Роман Злотников, Игорь Гринчевский

Американец. Путь на Север

© Злотников Р., Гринчевский И., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Часть 1

«Гремевшие в истории державы»[1]

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, утро

Проснулся Алексей сам, без сигнала будильника, и некоторое время, глядя на залитый ярким солнечным светом паркет, гадал, что же приключилось. Версий было две: либо он все же забыл вчера поставить будильник, либо спал так крепко, что безбожно его игнорировал.

«В любом случае краснеть перед дедом придется! – успел уныло подумать он. – Да почему ж я все порчу-то! И накануне почему-то ухитрился с Леночкой поссориться! И где? На праздновании четырехсотлетия династии Романовых, чуть ли не в присутствии самого императора! А ведь хотел романтический ужин при свечах устроить… И нашел, из-за чего скандал устраивать, придурок! Про предков его она не так сказала, видите ли!»

«Так, а который все же час?» – подумал он и обвел взглядом спальню. Искать пришлось тщательно, спальня была не его, а дедова. Как и вся квартира, впрочем. Именно здесь он вчера и планировал устроить романтический ужин. А где ж еще? Квартира деда располагалась на Миллионной, и идти от Зимнего было буквально два шага!

Сюда же он и приплелся после окончательного, как ему казалось, разрыва с Леночкой. Жизнь выглядела лишенной всякого смысла, и он позвонил деду. Тот всегда был для Алексея несокрушимой скалой, опорой мироздания, командам которого послушна сама реальность. И дед не подвел ожиданий внука. Примчался, выслушал, велел не раскисать, а, напротив, быть готовым завтра идти на штурм. Просить у любимой прощения раз за разом, пока не простит. А главное – планировать разговор, вести его самому, а не оставлять на волю случая. А потом снова восхищаться Леночкой и снова просить прощения.

Дав такой наказ, дед собрался уходить по своим делам, но вдруг напоследок, немного помявшись, извлек из потайного сейфа невзрачную и потрепанную общую тетрадь. И велел внуку почитать перед встречей. Мол, родом гордишься? С любимой из-за этого поругался? Ну, так вот тебе мемуары твоего прапрадеда, основателя рода Воронцовых, легендарного Американца. Читай и знай, чем роду реально гордиться стоит, а что так, мелочь неважная…

Уже в дверях дед снова повторил, что мемуары подлинные, он сам давно, еще в детстве, в самой середине сороковых, лично видел, как Американец в этой тетрадке писал. Только вот читать эту тетрадку положено лишь членам рода. Да и то – не всем.

И ушел, напутствовав: читай, мол, Леша, да не засиживайся!

Алексей так и сделал. И удивился, потому что мемуары прапрадед отчего-то писал в виде какого-то фантастического романа. Мол, он пришелец из альтернативной реальности. Так и начал: «Зовут меня Юрий Воронцов, и хотя я известен как автор нескольких фантастических рассказов, то, что я пишу дальше, самая что ни на есть чистая правда. Родился я в 1976 году…»

Дальше книга повествовала о юности Американца, якобы прошедшей в вымышленном мире альтернативной реальности. Как он рос, как изучал химию и энергетику, как влюблялся и разочаровывался. Как постепенно стал настоящим «фанатом» всего американского – от учебников и фильмов, до образа жизни. И как, приехав в Америку по делам, перенесся в результате какого-то природного катаклизма из Нью-Йорка 2001 года в Нью-Йорк года 1895-го.

А затем начиналось, судя по всему, описание реальной биографии Американца, хоть и с деталями, мало кому известными. Пропускной пункт на острове Эллис, больше напоминающий современнику концлагерь, получение гражданства, быт нищего эмигранта, занимающегося электрификацией железной дороги Балтимор – Огайо, влюбленность в Мэри Мэйсон, дочку владельца строительного треста, и демонстрация своих умений руководству компании. В результате – пост помощника Ганса Манхарта, главного инженера строительства, и трудный путь наверх… И крах, полный крах «буквально в пяти минутах от успеха».

Фредди Морган, соискатель руки Мэри и ее дальний родственник, не только устроил пожар, в котором погибло изобретение Американца и его друг Виктор Суворов, но и сумел присвоить изобретение Американца. Мало этого, он убедил окружающих, что это Воронцов – подлец, пытавшийся присвоить изобретение Фредди. Все отвернулись от Юрия, родня Мэри отказала ему от дома, а сама девушка обручилась с Морганом.

Шок был убийственным, но, будто этого мало, Том О’Брайен, лидер банды громил-ирландцев, которому поручили выставить Воронцова из города, намяв ему напоследок бока, самочинно решил «немного расширить задание» и попытался повесить Американца, выдав это за самоубийство.

Предок сумел вырваться от них, но принял решение научиться навыкам самообороны. В Нью-Йорке, «столице эмигрантов», он начал новую жизнь. Вместе с аптекарем Тедом Джонсоном он создал партнерство, запатентовавшее и производящее стрептоцид и мази на его основе.

Вернее, не только производящее, но и вовсю применяющее по всему городу. В их бизнес были вовлечены представители всех беднейших кварталов многонационального Нью-Йорка – негры, китайцы, евреи и многие другие. Американец нашел себе новую любовь, а со старым китайцем Фань Вэем почти подружился.

Параллельно, исполняя данное себе самому обещание, он учился стрелять. Тут ему невероятно повезло, его учителем оказался ганфайтер Генри Хамбл, один из лучших, наверное, стрелков того времени.

Все это было изложено так захватывающе, что Алексей читал до четырех часов утра, практически не отрываясь. События, описанные в тетради, заканчивались на том, что Фредди Морган, испугавшись того, как замечательно Воронцов выучился стрелять, заподозрил его в попытках отомстить. И, пытаясь упредить, снова натравил на него ирландских громил. Однако Воронцов и Генри Хамбл при неожиданной поддержке Фань Вэя и еще нескольких бойцов-китайцев сумели уцелеть. Впоследствии, поскольку полиция обвинила в побоище именно их, Юрию и Генри пришлось податься в бега. Генри отправился куда-то на запад континента, а Воронцов был вынужден тайно покинуть страну своей мечты.

Суденышко, на котором он плыл, направлялось на Крит, поэтому его партнер Тэд Джонсон напоследок попросил Юрия заодно поискать на Крите Сарочку, сестру его жены Розы[2].

Да, чтиво было увлекательное, вот только дед велел не зачитываться, чтобы Леночку с самого утра искать. А Алексей так зачитался, что, похоже, будильника не услышал.

В этот момент безуспешно разыскиваемый им будильник, поставленный на половину десятого утра, весело затрещал. Оказывается, Алексей проснулся раньше времени!

Мимоходом подивившись чувству бодрости после неполных шести часов сна, Алексей вскочил и приступил к выполнению заветов деда. Завтрак, гигиена и сборы – все уложилось в полчаса. До Университетской набережной, где располагался филфак, идти было недалеко, так что такси Алексей решил не заказывать. А вот букет приобрел. Вдохновленный романом Американца, он купил в цветочном на углу огромный букет белых роз. Только не семнадцать, разумеется, а девятнадцать – по возрасту Леночки. И потом поспешил, улыбаясь понимающе-завистливым взглядам прохожих. Он вдруг поверил, что «все будет хорошо».

К одиннадцати он, полюбовавшись через реку видом Исаакиевского собора, нырнул во внутренний дворик филфака[3]. Теперь оставалось только ждать. Экзамен у Леночки начался в десять, входила она в числе первых, но без подготовки никогда не отвечала. Поэтому она должна была довольно скоро выйти сюда. Посидеть во дворике после экзамена было ее ритуалом. Если сдавала на «отлично», то она брала себе в автомате эспрессо и пломбир, если на «хорошо» – кофе по-ирландски и круассан, а на «удовлетворительно» она пока ни разу не сдавала. Так что и приметы не выработала. «И не собираюсь!» – весело говорила она по этому поводу.

Алексей улыбнулся… Сейчас он совершенно не понимал себя «вчерашнего». Нет, ну было бы из-за чего скандал устраивать!

Тут из двери появилась Леночка. Без ничего. Понурая… Подошла к «своей» скамеечке, не глядя по сторонам, присела… Раскрыла сумочку. Достала початую пачку сигарет и зажигалку. Что?! Она ж не курит! Ну… То есть не курила… Раньше…

Лена тем временем с третьей попытки прикурила, потом затянулась и закашлялась. Алексею безумно захотелось уйти отсюда. Он был зол на весь мир! На себя, что довел свою девушку до такого. На Лену, что она вдруг стала курить. На этот ненужный теперь букет… В порыве гнева он чуть было не выбросил букет в урну!

И тут вдруг явственно услышал дедово вчерашнее: «…Завтра ты с букетом должен к ней поехать да прощение вымаливать, ясно?» – и следом – свое беспомощное: «А вдруг?..»

И уже сам себе твердо ответил словами деда: «А чтобы не было этого «вдруг», ты ошибку сегодняшнюю повторять не должен. Будь готов ко всему. И в первую очередь – признавать неправоту свою да ею восхищаться! Понял?»

И решительно двинулся к своей, да, точно, совершенно точно, именно своей девушке. Ему оставалось шага четыре, когда она вдруг заметила его. Но не обрадовалась, а зло, по-черному, усмехнулась.

Алексей быстро сделал пару широких шагов и неожиданно опустился на колени.

– Леночка, ты прости меня, дурака! – попросил он. – Я полночи не спал, а понял, что ты для меня в этой жизни – все. Не смогу я без тебя!

