатская комиссия не одобрила высокую арендную плату за дом на берегу. Но вам не стоит отчаиваться: Эдинбург расположен на берегу залива, средняя ширина против Старого Города — около четырех километров, в самом узком месте — два с половиной, и там построены мосты.

— Четыре километра? — сеньора недоверчиво скривилась. — Но это же, простите, не самая широкая река!

— Что поделать. А собственно море видно с восточных окраин Нового Эдинбурга, из Норт-Берика, например. Но я сомневаюсь, что вашим внукам захочется там искупаться. Это море не зря называется Северным: оно холодное и бурное.

— Но мы каждое лето вывозили детей к морю… А как же нам быть в жару?

— Об этом вам беспокоиться нет нужды.

— Почему?

— Сеньора Вальдес, потому что это Шотландия. Здесь не бывает жарко. Вообще никогда. Здесь прохладный и влажный климат. Мало солнечных дней, летом ночи короткие, всего несколько часов, и довольно светлые, зимой очень поздно светает и рано темнеет. Сильные ветры, непредсказуемые дожди, пасмурное небо, влажность и засилье комаров в теплый сезон.

— Какой кошмар, — убежденно сказала сеньора. — Зачем же жить в столь непривлекательном месте?

— Многим по душе суровая дикость здешней природы.

— И вам тоже?

— Пожалуй, да.

— Вы всегда были чудачкой.

Ну что на это ответить? Ничего.

Сеньора растерянно осматривала жилище. Коттедж был по местным меркам большим, стоял на новой улице — где отказались от традиционной застройки стена в стену и каждое здание было окружено небольшим двориком. Этот коттедж имел еще и забор (представляю, как он раздражал всех соседей) и пародию на садик. Забор возвели хоть и на совесть, но явно недавно. Само трехэтажное здание выглядело угловатым, необжитым. На первом этаже — хозяйственные помещения, комнаты для прислуги и малая гостиная. На втором — спальни для детей и их нянь. На третьем комнаты для взрослых. Я не стала говорить, как выгодно шотландские дома отличаются от английских, в которых не предусмотрено отопление даже зимой. Подумала, что сеньора не оценит мою иронию.

— Майор Берг, — сказала сеньора Вальдес, — не уделите мне несколько минут для разговора наедине? Пока не подали обед.

— Конечно, сеньора Вальдес.

— М-м… Наверное, вам известно, где в этом маленьком домике есть подходящее место для подобной беседы.

— Нет, но мы его отыщем.

Мы вошли в дом. Я позвала горничную, расспросила о планировке дома. Ага, на третьем этаже было нечто вроде маленькой гостиной или скромного кабинета. Мы поднялись туда. Та же горничная немедленно подала чай. Сеньора посмотрела на него с отвращением.

— Почему здесь не пьют кофе?

— Пьют. Но местная традиция диктует подавать чай.

— Я знаю, какие традиции у этих ваших англичан.

— Здесь Шотландия, сеньора Вальдес. Шотландцы привычно обижаются, если их путают с англичанами.

Она фыркнула.

— Я могу сказать персоналу, чтобы вам подавали кофе. Но если вы решите завязать знакомства с местной аристократией, то в гостях вам все равно подадут чай.

— Тут есть аристократия?

— Да, конечно. Есть старинные шотландские роды, с древней историей. Есть даже принцы.

— Потом вы расскажете мне, с кем здесь можно общаться, — деловито сказала сеньора Вальдес. — Надеюсь, вы достаточно подготовлены, чтобы дать мне исчерпывающее представление.

— Не сомневайтесь, сеньора Вальдес.

Сеньора отпила глоток чая с таким видом, словно делает мне одолжение. И решила, что самое время дать эмоциям чуть больше воли.

— Майор Берг, — фыркнула она. — И как же вас зовут на самом деле? Не могу же я думать, что вас зовут Долорес.

— Мое имя — Офелия Гвиневера ван ден Берг, княгиня Сонно. Обычно я представляюсь коротким вариантом — Делла Берг. И без титула.

Она непритворно удивилась:

— Почему это без титула?

— Потому что я на службе, сеньора Вальдес.

— Пф! Глупости какие! — воскликнула в сердцах сеньора Вальдес. — Впрочем, вы всегда были чудачкой. Я еще тогда заподозрила, что с вами неладно. Потому что вы, видя, как мой сын относится к вам, не висли у него на шее! Да, я совершенно не одобряю легкие нравы. Но это я! А вы притворялись девушкой из простонародья! У вас был шанс из деревни взлететь на самую вершину, а вы не спешили им воспользоваться. Скромность — это чудесно, но нельзя же быть такой непрактичной! И я сказала генералу Вальдесу: с этой девушкой что-то не так. Она слишком хорошо воспитана. И совсем не ищет выгоды для себя. Это странно. Что? Вы еще улыбаетесь? Вам смешно?

У меня действительно от смеха дрожали губы. Выговор, который мне сделала сеньора Вальдес, звучал очень трогательно.

— Может быть, я попрошу горничную подать вам кофе?

— Да! Сделайте это для меня. Я не понимаю, что вы находите в этой крашеной водичке, но это ваше дело. Я как-нибудь привыкну. Потом. А сейчас мне нужен кофе!

Я распорядилась.

— Итак, вас зовут тремя разными способами. И как же вас стоит называть… скажем, в приватной обстановке?

Я поняла намек и удивилась.

— Пожалуйста, Делла.

Сеньора вздохнула:

— Можете называть меня Пилар. Разумеется, наедине. Я тоже буду прилюдно обращаться к вам по званию. Делла. Очень похоже на Долорес. Вы сами выбираете себе псевдонимы?

— Нет.

— Тоже совпадение. Как много совпадений. А кто ваш супруг? Вы, помнится, писали, что у вас даже ребенок есть.

— Сын. Я разведена.

— О. Не говорите только, что разлюбили и бросили мужа. Конечно, я не удивлюсь, если вы еще и в любовь верите, но такая романтичность будет уже глупостью.

— Пилар, мой бывший муж — высокородный авантюрист. Жить с ним невозможно. Он совершенно безответственный. В конце концов он нашел себя в армии, где служит уже давно и выглядит неплохо.

— И как же вы решились? Вы подумали, что у вас сын?

— Сын родился уже после развода.

— Но вы хотя бы сообщили мужу?

— Конечно.

— И что он ответил?

Она не отстанет, явно.

— Он взял отпуск от службы и прилетел посмотреть на сына.

— Вот как. А титул — он ваш или мужа?

— Мужа.

— И вы, значит, не сумели ужиться с князем. Развелись с ним, не думая даже о том, что придется одной растить ребенка. Смело, ничего не скажешь. Вполне в вашем духе. Представляю, насколько ваш князь был уродлив, если вы оставили его.

Старая врушка. Все она прекрасно знала — и про то, кем был мой муж и как он выглядел. Готова спорить, она даже сообразила, какую выгоду можно извлечь из моей матримониальной свободы. Пусть помечтает. Августа и мои обязательства перед ним я приберегу на десерт.

— Мой бывший муж — один из самых красивых мужчин, каких мне доводилось видеть.

— Я бы на вашем месте держала ухо востро. А то он найдет там себе другую жену, та нарожает ему детей, и будут вам споры за наследство.

— Не будут. Он отказался от титула и даже от родового имени. Законный носитель титула — мой сын. Не наследник, а князь. У меня титул княгини, но, в сущности, я регент при сыне, и после его совершеннолетия у меня этот титул останется лишь как почетный.

— Это неплохо, очень неплохо. Положение матери всегда надежнее, чем положение жены. А что думает об этом ваша свекровь?

— Наслаждается статусом бабушки, балует моего сына, регулярно напоминает мне, что я член семьи, и не забывает давать полезные советы.

— Вы сами управляете княжеством?

— Нет, конечно.

В кабинет вошла горничная и сервировала кофе. Сеньора Вальдес молча отпробовала, одобрительно кивнула — едва заметно. Когда горничная ушла, сеньора вздохнула:

— Ах, Долорес, Долорес… Как жаль, что жизнь с нами всеми обошлась слишком жестоко. Ты ведь именно та женщина, с которой мой сын мог быть счастлив. Как же жаль, невыносимо жаль, что ваши судьбы не соединились!

Я отметила спонтанный переход на «ты», но промолчала.

— Но, Пилар, мне по вашему письму показалось, что вы довольны невесткой.

— Ах, оставь это. Я нарочно так написала. Я ведь думала, что не была ты такой равнодушной, какой притворялась. Я хотела, чтобы ты пожалела о том, кого потеряла по собственной глупости. И да, если на то пошло, когда генерал Вальдес рассказал мне правду, я ответила, что он глупец. Боже правый! Подумаешь, разведчица. Он наводил справки. Ему сказали, что ты из приличной семьи и окончила самый престижный из военных университетов. Так и надо было закрыть глаза на твою профессию! Мы не принадлежим к той клике, которая рвется воевать с Землей. Подумаешь, в нашей семье был бы земной резидент. И что с того? Это значит, что у тебя был бы безупречный моральный облик, ты уж точно никогда не дала бы повод для пересудов. И была бы замечательной помощницей мужу. Да еще, если правильно договориться, ты смогла бы доставать компромат на всех наших врагов. А компромат на тебя лично генерал Вальдес мог уничтожить с легкостью. В том-то и дело, что мог. Ему только пальцами было щелкнуть достаточно. Оттого я и рассердилась на него. Он разрешил сыну жениться на деревенщине — а девушку с превосходным фундаментом отверг, лишь потому, что она земная разведчица! Добро бы еще куашнарская, так ведь земная! Мужчины иной раз такими глупцами бывают, что диву даешься, как они ухитрились сделать карьеру. А Мария… Она сразу мне не понравилась. Ее не в чем упрекнуть. Тиха, скромна, набожна. Совсем не такая яркая, как ты. Идеальная жена. Только я за все годы слова искреннего от нее не слышала. Она шла под венец, как на эшафот. Она ни минуты не любила моего сына. Мне думается, что она никого не любит. Даже детей. Даже Господа! Хотя она квохчет над детьми, как наседка, а все остальное время молится. Порядочность — это похвально, но ее порядочность — это ханжество.

Она налила себе еще чашечку кофе.

— Чудесный кофе. Никогда не думала, что мне доведется попробовать настоящий кофе, выросший на Земле. Делла, я рада, что мы выбрались из Эльдорадо. И рада, что мы с тобой встретились. У меня на душе стало легче от того, что мы поговорили начистоту. А уж как рад Энрике! Я-то его насквозь вижу. Даже не знал, что и сказать. — Она хихикнула, но тут же снова обрела напускную серьезность. — Да-а… Мы на Земле. А здесь бывают какие-нибудь большие праздники? Не те, какие принято справлять в кругу семьи? Что-нибудь вроде карнавала?

— Через две недели будет День независимости Шотландии. Это общенациональный праздник, обычно его отмечают шумно и чрезвычайно весело. Но самое приятное начнется в августе. Это самый теплый и самый сухой месяц в году, и со второй по четвертую неделю в Эдинбурге проходит Международный фестиваль искусств. Целых три недели. В эти недели Эдинбург становится центром культурного мира. Ручаюсь, у вас не хватит времени, чтобы успеть всюду. Кроме того, два раза в год проводятся виски-фестивали. Отмечаются христианские и старые языческие праздники. Шотландцы — дети своей суровой природы, и поверьте, поэтому-то они умеют веселиться как никто другой.

Сеньора покивала. Обвела хозяйским взором кабинет.

— Делла, мне понадобится твой совет. Я вижу, мы выглядим неуместно. Завтра я хочу проехать по бутикам. Надеюсь, если здесь поблизости живет аристократия, то бутики должны быть соответствующие. Я хочу выглядеть как землянка. Еще нам потребуется учитель языка. Не только к детям, но и к нам. Энрике превосходно говорит, я, чего греха таить, могу кое-как объясниться, да и понимаю почти все. Но мне необходима практика. А самое главное — я хочу подыскать дом. Свой дом. У нас есть деньги, Энрике сумел вывести их из страны через Куашнару, так что мы не какие-то там нищие. Вчера мне сказали, что для покупки дома не обязательно иметь земное гражданство. Это так?

— Да, так.

— Превосходно. Тогда я хочу заняться этим как можно быстрее. Сразу после обеда.

Я поняла, что мне предстоит едва ли не самая сложная миссия за всю карьеру.

* * *

Я меньше всего готовилась к тому, что сеньора Вальдес такая деятельная и неугомонная. Похоже, в Мехико ее активность сдерживалась приличиями, а на Земле почтенная дама ощутила себя свободной.

За два дня она определилась с домом, выбрав большой особняк на северном берегу залива, в Сент-Монансе. Я честно старалась отговорить ее, предлагая присмотреться к Испании или к Мексике. Там климат ближе к привычному в Эльдорадо. Сеньора заявила, что всегда ненавидела жару, и вообще, ей хочется, чтобы в соседях было больше светловолосых людей. А пока бригада дизайнеров обставляла дом, сеньора как подорванная носилась по магазинам. Она полностью изменила свой имидж, и в новом облике живо напомнила мне леди Дженнифер, прабабушку Августа.