Тут он неловко замолк. А потом, будто толкнули изнутри, торопливо, не давая ей ответить, продолжил:

– И вообще! Выходи лучше за меня замуж, а?

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, день

Потом все было хорошо. Не красиво, как в романах, но хорошо. Они прогулялись по набережной до дворца Меншикова, в очередной раз подивились окнам с «лунным стеклом»[4] и двинулись обратно, потом по мосту перешли Неву и сели обедать в каком-то небольшом, но уютном ресторанчике на Невском. Все это время болтали обо всем и ни о чем.

С самого момента ссоры Лена то думала в панике: «Ой, дура я, дура, что ж я натворила, я ж без него не смогу!», – то злилась на него, что он ее, так сильно его любящую, променял на какую-то дутую славу предков. «За них заелся, а на нее плевать!» В этот момент ей овладевала черная злоба, а потом оставалась просто чернота, и все начиналось по кругу…

Теперь же, под влиянием его внимания, его готовности признать свои ошибки и принять ее… И, главное, после его предложения она начала успокаиваться, эти «качели» настроения отпускали ее.

В какой-то момент она вдруг серьезно посмотрела ему в глаза и сказала:

– А знаешь… Я ведь только сейчас сообразила, что наши дети тоже будут Воронцовыми. И я хотела бы, чтобы они тоже гордились своим родом.

Пользуясь тем, что сидели отдельно и никто не мог их видеть, они поцеловались. Потом еще раз. Третий поцелуй затянулся надолго… Алексей уже даже начал прикидывать, где тут искать такси и куда ехать, к деду или к себе, но Леночка вдруг решительно высвободилась из его объятий.

– Знаешь, милый, – сказала она, – мои родители ужасно старомодны. И о том, что их единственная дочурка собралась замуж, они должны узнать от тебя. Так что правильно будет, чтобы ты пришел и попросил моей руки. А если мы тут еще немного засидимся, то кончится тем, что мне придется звонить им с мобильного и рассказывать, что я осталась ночевать неизвестно где…

– Не неизвестно где, а у меня! – попробовал возразить Алексей. И продолжил с надеждой. – И почему «ночевать»? Вечер еще только начался…

Леночка остановила его поцелуем.

– Какой же ты у меня глупый! – сказала она и засмеялась. – Во-первых, если я пойду к тебе, мы не заметим, как ночь начнется. А во-вторых, надо же мне как-то намекнуть им, что стоит приготовить все для парадного обеда. Иначе, милый, твоя теща потом долго на тебя будет дуться!

Впрочем, разошлись они все равно часа через полтора.

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, день

Вечером, рассказывая про все деду, Алексей криво улыбнулся:

– В романах да фильмах после такого либо на шею вешаются, либо целуются, либо посылают в сердцах… А она знаешь что сделала? Она встала, сигарету выкинула, а потом и говорит:

– Посмотрим еще! На твое поведение…

И пошла себе… А я – за ней. С букетом этим… Иду и не знаю, что сказать… От растерянности и ляпнул, мол, что, «курить ты на двойки будешь?»

– А она?

– А что она? Засмеялась… «Не угадал! – говорит. – Пятерка у меня… Просто кофе не хотелось…» И снова засмеялась… А потом и говорит, мол, раз предложение сделал, то веди в ресторан. И мы пошли… Потом уж разговорились… Нет, ну надо же! Мечтал предложение возле Зимнего сделать, торжественно и красиво! А получилось – наспех, на бегу, на какой-то скамеечке.

Дед улыбнулся.

– Похоже, у Воронцовых это семейная традиция. Я вот предложение в лаборатории сделал. Посреди эксперимента. И бабушка твоя колбу с какой-то вонючей дрянью расколотила. А Американец – тот и вовсе на пепелище в жены позвал. И вообще, раз все у тебя наладилось, то давай, выметайся к себе! Нечего деда из его квартиры выживать!

Алексей засобирался. А потом, вдруг вспомнив, подошел к письменному столу, достал тетрадь, исписанную Американцем, протянул деду и спросил:

– Деда, а продолжение дашь почитать? Ну, где про то, как Американец предложение делал?

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, вечер

Выйдя от деда, Алексей неожиданно ощутил, что не прочь перекусить. Странно, если учесть, что он всего часа полтора назад покинул ресторан. Впрочем, там он больше пил и говорил, чем ел. Да и гуляли они немало. Опять же – от нервов аппетит усиливается.

Ничего, это не проблема, чем-чем, а всяческими местами, где можно вкусно перекусить, столица просто битком набита. Вот хоть сразу по выходе из дома. Напротив, прямо возле «Бани семьи Фань» – китайский ресторанчик «Дядюшка Джиань». А через подъезд от него – чудный армянский ресторанчик «У Карена»[5].

«Ну, и где перекусим?» – спросил сам себя Алексей, нерешительно переводя взгляд… Такая нерешительность вообще-то была ему несвойственна. Но сегодня он с полминуты не мог решить, чего ему хочется больше.

В конце концов остановил выбор на китайцах. Заодно, улыбнувшись, подумал, что с выбором имен героев предок себя не затруднял. И фамилию китайца взял с вывески напротив, и имя его внука.

«Небось и Карен вскоре всплывет!» – с улыбкой подумал он, сделав заказ и открывая рукопись Американца.

Нью-Йорк, 5 сентября, суббота, вечер

– С капитаном Костадисом все договорено, Юрий, так что ты не волнуйся.

– Да я и не волнуюсь, Тед, – ответил я совершенно искренне. Как ни странно, я действительно ни капли не волновался. – Просто хочу понять, что именно «все» договорено.

От этого простого вопроса Джонсон внезапно замялся.

– Ну же, Тед, расскажи мне! И не смущайся, это я создал проблемы, а не ты. – Тут я прервался, чтобы посмотреть на бумажку с надписью «разыскиваются» с изображениями меня и Генри Хамбла. – А ты только помогаешь мне их решить. И никто не виноват, если я поеду не первым классом. Так что давай, рассказывай!

– Понимаешь, капитан Костадис – он патриот Греции… – начал Тед и снова умолк. Похоже, что-то сильно смущало его законопослушную душу.

– Он патриот и?..

– Он тут ходил по разным грекам-эмигрантам и собирал деньги на помощь Криту. Я сначала не хотел, сам знаешь, своих я вывез, да и с деньгами не очень… Но потом… В общем, я подкинул ему четыре сотни, а заодно и попросил, чтобы тебя вывезли, раз он все равно оружие на Крит повезет…

– Подожди, так он что, «помощь» в виде оружия везет?

– Там сейчас резня началась. А население вооружено плохо. Что-то везут из Греции, но у них у самих проблемы… И капитан Костадис решил помочь. На свои деньги часть оружия закупил и у греков здешних еще насобирал…

– Ну и что дальше? – терпеливо спросил я.

– Но легально он его в груз вписывать не хочет, сам знаешь, эти «Великие Державы Европы» блокаду Крита организовали. Поэтому оружие вывезут на яхте, а в море перегрузят на пароход Костадиса. А возле Крита – наоборот. На лодки скинут и перевезут на берег. Вот и тебя с ним. Капитан настаивает, чтобы ты будто бы «зайцем» на пароход пробрался. А он тебя обнаружит. Ну, для экипажа «обнаружит». И будешь ты кочегаром весь путь отрабатывать! – снова поник Тед.

– Ну и что? – попытался утешить его я. – Кочегаром быть мне как-то приходилось уже. Правда, на паровозе, и всего пару дней…

– Вот! А тут почти месяц. Непросто это, Юра! – И Тед снова поник.

– Ничего, справлюсь!

И тут я засмеялся.

– Что смешного?

– Я подумал, что кочегарами обычно ставят только пассажиров четвертого класса. А четыреста долларов за такой билет дороговато. Наверное, мы поставим рекорд переплаты!

Тед засмеялся вместе со мной. Отсмеявшись, Тед робко продолжил:

– Юра, я все понимаю, тебе сейчас не до того… но если ты поищешь на Крите Сарочку[6], мы с Розой будем тебе по гроб жизни благодарны.

– Хорошо, а где искать-то? И кто ее жених, к которому она рвалась?

– Про жениха вообще никто ничего не знает. Не говорила она никому. Но жить он может только в Ханье. И найти Сарочку будет просто. Она в синагогу каждую субботу ходит. Город не очень большой, синагога там одна. Сара очень похожа на Розочку, только на пятнадцать лет моложе, так что узнать ее для тебя не должно быть сложно.

– Это, Тед, если там войны не будет. А сам говоришь, резня уже несколько раз начиналась. Пока плывем, всякое может случиться.

– Если там будет война, резня или просто усиленная блокада побережья флотами «держав», Костадис к Криту не пойдет. На этот случай у него другой вариант. Он оружие на небольшой островок сгрузит, в тайник контрабандистов. А сам пойдет, как по документам значится, в Стамбул. Так что или все будет нормально, и тогда найти Сарочку будет нетрудно, или тебя высадят в Стамбуле, и делай, что пожелаешь. Ну и пиши мне иногда. Я буду держать тебя в курсе, как дела. И сообщу, когда можно будет возвращаться.

– Напишу, разумеется! – улыбнулся я. – Мы с Фань Вэем оговорили способы. Ты извини, но меня все же полиция разыскивает… Да и семейка Мэйсон никак в покое не оставит… А за китайцами никто следить не станет. Поэтому весточки тебе я через них передавать стану. Через них же сможешь и отвечать. Согласен?

Тед уныло кивнул.

– И не грусти так, партнер! Может, и к лучшему для нас, что я отлучусь. Мы с тобой в рутину погрузились, ни на что больше времени не оставалось. А я вот пару дней тихо посидел, почитал газетки, и пришла мне в голову потрясающая идея! – утешил его я. И повторил, растягивая гласные: – Просто потря-я-а-са-а-ю-ющая!

Тед заинтересованно поднял голову.

– Пока ничего говорить не буду. Обдумать надо. Найти местечко потише, оборудовать лабораторию, поэкспериментировать… А потом уже и запускать! И выше голову, партнер! Мы с тобой еще будем миллионерами, вот увидишь!

Неподалеку от Балтимора, 5 сентября, суббота

Внимательный наблюдатель, окажись он на этой свадьбе, непременно отметил бы обилие полиции на подступах и вооруженных людей внутри. Удивила бы его и некоторая нервозность жениха и ближайших родственников брачующихся.

Впрочем, это совершенно не сказалось ни на длительности свадьбы, ни на ее пышности. Торжественная церковная церемония, прием подарков и поздравлений, потом – небольшое, человек на двести угощение, куда приглашены избранные, и большое застолье для остальных – на главной площади. Пригласили даже некоторых десятников со стройки.

Впрочем, один их десятников был приглашен и в святая святых – в кабинет Элайи. Не то чтобы Трою Мерфи не случалось там бывать прежде. Нет, такое событие случалось уже дважды. Но сейчас его впервые позвали для выволочки.

– Трой, мне всегда казалось, что Компания может положиться на тебя, – ровным голосом выговаривал Элайя.

– Вам правильно казалось, сэр! – глухо подтвердил Трой.

– Тогда почему, почему, скажи мне, Том уже второй раз делает совсем не то, что ему приказали? Почему он прямо нарушает инструкции? Какого дьявола он устроил перестрелку с этим Воронцовым прямо в центре Нью-Йорка? Ты знаешь, что мистеру Моргану теперь придется ехать на суд в Нью-Йорк, чтобы судья устанавливал меру его причастности к учиненному Томом погрому?!

– Мы очень расстроены, Трой! Твои подчиненные не исполняют приказов! – присоединился к выволочке дядюшка Билл. Помолчав, он веско добавил: – Встает вопрос, а за что Компания платит им деньги. И не только им. Ты понимаешь, Трой?

Трой молчал. Нет, ему было что сказать. Например, что именно особое отношение со стороны обоих Мэйсонов позволило Тому О’Брайену ослабить контроль. И что конфликт с этим Воронцовым не начался бы, если б они не предпочли закрыть глаза на то, что Фредди Морган, их молодой родственник, не только обокрал Воронцова, присвоив его изобретение, но и устроил пожар, в котором погиб друг этого русского. И что задания Тому они давали без участия Троя, поэтому он не может знать, нарушал ли Том приказы или делал что приказано, просто не справился.

Вот только сказать такое означало вылететь с работы. Поэтому сказал Мерфи совсем другое:

– Я так понимаю, сэр, сейчас важно, чтобы Том не вредил дальше. И давал правильные показания в полиции и в суде, не вздумав оклеветать достойных людей, верно?

Нью-Йорк, Манхэттен, 8 сентября, вторник, позднее утро

– Джентльмены! – С этими словами мистер Стоунбридж, владелец адвокатской конторы «Стоунбридж и парнеры», далеко не самой мелкой на Манхэттене, со значением оглядел присутствующих.

Тед Джонсон, лишь недавно ставший его клиентом, явно чувствовал себя не в своей тарелке. Хотя бизнес Теда существенно развился за полгода и ему все чаще выпадало выступать в роли босса, он еще не умел вести себя в соответствии с требованиями нового уровня. Проглядывал в нем недавний типичный представитель лоу-миддл класса. И ему явно было не слишком удобно в этой комнате, с ее мебелью из красного дерева, широкими окнами и обилием позолоты.

Впрочем, еще больше Теда подавляла троица, сидевшая по другую сторону стола. Вот те ничуть не стеснялись и имели вид настоящих хозяев жизни, миллионеров, за руку здоровающихся с президентами и губернаторами.

«Впрочем, – подумал про себя Стоунбридж, – все мы мастера делать крутой вид!»

К примеру, глядя на самого адвоката, можно было подумать, что в его контору миллионеры стоят длинными очередями. Так, пауза выдержана, внимание привлечено, надо продолжать.

– Джентльмены, позвольте представить вас друг другу. Мистер Джонсон, напротив вас – мистер Элайя Мэйсон. Несомненно, вы слышали о нем немало лестного от своего компаньона.

При этих словах Тед, который не так уж и много слышал о Мэйсонах, а лестного среди услышанного и вовсе не заметил, тем не менее кивнул.

– По правую руку от него – его дядя Уильям Мэйсон, исполняющий в семейной корпорации обязанности заместителя директора. Слева – Фред Морган, их молодой родственник.

При всем старании Тед не смог выдавить из себя привычное «рад знакомству». Во-первых, не его поля это были ягоды. А во-вторых, он был совсем не рад. Если бы ту сумятицу, что царила в его душе, выразить словами, получился бы микс из «Ну что ж вам дома-то не сиделось?» и «Проваливайте в ад, уроды, всем нам жизнь испортили!»

Однако сказать такое не позволяло ни воспитание, ни осторожность. Поэтому он просто привстал со стула, коротко и неловко поклонился, после чего поспешно плюхнулся обратно. Адвокат, дождавшись, пока он, поерзав в кресле, снова поднимет глаза, продолжил:

– Мистер Джонсон, эти джентльмены прибыли, чтобы разрешить недоразумение, случившееся с вашим недавним компаньоном. И заверяют, что ни они, ни их компания не имеют к этому решительно никакого отношения.

– Что?! – не удержавшись, выкрикнул Тед. – Недоразумение?! Не имеют отношения?! Да там половина задержанных работники их компании!

– Потерпите немного, и я все объясню!

Джонсон снова сник.

«Да, давить на него явно не стоит! – подумал про себя Стоунбридж. – Вот Генри Хамбл или китаец, те да, не спасовали бы на переговорах. И Воронцов этот, судя по всему, та еще штучка! Однако их присутствие здесь неуместно… Хм… Продолжать надо помягче…»

– Понимаете, Теодор, – мягко продолжил он, – к сожалению, имела место накладка. Как говорят у нас, эксцесс исполнителя. Мистер Мэйсон действительно заинтересовался делами вашего компаньона. И попросил пригласить его для беседы. Понимаете?

Тед коротко кивнул, чувствуя, что на самом деле он ничего не понимает.

– Его племянник, даже зная, где искать вашего компаньона, тем не менее не рискнул соваться в Бронкс. Очень криминальный район, знаете ли. Поэтому и попросил передать приглашение Тома О’Брайена. Однако тот тоже не решился идти в столь опасный район в одиночку и без оружия. Нет, я понимаю, вы здесь живете, но в Пенсильвании считают, что Бронкс довольно опасен для чужаков. Поэтому они пошли толпой и с оружием, правильно я излагаю, мистер Мэйсон?

Элайя Мэйсон в ответ согласно кивнул. Дядя Билл усмехнулся, ему явно понравилось изложение событий адвокатским языком. И даже молодой Морган кивнул, хотя его и не спрашивали.

– Хорошо, допустим! – выдавил из себя Тед. – Но в стрельбе обвинили моего компаньона и его тренера, Генри Хамбла. Хотя они не делали этого! Получается, ваши люди все же напали на них, сэр? – обратился он к Элайе.

– Стоп-стоп-стоп! – громко прервал начинающуюся перепалку адвокат. – Я ведь просил проявить терпение и дать мне все объяснить!

Убедившись, что все снова слушают его, он откашлялся и продолжил своим звучным, хорошо поставленным и тренированным для длинных публичных речей голосом:

– Итак, как я говорил, случилась именно накладка. Если бы вы, Теодор, посетили участок вместе со мной, вы бы знали, что мистера Хамбла незадолго до событий допрашивала полиция. Его подозревали в другом убийстве.

– Я это и так знаю! – негромко прокомментировал сказанное Тед.

– Тем более. Однако сегодня все стало ясно! В ходе расследования, а также при помощи показаний людей мистера Спаркса удалось выяснить Истину! – Слово «истина» адвокат привычно выделил голосом, произнося с торжественностью, более подходящей истинному имени Всевышнего. Парадокс, но адвокаты, эти прожженные циники и профессиональные лжецы, к слову «истина» относятся трепетно. И очень любят представлять себя ее жрецами.

– То убийство было совершено китайской бандой, так что подозрения с мистера Хамбла уже сняты. Более того, именно эта банда и напала на вашего компаньона и его тренера. Однако находившиеся рядом люди мистера Спаркса не прошли мимо и вмешались. И именно их вмешательство спасло жизнь вашему компаньону.

От такой трактовки событий Теодор Джонсон пришел в сильное замешательство. Он-то знал, что на самом деле как раз китайцы спасли его партнера и Генри Хамбла от нападения банды ирландцев. Засада была грамотной, численное преимущество – подавляющим, так что, несмотря на то что Генри великолепно стрелял и успел хорошо натаскать в этом деле Воронцова, без неожиданного вмешательства китайцев они, скорее всего, лежали бы на кладбище. Однако говорить об этом, как предупредил его Стоунбридж, было явно не время. И Тед молчал.

Видя затруднение Джонсона, мистер Стоунбридж решил помочь ему:

– Ну, сами подумайте, Теодор, разве могли бы ваш компаньон и его спутник самостоятельно отбиться от целой банды?

Тед, имевший по этому поводу конкретное мнение, отрицательно замотал головой.