Она заново одела сына и внуков. Мария начала отнекиваться — а сеньора Вальдес не стала уговаривать. «Да, она у нас такая, майор Берг, — сказала мне сеньора Вальдес. — Скромная. Она выше этих суетных соблазнов. Что ей красивые наряды, что украшения? Это все тлен и прах. Редко сегодня встретишь такую набожность, не правда ли?» Мне со стороны было заметно, как в черных глазах Марии мелькнуло недовольство. Кажется, она вовсе не возражала против суетных соблазнов, но в присутствии свекрови не смела и заикнуться об этом.

Я совершенно очевидно раздражала ее. Она даже распространяла эту антипатию на окружающий мир. Ей не нравилась природа, ей было зябко в трудном климате Эдинбурга, она чувствовала себя чужой и ненужной. Зря все-таки сеньора Вальдес решила поселиться в Шотландии.

Но свое недовольство Мария выдавала, лишь когда речь заходила о религии. Однажды она спросила меня: «Майор Берг, мне известно, что Шотландия погрязла в кальвинистской ереси. Но неужели же здесь совсем нет католических церквей? Хотя бы для гостей города?» Господи, откуда ты такая взялась, только и подумала я. Кальвинизм был ересью без малого полторы тысячи лет назад. Да, конечно, несколько поколений предков Марии рождались и умирали в Эльдорадо. Но до того, как они ушли с Земли, все христианские конфессии примирились и заключили дружественный союз. А еще по тону Марии ясно слышалось: она надеется, что поблизости не найдется католической общины. Тогда она будет в двойном прибытке: и в церковь ходить не придется, и Шотландию можно похулить невозбранно. Но мне пришлось разочаровать ее. Со слегка недоуменной улыбкой я рассказала, что в Эдинбурге два храма — в том числе и кафедральный собор, расположенный в очень древнем здании. В незапамятные времена оно было аббатством, потом перешло к англиканской церкви, затем к пресвитерианам. Впоследствии пресвитериане от него отказались, передав в пользование городу. А после Катастрофы оно вернулось к католикам. Вторая церковь совсем новая и поменьше, зато всего в полукилометре от их дома. К ней ведет живописная пешеходная дорога, удобная настолько, что по ней можно идти в дождь даже в бальных туфельках. Кроме того, есть замечательный доминиканский монастырь в Линлитгоу, куда со всего мира приезжают паломники. Мария отвела взгляд, очевидно, возненавидев меня еще больше, и пробормотала, мол, лучше ей сходить в храм, чем бегать по бутикам в погоне за модой.

Разумеется, в церковь Мария сходила. Мне ее упрямство понравилось. Вернулась, заявила, что это невыносимо, в этой Шотландии даже католичество превратили в балаган, и молиться она станет дома, а для исповеди и причастия станет летать в Мадрид. Я молча удивилась: почему в Мадрид, если она мнит себя такой крутой католичкой? Отчего не сразу в Рим? Не говоря уж о том, что можно сходить в кафедральный собор, если уж ей не понравилась ближняя церковь, или в доминиканский монастырь. Но семейство Вальдес, похоже, давно привыкло к причудам Марии, поскольку ее слова пропустили мимо ушей.

Минуло десять дней, в течение которых я уходила из дома ранним утром и возвращалась поздно ночью. Я совершенно подружилась с сеньорой Вальдес, довольно быстро поняла, как подобрать ключи к Марии. Наверное, мне даже нравилась бы эта миссия, если бы я не видела, как с каждым часом все сильнее меняется Энрике. Наше общение с ним ограничивалось рамками вежливости. Мы не бывали наедине. Иногда за ним присылали машину с другим переводчиком, и он уезжал — беседовать с нашей разведкой, полагаю. Уезжал один, никогда ни о чем дома не рассказывал. За обедом рядом с ним немым укором присутствовала Мария — причесанная так, что ей позавидовала бы любая моралистка в девятнадцатом веке, всегда в черном, застегнутая до подбородка, никогда не улыбавшаяся, ничего не одобрявшая… Видала я святош, в том числе и в Эльдорадо, но Мария на голову превосходила всех. Разумеется, в ее присутствии Энрике лишнего слова мне не говорил. Обращался всегда строго и сдержанно-отстраненно — «майор Берг». Но его глаза говорили мне даже слишком много. В первые дни его взгляд был восхищенно-неверящим, но постепенно мальчишеский восторг исчез, сменившись тяжелой решимостью. И меня это пугало.

Никаких подвижек по работе не происходило. Несколько раз мне звонил Ашен, справлялся, как дела. Порадовать его мне было нечем. Сеньора охотно болтала со мной, но не доверяла. Веста жаловалась, что Мария явно считала все невербальные знаки, правильно их истолковала, но на контакт не идет. Однажды позвонила Фатима, озабоченно сказала, что в городе появились известные ей новые евиты, поэтому она передвинет своих адамитов поближе к нашему коттеджу. Словом, чтоб я не пугалась, увидав поутру в качестве уличных уборщиков крепких немолодых мужчин с военной выправкой.

Языком в действительности владели все, и даже Мария. Она не произнесла ни слова, но я по глазам видела — она отлично понимает федеральную речь. Сеньора Вальдес учила язык в молодости и сейчас только восстанавливала навыки. Болтала бегло, хотя и с сильным акцентом. Энрике говорил свободно, а с детьми занимался преподаватель, и успехи были значительные.

Однажды рано утром я приехала и застала дома одного Энрике.

— Они поехали по магазинам, — сказал он. — Их повезла эта сержантша. Майор Берг, мне показалось, что раньше я уже видел ее. Странно, я считал, что вы — единственный земной разведчик, с которым я водил знакомство.

— Вы могли ее видеть, доктор Вальдес. Она эльдорадка. Вы ведь интересовались моим окружением? Она среди тех, с кем я общалась.

— А-а, — он кивнул и жестом показал на садовые двери: — Составите мне компанию? Здесь маленький сад, я привык к большим паркам, но тропинка к церкви действительно очень живописна. И вполне подходит для утренней прогулки.

— Большими парками на Земле не владеет почти никто. Есть несколько семейств, которые владеют поместьями на Земле. Но это родовое гнездо, дом для всего клана, а не для одной семьи. Что касается прогулок, то даже аристократы пользуются общественными местами. Как в городе, так и за городом.

— Я мало что видел, только то, что проплывало за окнами машины. Но здесь довольно красиво. И население небольшое.

— Шотландия относительно малонаселена. Не самый благоприятный климат. В континентальной Европе плотность куда выше.

— А вы? Почему вы выбрали эту страну?

— Здесь живут мои дальние родственники. Они хотят, чтобы я останавливалась у них, если дела требуют моего присутствия на Земле.

Энрике оглянулся на коттедж, из которого мы вышли.

— Должно быть, у ваших родственников дом побольше этого.

— Пожалуй.

Он прошел еще несколько шагов в молчании.

— Долорес… как удивительно, что мы снова встретились. Вы стали именно такой, как я когда-то мечтал. И я не ошибся, посчитав, что вы справитесь с ролью знатной дамы. Мама сказала, ваш бывший муж — аристократ?

— Это не имеет значения, доктор Вальдес.

— Долорес! — вдруг взорвался он. — Пожалуйста, мы ведь были на «ты»…

— Нет, — жестко и даже с удовольствием отрезала я, улыбаясь и холодно глядя ему в глаза. — Доктор Вальдес, запомните: Долорес Кастро больше нет. Мое имя — Офелия ван ден Берг, и я не бедная девочка из эльдорадской деревни, а майор специальной разведки. В данном случае — специалист, которого государство направило сюда, чтобы помочь вам и вашей семье адаптироваться к нашим реалиям. Не более того.

— Хотите сказать, вы сами не очень-то и хотели снова увидеть меня… нас?

— Разумеется. Доктор Вальдес, моему сыну всего семь месяцев. И я с куда большим удовольствием проведу время с ним, чем с кем бы то ни было еще.

Он застыл, лицо окаменело, только ноздри вздрагивали.

— Что ж, майор Берг. Пусть будет так. С вашего разрешения, я зайду в церковь. Нет, можете не сопровождать меня. Насколько мне известно, скрытая охрана присутствует постоянно, а переводчик мне ни к чему, я достаточно хорошо владею языком.

Я слегка кивнула, повернулась и пошла обратно в коттедж, отлично чувствуя, что Энрике смотрит мне в спину. Вот же ж упорный черт.

Он вернулся через час, уже совершенно успокоенный, черты лица смягчились. Кивнул мне, сказал, что поработает в кабинете, и поднялся на второй этаж. Через четверть часа из города вернулось все семейство — вместе с Марией, которая, о чудо, надела светлое платье. Такое же глухое и слепое, как ее черные тряпки, но — светло-зеленое. Застыла на пороге, рассматривая меня — как будто не ожидала увидеть, — и быстро ушла наверх.

Прислуга сервировала обед. Обедали мы обычно вчетвером — сеньора Вальдес, я, Энрике и Мария. Дети ели отдельно, под присмотром нянь. Старшего ребенка, Виктора, по понятиям Эльдорадо уже вполне можно было сажать за взрослый стол, но Мария не спешила знакомить сына с настоящей жизнью.

За столом сеньора Вальдес много шутила и веселилась. Мария угрюмо молчала, не отрывая взгляда от тарелки. Энрике тоже в разговоре почти не участвовал, но я видела, какой любовью к матери светится его лицо. Ему нравилось, что мать смеется.

— Как давно я не видел тебя такой, — обронил он. — Кажется, целую вечность. А помнишь, как я поступил в университет, отец устроил бал, и ты танцевала со мной?

— Я и сейчас могу, — с ноткой самодовольства заявила сеньора.

Энрике покачал тяжелой головой, взгляд его затуманился.

— Я думаю, когда мы познакомимся с соседями, нам следует устроить вечер.

— Прекрасная идея, — согласилась сеньора и тут же повернулась ко мне: — Делла, ты ведь умеешь танцевать?

Она впервые обратилась ко мне на «ты» прилюдно.

— Умею, — согласилась я с легкой улыбкой.

— Впрочем, зачем я спросила, ты ведь разведчик, обязана уметь все.

Я не стала уточнять, что во время службы танцевала примерно как дрессированная медведица. Я научилась позже, уже когда пришла работать к Августу.

— Ты ведь не откажешься составить пару Энрике? Мария-то танцевать не умеет…

От резкого звона все вздрогнули. Мария бросила вилку, та ударилась о фарфоровую тарелку. Мария сжала руки в кулачки так, что побелели костяшки, и вперила ненавидящий взгляд в свекровь.

— Я еще жива, ясно?! Вы все… я вас насквозь вижу! Целыми днями только и делаете, что нахваливаете эту… шпионку! Она предавала нашу страну, она продала нас всех, а для вас это ничего не значит! Только рано вы еще меня хороните!

— Мария, — негромко сказал Энрике.

— Хватит! — Она перекинула гневный взгляд на него. — Думаешь, я слепая? Стоило мне отлучиться из дома, и что я вижу? Вы тут же вдвоем, как голубки!

— На разных этажах, — не удержалась я.

Я добилась своего: она уставилась на меня.

— Вы путаете изменника и разведчика, Мария. Я никогда не предавала свою страну. Семья вашего мужа — хорошие люди, с которыми я не могла дружить раньше, поскольку мы были по разные стороны баррикад. Сейчас это возможно. И я не собираюсь пересматривать свои отношения с вашей свекровью только потому, что вы ревнуете своего мужа к каждому столбу.

Мария вскочила, поджала губы. В какой-то момент я подумала, что она сейчас набросится на меня, колотя маленькими твердыми кулачками, но нет — выдержки хватило.

Она просто убежала из столовой.

Энрике молча сложил салфетку и встал.

— Прошу прощения, — сказал он и пошел за женой.

Вскоре до нас с сеньорой донеслись звуки ссоры. Энрике говорил низко, басовито, с явной угрозой. Мария почти срывалась на визг.

— Ей тяжело, — обронила сеньора. — Я понимаю, но я безумно от нее устала. Здесь еще так тесно… В Мехико у нас была возможность хоть целый день не встречаться. А здесь не разойдешься, не разминешься.

А мне пришло в голову, что это шанс. Надо пользоваться.

— Сеньора Вальдес, может быть, ей нужна помощь психолога?

— Что? — Она удивилась. — Ах, психолог… Пожалуй. Дома у нее был какой-то, она ходила к нему раз в неделю, особенно после вторых родов. Была потише, да. Вы можете кого-нибудь посоветовать?

— Да, конечно.

— Надеюсь, это будет какой-нибудь благообразный старичок. Такой, к которому она ходила дома.

— Не обещаю.

— Лучше поищи такого. Мария очень требовательна.

В комнатах что-то упало и разбилось. Ссора возобновилась с новой силой. Сеньора Вальдес поморщилась:

— Делла, тебе лучше уйти. До завтра. Это — надолго. Я уж знаю. Она будет вопить еще несколько часов. Я тоже — возьму детей и пойду в сад. Энрике знает, как ее успокоить.

— Как скажешь, Пилар.