– Ну вот! – обрадовался адвокат. – Вы понимаете!

– А могли ли они иметь контакты с членом китайской банды, закоренелым преступником, чей труп был найден на месте перестрелки?

Тед еще более решительно отверг такое предположение. О том, что в знакомстве с китайцами Воронцова и самого Теда не стоит сознаваться ни в коем случае, адвокат объяснил еще при первой их беседе.

– Видите! – еще больше обрадовался адвокат. – Значит, очевидно, что банда была китайской! Даже полиция с этим согласилась!

При этих словах дядя Билл снова усмехнулся, а Фред Морган недовольно поморщился.

– Этих достойных джентльменов, что помогли вашему компаньону, полиция уже выпустила, – «обрадовал» Теда Джонсона адвокат.

– А вашего компаньона и его спутника сняли с розыска, – продолжил он затем с хорошо изображенной радостью в голосе. – Недоразумение исчерпано! Они могут спокойно возвращаться к своим делам!

При этих словах воцарилось молчание. Воодушевления и радости никто не разделил. Потом, поморщившись, Тед недовольно сказал:

– Увы, мистер Стоунбридж, но поздно. Это «фатальное недоразумение», – тут он подпустил в голос яду, – и «эксцесс исполнителя», к сожалению, почти разрушили наш развивающийся бизнес. Очень уж уверенно полиция подозревала Воронцова и Хамбла, чтобы они, пусть и невиновные, желали с ней общаться. Так что сейчас я даже не знаю, как их известить, что все в порядке.

Хотя обращался он к адвокату, ответил ему Элайя Мэйсон:

– А вот об этом, мистер Джонсон, я предлагаю вам поговорить отдельно, за обедом. Мне очень жаль, что мое приглашение, пусть и невольно, привело к таким разрушительным последствиям для вас и мистера Воронцова. Поэтому я предлагаю вам пообедать с нами вместе. И за обедом мы обдумаем, можем ли мы как-то компенсировать причиненные неудобства.

Нью-Йорк, Манхэттен, 8 сентября, вторник, время обеденное

Почему он выбрал для общения с Джонсоном этот итальянский ресторанчик, Элайя Мэйсон и сам не смог бы объяснить. Итальянскую кухню он не любил, Джонсона о предпочтениях не спрашивал… Да и не сказать, чтобы очень уж дешево… Сытно, это да. Но просто набивать желудок – это как-то по-плебейски…

Впрочем, наверное, именно простота здешней кухни заставила его сделать такой выбор. Этот Джонсон явно чувствовал себя не в своей тарелке, и Элайя хотел создать ему условия попроще. Опять же, вина итальянцы к обеду подавали немало, кувшин холодного, только из подвала, белого вина выставили на стол даже до того, как подать меню.

«Да, это то, что нужно!» – согласился сам с собой Элайя. Пусть этот Джонсон выпьет и немного расслабится.

Джонсон же сидел и мучился. Обилие мучного его сильно смущало. Не любил он этого. И пить предпочитал в кругу семьи или с друзьями, причем не вино, а пиво или что покрепче. Но не скажешь же этим «шишкам», что тебе не нравится их выбор.

Обед начинался достаточно скомканно. Однако к десерту Тед постепенно разговорился.

– Понимаете, синтез лекарства я сейчас и без компаньона сделаю, – излагал он, – однако у нас основной бизнес был не в самом лекарстве, а в сети для его распространения. Юрий называл такую систему «франчайзинг»…

– Почему? – неожиданно спросил молодой Морган.

– Не знаю… – слегка удивленно ответил Тед, – я не спрашивал… Может, потому, что ее французы придумали?

Фред кивнул, и Тед, собравшись с мыслями, продолжил рассказ:

– У Юрия был настоящий талант по части переговоров. Он умел не только привлечь людей к распространению, но и контроль наладить, и обучение. Причем так, что люди не чувствовали себя обиженными недоверием… Это очень важно. С его уходом сеть, конечно, развивается, но… Это уже совсем не то.

– А в чем именно не то? – вроде бы даже участливо спросил Элайя.

– Скорость оборота упала почти в полтора раза. Понимаете, наши распространители берут мазь и порошок не за наличные. То есть не все за наличные. Но у них есть срок, для каждого свой. По истечении этого срока они обязаны рассчитаться. Пока отсрочка была небольшая, денег требовалось немного, и бизнес развивался быстро. А сейчас наши контрагенты говорят, что все изменилось, сроки оборота выросли, и нашему партнерству приходится вкладывать больше денег. Это плохо, потому что своих средств у нас мало, и надо либо тормозить бизнес, либо занимать у банка. А банковский заем – дело опасное. Чуть не повезет, и бизнес уже не твой, понимаете?

Дядя Билл кивнул и снова улыбнулся, на этот раз – с вполне уместной грустью и сочувствием.

– Разобраться же с тем, почему оборачиваемость упала, мне некогда, я на отчетности сижу да само лекарство варю… Вот и получается, что эта самая «роковая случайность», о которой вы говорите, поставила наш бизнес под угрозу.

– Эту проблему легко решить, мистер Джонсон! – с демонстративным дружелюбием сказал Элайя Мэйсон. Надо сказать, что не только его подчиненные, но даже компаньоны были бы удивлены таким теплым тоном «ледяного Мэйсона». В последние годы все его нечастые проявления теплоты и душевности доставались лишь Мэри и ее тете Саре.

– Дело в том, что не так давно я предлагал вашему компаньону выплатить компенсацию за его недооцененное участие в одном изобретении. Сумма компенсации достаточно велика и, думаю, поможет вам некоторое время финансировать бизнес.

– Но это же не мои деньги! – возмущенно сказал Тед. – Как вы, сэр, могли подумать, что я возьму чужое?

– Так ведь и бизнес не только ваш, – демонстрируя не меньшее дружелюбие, включился в разговор дядя Билл, – однако вы им управляете и за себя, и за компаньона, верно?

– На это у меня есть доверенность! – упрямо ответил Тед.

– Тем более! У вас есть доверенность от мистера Воронцова управлять его активами. А теперь будет еще поручение от меня отыскать мистера Воронцова и вручить ему пять тысяч долларов, о которых я писал ему ранее, но не успел передать. И вы, разумеется, сможете пока на время вложить одни активы Воронцова для поддержания других его активов. Что может вам помешать?

Разумеется, Элайя не стал уточнять, что раньше предполагал выплатить эту сумму частями за пять лет, а не сразу.

– Ничто не мешает, – немного неуверенно протянул Тед.

– Видите, Теодор! Я счастлив, что эта сумма как раз поможет вам решить часть проблем, невольными виновниками которых мы стали. Мы вам помешали, мы же вам и поможем! А с компаньоном вы, уверен, рано или поздно свяжетесь. И договоритесь, как учесть этот вклад. Верно ведь?

Нью-Йорк, поезд на Балтимор, 8 сентября, вторник, вечер

Фред остался в Нью-Йорке с Мэри. Дальнейшая программа их медового месяца предполагала поездку к Ниагарскому водопаду. А Элайя с дядей возвращались в Балтимор.

В вагоне люкс купе были двухместные, так что поговорить и выпить они могли без помех.

– Все же жаль, что с этим Воронцовым у нас не сложилось… – задумчиво протянул Элайя, потягивая уже третий по счету стаканчик виски. – Талантливый он парень, что ни говори. Наладить за несколько месяцев неплохой бизнес, почти не имея денег, совершенно без связей и репутации – это дорогого стоит!

– Согласен, – кивнул Билл. – Но это вовсе не значит, что тебе стоило отчитывать Фредди перед его женой. И сравнивать их, отдавая предпочтение русскому.

Элайя помолчал. Ему редко делали замечания в последние годы. И обычно он заставлял тех, кто решился на такую дерзость, пожалеть об этом. Даже тех, кто формально был ему ровней. Дядя Билл рисковал и знал это. Тем не менее ответ прозвучал мягко:

– Согласен, не стоило. Это может испортить всю жизнь моей девочке…

– Не стоит волноваться, я думаю, они сейчас занялись тем, что выбивает из головы все мысли! – улыбнулся ему дядя.

– Да уж! – расхохотался Элайя, и неприятная тема была надолго забыта.

Нью-Йорк, Манхэттен, 8 сентября, вторник, поздний вечер

Если бы они могли увидеть, что в этот вечер творилось в номере для новобрачных, они не были бы так веселы. Нет, поначалу все шло согласно канонам. Прогулка с молодой женой, романтический ужин в номере – все прошло, как и предполагалось. Да и позже Фред не оставил молодую супругу разочарованной. Опыт у него был, здоровья хватало, так что он справился на «отлично».

Но вот позже, когда она притворилась задремавшей, втайне рассчитывая на продолжение, он выбрался в соседнюю комнату и зажег свет. Удивленная Мэри подождала немного, а потом заглянула в щелку. Оказалось, что он раздобыл стопку бумаги, карандаш и что-то сосредоточенно писал. То ли схему чертил, то ли расчеты проводил, то ли и то и другое попеременно.

Мэри обиженно насупилась. Муж променял ее на какие-то там расчеты в первую же неделю семейной жизни?! А что будет дальше?

Между тем Фредди, похоже, закончил со своими расчетами. Полюбовавшись на итог, он негромко сказал сам себе: «Дурак этот русский! Лекарства новые изобретал, секреты городил… Да этот его франчайзинг – сам по себе золотое дно!»

Потом налил порцию виски, выпил и двинулся в сторону спальни с протяжным, хоть и не очень громким: «Дорогая! Я соскучился-я-я!»