— Утром она будет тихая, как овечка. А психолога пригласи, я не против. Мне, наверное, тоже захочется излить душу… третью ночь подряд снится генерал Вальдес, и на сердце так тяжело, сил прямо нет…

Я попрощалась с ней и ушла. Прямо из машины позвонила Ашену:

— Джет, сеньора просит психолога.

— Ого!

— Теоретически к ней и к Марии.

— Отлично.

— Есть идея. Подписать на работу Лоренса Хикати.

— И чего? А, погоди! Лоренс Хикати? Это то страшилище с внешностью клоуна из романа ужасов?

— Он самый.

— А что… слушай, идея. Но ты учти, что лично у меня на него рычагов влияния никаких, могу попросить, но и только.

— Я сама могу попросить.

— Давай, — воодушевился Ашен. — Если согласится, скажи, чтоб мне позвонил, я его проинструктирую. Сама в подробности не вдавайся.

— Договорились.

Я тут же набрала код Хикати. Выслушала порцию приветствий, заверений, что работа продвигается, успехи уже заметные, еще несколько дней — и он будет уверен, что пациенты выздоровели, ну а там потребуется просто реабилитация, ничего сложного…

— Лоренс, — сказала я, уловив паузу, — есть проблема. Небольшая, но трудная. Очень трудная.

— И?

— Семья эльдорадских беженцев. Мать, сын, его жена и трое детей. Они нуждаются в психологической помощи.

— Гм, — удивился Хикати. — И что, нет никого, кроме меня? Делла, я чего-то не понимаю?

— Эта семья — беглого эльдорадского диктатора.

Хикати охнул, издал еще несколько выразительных междометий, причем только половина из них была цензурной, а приличных и вовсе — одно первое.

— Делла, а я слышал, диктатор вроде как не совсем посторонний применительно к теме нашей работы.

— Вот именно.

— Ну ясно, ясно… И вы думаете, мое участие желательно?

— Знаю.

— Хорошо. Берусь.

— Только придется ехать к ним.

— Дальше Глазго не поеду, даже не надейтесь.

— Они в Эдинбурге. Примерно в двадцати минутах пешком от вашего госпиталя.

— Вы хотели сказать — от тюремного? Впрочем, это не важно. Хорошо, что близко. И что от меня требуется? Наверное, их охраняют, допуск нужен…

— Позвоните Джету Ашену, он вас проинструктирует.

— Статс-секретарю? Делла, я с ним не так чтоб близко знаком. А если точней, то мы виделись два раза и знакомы шапочно.

— Он о вас наслышан. Ловите его личный код. Он ждет вашего звонка.

— Хорошо, если так. Да, хорошо. Я бы даже сказал, это интересно. Хорошо, сейчас же ему позвоню, у меня как раз есть четверть часа свободных…

По дороге в Пиблс я уснула в машине. Проснулась уже в поместье. Вышла из салона, поежилась, вдохнула прохладный сырой воздух.

Навстречу мне по садовой дорожке шел Скотт Маккинби с Огги на руках. Сын углядел меня, завопил, протягивая ручки. Я взяла его, прижала к себе. Маленький, теплый, тугой комочек жизни…

— Ты сегодня непривычно рано.

— Обстоятельства.

— И у тебя заморенный вид.

Кто бы спорил. Я тоже безумно устала. И мне тоже скоро потребуется психолог.

— Я не буду отвлекать тебя, — сказал Скотт, — у меня всего один вопрос. Скажи, как по-твоему, эльдорадское семейство — приличные люди?

— Вполне.

— Я бы хотел познакомиться с ними. Не часто выпадает случай лично побеседовать с кем-то из эльдорадской хунты. Их куда-нибудь выпускают?

— Да, конечно. С охраной.

— Это не важно. Я думаю, вряд ли удобно будет наносить им визит до знакомства. Но, может быть, ты возьмешь на себя труд передать им мое приглашение на ужин? Скажем, в пятницу.

— Хорошо, Скотт.

— Все будет очень чинно, в узком кругу. Неофициально, так сказать. Практически семейный ужин.

— Думаю, это самое лучшее. Они приехали совсем недавно, и крупные приемы для них пока тяжеловаты.

— Они говорят только по-испански?

— Нет, вполне обходятся без переводчика. А если будут трудности, я переведу.

— Очень хорошо. А то я испанский немного знаю, а Памела — нисколько.

— Проблем не возникнет.

Он кивнул мне и ушел.

Я плохо запомнила, как поужинала. Кажется, я норовила уснуть в тарелке. Потом я уснула в ванне, и меня разбудил звонок Ашена, сообщившего, что завтра в десять я должна встретить Хикати в аэропорту и отвезти его к Вальдесам. Я что-то пробормотала в ответ и с трудом перебралась в кровать.

В десять вечера я спала так крепко, что меня не разбудила даже гроза, хотя от грома звенели стекла, а от порывов ветра сломалось одно дерево и упало кроной точно на входную дверь.

Я дрыхла как младенец, и наплевать мне было на любой шум.

* * *

Ровно в десять на посадочную полосу эдинбургского аэропорта сел маленький самолетик. По трапу сошел один-единственный человек. Сошел — и вприпрыжку заторопился ко мне. Подбежал, наскоро поздоровался. Вид у него был самый озабоченный.

— Лоренс, вы все-таки выбрались куда-то дальше Глазго? — поддела его я.

— Ох, — он отмахнулся, — терпеть не могу самолеты, но пришлось. Поедемте же быстрее. В пять я должен быть в клинике, доставят двух пациентов, впрочем, это совершенно не важно, тем более сейчас у меня есть два помощника… Один из них — мой старый знакомец, собственно, он мой ученик, вот, свиделись. Я горжусь им. Он намного талантливей меня, и я рад тому, что он скоро превзойдет учителя. Конечно, мои помощники справятся и сами, но мне лучше присутствовать. — Резко оборвал фразу, два раза вдохнул-выдохнул и заговорил совершенно другим тоном: — Делла, должен вас предупредить: ваше присутствие при моих беседах с эльдорадцами нежелательно. То есть оно вообще запрещено. У вас нет допуска.

— Я понимаю.

— Спасибо, да. Это был неловкий момент. Но если всплывет что-то по нашей рабочей теме, я скажу. Равно как и оставлю рекомендации, такие, чисто психологические. Беженцы все-таки, у них психика не может быть совершенно в порядке.

— Вы знаете испанский?

— Ни одного слова. Не беспокойтесь. Базовых познаний в федеральном у моих пациенток хватит.

— Одна из них принципиально не говорит на федеральном. Считается, что она не знает языка. По-моему, лжет.

— Я справлюсь.

Всю недолгую дорогу он то звонил по голосовому каналу, то писал экстренные сообщения. Он выглядел бы начальником штаба, если б не его несуразная внешность.

А у меня в его присутствии повышалось настроение.

Может, дело было и не в нем, хотя я заметила, что меня успокаивает тембр его голоса. Может, я наконец-то выспалась. И погода с самого утра была удивительно солнечной, до сих пор на горизонте ни одного облачка, что в Шотландии бывает не так уж часто.

Но мне казалось, не сегодня так завтра произойдет что-то замечательное. Ничего замечательного в планах не значилось — не считать же таковым завтрашний ужин у Скотта Маккинби, это для Вальдесов событие, а не для меня. Но я невольно ждала какого-то чуда. Хорошо, пусть не чуда. Пусть будет просто приятная неожиданность.

На этой ноте я словно услышала согласие Судьбы. Так и быть, по рукам — чуда не будет, а приятную неожиданность получишь. И мне от этого ощущения захотелось хихикнуть.

Машина остановилась у коттеджа Вальдесов. Нас встретила охрана, проверила допуски. В холле ждала Веста.

— Что нового? — спросила я.

Она мазнула взглядом по Хикати — и никак не отреагировала.

— Все в саду. — Еще раз мазнула взглядом по Хикати. — Я провожу.

Мы вышли. Семейство собралось за круглым столом в маленькой ажурной беседке, играя в карты. Мария в желтом платье с довольно глубоким круглым вырезом, с волосами, собранными в небрежный жгут, в теплом твидовом жакете казалась помолодевшей лет на пять. Она держала в руке три карты, вокруг нее бегал средний сын, а она со смехом мешала ему заглянуть в ее карты.

При нашем появлении ее смех замер, улыбка застыла, став неестественной, исказила ее приятные черты. И я внезапно поняла, что глядит-то она на меня — с ужасом.

Я представила Лоренса Хикати. Услыхав слово «психолог», Мария бросила карты, вскочила с места и убежала в дом. Молча.

Энрике с подозрением посмотрел на меня:

— Психолог? Зачем?

— Вчера я попросила Деллу, — быстро сказала сеньора Вальдес.

— Это меняет дело. Мистер Хикати…

— Доктор Хикати, — поправил тот благожелательно.

— Доктор Хикати, вы не будете возражать, если я сначала побеседую с вами в кабинете? Я имею степень доктора философии, в числе прочих наук изучал и психологию. Я бы хотел составить представление о вашей квалификации.

Хикати вдруг усмехнулся, почти пренебрежительно:

— Вы, конечно, подозреваете, что под видом психолога к вам подослали ловкача-следователя? И вам даже в голову не приходит, что полно следователей с дополнительным, а то и базовым психологическим образованием. Да что там следователи… Любой выпускник-инквизитор заморочит вам голову так, что вы себя родной мамой вообразите, не то что его — психологом. Впрочем, я разве против? Пойдемте. Только вы с вашей философской степенью даже не поймете, о чем я говорю. Потому что я действительно не следователь, а доктор психологии. С более чем сотней научных работ. Пойдемте!

Энрике несколько опешил, но от своих слов отказываться не спешил. В его темных глазах блеснул азарт. Они вдвоем ушли.

Я присела на освободившийся стул. Сеньора Вальдес оторопело смотрела вслед Хикати.

— Он… — она запнулась, подбирая слова.

— Очень некрасив, — подсказала я. — И при этом умен настолько же, насколько некрасив.

— Да. Но знаете, он совершенно не вызывает отторжения, хотя я не люблю некрасивых людей. Мне даже кажется, я смогу ему довериться. Как психологу.

— Доверьтесь, — беспечно сказала я. — Один из лучших наших специалистов.

Я передала ей приглашение Скотта. Сеньора обрадовалась, но довольно вяло — похоже, Хикати уже завладел ее воображением.

Прошло несколько минут, и оба они вернулись. Хикати — такой же, какой уходил, а Энрике был слегка взлохмаченным и удивленным.

— Мама, если хочешь, мой кабинет в твоем распоряжении.

Произошла рокировка — Хикати увел сеньору в дом, а Энрике плюхнулся на ее место, обалдело глядя им вслед.

— Фантастика, — пробормотал он. — Майор Берг, где вы добыли этого гения?

— Убедились в его квалификации? — шутливо поддела я.

— Я никогда не считал себя самым умным и образованным в мире, но все-таки… Он меня удивил, безусловно. И очень быстро удивил. Пожалуй, я думаю, не побеседовать ли и мне с ним. Потом. Так где вы его взяли?

— Практически на берегу реки Твид.

Энрике непонимающе посмотрел на меня.

— Его матушка опекает приют для бездомных животных. Однажды у нее убежали две собачки, и я их нашла. — Я решила, что не нужны никому дикие подробности того, в каком состоянии я нашла собачек. — Разумеется, стала разыскивать прежних владельцев. Так и познакомилась сначала с матушкой мистера Хикати, а потом и с ним самим.

— Собачки, — повторил Энрике. — Наверное, красивые?

— Ну что вы. Обычные нелепые дворняжки.

— И что с ними стало?

— Так и живут у меня.

— Я помню, вы неплохо обращались с конем, но не замечал за вами особой любви к животным.

— Я была на работе.

— А дома?

— У меня есть три собаки. Одна — чистокровный кобель колли по кличке Брюс. Две — вот эти подобранные. Кроме этого, у меня сибирский киборг в совладении и ее дочка от Брюса. Ну и та живность, которая живет на Сонно, — небольшой зверинец, два десятка охотничьих псов, несколько кошек, лошади, попугай, семейство черных ворон, ручная чернобурая лисица, выводок соболей… Ах да. Еще индейская красная кобыла с жеребенком, но они не мои. Хотя и признают меня, особенно жеребчик. Формально они принадлежат моему боссу, в доме которого я живу согласно условиям рабочего контракта. Но он сам ездит верхом чрезвычайно редко, я чаще.

— Вы не оставили занятия верховой ездой? Приятно слышать, что эльдорадские уроки пошли вам на пользу.

— Доктор Вальдес, в Эльдорадо я думала не о том, как научиться правильно ездить верхом, а о том, как замаскировать свои навыки.

Он опустил глаза и решил переменить тему.

— У вас еще и босс есть? Вы же служите в армии.

— Нет. Я давно не служу. Иногда меня приглашают для отдельных миссий.

— Зачем вам вообще работать? Вы же знатная дама.

— Разве знатная дама обязана быть бездельницей?

— Неужели вам мало светских обязанностей?

— Как и многие принцессы, я редко появляюсь в свете.

— Вы могли бы заняться политикой.

— К которой не чувствую призвания.

— В конце концов, у вас маленький сын!

— Доктор Вальдес, вы уже дали мне столько советов. Позвольте и мне посоветовать вам?