Мэри торопливо юркнула в постель. Промелькнула мысль притвориться крепко спящей, чтобы наказать мужа, но Мэри ее отогнала. И не пожалела.

«Еще неизвестно, кто остался бы наказан!» – подумала она удовлетворенно некоторое время спустя. С этой мыслью она заснула.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Пароход был маленький и неторопливый. Быть кочегаром на судне – означает работать на пределе сил почти все время. Ты переваливаешь уголь из бункера к топкам, потом закидываешь его в топку, после этого вытаскиваешь раскаленную золу, а уже остывшую – выкидываешь в море. Этот цикл бесконечен всю твою вахту. В полутьме, при плохой вентиляции, в пятидесятиградусную жару летним днем и в тридцатиградусную ночью… Прерваться во время вахты ты можешь только на то, чтобы глотнуть водички. После вахты ты торопливо глотаешь бурду, которую только и готовит корабельный кок, кое-как смываешь с себя часть копоти и валишься в черное забытье.

Такая работа требует привычки, и новичкам приходится трудно. Я был новичком во всех смыслах – и мне было особенно трудно. Пару раз мы вроде заходили в какие-то порты, но меня на берег не отпускали. Да я и не рвался. Остальные кочегары, машинисты и палубные матросы в это время торопливо просаживали часть заработка в портовых кабаках и борделях, но мне было не до того. В это время машины стояли, и я отсыпался. Тем более что вся тяжесть первой вахты после порта приходилась именно на меня. Остальные кочегары маялись похмельем. В общем, подумать о новом проекте в дороге, как я наивно собирался, не получилось.

Но все когда-то кончается, кончилось и мое путешествие. Невероятно буднично. Просто через час после того, как я в очередной раз погрузился в черный провал без сновидений, заменявший мне сон в последние недели, меня снова разбудили и погнали выгружать груз…»

Средиземное море, 27 сентября 1896 года, воскресенье

– Ну что, ты все еще недоволен нашим планом? – спросил капитан Костадис и окинул старпома угрюмым взглядом.

– Нашим? Помнится, сэр, вы приказали мне заткнуться и делать, что сказано. И не мешать вашим, сэр, великим идеям.

Капитана обращение на «вы» и «сэр» не обмануло. Напротив, оно многое сказало. Старпом был не только вторым офицером на судне, но и шурином Костадиса. Кроме того, он был и совладельцем. Правда, доля его была всего десять процентов, но и у самого капитана было лишь сорок пять. Оставшиеся сорок пять принадлежали Дукакису, критскому контрабандисту. Костадис с Дукакисом давно не ладили, поэтому, от того, кого поддержит старпом, зависело, кому определять политику компании. Старпом мог себе позволить не только обращаться на «ты» в неофициальной обстановке, но и говорить в глаза, что думает. По крайней мере, до тех пор, пока они у Дукакиса долю не выкупят.

И это «вы» лучше всего показывало, что в данный момент он недоволен.

– Подожди! – остановил Костадис старпома. – Ты забыл, что ли, что мы не просто так Дукакису оружие везем? Мы этим оружием его долю в судне выкупаем. Вместе выкупаем! На пару! – с нажимом повторил он. – У меня будет семьдесят пять процентов, но и твоя доля вырастет до двадцати пяти. И доходы вырастут. А раз у тебя доля, то и часть ответственности в плане – твоя.

Старпом промолчал.

– И потом, что тебе не нравится? «Патриотом» в Штатах был я. Я людей призывал деньгами скинуться. И еще сам добавил, чего не хватало… Но Дукакис эти винтовки и патроны втрое дороже примет. А учитывая, что больше половины денег не наши, то, считай, мы его долю за гроши выкупаем!

– Хороши гроши, – угрюмо проворчал старпом. – Мне несколько лет работать надо, чтобы столько получить!

– Так это ж заем! – терпеливо урезонивал его Костадис. – Мы на его погашение те деньги отправим, что раньше Дукакису уходили. За пару лет как раз и погасим. Поэтому считай, что действительно задаром!

Старпом снова промолчал. Нет, против контрабанды вообще он, как и многие моряки, не возражал. Да и против контрабанды оружия возражал не слишком сильно. Его смущала только блокада побережья «державами». Ведь, если поймают, судно конфискуют, а ему и капитану светит турецкий суд. И возможно, смертная казнь. «За поддержку мятежников». Слишком высокая ставка.

– До Ханьи два дня осталось! Если проскользнем через блокаду нормально, то тогда я и оценю твой план, как гениальный! – сдаваясь, пробурчал он, отбросив церемонное «вы». – В общем, спроси меня в среду, ладно?

– А зачем ждать среды? – делано удивился капитан. – У нас же было договорено, что в случае проблем на Крит не идем, а сгружаем весь товар в тайник Дукакиса на том островке… Вот я лично проблемы уже вижу и решаю, что так мы и поступим! А сами пойдем в Стамбул, понятно?

– А вот теперь я готов выпить за твой гениальный план! – с широкой улыбкой ответил Костадису шурин.

Небольшой островок неподалеку от Крита, 29 сентября 1896 года, вторник

Отчего-то я был уверен, что контрабанду всегда сгружают ночью. Но когда меня позвали на палубу, едва-едва перевалило за полдень.

– Помогай сгружать! – скомандовал мне старпом.

Пришлось мне вместе с полудюжиной палубных матросов извлекать из трюма ящики с оружием, грузить их на шлюпку и везти на какой-то островок. Как только боцману казалось, что мы заскучали, он тут же взбадривал нас когда ревом, а когда и пудовым кулаком.

Когда все закончилось, шлюпку втянули обратно, а старпом шепотом пояснил мне:

– Блокада у острова очень плотная. Так что мы оружие в тайник перегрузили, его отсюда патриоты с Крита заберут, а сами идем в Стамбул. И тебя высадим там, понятно?

– Да уж понятно!

– Впрочем, если рвешься защищать свободу Крита, можешь прыгать за борт! – как будто пошутил он. – Наши патриоты добровольца всегда примут!

– Нет уж, благодарю! – так же вроде бы шутливо ответил я.

Тут вдалеке раздался звук сирены.

– Черт! Сторожевик! – Тут он повернулся ко мне: – Прыгай за борт, акулья требуха, если тебя тут поймают, нас всех троих повесят! Плыви на остров! – С этими словами он достал из кармана свой «кольт» и угрожающе направил в мою сторону: – Ну? Живо! Я кому сказал?!

Небольшой островок неподалеку от Крита, 29 сентября 1896 года, вторник, вечер

Я оглянулся. С одной стороны, мои револьверы так и лежали в карманах куртки. Не то чтобы это было очень удобно, но в другом месте их попросту сперли бы. Там же лежали и деньги, и моя старая заветная золлингеновская бритва.

А дальше что? Что увидит досмотровая группа со сторожевика, поднявшаяся на корабль – залитую кровью палубу с кучей трупов? И меня с дымящимися револьверами в руках… Ну ладно, уже не дымящимися – до сторожевика еще далеко. Но это ничего не меняет. Я хочу, чтобы кроме тех обвинений, что уже повесили на меня в Нью-Йорке, получить еще и обвинение в пиратстве?

И перестрелять к чертовой матери я успел бы не только старпома, но и трех матросиков, что готовы были вмешаться. А дальше что?

В общем, я прыгнул за борт и поплыл, прикрываясь, насколько можно, сначала бортом судна, а потом торчащими из воды скалами. Потом я тупо устал и все никак не мог выбраться на скалистый берег. А когда выбрался, сторожевик уже удалялся куда-то в компании суденышка Костадиса.

«Ну и черт с ними! – решил я. – Буду изображать Робинзона, пока «революционеры» не приплывут».

Насчет «революционеров» я не обольщался, помнил обмолвку Теда про «тайник контрабандистов». Ну да ладно… Прикинусь, что я идиот, решивший воевать за свободу Крита. Авось не зарежут и на острове не бросят. А мне бы только до берега добраться… И я настроился ждать.

И вот тут-то до меня дошло, что робинзонада у меня какая-то необеспеченная выходит. Воды на острове не было. Вообще. Еды тоже. Не было ни топлива, чтобы развести костер, ни спичек с собой, ни укрытия от непогоды. Так что, если контрабандисты не придут сегодня, то завтра, максимум послезавтра, я тут благополучно помру от жажды и ночного холода.

Тут как раз начал моросить мелкий дождик.

«Уже хорошо!» – решил я. И начал искать, нет ли тут углубления, в котором соберется лужа. Найдя, напился. Потом, оценив размеры лужи, понял, что протяну и денька три, если не замерзну…

Впрочем, винтовки все в деревянных ящиках, патроны тоже. Так что, если станет совсем худо, можно будет ящики разбить и пустить на топливо. Бумага есть, а поджечь ее можно порохом. А его подожгу капсюлем. Он же ведь как раз для этого предназначен, не правда ли? Патрон раскурочу и достану. Даже если с первого раза что-то не получится – патронов много, так что с какого-то раза обязательно получится. Поняв, что еще поживу, я успокоился и решил не спешить. Неизвестно, как контрабандисты отнесутся ко мне, если я их имущество попорчу.

Подумав еще немного, переставил ящики так, чтобы они образовали норку. Так, как дети домики строят. Ящики снизу, ящики по бокам и с тыльной стороны, ящики сверху. И узкая норка между ними.

Еще раз напившись впрок, я снял куртку и юркнул в эту щель. Потом укрылся. Благодать! Не дует, не холодно, и никто на вахту не гонит, можно спать вволю! Чем я и занялся.