Займитесь своей женой. Она страдает от недостатка вашего внимания.

Он молчал. Молчал и смотрел на мои губы.

— Вы очень несчастны. И в работе ищете утешения, забвения от своего несчастья.

Я рассмеялась и встала:

— С вашего разрешения, если вам не нужен переводчик прямо сейчас, я пойду в дом.

— Вы обиделись. Потому что я сказал правду и вас это задело.

Я покачала головой и ушла.

* * *

В гостиной терпеливо ждала Веста. Жестом она позвала меня на кухню и заговорила шепотом:

— Мария с утра была веселая, даже шутила. Снова ходила в церковь. Спросила меня про гимнастику, потом — католичка ли я. Я ответила, что принадлежу к Церкви Евы, она кивнула и поблагодарила.

— Стоп. На каком языке вы говорили?

— В том-то и дело, что на федеральном. Она прекрасно говорит. Потом спросила, знаю ли я испанский, мол, здесь весь персонал подготовленный, она бы не удивилась. Я ответила, что это мой родной язык, я родилась в Эльдорадо. Она улыбнулась и пошла пить чай с семьей.

— Чай, — повторила я.

— Вот именно. Вся семья попросила кофе, а она — чай. Сказала, что хочет привыкнуть к местным обычаям. Это она сказала уже по-испански, для семьи.

— Так, — сказала я. — Ты не догадалась проследить за ней в церкви?

— Ну как это не догадалась? Было много народу, она сидела на второй скамье. Между двумя женщинами. Одна — местная, живет через коттедж отсюда. Вторую никто не знает.

— Между собой говорили?

— Да, Мария говорила и с той, и с другой.

— Проверяйте местную.

— Уже. Католичка, но ее прислуга — евитка. Из новых. Ни в чем не замечена, посвящена недавно. Могу с ней поговорить.

— Поговори. И вот что: у Марии есть молитвенник? Бумажный?

— Она с ним не расстается.

— Совсем? — Что-то кольнуло меня между лопатками, и я, не поворачиваясь, шагнула в сторону, рука нащупала чайник, коробку с чаем… Веста сообразила, мигом достала чашки. Я успела налить воду, Веста налила сливки в молочник. — И что дальше было? — спросила я по-испански.

— А дальше сеньора Барка приходит ко мне с двумя слугами, и я выпрыгнула из окна второго этажа! — Веста поняла меня с полуслова и ответила тоже на испанском. — Потому что я сама за пять минут до этого узнала, что Мануэла привезла в ту же церковь девчонку Санчесов! Ну и что мне было сказать?! Получилось так, что парень обвенчался с дочкой ее соперницы, а я им помогла!

За спиной колыхнулся воздух.

— Знать не зная, что парня заперли дома и всех в округе предупредили, чтоб не оставляли машины незапертыми, а то угонит и сбежит!

Я рассмеялась и покачала головой:

— Ну и история. Прямо как в книжке.

— Да уж, Ромео и Джульетта в чистом виде.

— А ты читала ее?

— Уже здесь. Слушала. И смотрела. Но у этих все хорошо закончилось.

— Мамки простили своих сорванцов?

— Наверное. Но когда я уезжала, дело шло именно к этому… — Веста замолчала, глянула через мое плечо.

Я тоже обернулась. В кухню вашла Мария. Бледная.

— Простите, надеюсь, я не помешала вам.

— Ничего-ничего, — ответила я. — Мы вспоминали общих знакомых, с которыми случилась удивительно романтичная история.

— Вы разве были знакомы… там? — Мария нащупала стул и села.

— Да, — ответила я спокойно. — Чаю хотите? Или кофе?

— Чаю, пожалуйста. Кофе не могу. Меня от него… — она позеленела, несколько раз глубоко вздохнула. — Простите. Кажется, я снова жду ребенка.

На фоне ее вчерашней вспышки — неплохой ход, сообщить потенциальной сопернице о своей беременности.

— О, поздравляю, — сказала я искренне. — Дети — это так прекрасно.

— У вас есть дети?

— Сын.

— Но вы не замужем, — она глазами показала на мою левую руку.

— Разведена.

Чай наконец вскипел, я быстро заварила.

— Вы тоже из Ордена Евы? — вдруг спросила Мария.

— Нет, — ответила я весело, — почему вы так думаете?

— Вы похожи на тех женщин… Я видела их дома.

— А-а, — я отвернулась и склонилась над чайником. — Должно быть, у своих подруг нахваталась. Орден Евы — нынешнее модное веяние. Все мои подруги хотя бы раз сходили на лекции, кое-кто успел пожить в общине, и все, конечно, без ума от гимнастики. Гимнастика и вправду бесподобная, мне подарили курс.

— Да, — Мария покивала. — Меня тоже убеждали.

— Вы, самое главное, здесь будьте осторожны. И ни в коем случае не общайтесь на эту тему со случайными людьми, — веско сказала я. — Очень много мошенников. Они используют нечто вроде цыганского гипноза. Моя подруга из агентства федеральной безопасности рассказывала: очень много пострадавших. Людей и грабят, и вынуждают совершать преступления, и чего только не было.

Мария очень внимательно слушала меня.

— Если вдруг захотите поговорить о вере евитов — я могу познакомить вас с главой Ордена, очень приятная женщина. — Я намеренно не назвала имя. — Ну, или, в конце концов, можете побеседовать с Авророй, — я кивнула на Весту.

Веста засмеялась и покачала головой:

— Не-ет, Делла. Мне до наставничества еще лет двадцать, и то если сдам экзамены. А сейчас я не имею права проповедовать и разъяснять.

— Вот, — я подняла палец, — еще один признак. Честная евитка не будет приставать к вам сама. Она не заговорит первая о своей вере. На ваши вопросы ответит, но первая не привяжется.

— Да, — торопливо кивнула Мария, — я уже обратила внимание.

— И либо свяжет вас с наставницей, либо скажет, где состоится ближайшая лекция, если вы хотите получить общее представление. И то — если вы о том попросите.

— Н-нет. Я католичка, и для меня все это… ересь.

Я несколько раз встряхнула заварочный чайник.

— Конечно, — согласилась я, — это ересь. Но многие католики считают, что некоторые решения сектантов вполне можно позаимствовать. Тем более что эти решения, в сущности, близки к раннехристианским и даже раннекатолическим. Сектанты просто собрали разрозненные драгоценные камни в единую мозаику. Речь, например, об организации жизни в общинах. А пара знакомых католиков полагает, что давно пора вызвать ересиархов на большой диспут и обсудить их взгляды на Священное Писание.

— Разве у них священная книга — тоже Библия?

— Да, конечно.

— Но мне говорили о другом. О посланиях, оставленных нам Учителями из другой галактики. Они приходили уже спасти нас, но мы так глубоко погрязли в грехе, что Они покинули нас. И не вернутся, пока мы не очистимся от скверны. Показателем этого очищения будет знание. Чистым и Совершенным откроются тайные пути в пространстве, по которым можно попасть в страну Учителей.

Я с показным недоумением уставилась на Весту. Та пожала плечами:

— И такое тоже слышала. Мы еще не встали на ноги, как религия, а сект уж — пруд пруди. Причем как наших, которые выросли из школ радикального толка, так и левых подражателей.

Я рассмеялась:

— Мария, всегда очень интересно слышать, как реальные события трансформируются в миф в фантазиях темных людей. Но если верить в эти мифы, то, пожалуйста, вот вам я — Чистая и Совершенная. Потому что я эти пути видела и даже регулярно ими пользуюсь.

Мария оторопела. Несколько секунд она боролась с собой, потом все-таки не справилась и посмотрела на меня с таким детским изумлением и недоверием, с таким страхом утратить надежду на чудо, что я едва не прослезилась.

— Вы?!

— Да. Мой брат нашел базу Чужих, законсервированную. А позже я сама разыскала приводной маяк Чужих. И мы научились ими пользоваться. Я побывала внутри центра управления полетами, я видела корабли. И даже более того: я видела саркофаги с телами Учителей. Они не бросили нас. Собственно, все было не так. Их цивилизации грозила гибель, они искали себе новый дом. Успели частично оборудовать нашу галактику. Они знали, что здесь есть и другие цивилизации. Индейцев они обучали ремеслам, а нас просто временно отгородили, потому что мы воинственные, а знаний мало, могли сами себе навредить. Но переселиться они не успели. Что произошло с их миром, мы так и не знаем пока. А те, кто был у нас, умерли от болезни. От разновидности пневмонии, которая есть только на Саттанге. Индейцы ею не болеют, люди — только с ослабленным иммунитетом, и то легко вылечиваются. А Чужие умирали. Собственно, нашли семь мумий. Их изучают. Но, Мария, все это никакого отношения к вере не имеет. Чужие — хоть и не люди, но вовсе не посланники свыше. Безусловно, они как цивилизация намного старше нас, и нам есть чему у них поучиться. Мы по сравнению с ними как дети малые. У них немного иначе устроен мозг, да и физиология отличается. Но они такие же гуманоиды! Господь — бесплотен, а они точно так же, как и мы, из плоти и крови, и они точно так же смертны!

— Невероятно, — прошептала Мария. — Просто невероятно. И вы тоже можете ходить по этим путям, вы их видите?

— Их никто не видит.

Мария упрямо покачала головой. Я поставила перед ней чашку с чаем, пододвинула молочник со сливками.

— Майор Берг, я слышала совсем другое. Знаете, от кого? От своего мужа. Мне грустно об этом говорить, но он больше не католик. Он вступил в Орден Адама. И хотел, чтобы я тоже отказалась от своей веры и вступила в Орден Евы. Когда мы уезжали, он сказал, что мы скоро вернемся. И вернемся как победители. Потому что нам помогут Совершенные. Он сказал, что есть пути, и… и есть достаточно людей, чтобы управлять ими. Когда пробьет час, все изменится. Прежние правители станут никем, а править станут Совершенные. Но чтобы стать новым аристократом, надо пройти ученичество в Ордене. И принести клятву верности.

Я фыркнула, достала сигареты из сумочки.

— Мне тоже, если можно, — Мария протянула руку.

— Вы же в положении?

— Я не уверена. У меня нет других признаков, кроме дурного самочувствия. Возможно, это просто депрессия.

— С психологом пообщаться точно не хотите? — я бросила ей пачку. — Отличный специалист и прекрасный человек. Даром что так выглядит.

— Он выглядит совершенно безобидным, в отличие от тех психологов, которых посещала я. — Мария жадно закурила. — Майор Берг, ни один психолог в мире не сможет разрешить мою проблему. Потому что она не психологическая. Точнее, психологическая, но просто лечением от нее не избавиться. Я давно это поняла.

— Муж? У вас разногласия только в вере?

— Да во всем! И я не хочу больше улаживать эти разногласия, верить в его обещания… Он относится ко мне как к вещи, как будто я несмышленыш!

— Тем не менее он доверяет вам. Делится секретами, о тайных путях, например.

— Да разве это «делится»? Вот его мамаша — она знает все.

Я посмеялась, машинально отметив неуважительное словечко в адрес свекрови:

— Мария, скажите спасибо, что вам не задурили голову, как ей. Нет никаких людей, которые могут управлять этими путями. Человек просто умрет, попытавшись сутки проработать в терминале Чужих. Это если у него вообще получится. Поверьте, я видела, что происходит с человеком, рискнувшим сунуть голову в терминал.

Она опустила взгляд.

— А мне говорили, что есть, — упрямо повторила она и закусила нижнюю губу. — Хорошо. Я скажу вам. Это потомки одного народа, очень древнего. Когда-то очень давно они жили на Земле, в Мексике, и могли слышать Господа непосредственно. У каждого мексиканца в жилах есть капля этой крови. Но ее мало. Однако есть община, где тот народ сохранил чистоту своей крови. Это тайная община. Возможно, впрочем, вы как разведчик слышали. Их называют «индейцами».

Опа. Пазл сложился. Но я не подала виду, вместо этого расхохотавшись. Мария почти обиделась, на прекрасные ее глаза навернулись слезы.

— Вы смеетесь надо мной?

— Над вашим мужем! — Я потушила окурок, отпила чаю. — Мария, индейцы — это другая раса. Они не люди вообще, хотя и гуманоиды. Их тайная община называется Саттанг, это планета-государство. В Мексике, да и вообще на Земле, они не жили никогда, у них цивилизация не настолько развита, чтобы строить свои корабли. И у мексиканцев нет ни капли их крови. В Мексике жили совсем другие индейцы. Они строили пирамиды и приносили человеческие жертвы. Да, было в тех цивилизациях нечто загадочное. Ученые до сих пор не все расшифровали. Майя, инки, ацтеки… Мария, они даже по сравнению с тогдашними кастильцами были сущими дикарями. Испанцы завоевали их без труда. Господа они не слышали точно, они поклонялись целому сонму кровожадных божеств с непроизносимыми именами. На сегодняшний день не осталось ни одного, вообще ни одного чистокровного индейца майя, инка или ацтека. Их не было уже тогда, когда мексиканцы ушли в Эльдорадо. Эти цивилизации уничтожены! А те, кого называют индейцами сейчас, — это представители другой гуманоидной расы. И ваш муж абсолютно напрасно рассчитывает на их помощь. Чихать они хотели на проблемы очередного свергнутого диктатора. И к Эльдорадо у них тоже отношение плохое.

Мария подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза:

— Это не муж сказал. А его мамаша. Она уверяет, что вы поможете моему мужу.

— С какой стати?

— С такой, что вы — непростой человек. Вы названая сестра вождя той тайной общины. И вождь сделает все, о чем вы его попросите.

— И с чего она взяла, что я попрошу Патрика помочь Эльдорадо?

— Разве вы откажете любимому мужчине?

Я переглянулась с Вестой, словно беря ее в союзницы, и рассмеялась:

— Каждая мать свято убеждена, что ее любимого сыночка просто обязаны боготворить все женщины мира. Не придавайте этому значения.

— Но мой муж тоже сказал, что рассчитывает на вашу помощь.

— Энрике так уверен в своих чарах?

— Надо его с кланом Маккинби познакомить. Чтоб осознал, — поддакнула Веста.

Вот так-так… А Весту просветили основательно. Но виду я не подала, подхватив пас:

— Вот завтра и познакомится. Жаль, Август в отъезде. Правда, у него нет чувства юмора, это помешало бы ему посмеяться от души. Мария, я не знаю, на что рассчитывает Энрике. Но, с моей точки зрения, это просто плохая шутка.

— Майор Берг, я вижу, что вы желаете мне добра. Вы даже ни капельки не оскорбились, хотя вчера я безобразно нагрубила вам. И я хочу отблагодарить вас. Не верьте моему мужу. Он способен очаровать и соблазнить любую женщину, всего лишь поговорив с нею час. Он совершенно неотразим, когда хочет быть таким. Женщина, самая порядочная, самая честная, просто теряет голову и идет за ним как завороженная. Я… я такое видела. Он не изменял телом, но… Он влюблял женщин в себя. И всех женщин использовал. Не знаю, может быть, он всегда таким был. Может быть, его научили в Ордене. Но он делает с любой женщиной все, что захочет. Как будто она глина в его руках. Ему никто никогда не отказывал ни в одной просьбе!

— Я же отказала.

— Но сейчас не откажете. Вас бросил муж, у вас маленький ребенок, вам одиноко. Я знаю, каково это — быть никому не нужной, когда у тебя на руках младенец, который еще не может быть опорой. Но я очень прошу вас: не поддавайтесь. Не верьте ему. Он действует по расчету. Он ни капельки не любит вас. Он вообще никого не любит, кроме своей мамочки.

— Думаете, я этого не вижу? — удивилась я. — Мария, я все-таки разведчик, хоть и потерявший квалификацию. Энрике увлекся мною, когда я была в Эльдорадо. Но сейчас — нет. Он холоден. Он умело изображает страсть. Он хорошо владеет мимикой, жестами, интонацией. Но, извините, у него не расширяются зрачки, не темнеет кожа от прилива крови к лицу, не учащаются дыхание и пульс. Его голос не приобретает ту глубину, которая характерна для возбуждения. Я в жизни не поверю, что он меня хочет.

— Но он убедит вас.

— Не сможет. Мария, вы преувеличиваете его привлекательность. Вы, наверное, были очень сильно влюблены в него, поэтому он кажется вам таким неотразимым мачо.

— Я никогда не любила его! Когда моя мама согласилась на наш брак, я хотела уйти в монастырь! А он попросил у них час, чтобы поговорить со мной! И я пошла к алтарю как сомнамбула, мне казалось, что все получится… Я не понимала, зачем это делаю. Но считала, верила, что так будет лучше!

Я смешливо прищурилась:

— Ой ли?

Строгая эльдорадка, мать троих детей, внезапно залилась ярким румянцем, спрятала красивое лицо в ладонях.

— Вы так краснеете, словно любить своего венчанного мужа, отца своих детей — это грех, — с легким упреком сказала я. — Да каким бы он ни был. Грех — это идти замуж и рожать детей без любви.

Она уронила руки на стол. Маленькие ушки были алыми от смущения.

— Может быть… может быть, вы правы, — сказала она с усилием. — Майор Берг, вы правы. Я… я боялась. Боялась брака вообще. Меня очень строго воспитывали, и я даже не знала, о чем говорить с мужем наедине, что мне делать, как себя вести. Я очень рано осталась без отца, моя мама предпочла вдовство, и мне не у кого было учиться. Я умела вести дом, у меня было превосходное, хотя и домашнее, образование… Это правда! Даже мой муж удивлялся тому, что я понимаю его с полуслова, хотя он — доктор философии, а я затворница. И… — она стрельнула глазами в сторону Весты. — На самом деле я знаю федеральный язык. Должно быть, вам сказали.

— Сказали, — согласилась я. — Но я заметила это намного раньше.

— Простите, — прошептала она. — Но иногда так удобно притвориться, что чего-то не знаешь. Это не ложь, нет. Это самозащита. Вы понимаете меня?

Я пожала плечами:

— Да как хотите, право слово. Это ваше дело — говорить на языке, не говорить…

— Я просто не хочу, чтобы вы тоже считали меня лгуньей. — Она потушила окурок. — Майор Берг, но ведь мой муж когда-то был симпатичен вам?

— Мне он казался славным, хотя и засидевшимся в юношах человеком. Я видела, что он умный, достаточно утонченный для хунты, и будущее его может сложиться весьма интересно. Но не более того.

Она тяжело вздохнула. Я позволила себе материнскую улыбку:

— Мария, вам совершенно не о чем беспокоиться. Мне ни капельки не нравится ваш муж. И никто не позволит ему беседовать со мною целый час наедине. Я вовсе не одинока. У меня есть семья. Вы, если решитесь выйти в свет, завтра ее увидите. Да, вашу семью приглашает на ужин Скотт Маккинби. Будет тихо и скучно, поскольку весь клан сейчас в разъездах, но представление о земной аристократии вы получите великолепное. Упомянутый Авророй Август — это Август-Александер Маккинби, внук Скотта, по совместительству — мой босс и крестный отец моего сына, что неудивительно, если учесть, что замужем я была за его троюродным братом. Мне очень жаль, что он тоже в отъезде. Собственно, его отсутствие — единственная причина тому, что я согласилась на эту миссию, быть вашим переводчиком. Но он вернется, и очень скоро.

— Ты самое главное забыла упомянуть, — подсказала Веста. — Или постеснялась. Хотя чего тут стесняться, не понимаю.

Я посмотрела на нее с веселой злостью:

— Слушай, я вроде как особо языком не мелю на этот счет. И мое личное досье в этой части закрыто наглухо. У него тоже. Ты-то откуда знаешь?!

Веста пожала плечами, а Мария заинтересовалась. Веста весело посмотрела на нее и ответила:

— У меня здесь почти нет работы. Не могу ж я круглые сутки заниматься йогой, медитировать и молиться. Поэтому я ворошу новостные архивы. Мне же интересно, как ты живешь!

— О господи… и это тоже попало в новости?!

— Ага, — Веста ухмыльнулась.

Мария уже извертелась. Я устало вздохнула:

— Мария, это в некотором смысле тайна. Личная. Словом, ни Август, ни я — мы не свободны. Мы можем в любой момент вступить в брак только друг с другом. Но не с кем-то внешним. Так сложилось.

— То есть он ваш жених?

— Нет. Это совсем другое. Мы не собираемся пожениться.

— Вы его не любите?

Я пожала плечами и абсолютно искренне ответила:

— Мария, у нас братские отношения. Мы слишком давно знаем друг друга. Боюсь, Август не видит во мне женщину. Он привязан ко мне, но я для него — только удобная помощница, человек, с которым ему комфортно. Но как женщину он меня не хочет. К моему огромному сожалению, потому что это самый лучший человек на свете.

Мария огорченно сдвинула брови, сочувствуя мне. Я кривовато усмехнулась:

— Вот так бывает. Однажды он назначил мне свидание, а я отказала ему. И… всё. Потом у меня было море поклонников. Мужчины вообще тянутся к женщинам, которые к ним равнодушны. Я пыталась выстроить какие-то отношения, даже бывший свой брак возобновить. А мне нужен был только Август. Но увы — я уже не была нужна ему. Однажды я не выдержала, решила, что хватит мучить себя, надо порвать с ним окончательно, никогда больше не встречаться. Время меня вылечит, я забуду его, сумею выстроить жизнь без него. И что бы вы думали? Мы не виделись несколько месяцев. И все это время я была словно мертвая. Я попала в беду, он приехал выручать меня, я смотрела на него и думала: больше — никогда. Пусть будут хоть какие-то отношения. Лучше так, чем никак.

Мария кивала.

— Наверное, он красавец? — спросила она робко.

— О-о! — воскликнула Веста. — Еще какой! Он…

— Сержант Кейтель! — рявкнула я и гневно блеснула глазами.

Мария хихикнула. Веста сделала вид, что смущена.

— Эффектный, — процедила я сквозь зубы, косясь на Весту. Помолчала и добавила: — И не забывай, дорогая, что я майор спецразведки. Хватит с меня его безумных поклонниц.

— Да ты чего, я замужем! — возмутилась Веста. — Всего-то автограф хотела взять…

Мария жмурилась, сдерживая хохот. А я почувствовала, что лед сломан окончательно и уже не срастется никогда. Потому что она увидела во мне союзницу. Такую же женщину, как она. Ревнивую, слегка заброшенную, невзаимно влюбленную. Вечно хранящую гордый и неприступный вид, а в душе ожидающую не то что слова — одного ласкового взгляда.

Самое главное, подумала я, не войти бы в роль слишком глубоко. Меньше всего мне нужно влюбиться в Августа по-настоящему.

— Майор Берг, — выдохнула Мария, — я даже подумать не могла… Мне казалось, уж у вас-то никак не может быть несчастной любви!

— Почему же несчастной? Я в целом довольна своей жизнью. И дорожу тем, что имею.

— Но… Я понимаю вас. Когда я поняла, что мой муж не любит меня, мне было очень тяжело. Но я смирилась. Я довольствовалась тем, что дал мне Господь. И я каждый день в молитвах благодарю Пресвятую Деву за то, что у меня есть. Простите, что я заподозрила в вас хищницу.

— Ничего, — кивнула я. — Учитывая мою дружбу с вашей свекровью…

— Да! — с чувством воскликнула Мария, сверкнув глазами. — Не понимаю, как вы можете с ней дружить?! Даже мой муж не так опасен, как она. И конечно, я подумала, что у вас с нею все уже решено, а мой муж — он так любит маму, что ради нее поступится чем угодно, не то что браком. И еще. Мой муж — он по-своему честен. Когда он вступил в свою секту, то перестал ходить в церковь. И мне сказал, что не считает себя христианином. А вот его матушка ходит по-прежнему. Хотя я точно знаю, что она тоже сектантка!

Я сделала вид, что не услышала ничего значительного.

— Ваш муж только вчера ходил в церковь. В ту самую, куда сегодня ходили и вы.

— Это очень странная церковь! — воскликнула Мария. — Я не пойду туда больше. Туда приходят такие люди… я не знаю, по-моему, они не католики. Я сделала вид, что не понимаю федеральный, и не слушала, что они мне шепчут, но мне показалось, что там все буквально на меня смотрят и обсуждают за спиной, и только делают вид, будто слушают мессу!

Я выразительно, чтобы видела Мария, поглядела на Весту:

— Сержант Кейтель, разберитесь. Нам не нужны разные странные люди в округе.

— Есть, мэм. Прямо сейчас?

— Да.

Веста вышла. Мы с Марией остались наедине. В сущности, я уже услышала все, что нужно. Но Марии хотелось поговорить. Очень хотелось. Ее сдержанность лопнула, и из кокона почти монашки выглянула очень привлекательная, живая и страстная женщина.

— Мария, я советую вам все-таки поговорить с психологом, — сказала я негромко.

Она почти обиделась:

— Зачем? Вы считаете, я…

— Я опасаюсь, что в церкви могло произойти нехорошее. Помните, я рассказывала вам, сколько мошенников развелось?

— Но при чем тут ваш психолог? Я верю, он превосходный специалист, иначе бы вы не пригласили его.

— Он в первую очередь специалист по технологиям внушения, которые применяют мошенники. Едва ли не единственный в мире, кто умеет распознавать безошибочно, были ли они применены к человеку, и кто умеет освобождать от этого внушения.

— Но ко мне ничего не применяли! Я отлично помню все, что мне говорили!

— Всем жертвам казалось, что они отлично помнят. Ровно до тех пор, пока не появлялись шантажисты — с фактами, которые безнадежно компрометировали жертву. С доказательствами тех поступков, которые жертва совершила, находясь под гипнозом, о котором она решительно ничего не помнит.

Мария побледнела.

— Обычно они завлекают жертву в передрягу на второй-третий раз, в первый только подготавливают. Вам не стоит опасаться за вашу репутацию. Тем более что сержант Кейтель присматривала за вами, да и скрытая охрана здесь есть. Но если вы подверглись внушению — Мария, это бомба внутри вашего сознания. Это брешь в вашем рассудке, и что самое неприятное — брешь, о которой вы не подозреваете.

— Майор Берг, видите ли, я знаю, как работают психологи. Я решительно не хочу открывать душу, не хочу быть откровенной…

— Попросите его поработать только с вероятным внушением.