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, вечер

Тут принесли заказ, и Алексею пришлось отложить чтение. Как наставлял его дед: «Китайская кухня простая, сытная, но во время еды нельзя отвлекаться!»

Да и как тут отвлечешься? Баоцзы[7] надо есть, пока они не остыли. Иначе гадость получится. А перед тем стоит подготовить желудок чашкой-другой зеленого чая.

В детстве Алексея очень забавляла такая последовательность, «шиворот-навыворот», смеялся он тогда. Но дед настаивал, что именно в таком порядке и рекомендовал ему все есть хозяин этого ресторана дядюшка Джиань.

Впрочем, как подумалось Алексею, может быть, Джиань учил не только деда, но и Американца? Вообще-то, Американец здорово в этой книжке завернул. Себя главным героем фантастического романа прописал, но ведь и реальных кусков биографии накидал немало. Про то, что Фредди Морган его изобретение украл, в семье все знают. Да и в мире многие с этим согласны. Портрет Генри Хамбла Алексей в Сети нашел, оказывается, этот ганфайтер сохранился в истории. Причем упоминалось его имя в основном в связи с Американцем. Опять же Крит… Алексей вспомнил позапрошлогоднюю поездку на Крит с дедом. Как раз в Ханью. Их семья давно тамошний колледж патронирует. И деньгами снабжает, и с учителями помогает… Вот и приходится ездить регулярно, в торжествах всяких участвовать.

Ладно, сначала надо все доесть. И заказать такси. После такого сытного ужина ехать на метро совсем не тянет. Вот в дороге и продолжим чтение…

Небольшой островок неподалеку от Крита, 30 сентября 1896 года, среда, ночь

Петр Дукакис долго колебался, плыть ли в эту ночь за оружием. С одной стороны, наблюдатели определенно докладывали, что Костадис достаточно долго дрейфовал неподалеку от островка с тайником и мог успеть разгрузить оружие. А оружие было нужно. Спрос был велик и на винтовки с патронами, что обещал Костадис, Дукакис уже заранее нашел покупателей, причем по цене вдвое выше. Учитывая, что платить не пришлось ни копейки – прекрасная сделка! Все равно из партнерства пришлось бы выходить. Ну не получалось у него нормально работать с этим чертовым Костадисом.

Но именно это Дукакиса и смущало. Костадис-то не сам уплыл, его сторожевик конвоировал. А ну как сдаст его, Дукакиса? Тут уж ему светит только быстрый суд да расправа… Но, подумав, Петр решил рискнуть. Оружие было нужно. Очень нужно! И не только ради денег. Людей ведь могли вырезать. Земляков, родственников, клиентов…

Поэтому Дукакис решил пойти сам. Вышли вечером, на закате подошли к островку, покрутились вокруг. Поблизости никого, ни турок, ни представителей «держав». Как стемнело, огни зажигать не стали, а выслали к островку шлюпку «на поводке». Поводок помогал контрабандистам на обратном пути найти кораблик Дукакиса без огней.

Когда впереди зачернел островок, выслали вперед пловца, чтобы помог мягко причалить. Возле тайника засветили потайную лампу. Да, ящики были на месте, как и оговорено.

«Грузим!» – знаком показал своим людям Дукакис. Здоровяк Георгий вместе с братом приподнял верхний ящик и… неожиданно выронил свой край. Ящик упал почти «стоймя», скользнул по ребру соседнего и провалился в странную «норку», зачем-то сделанную внутри груза.

Оттуда раздался дикий крик.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«Я пригрелся и уснул. Проголодаться не успел и поэтому был почти счастлив. Тем кошмарнее было пробуждение. Проснулся я от дикой боли в ноге и от неожиданности заорал. В ответ раздалось несколько не менее громких криков испуга. Повезло, что контрабандисты стрелять не стали! И второе везение – их главный, грек Дукакис, хоть как-то понимал английский. И потому мои объяснения, продавливаемые сквозь стоны, что я прибыл бороться за независимость Греции, были им отчасти поняты. Узнав же, что я русский, он почему-то совсем успокоился и пообещал, что не только доставит меня на остров, но еще и отведет к людям, которые меня примут.

Не сразу (сначала в несколько рейсов перевезли оружие), но меня доставили на его суденышко. Контрабандисты прекрасно владели ремеслом, так что, несмотря на темень, без особых проблем пристали к нужной точке критского берега и разгрузились. Я опять был последним.

Дукакис выделил мне еще несколько секунд и объяснил, что дает мне ослика и проводника. Проводник меня понять не сможет, но ему все объяснили, так что он приведет ослика туда, где мне дадут приют, потому что «это тоже русские, и они добрые люди». Ослика проводник заберет и вернет к Дукакису. Закончив объяснения, Дукакис растворился в темноте.

Проводником оказался паренек лет двенадцати. Со мной он, как и было обещано, не общался, зато много, хоть и тихо, говорил сам с собой и с осликом. Время от времени он что-то даже напевал…»

Крит, неподалеку от Ханьи, 30 сентября 1896 года, среда, раннее утро

С места разгрузки они ушли, когда небо начало светлеть. Самое лучшее время для того, чтобы не попасться. Ты уже можешь рассмотреть дорогу, но тебя увидеть можно только вблизи. Да и природа начинает просыпаться, так что звуки копыт слышны не так далеко, как ночью.

В общем, самое лучшее время. Патрокл вел в поводу ослика и время от времени весело напевал, настроение у него было чудесное. Хоть ему и не доверили везти оружие повстанцам, но зато поручили довести до места этого чудного чужеземца.

Патрокл время от времени принимался убеждать сам себя и ослика, что это ничуть не менее опасно, но даже более почетно. Ведь раз оружие прислали с человеком, значит, там, далеко за океаном, их борьбу ценят и поддерживают. И придут новые партии оружия и новые добровольцы. И он, Патрокл, оправдает свое имя, означающее «слава отца». Отец давно, почти десять лет назад, погиб в очередной попытке восстания. Поэтому Патрокла воспитали мать и дед. А дед очень гордился тем, что они – настоящие критяне, потомки древних жителей Крита. «Наша цивилизация уже была древней, когда в Афинах еще пасли коз, а про турок никто и не слышал!» – не раз повторял он мальчику в детстве. Единственное, что обижало Патрокла в поведении деда, это то, что маму, которая была из потомков венецианцев, дед недолюбливал и называл «оккупанткой»[8].

Но сейчас Патрокл впервые мог сделать что-то важное для свободы Крита. И то, что чужеземец получил увечье, мальчика не смущало. Ну, полежит немного, нога и пройдет, борьба-то не один месяц продлится!

* * *

Анна Валерьевна обожала утро. Любое утро! По утрам ее душа, казалось, пела. Поэтому она всегда просыпалась затемно, стараясь не пропустить волшебство рассвета, сполна насладиться им! Сегодняшнее же утро было достойно, по ее внутренней шкале, наивысшей оценки!

Сначала рассветные лучи подсветили вершины гор, и те факелами вспыхнули на фоне еще темноватого небосклона. Но лучи ползли все ниже, небо светлело, и вот в какой-то волшебный миг солнце освещало и морскую даль. В этот момент в душе Анны Валерьевны всегда наигрывала «Ода радости» Моцарта.

Наверное, сказалось влияние Митрофана Петровича[9], троюродного дяди мужа, известного мецената и ценителя музыки. По крайней мере, именно благодаря его «Беляевским пятницам» робкая тяга к музыке превратилась у Анны Валерьевны в привычку к любому событию или человеку искать музыкальное сопровождение.

Утро, когда в душе звучал Моцарт, она не хотела делить ни с кем. И для обоснования своего одиночества придумала и ввела в обычай «обходы поместья». Именно «придумала». Нет, конечно, Беляево, как и любое хозяйство, требовало хозяйского пригляда. Но утренний осмотр в этом смысле был всего лишь оправданием для одиночества.

Впрочем, сегодня «дослушать Моцарта» госпоже Беляевой не дали. За зеленой изгородью послышался шум копыт и на поляну «выкатилось» «великолепное трио» – два оборванца и ослик. Ослик, впрочем, был вполне милый. Да и местный мальчишка был достаточно юн, чтобы внушать скорее умиление своими живописными, все в заплатках, лохмотьями. А вот третий… Третий внушал тревогу. По виду одежды можно решить, что он сначала долго и с удовольствием ползал по куче угля, затем, не меняя одежды, чистил в ней дымоход, а напоследок решил искупаться в море и высушить одежду прямо на себе. В довершение ко всему он, похоже, был ранен в левую ногу, на что указывал снятый с нее ботинок и тугая, хоть и несвежая повязка.

Он измученно озирался по сторонам, похоже, поездка разбередила его рану. Тем не менее Анну Валерьевну он, в отличие от пацаненка-аборигена, заметил моментально.

– Кто вы такие и что вам нужно в моем имении? – строго спросила она по-гречески.

Подросток, только сейчас обнаруживший ее, тут же разразился длинной и очень темпераментной речью, из которой следовало, что он нашел этого русского на берегу, тот упал со скалы и что старшие посоветовали ему отвезти пострадавшего сюда, где с ним смогут поговорить.

После чего он требовательно потянул раненого за рукав, стягивая его с ослика. Тот, хоть и неохотно, но слез.

– Вы что, действительно русский? – немного недоверчиво спросила она на родном языке.

– А что, разве не видно? – без малейшего акцента отозвался тот. – За местного меня принять трудновато! – язвительно продолжил он, повернувшись к ней.