— И он не будет ни о чем больше спрашивать меня?

— Нет. Только если вы сами решите.

— Этого-то я и боюсь. Все эти психотехники, которые исподволь заставляют человека делать то, чего он не хочет…

— Их не будет, — твердо сказала я.

Твердо и искренне. А зачем Хикати психотехники? Он и без них превосходно обходится.

— Хорошо, — с усилием согласилась Мария. — Если вы обещаете… Хорошо. Правду сказать, я слышала нечто странное, но, возможно, это из-за того, что я недостаточно хорошо знаю федеральный, я могла неверно понять…

— Доктор Хикати разберется.

Мария упрямо сжала губы.

— А вы не хотите это услышать?

— Я думаю, Мария, что это будет большой ошибкой с точки зрения чистоты эксперимента. Вы же просили, чтобы к вам не применяли никаких психотехник. То есть важен ваш искренний рассказ, таким, какой он есть — сумбурный, скомканный, эмоциональный. Рассказав мне, вы фактически отрепетируете то, что будете говорить психологу. Искренность уже уйдет.

— Майор Берг, он действительно хороший человек? Вы так думаете на самом деле?

Я засмеялась:

— Лоренс Хикати — уникальный человек. Мне не доводилось еще таких встречать. Удивителен порой промысел Господень — вложить такую прекрасную душу в такое уродливое тело… Впрочем, возможно, если бы тело было таким же прекрасным, никто бы не обратил внимания на душу. Люди так устроены, что предпочитают внешнее внутреннему.

— А вы уверены, что хорошо разбираетесь в людях? У вас профессия требует такого навыка, но иногда… иногда я вижу, что вы ошибаетесь.

— Или вам так кажется, что я ошибаюсь.

Она просветлела:

— О, об этом я не подумала. О том, что вы ведь и притворяться умеете.

— Да, — ответила я со спокойной улыбкой, — профессия разведчика требует некоторых актерских талантов.

— И не только актерских, — странным тоном сказала Мария. — Майор Берг, раньше я с предубеждением относилась к людям вашей профессии. Мне казалось, вы занимаетесь чем-то низким, грязным. Ведь по сути, любой разведчик — он же преступник на территории другой страны. Даже если он ничего не делает своими руками, он ведь не доносит на своих коллег. И мне думалось, что разведчики — это такая особенная порода людей. Они психопаты по натуре своей. Потому что нормальному человеку не хочется, ни в каких обстоятельствах не хочется убивать, а разведчики часто это делают. Убивают влиятельных политиков или тех, кто слишком много знает… Тех, кто никак не угрожал жизни разведчика. Вы меня понимаете?

— Это сложный философский вопрос, — уклончиво ответила я.

— Да! — с жаром воскликнула Мария. — И я это поняла! Что в жизни нет ничего однозначного! И что нормальный человек тоже может убить другого, хотя тот не нападал, не угрожал жизни… — она сникла. — Это было ужасно. Ужасно, когда я осознала: я мечтаю убить человека. Вам доводилось убивать?

Я приподняла бровь, Мария смутилась:

— Простите. Бестактный вопрос, конечно. Просто я хотела бы убедиться, что вы поймете меня. Знаете, вы ведь всегда были третьей в нашем браке. Вы всегда незримо присутствовали — как прошлое, которое в любой момент может стать настоящим и даже будущим. Вы… вы как будто уже были членом семьи, и семья вас помнила, говорила о вас, и это выглядело так, словно я в доме временно. Вот вы вернетесь — и я должна буду уйти. Мой муж сам рассказал мне эту историю. И с его слов… Майор Берг, вот с его слов все выглядело даже романтично. Он сказал мне, что между вами не произошло ничего такого, чего стоило бы стыдиться вам или ему. И мне было радостно слышать эти слова.

— Потому что хуже нет, чем узнавать, как любимый опустился, измарался?

— Да, да! Знаете, — Мария снова отчаянно покраснела. — Вы правы, я была влюблена в своего мужа. И потом тоже любила его. И сейчас… Когда после свадьбы мы остались наедине, он сказал мне: «Я проконсультировался с врачом и все знаю. Тебе решительно не о чем беспокоиться, нечего бояться. Я справлюсь». О-о, майор Берг, как это было приятно! Я узнала, что мой муж, хотя он значительно старше, сохранил себя нетронутым. Для меня. Как и я себя сохранила для него. Мы не поехали в свадебное путешествие. Да, так поступают многие, но мы знаем, что это традиция заимствованная. Мы уехали на две недели в поместье, мы были только вдвоем, не принимали гостей и сами никуда не ходили. Это было прекрасное время. Мы были очень откровенны и честны друг с другом. Я рассказала ему про всю свою жизнь. И он мне тоже. Про вас я и услышала впервые от него. Он рассказал мне для того, что я все равно узнаю. Найдутся злые люди, которые постараются испортить мне настроение. Да-да, он так и сказал. Он объяснил, что встретил девушку из простого сословия, поразительную девушку. Не только красивую, но и умную, и притом совершенно не жадную. Она была плохо образованной, собиралась поступать в колледж, любила книги и сохраняла детские идеалы. Она была такой живой, непосредственной, такой естественной. А потом она исчезла, и ему сказали, что она умерла. Бросилась с обрыва в реку. Мой муж долго не мог опомниться, и тогда его отец, пожалев сына, сказал: та девушка не умерла, она улетела из Эльдорадо, потому что никогда не была ни простой, ни искренней, ни естественной. Земной разведчик очень высокого класса. Она была так хороша, что работала в одиночку. Все разведчики и агенты связаны в сеть, а она действовала сама по себе и поэтому была практически неуловима. Но ее все-таки разоблачили, и тогда генерал Вальдес помог ей бежать. Мой муж после того разговора почувствовал, словно бы освободился от некоего долга. Вскоре после этого нас с ним представили друг другу, и мой муж, по его словам, сразу понял: мы созданы друг для друга.

— Какая чудесная, почти комплиментарная версия.

— Все было не так, и вы за ним следили?

— Не-ет. В этой части версия близка к истине. Это было действительно случайное знакомство. И что же случилось потом?

— А потом мы вернулись в город. Видите ли, майор Берг, мой муж сразу признался, что больше не католик. Он согласился на церковное венчание ради меня. Для того, чтобы меня в обществе не травили. Но в его Ордене церемония не имеет значения. Никакого. Мне было тяжело слышать такое, но я очень сильно любила мужа и старалась принять его таким, какой он есть. К тому же, чего греха таить, надеялась вернуть его в лоно Церкви. Он рассказал, что в его Ордене брачной церемонии нет вообще. Если адамит женится на девушке-адамитке или евитке, ему нужно разрешение магистра на брак. Если на иноверке — ничего вообще не требуется. Адамиты признают гражданскую регистрацию как компромисс с государством, поэтому браки у них фиксируются. Но дальше, вне зависимости от того, на ком женился адамит, он должен вести себя определенным образом. Их устав диктует, что жить с родителями нельзя. И это единственное, что мне нравится в их образе жизни. Девушка должна жить у мужа, оставляя дом родителям, а сын обязан построить новый дом своим родителям, чтобы они переехали туда. Под одной крышей родители и женатые дети могут находиться не более одного месяца.

— Как интересно.

— Если мужчина живет с женщиной и с родителями — значит, она не жена ему, а наложница. Он не считает, что имеет перед ней какие-либо обязательства. И все его коллеги по Ордену сразу понимают: что бы там ни было указано в досье, это — любовница. И относятся к ней соответственно. А надо сказать, что почти вся хунта так или иначе связана с Орденом. По крайней мере, обыкновения адамитов известны очень многим. Моему мужу необходимо было жить в городе. У него карьера. Он сказал мне, что его родители обо всем знают и согласны перебраться жить в поместье. Но когда мы приехали, сеньора Вальдес наотрез отказалась от своих обещаний. Она сказала, что генерал Вальдес стар и болен и что было бы жестоко изгонять его в поместье, где и приличных врачей поблизости нет. Мол, мои амбиции того не стоят, чтобы генерал Вальдес умер раньше времени. Понимаете? Это оказались уже мои амбиции.

— Ваш муж с этим смирился?

— Да, — Мария опустила голову. — Он любит своих родителей. Особенно мать. Во всем ей потакает. Он сказал мне, что не нужно так буквально воспринимать условности, ничего страшного, мы же не в общине живем, где с этим строго. Он купит участок в пригороде и построит там дом для родителей. А пока поживем все вместе.

И… это был крах нашего брака. Мой муж старался изо всех сил угодить матери. Но ей не нравилось ни одно место, где можно было купить землю для дома. Она отвергала все, но с такой милой, жалобной улыбкой, что язык не поворачивался обвинить ее в лицемерии. Вскоре я поняла, что условности — это серьезно. Меня не приглашали ни в один дом, куда по вечерам ходил мой муж. Нет, это не был остракизм. Днем я могла навестить подруг, двери передо мной не закрывали. И к нам люди приходили. Но я в их глазах была всего лишь наложницей. Игрушкой. А семейные трапезы… Генерал Вальдес действительно сильно болел и к столу спускался редко. Когда такое случалось, у меня был праздник. При нем застольные беседы были веселыми. Но в другое время сеньора Вальдес разговаривала с сыном так, словно меня нет. И все чаще вворачивала «А помнишь, как Долорес…» Она говорила про вас так, словно вы были ее любимой доченькой. Мой муж отвечал, он не понимал моего беспокойства. А я видела, что она пытается разбудить в нем старую страсть. Когда мы с ней оставались наедине, она либо поучала меня, либо упрекала за мою веру, ей казалось, я излишне религиозна, либо рассказывала про вас. Мне даже думалось, что она почти все те истории выдумала, чтобы причинить мне боль. Да она просто задалась целью выжить меня из дома! — воскликнула Мария. — Сжить со свету, загнать куда угодно, хоть в могилу! В ее доме я шагу не смела ступить, не испросив позволения сеньоры, как будто была служанкой! Когда я поняла, что ношу ребенка, то обрадовалась: это был повод вернуться в поместье. Мой муж остался в городе и навещал меня по воскресеньям. Я смирилась и опустила руки.

— Тяжелая ситуация.

— Нет, тяжело стало потом. Пока я жила в поместье, было очень неплохо. По крайней мере, моя репутация восстановилась. Ведь мой муж не проводил с родителями месяц кряду, без перерыва, считалось, что мы живем в поместье. Мы выезжали вдвоем, там, в поместье. Родились наши сыновья. Когда я забеременела в третий раз, умер генерал Вальдес. И мой муж сказал, что его мать убита горем, нам надо находиться с ней. И мы снова оказались с ней под одной крышей. Конечно, речи уже не было о том, чтобы она переехала. Но в обществе уже привыкли к тому, что у нас сложное положение, и меня больше не отторгали. Все поняли, что виноват не мой муж и не я, а его мать. А она как с цепи сорвалась. Разнесчастная вдова не пропускала ни одного званого ужина, ни одного приема. Она стала очень плохо выглядеть, но ее это не останавливало. Ненависти ко мне она тоже уже не скрывала. Она провоцировала меня на ссоры, и у меня сдали нервы. Мой муж не видел, с чего все началось, а я постеснялась рассказать ему, как сеньора Вальдес издевается надо мной. Они между собой порешили, что мне необходимо обратиться к психотерапевту. Я выбрала самого тупого из всех, такого, который точно не сможет никак меня изменить. Я терпеть его не могла и всех его коллег, которые смотрели на меня как на подопытную мышь, ставили какие-то эксперименты… Это ужасно, майор Берг.

— Понимаю.

— И вот… Мы на Земле. И мне совсем не стало жизни. Вы обратили внимание, что сеньора Вальдес первым делом побежала покупать дом? В стране с холодным климатом, с пасмурной погодой, не католической стране? Это не для нее и не для семьи. Для меня. Она требует, чтобы я ушла. Одна, без детей. Я подслушала, как она твердит моему мужу, чтобы он избавился от меня. Она нашептывает ему, чтобы он ухаживал за вами. Мол, я сумасшедшая и к тому же нищая. Это правда, моя семья окончательно разорилась, еще когда я только вышла замуж. А сеньора Вальдес постоянно толкует ваши слова, жесты, даже манеру одеваться так, что вы хотите понравиться моему мужу. И конечно, объясняет ему, что он должен оставить меня ради вас. Ради того, чтобы обеспечить будущее детей — моих детей, которых она тоже хочет отобрать у меня! — и возвращение моего мужа в Эльдорадо. Как это ужасно.

— Действительно, очень неприятно.

Мария вздохнула:

— Тогда я и поняла, что не только преступники и психопаты могут убить человека. Я уже несколько дней мечтаю убить свою свекровь. Сначала меня пугала эта мысль, а теперь я к ней привыкла!

— Ну и мечтайте дальше, — посоветовала я.

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что люди, всерьез обдумывающие убийство, не станут делиться своими планами с кем попало. Ваше высказывание, Мария, — это довольно распространенная форма просьбы о помощи. Вы таким образом обращаетесь ко мне, надеясь, что я найду какой-то выход, поскольку сами вы чувствуете себя бесправной в чужой стране.

Мария отвернулась.

— Возможно, вы снова правы, — глухо призналась она.

— Вот я и советую вам — доверьтесь психологу.

— Мне не поможет психотерапия.

— Зато вам поможет рапорт, который он составит для меня. И который я подам вашему куратору, который будет обязан принять меры.

Она поморгала. Очень трогательно, по-детски у нее получилось — длиннющими черными ресницами хлоп-хлоп, хлоп-хлоп.

— О, я об этом не подумала. Хорошо, майор Берг, я поступлю, как вы советуете.

— А пока он занят с вашей свекровью, мы с вами подогреем остывший чайник, заварим свежего чаю и поболтаем о чем-нибудь другом. Да хоть о модах.

Она расцвела.

* * *

В кухню быстрым шагом вошел Энрике. Веселый смех Марии, только что звеневший как сосульки на весеннем ветру, мгновенно оборвался и затих.

— Я вижу, вы подружились, — отрывисто произнес он, оглядывая стол. На столе уже были вазы с печеньем и пирожными, конфеты, фрукты. — Я рад. Мария, я настаиваю, чтобы ты побеседовала с этим специалистом.

— Хорошо, — просто ответила она.

Энрике замер на мгновение. Он не ожидал, что жена встретит его просьбу без сопротивления.

— Он ждет тебя в моем кабинете. Будешь проходить по второму этажу, постарайся не шуметь: мама после сеанса прилегла отдохнуть, а ты знаешь, какой острый у нее слух.

Мария поднялась, тепло попрощалась со мной и ушла без оглядки. Энрике сделал несколько шагов к окну, замер, рассеянно глядя в сад. Потом взялся одной рукой за спинку стула, на котором сидела Мария, и спросил будничным тоном:

— Не возражаете, если я займу место Марии?

— Разумеется. Кофе мы не варили, но чай еще не остыл.

— Благодарю вас. Я начал привыкать к чаю… — Он взял себе чистую чашку, уселся, налил и даже отпил. — Я вправду рад, что вы подружились с Марией. Она ведь вам рассказывала о нашей жизни?

— С чего вы взяли?

— С того, что она только и искала, с кем бы поделиться. Не спорьте, пожалуйста. — Он внезапно перешел на федеральный. — Я хотел бы сказать, что все ее слова — правда.

— А вам известно, какие слова она произносила?

— Нет. Зато мне известно, что Мария никогда не лжет.

Он налил себе молока в чай.

— У моей мамы феноменально острый слух. В детстве это доставляло мне массу проблем. Возможно, это одна из причин тому, что я никогда не заигрывал с горничными и не приглашал домой девушек. Я не хотел, чтобы мама знала каждое слово, какое я произнесу. Но она еще не привыкла к федеральной речи. Испанскую речь ей не нужно слышать полностью, она по обрывкам слов восстановит целое. С федеральным ей придется туго.

— Неплохая уловка.

— Майор Берг, я даже доволен, что Мария была с вами откровенной. Признаться, она сделала за меня почти всю работу. Я хотел поговорить с вами начистоту, но это длинный разговор, вы могли не согласиться на него, а я не видел возможности организовать так, чтобы мы с вами остались наедине хотя бы на час. Сегодня удобный случай.

Я протянула руку и взяла печенье. Энрике держался очень раскованно, смотрел в глаза, и ни тени страсти в его черных очах не мелькало.

— Я люблю свою жену. Ни минуты не было, когда бы я пожалел, что женился на ней. Она обладает всеми теми качествами, какими я старался наградить Долорес Кастро. Но многолетний конфликт моей мамы и Марии заставил меня лавировать. Мама, к несчастью, считает меня своей собственностью. Я и сам не знал, что она не потерпит ни одну другую женщину в своем доме и в моем сердце. Мне больно видеть, поверьте, как она в буквальном смысле слова сживает со свету мою жену, мать моих детей. Но есть и другая сторона вопроса. Я видел, что вы не верите в мои чувства. Майор Берг, я превосходно разбираюсь в человеческих эмоциях. Я знаю, как нужно вызывать симпатию, а как — отталкивать человека от себя. Я намеренно вел себя так, чтобы у вас возникла ко мне легкая антипатия.

— Как интересно.

— Но при этом я должен был производить нужное впечатление на маму. Такое, чтобы она поверила: я действительно пытаюсь добиться вашей руки. Мама верит. К сожалению, Мария тоже. И то, что вы сумели подобрать к ней ключик, — это прекрасно. По крайней мере, я могу не думать о том, как она воспримет другие мои шаги. Я не мог взять ее в союзницы. Ее взяли вы.

— И ваша мама ревнует вас к жене, но не ревнует ко мне?

— Обычное поведение ревнивой матери. Она лжет не только окружающим, но и сама себе. Убеждает себя, что ее сын достоин вон той прекрасной женщины, а потом «разочаровывается» в невестке и жалуется на то, как несовершенен мир и качественных людей в нем почти не осталось — только она сама да ее сын.

— Предположим, что так.

Он понял меня.

— Да, разумеется, ее выбор объясняется расчетом, а не личным расположением. Но, майор Берг, это не все. Я сам хотел бы стать вашим другом.

— Неужели?

Он медленно, опасно улыбнулся. Улыбка превратила его в красавца. Не в моем вкусе, но я могу понять эльдорадских девушек, которые тайно вздыхали по нему.

— Не в смысле «наперсником». В том смысле, какой в это понятие вкладывают и в моем, и в вашем кругу. Дружба домами, если пожелаете.

— Боюсь, я не смогу вывести вас в высший свет.

— Я об этом и не прошу. В конце концов, то приглашение к семье Маккинби, о котором мне шепнула мама, — этого более чем достаточно. Хотя я и отдаю себе отчет в том, что нас приглашают как заморскую диковинку, чтобы развлечь себя и других гостей экзотикой. Обычное любопытство аристократии. Мне хотелось бы знать: будет ли там герцог Кларийский?

Во-от куда ты метишь, родной.

— Нет. Он занят.

— Какая жалость.

Не сомневалась, что ты пожалеешь. Надо отдать тебе должное: попытаться договориться с Августом, предложив ему поделить галактику на двоих, действительно умнее, чем соблазнять меня.

— Можете передать мне все, что хотите ему сказать. Я все еще его ассистент.

— Его ассистент?

— Да, вы удивлялись, что я работаю. Я работаю ассистентом герцога Кларийского.

Он замер:

— Мне говорили, вас связывают отношения иного рода.

Интересно, а тебя кто просветил? Кто посплетничал с Вестой, я догадываюсь. А ты кого слушал?

— Да, — весело согласилась я, — если речь об отношениях, то это дружба. Не та притворно-лицемерная «дружба домами», а настоящая.

Энрике недоверчиво покачал тяжелой головой.

— Должен признаться, майор Берг, я осведомлен значительно лучше, чем вам кажется. Да, я был приятно поражен, увидев вас вновь, — но поражен теми изменениями, которые произошли в вас, а вовсе не тем фактом, что мы с вами встретились. Я приложил некоторые усилия к тому, чтобы наша с вами новая встреча состоялась. Правда, меня заверили, что наши с вами желания совпали и вы тоже стремились к встрече… Не важно. Я уже понял, что мой местный информатор во многом заблуждается. Если не врет сознательно. Но кое-что я знал задолго до того, как стал диктатором.

— Это важно?

— Вы правы. Это не важно. Сказать по правде, мой нынешний информатор дал крайне негативный отзыв о вашей персоне. С его точки зрения, доверять вам нельзя. Другой мой консультант имел прямо противоположное мнение. При этом первый обладает куда более значительным объемом информации, а второй лучше разбирался в людях. Я склоняюсь к тому, чтобы счесть второе мнение более объективным. Тем не менее я не могу оставить вам сведения, предназначенные для герцога Кларийского.

Я пожала плечами:

— Я все равно получу доступ к ним. Такова специфика моей работы.

— Да, разумеется. Я не возражаю против вашей осведомленности. С моей точки зрения, это плюс, а не минус, ведь у вас значительный боевой опыт, и вы сможете стать не только свидетелем, но и ценным союзником. Но пусть это произойдет после моей встречи с герцогом Кларийским. Видите ли, я не хочу рисковать. Ни своими сведениями, ни вашей жизнью. За мной следят, за вами тоже. Мне известно, что вам угрожает опасность. Вы чрезвычайно ловко умеете уходить от смерти, но однажды вам не повезет. Такое происходит со всеми. Рано или поздно удача заканчивается. Самые умные успевают выйти из игры до этого момента и тем спастись. Я бы не хотел, чтобы ваша удача закончилась именно на мне. Это было бы в высшей степени несправедливо. В конце концов, вы спасли жизнь мне и репутацию — моему отцу. Я считаю своим личным долгом отплатить вам тем же. О том, что я владею опасными сведениями, известно. Меня не тронут. Не тронут и герцога Кларийского — он слишком значительная фигура, к тому же его смерть серьезно осложнит планы заговорщиков. Ведь для вас не секрет, что в недрах вашего правительства и даже Сената созрел антигосударственный заговор? Не секрет нисколько. Вы и так подошли слишком близко к этому заговору. От вас могут избавиться уже потому, что вы непредсказуемы. И я, и герцог Кларийский — мы оба связаны такими обязательствами, что даже ужасные личные потери не окажут влияния на решения, какие мы примем рассудком. Но это не относится к вам. Я не хочу усугублять вашу ситуацию, и без того тяжелую. И я бы посоветовал вам, настоятельно посоветовал немного отстраниться. Или хотя бы сделать вид, что вы отстраняетесь.

— Благодарю за добрый совет, доктор Вальдес. Ответите на прямой вопрос?

— Конечно.

— И кто же доложит вашим кураторам из числа наших заговорщиков, что вы передали мне ценные сведения?

Он несколько секунд молчал.

— Моя мама, — ответил он твердо. — Это она устроила мне и моей семье побег на Землю. У нее тоже достаточно связей, и я далеко не все о них знаю. Мой отец ей доверял. Может быть, напрасно, но не мне судить его. Собственно говоря, именно тот факт, что мама ведет двойную игру, и объясняет мое собственное двуличие. Я вынужден ухаживать за вами, чтобы она не имела поводов для недовольства. Вами, в первую очередь вами. К счастью, ваше чувство юмора и ваша беззаботная манера общения облегчают мою задачу. По вам нельзя сказать наверняка, что вы категорически отвергаете саму мысль обо мне. Памятуя о нашем с вами прошлом общении, я это знаю наверняка. Но мама многого не видела и не знает. А вы предоставляете ей все возможности для счастливого заблуждения.

— Какая увлекательная интрига. Какие тайны мадридского двора!

Энрике ответил быстрой улыбкой:

— Да, пожалуй. Вы совсем не верите мне?

— А должна?

— Вы снова правы. В сущности, ваше доверие было бы мне приятно, но для интересов дела оно не имеет никакого значения.

Шаркающие, тяжелые шаги мы услышали оба одновременно. Застыли. В кухню вошла, даже не вошла, а вползла, придерживаясь о стену, сеньора Вальдес. Ее волосы и одежда были в порядке, но в таком, что становилось ясно: она машинально пригладилась и расправилась, встав с постели. Лицо землисто-бледное, глаза — тусклые и больные.

Энрике вскочил, поддержал мать, помог ей сесть. Она тяжело дышала.

— Простите, — прошептала она. — Я… напрасно сюда пришла. Мне лучше снова лечь. Делла, пожалуйста, пригласи врача. Это третий приступ за неделю. Я виновата, я должна была раньше сказать.

— Да, Пилар, — я открыла наладонник и набрала код автоматического вызова врача.

Она подалась вперед, облокотилась о стол.

— Мне… мне снова приснился генерал Вальдес. Он зовет меня к себе. Да. Зовет. Как грустно, я совсем еще молода. Но ему из-за края лучше видно, что мой час близок.

— Мама, я помогу тебе подняться в твою комнату, — решительно объявил Энрике. — И побуду с тобой до приезда врача.

Они ушли.

Интересно, это инсценировка или ей действительно поплохело? Энрике сказал, у нее хватает сомнительных связей. Где-то и как-то она должна общаться с подельниками. Врач, разумеется, был штатный, но я о нем ничего не знала. Вполне мог заодно работать курьером. Тем более что я находилась в доме с утра до вечера и никаких приступов, кроме неуемной активности, не замечала.

А с другой стороны, сердечные приступы обычно происходят ночью. И отнюдь не все люди сразу, при первых симптомах недомогания, вызывают врача. Некоторые наоборот, скрывают от домашних свою слабость, пока не происходит инфаркт или инсульт и слабость не становится заметной сразу всем.

Ладно, посмотрим, что скажет врач.

* * *

Врач спустился из комнаты сеньоры в гостиную, подошел ко мне:

— Майор Берг, ничего страшного.

— Я опасаюсь за здоровье сеньоры.

— У сеньоры паническая атака. Это свидетельство нарушения обмена веществ, а не заболевания сердца. Я рекомендовал ей посетить гастроэнтеролога, поскольку полагаю, что причиной панических атак стала перемена диеты, непривычный климат и слишком много кофе. Я назначил некоторые успокоительные средства, хорошо помогающие в таких случаях, но она нуждается в сбалансированной диете.