Тут мальчишка, не затрудняя себя обрядом прощания, ловко юркнул в кусты и утянул за собой покладистого ослика. Соотечественник же, повернувшись, чтобы увидеть, отчего за спиной раздался цокот копыт и треск кустов, похоже, неловко наступил на пострадавшую ногу, и, коротко вскрикнув, рухнул на камни.

* * *

«Ну и что прикажете с ним делать? Не туркам же сдавать?» – сердито подумала госпожа Беляева. Впрочем, выход у нее был. Усадьба была построена не ею, и прежние хозяева, как и многие на Крите, баловались контрабандой.

Был и тайничок под «деликатные» товары – умеренно теплый, вентилируемый и освещаемый уголок подвала, спуститься в который можно было как со двора, так и из ее кабинета. Чтобы помещение не простаивало, Анна Валерьевна использовала его как хранилище и всяческих запретных для выпускников вещей: архива приюта, спиртного, оружия, деликатесов, табака…

Вот и этого нежданного гостя стоит туда отвести. Сознания-то он не потерял.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…К тому моменту в моей жизни уже не раз происходило нечто неожиданное, нечто сногсшибательное. Один только перенос во времени (или все же между мирами?) чего стоит! Но человеческая психика устроена странно. По крайней мере, даже перенос во времени не казался мне столь невероятным, как то, что я попал именно в приют Беляевой, о котором мне так много рассказывал Витёк Суворов. Боюсь, из-за этого поначалу я показался ей не вполне адекватным.

Первое, что донесла до меня госпожа Беляева, это нежелание подвергать риску обитателей приюта. Оно и понятно. Судя по рассказам Витька, обитает она тут около четверти века, своих детей завести не получилось, умирали еще во младенчестве, замужество тоже было коротким, муж был офицером, погиб рано. Так что семьей ей стали воспитанники и преподаватели приюта. И их она будет беречь. А я для нее кто? Фактор риска, не более!»

Крит, неподалеку от Ханьи, 30 сентября 1896 года, среда, позднее утро

Долгой наша беседа не была. Приют, даже маленький – огромный организм, требующий постоянного внимания. Так что вскоре хозяйка откланялась – подъем, гигиена, утренняя молитва, зарядка и завтрак – все это требовало ее присутствия. Кстати, о завтраке. Нет, кормить с общего стола она меня не стала. Но принесла немного печенья, немного домашнего вина и сыра. Что ж, чудесный набор! Тем более что после почти суточной голодовки я не был настроен привередничать.

Часов в одиннадцать, когда у воспитанников уже давно шли занятия, она вернулась сначала в свой кабинет, а из него и ко мне в тайник.

– Итак, молодой человек, хоть я и рада видеть соотечественника, думаю, вам лучше покинуть наше заведение. Сейчас тут времена смутные, а в приюте обитают дети. И я не вправе подвергать их риску. Вам это понятно?

– Да, Анна Валерьевна, разумеется!

– Ну, вот и чудесно! После обеда я дам вам провожатого, и вас проводят в другое надежное укрытие… Постойте! Но я представилась вам только по фамилии, откуда вам известно, как меня зовут? – удивленно спросила она.

Несмотря на боль в ноге, я улыбнулся.

– Пути Господни неисповедимы… Я прибыл сюда вчера из Северо-Американских Соединенных Штатов…

– Но вы же русский? Почему из Америки? – еще более настороженно перебила она меня.

– Анна Валерьевна, умоляю вас, не перебивайте! Я прибыл из САСШ… И так сложилось, что лучшим моим другом в той стране был Виктор Суворов.

– Витя? Вот же непутевый! И как он там?

– Поначалу было неплохо. Помыкался, конечно, но потом устроился поваром. Дорос до совладельца ресторана. Мы с ним квартиру на двоих снимали… Случалось, рассказывали друг другу истории из жизни. А что ему рассказывать? Про приют в основном. Ну и про вас… Кстати, он очень хвалил вашего преподавателя химии и физики, говорил, что мне было бы полезно с ним пообщаться…

Улыбка Анны Валерьевны потускнела.

– Увы, Иван Порфирьевич умер две недели назад. Но преподавателем он был великолепным, Виктор не преувеличивал. До приюта он преподавал химию в Казанском университете. И сманить сюда его удалось только из-за чахотки. Доктора рекомендовали переехать в средиземноморский климат! Смена климата продлила ему жизнь почти на дюжину лет, но увы… Встретиться и пообщаться с ним вам не удастся, молодой человек… Так как там поживает Витюша?

– К моему прискорбию, его тоже нет в живых. Весной случился пожар, и Виктор погиб.

– Вот как…

– Увы.

Она снова замолчала, погрузившись в мысли. Я не решался побеспокоить ее. Так прошло минут десять, потом она вдруг встрепенулась и снова недоверчиво повторила:

– Но вчера в порт не должно было прибывать никаких иностранных судов!

– Анна Валерьевна, вспомните, кто привез меня к вам. Этот мальчишка – проводник, которого дали мне контрабандисты. Увидев, что я повредил ногу, они не решились отправлять меня к повстанцам.

– Так! Ни слова больше! Собой я могу рисковать, но не хочу, чтобы в этом был замешан приют!

– Нет, вы снова меня не так поняли! Сам я не повстанец и не контрабандист! Я был простым пассажиром. И меня должны были нормально высадить в Ханье. У меня тут небольшое дело, сделав которое я планирую покинуть остров. Но, как я понимаю, капитан судна вез контрабанду. И когда пограничное судно решило досмотреть наш пароход, капитан не только выгрузил оружие на какой-то островок, но оставил там и меня. Так и получилось, что контрабандисты меня приняли за какого-то посланца к восставшим. Сам же я – добропорядочный и мирный путешественник, честное слово!

Из мемуаров Воронцова-Американца

«Думаю, сильнее всего на Анну Валерьевну подействовало то, что я был тесно знаком с Виктором. Воспитанники становились ей как родные, и сейчас она жаждала выведать все о жизни и смерти своего непутевого сбежавшего питомца.

А, кроме того, еще и рана на ноге вдруг воспалилась. И извечное пристрастие русской интеллигенции помогать гонимым и раненым также не позволяло госпоже Беляевой выгнать меня немедленно, не дав хоть немного отлежаться.

Не думаю, что она сразу поверила в мою добропорядочность, но предпочла сделать вид, что поверила. В город был отправлен гонец за лекарствами, после возвращения которого на мою ногу перевели умопомрачительное количество бинтов и каких-то незнакомых мне противовоспалительных мазей, а для меня самого на время лечения в тайнике устроили эдакий лазарет.

Чтобы я не скучал, Анна Валерьевна предложила мне книги. Я выбрал учебники по химии и физике, оставшиеся от покойного Ивана Порфирьевича.

Потому что раз уж образовалось такое вот время «безделья», я решил хорошенько освоить совершенно незнакомую мне местную русскую грамматику со всякими там «ятями», «фитами» и твердыми знаками в конце слов. Совершенно точно лишним не будет. И так получились, что эти учебники лучше всего подходили мне в качестве «букваря». Потому что из всех имеющихся книг именно они оказались с наибольшим объемом априори понятного мне текста. Уж химию и физику-то я знал куда лучше местных…

Кроме того, время от времени Анна Валерьевна улучала минутку и заходила ко мне. Пообщаться и узнать, не надо ли мне чего…»

Крит, деревушка в окрестностях Ханьи, 30 сентября 1896 года, среда, утро

Как узнать время смуты? Очень просто! По всеобщей настороженности. Еще полгода назад в любую рыбацкую деревушку можно было войти нежданно-негаданно, и жители только гадали бы, к кому это нагрянули гости да зачем, но побеспокоить не рискнули бы. Теперь же, несмотря на то что люди Дукакиса старались передвигаться скрытно, подростки, стоявшие в дозоре, заметили их метров за двести до околицы. И тут же помчались поднимать тревогу.

Вторая примета смутного времени – быстрота, с которой реагировали на приближение гостей. Пусть и ожидаемых. Староста со своими людьми встретил Дукакиса на околице. Всмотрелся, пересчитал количество людей и поклажи, пригляделся, нет ли незнакомых лиц, и лишь после этого сдержанно поприветствовал:

– Приветствую тебя, Петр. Благополучно ли добрался? Сумел ли раздобыть то, что мы заказывали?

– Все в порядке! – отозвался Дукакис. – Но, думается мне, беседу лучше продолжить у тебя во дворе, чтобы лишние глаза чего ненужного не подглядели.

Староста, сразу видно, был огорчен такой невежливой поспешностью гостей, но возражать не стал. Повернулся и махнул рукой. Мол, ладно, раз так поспешаете, то идем, чего стоять.

Во дворе старосты они тоже не задержались, а сразу прошли в лодочный сарай. И лишь там, когда остались только свои, стали, уже не сильно торопясь, рассматривать привезенное. Каждая винтовка внимательно изучалась. Время от времени возникал спор, не помешает ли трещина на прикладе или выщербина на стволе стрелять. Спорное оружие откладывали в сторону. Потом долго рядили. Дукакис не сильно переживал, знал, что возьмут селяне все. Даже такое дерьмо, как винтовки Спрингфилд «Трап-доор», скупленные Костадисом по дешевке.

А что придираются, так это просто чтобы цену сбить. Потом был пересчет и торг. Наконец перешли к обсуждению суммы.

– Вот, уважаемый, сто винтовок, как и договаривались. И по сотне патронов к каждой. Итого – четыреста лир! Половину золотом, половину можно банкнотами…

– Подожди, Петр! – заволновался староста, – Как это четыреста лир? Сам смотри, договаривались, что по три лиры за винтовку. Но это за нормальную! А из них восемь – с дефектами. Мы договорились, по лире ты за каждую дефектную сбросишь. Так что за винтовки у нас двести девяносто две лиры.