— Я прослежу за тем, чтобы она получила квалифицированную помощь.

— И вот еще, важное. Сеньора Вальдес, разумеется, перепугана, но в госпитализации никакой необходимости нет.

— Она просила?

— Я бы сказал, настаивала. Причем чтобы ее отправили непременно в клинику Ротты Сведеборг. Да, это старая и известная клиника, но я не понимаю, чем объясняется выбор, там нет ни одного хорошего специалиста по ее проблеме. Да, клиника славится своим уходом за больными, но сеньоре нужно лечение, а не только забота.

Я взяла на заметку: клиника Ротты Сведеборг.

— Я бы советовал, если станет невмоготу, обратиться в госпиталь Святого Марка. Это лучшая клиника Шотландии.

— Я передам ваши слова начальству.

— Благодарю вас. И проследите, чтобы сеньора принимала лекарства. Больные этого психотипа могут быть очень капризны.

Врач попрощался и уехал. Итак, врач не курьер и не посвященный. Что будет дальше? Сеньора добьется, чтобы ее отправили в нужную клинику или удовольствуется сиделкой? А завтра — прием у Маккинби, и наверняка она использует этот повод, чтобы остаться одной, без моего и Весты надзора.

Мне пришлось ждать совсем недолго, и сверху спустились Лоренс Хикати и Мария. Женщина выглядела просветленной и задумчивой. Хикати деловито распорядился:

— Майор Берг, пригласите сюда кого-либо из охраны, кажется, тут была женщина с нашивками сержанта, она подойдет как нельзя лучше. Леди Мария желает пройтись, и я как психотерапевт нахожу, что прогулка пойдет ей на пользу. Но, разумеется, строго под охраной. И вот еще что, майор Берг: леди Мария не должна покидать дом одна. Ни при каких обстоятельствах. Ни на секунду.

— Мои подозрения оказались небеспочвенны?

— Да, — расстроенно кивнул Хикати. — Но вы вовремя спохватились. Собственно, кодировку я снял, благо первое воздействие обычно очень слабое. Теперь надо только беречься. И, разумеется, потребуется еще пять-шесть сеансов для полной реабилитации.

Мария улыбнулась мне — тихо и ласково:

— Спасибо вам, майор Берг. Не беспокойтесь, я буду очень послушной и стану выполнять любое распоряжение, касающееся моего здоровья и безопасности.

Я вызвала Весту и коротко проинструктировала ее. Веста взглядом ответила: мол, поняла, и в церкви нашли много неправильного, люди работают.

— Майор Берг, буду признателен вам, если подбросите меня до моей клиники, — объявил Хикати, и я поняла: не в доме же обсуждать его открытия.

Я поднялась наверх, предупредила Энрике, что отлучусь на полчаса. Он кивнул: его мать уснула после дозы успокоительного и вряд ли ей понадоблюсь я.

В машине Хикати протянул мне карточку с чипом:

— Передайте Ашену, это мой рапорт. За Марию беспокоиться не нужно, она чуть не стала жертвой обычной ловчей сети, примерно такой же, какая пыталась зацепить вас. Методы другие, но это не целенаправленная обработка. Нужен присмотр, не более того. Можно даже на сеансы ко мне не ходить, но я бы посоветовал все-таки не упускать такую возможность. Девушка очевидно нуждается в помощи. Можно найти и другого психотерапевта, но зачем, если мне она уже доверяет? А вот старая сеньора…

— После того как вы с ней поработали, у нее случилась паническая атака. Симуляция?

— Не думаю. Я применил довольно крутые методики воздействия, поэтому вполне могла быть такая реакция. — Он помолчал. — Сеньора полагала себя крепким орешком. Да и сейчас полагает. Видите ли, я тоже владею этими методиками запирания памяти. В данном случае счел за благо их применить. Она плохо помнит, о чем говорила со мной, но я сохранил ей уверенность, что она сумела обмануть меня.

— Мне намекнули, что она сектантка.

— В секту она, как и во все остальное, играет. Точнее сказать, пытается попользоваться. У сеньоры совершенно не развита эмоциональная сфера. Она темпераментна, но ей недоступны ни любовь, ни сочувствие, ни милосердие, ни раскаяние — ни одна из высших эмоций. Ей доступны жажда обладания, ревность, ненависть, обида, сентиментальные слезы, страх, боязнь разоблачения и так далее. Послушайте, что она говорит о Марии. Все, что она приписывает невестке, — в действительности ее собственные недостатки. Она отделила их от себя, чтобы чувствовать себя безупречной. И наградила ими другую женщину, свою соперницу, чтобы доказать всему миру, почему соперница должна быть уничтожена.

— Даже так?

— Да, я бы советовал разделить этих женщин. Мария откровенно сказала, что подумывает об убийстве, хотя, конечно, никогда дальше размышлений не зайдет. Но эти глубинные желания, не имея возможности реализоваться, оборотятся против нее. Не в силах убить свекровь, она начнет убивать себя. А вот ее свекровь об убийстве не говорит, нет. Она просто убивает. Неосознанно, каждый день. Обесценивает любое достижение невестки, отменяет ее саму. Это кончится тем, что она доведет Марию до попытки суицида.

— А что с ее сектантскими интригами?

— Я написал в рапорте. Советую усилить контроль. Потому что у сеньоры искажены все этические принципы. Я бы даже сказал, что в ее личной этике есть единственный принцип: хорошо то, что приносит ей удовольствие. Не пользу даже, заметьте, и тем она отличается от расчетливых людей. Именно удовольствие. Она опасна тем, что легко допустит ошибку, а в наших делах это смерти подобно. Передайте Ашену: я готов с ней работать как дознаватель, но только по особому распоряжению. А вас попрошу еще об одной услуге: используйте свое влияние на Вальдеса. Ему необходима помощь. Ему кажется, что он сам разберется в своих проблемах, но он не видит, что безнадежно запутался, и в ряде случаев уже принимает черное за белое.

— Он вам понравился?

Хикати изобразил недоумение:

— Понравился? Как пациент, пожалуй. Интересный, неожиданно хорошо образованный человек. С богатейшим жизненным опытом. Я могу помочь ему. Но дружить с ним мне не хотелось бы. Да, я говорил, что люблю всех людей. Но это не означает, что я могу отдыхать душой в обществе любого человека. В обществе Вальдеса — не смог бы.

Я приняла к сведению. Доставив Хикати в госпиталь, я поехала обратно. По пути отправила Ашену отчет психолога, но ответа не дождалась.

В саду под присмотром нянь играли дети. Я посмотрела на окна — в спальне сеньоры было опущены шторы, наверное, дама до сих пор спит.

В гостиной у большого стола сидели Мария и Веста. Веста читала вслух, а Мария занималась рукоделием. На ее лице мерцала едва заметная улыбка.

— Надеюсь, прогулка вас не разочаровала, несмотря на дождь.

— Он был совсем небольшой, — ответила Мария. — Совсем легкий. И без ветра.

— Тогда мне кажется, что самое время пообедать.

Обедали мы втроем. И провели два часа в легкой болтовне ни о чем.

Ни сеньора Вальдес, ни Энрике вниз так и не спустились.

* * *

В Пиблс я приехала в девятом часу вечера. По пути получила ответ Ашена, порядком меня обескураживший. Статс-секретарь решил, что сеньору ни в коем случае не нужно разрабатывать. Так и приказал мне, открытым текстом: оставить даму в покое. Если захочет в клинику — пусть ее везут, куда она захочет. Насчет расселения семьи обещал подумать, но совсем не в том формате, который подразумевал Хикати: Ашен хотел оставить сеньору с Энрике в этом коттедже, а Марию с детьми отправить в новый дом на заливе. Я представила, каково Марии там будет одной, и поразилась жестокости Ашена. Правда, он тут же уточнил, что в таком случае я буду работать конкретно с ней, а старушкой с сынком займутся другие люди. И да, он вовсе не против, если Мария заведет себе подруг из местных женщин. Да и муж пусть навещает, какие проблемы-то.

Дома я не успела даже переодеться, когда пришел вызов от Августа. Я развернула монитор; Август выглядел не лучше сеньоры Вальдес после панической атаки. За его спиной угадывался интерьер яхты. Я едва сдержала вздох: все еще в пути.

— Я на Луне, — Август словно мысли мои прочитал. — Уже вторые сутки. И когда отсюда выберусь — непонятно. Яхту арестовали вместе с экипажем.

— О как. А причина?

Август поморщился, и я поняла, что причина была, очень даже веская причина, но рассказывать он не хочет.

— Позвонить Ашену?

— Не стоит. Я сам разберусь. Просто хотел предупредить тебя, что на некоторое время выпал из орбиты активных действий.

— Я все еще твой ассистент.

— Делла, у тебя и без меня работы по горло. Ты опять похудела.

— Хочешь, я навещу тебя?

— Не беспокойся. Не на месяц же меня заперли в этом отстойнике. Я буду дома самое большое через неделю. Или две.

— Вальдес мечтает с тобой встретиться.

— Я знаю. Он полчаса назад прислал мне письмо на официальный адрес. Напрасно, как по мне, он себя выдал.

— То есть ты будешь с ним встречаться?

— Делла, у него полный перечень всех сектантских баз. Он согласен передать его мне с тем, чтобы я предотвратил эту войну. Разумеется, у него есть и встречное предложение для меня.

— Ишь ты. Не удивлюсь, если он после возвращения в Эльдорадо вновь заделается католиком.

— Вряд ли. Он увидел в Ордене потенциал новой государственной религии для Эльдорадо. Орден для его целей значительно удобнее, чем традиционное католичество. Удобнее уже тем, что он получит колоссальную поддержку среди женского населения — а это самые активные избиратели и пропагандисты. Но Вальдес малость промахнулся с элитами и запутался в различных школах, что и привело его к личному краху. Это не катастрофа, и ему даже полезно чувствительно получить по носу. Но если б он с самого начала думал головой, а не спинным мозгом, всем было бы лучше.

— И здесь расчет…

— Конечно. Делла, эпоха религиозных войн осталась позади, а вот эпоха Константина Великого не кончится никогда. В современном мире нет места для Оливера Кромвеля. Зато всегда отыщется трон для Генриха Восьмого.

Я промолчала.

— Как у вас погода?

— Сегодня утром и днем было солнечно, безветренно и очень тепло. Сейчас похолодало. Кажется, ночью будет дождь.

— Я так и думал, — обреченно сказал Август. — На яхте хоть климат постоянный. А потом нам еще лететь в Москву!

— В Шотландии лето тоже нежаркое.

— Что значит — «тоже»? В Москве оно как раз жаркое. Особенно в этом году. Я смотрел дальний прогноз погоды — в ближайшие две недели температура до тридцати градусов днем! Там уже лесные пожары начались. А ведь впереди еще июль и август.

— Как ужасно. Август, никто не мешает потом поехать на любой курорт с комфортным и стабильным климатом.

Он посмотрел на меня очень странно, неодобрительно и как будто даже с осуждением. Но ничего не сказал.

— Я скоро прилечу, — зачем-то повторил он.

— Хорошо.

— У меня к тебе есть серьезный разговор.

— Конечно.

Он покивал и сказал:

— До встречи.

У меня остался неясный осадок от этого разговора. Я не понимала, зачем Август позвонил, что хотел сказать. Он был уставший, даже слишком уставший. Похоже, раздраженный.

И почему-то я не могла отделаться от мысли, что раздражали его какие-то мои поступки, а не арест яхты и прочие внешние неприятности. Но что именно пришлось ему не по душе, он, конечно, не признается.

* * *

Мне не хотелось ни есть, ни спать, ни находиться дома.

Подсвечивая себе фонариком, в сопровождении Шона Ти, Кера и трех собак во главе с Василисой я медленно брела по берегу Твида по направлению к баронскому замку.

Поднялся ветер, принялся дергать деревья за ветки, швырять мне под ноги сорванные листья. Я надела длинную теплую куртку и поэтому не обращала внимания на непогоду.

Мне было страшно. Всякий раз за последние недели, стоило мне выйти сюда погулять, происходило нечто ужасное. Но сейчас я твердо решила, что ни за что не поддамся страху. И я шла вперед, хотя на затылке волосы шевелились от дурного предчувствия. Кстати, волосы. Я пощупала свои кудри и решила, что завтра прямо с утра поеду и снова наращу их. Не могу без длинных волос. И зачем, дура, отрезала, собираясь на Саттанг? Впрочем, я тогда сделала множество глупостей.

В молчании, под топот собачьих лап, мы дошли до развалин замка. Я постояла, пытаясь на фоне ночного пасмурного неба разглядеть очертания стен. Ни зги не видно без фонаря.

Сверху упала одна капля, вторая, потом они посыпались как горох.

А вот и неизбежный дождь.

Я повернулась и пошла домой.

Мир сверкал и переливался в узком луче моего фонарика, ровно шумела река, переговариваясь с ливнем, вдалеке сверкнула молния, а чуть погодя меня догнал гром.

Я миновала ворота поместья, дождалась, чтобы внутрь втянулась вся моя свита.

Ничего так и не произошло.

Content

Олег Дивов
Новый мир

Часть 1

Часть 2