– Так! – подумав немного для солидности, согласился Дукакис. – Верно. Не четыреста лир, а триста девяносто две.

– Подожди-подожди! А патроны ты зачем по курушу[10] за штуку посчитал? По курушу – это старые патроны были, а американские, ты сам говорил, на четверть дешевле, так что по тридцать пара. Так ведь, люди? – воззвал он к односельчанам, участвовавшим в осмотре оружия.

– Так! Так! – тут же донеслось со всех сторон.

– Так что получается двести девяносто две лиры за винтовки да семьдесят пять – за патроны! – продолжал напирать староста.

– Патроны подорожали! – возразил Дукакис с непреклонной решимостью в голосе. – И я тебе об этом потом говорил. Что не смогу я теперь четверть скинуть, без своих денег останусь! А ты сказал, мол, все равно вези.

– Ну, пусть не четверть, пусть пятую часть, – упирался староста.

– Хорошо! – неожиданно быстро согласился Дукакис. – Пусть так. Итого триста семьдесят две лиры. Половину золотом. Верно?

– Верно! – со вздохом согласился староста. – Пошли в дом, рассчитаемся…

И скомандовал, обращаясь к односельчанам:

– А вы не стойте, по домам разнесите. По тайникам прячьте. Куда и сколько – сами знаете!

– Стоп! – вдруг жестко прервал его контрабандист. – Сначала – деньги! А до того товар у моих людей на виду пусть лежит! Я тебе, конечно, верю, но порядок такой, не мы его придумывали, не нам и отменять!

– Ладно! – с досадой махнул рукой староста. – Пошли в дом. Рассчитаемся.

В доме, как положено, гостя тут же усадили за стол. Налили стакан вина, поставили ломоть сыра да оливки на закуску… Староста ушел в соседнюю комнату и долго отсчитывал деньги. Вернулся с мешочком монет и стопкой банкнот. Дукакис не торопясь тщательно пересчитал. Затем повторил пересчет. Убедившись, что результат не меняется, обратился к хозяину:

– Это что за шутки, уважаемый? Тут только триста лир. Где еще семьдесят две?

– Извини, Петр. Нет у нас сейчас. Хочешь, расписку напишу. В следующий урожай мы тебе не семьдесят две лиры, а восемьдесят отдадим? И все золотом, хочешь?

– Нет. Не хочу! Деньги мне сейчас нужны. Все, до последней пара. Не заплатите вы, заплатят соседи. Они тоже оружие просили. Но я к вам пошел. А вы… Хотите в долг взять? Так не у меня берите. Пошли бы в Ханья, там Ян Гольдберг, еврей-процентщик. Он бы вам и занял. Занимать деньги – его хлеб! Ему бы и отдавали…

– Не даст нам Ян! – глухо проворчал староста.

– А я тем более не дам! – отрезал контрабандист.

– Ты не дашь, через неделю армяне привезут. Карена, что неподалеку от маяка живет, знаешь? На ближней окраине Ханьи? Так он за ту же цену через неделю русские винтовки поставить обещал. И из них согласен половину векселем взять.

– Так чего ты у меня берешь тогда? И брал бы у армян! – не поверил Дукакис.

– Потому и беру, что его поставки еще неделю ждать надо! И не факт, что он первую партию мне отдаст. А время сейчас сам знаешь какое… Сам смотри, Попандопуло не спешил вооружаться, в закон верил. И где он теперь? И сам сгинул, и все семейство его пропало невесть куда. А в доме его теперь казармы Патриотической Сотни. А ведь богатая семья была, сильная, уважаемая…

Контрабандист покивал в знак согласия. Историю с исчезновением семейства Попандопуло в Ханье обсуждали уже четвертый месяц. Невесть откуда прошел слух, что у Попандопуло в доме скрывают раненых повстанцев. Начальника полиции как раз в городе не случилось. Так толпа «возмущенных патриотов» устроила «суд» сама. Самосуд. И повесили, прямо на воротах дома. А семья его в ту же ночь исчезла. Куда исчезла, неизвестно. Полиция выдвинула версию, что они на лодках контрабандистов перебрались в Грецию. Якобы опасаясь справедливой мести «патриотов». Только местное население, прочно повязанное с контрабандистами, точно знало, что никто из них семью Попандопуло не вывозил. Зато в пустом доме и пристройках обосновались «патриоты», организовавшиеся в Патриотическую Сотню под командованием юзбаши Мехмет-оглы Арслана по прозвищу Карабарс[11]. И хотя это породило множество догадок о судьбе семейства Попандопуло, распускать языки никто не спешил. Дураков ссориться с Карабарсом и его бешеной Сотней в Ханье и ее окрестностях не осталось.

– Так что оружие нам сейчас нужно, а не когда-нибудь. Потому и прошу, как земляка прошу, возьми расписку. Я ведь не половину прошу, а меньше четверти. Ну, соглашайся, а?

– Как земляка? Ну ладно! Только тогда вы мне к оплате еще немного еды добавите, а то люди в отряде голодают.

Крит, окраины Ханьи, 30 сентября 1896 года, среда, время обеденное

– Ай, дорогой! Какая удача, какого гостя Бог в дом послал! Заходи, за столом устраивайся, угощайся! И не говори потом, что Карен Данелян тебя плохо принимал! Скажешь так – обидишь кровно! Садись, садись! Вина попробуй!

Трещал этот невысокий и полноватый армянин так энергично, что Дукакису не удавалось вставить ни слова. Да и что сказать, не знал. Нет, по дороге сюда сценарий разговора представлялся ему отчетливо. Выволочь этого наглого армяшку из дома, поручить пятерке сопровождавших его парней хорошенько отволтузить толстого и разъяснить на будущее, чтобы не смел покупателей переманивать да цену сбивать. Ну а если не дойдет, то… Море рядом, труп спрятать недолго.

Но уже на месте пришлось менять планы. Четверо земляков хозяина дома, поглядывающие на гостей из укрытий, и блеск их ружей не оставили выбора. Пришлось принять приглашение трещавшего хозяина и пройти в дом. В одиночку и без оружия. Как можно, чтобы гость оружие за стол тащил?

Тем не менее говорить надо, тема важная. Так что, похвалив вино и еду, Дукакис перешел к делу. И прямо, не юля, поинтересовался, с какой такой стати Данелян у него клиентов переманивает.

– Ай, прости, дорогой! Прости! – прижал руки к сердцу Карен. – Только сам смотри, я тебя разве последнего куска хлеба лишаю? Или вынуждаю себе в убыток работать? Нет, дорогой! Совсем нет! Ты на оружии «три конца» минимум наворачиваешь. Так что, если сразу только половину получить, то все равно и вложенное вернешь, и на прибыток еще останется. А остальное – потом доберешь. И не просто так, а с процентами. Бери, как я, двадцать годовых. Прибыль-то можно и потом получить, верно я говорю?

– Тебе легко говорить! – Дукакис боднул хозяина дома тяжелым взглядом. – А только времена сейчас тревожные… Кто знает, что через год будет? Если турки поднажмут, а державы их поддержат, то не с кого те деньги спрашивать станет. А если державы не поддержат, то через год мир тут будет, и оружие никому не нужно… Кто мне тогда за него заплатит?

– Тоже верно говоришь. Только ведь твои слова и по-другому вывернуть можно. Сам говоришь, времена сейчас тяжелые, денег у людей нет. А всех, у кого деньги были, мы уже отоварили. Я говорил со многими нашими. И все на одно и то же жалуются – у людей денег не хватает. Так что выбор простой – или цены сбивать, или брать часть расписками.

– Мне деньги сейчас нужны! – упорствовал Дукакис.

– Ну, так в чем вопрос? Бери не расписками, а векселями. А векселя можно и сейчас продать. Не по номиналу, а дешевле… Но все равно деньги получишь.

– Кому продать, тебе, что ли?

– Найдутся люди… – неопределенно протянул армянин. – Можешь и сам поискать… Или хочешь, я тебе подскажу? Мне вот говорили, что у Гольдберга партнер сюда недельки через две-три приплывет. Так он как раз по векселям дока. С дисконтом – точно возьмет. Вот увидишь, Петр!

Дукакис прикинул про себя, что следующая партия у него придет дней через десять-двенадцать.

– Ну, если дисконт будет приемлемый, то можно и векселями брать, – согласился он.

– Вот и ладно! Вот и договорились! А теперь кушай давай!

– Да, кстати, Карен… Ты же по-русски понимаешь?

– И понимаю, и говорю, а что?

– Да тут мне сегодня в ночь такого любопытного пассажира из Америки привезли… Но он русский, я все понять не смог. Пока его к госпоже Беляевой в приют отвез. Может, ты поговорил бы с ним, выяснил, что да как, зачем он сюда приплыл…

Санкт-Петербург, Охтинская стрелка, 22 июня 2013 года, суббота, поздний вечер

«Ну вот! Я же говорил! И Карен появился! – порадовался своей догадливости Алексей. – Жаль, поспорить было не с кем!»

Чтение он продолжил еще в ресторане, затем в такси, а в своей квартирке даже не стал переодеваться. Просто скинул туфли в прихожей и прошел в «кухонную» часть своей однокомнатной квартиры-студии. Заварил чайку и снова взялся за тетрадку.

Как же несправедлив поначалу был он к предку. Сочинение Американца захватывало. Прежде всего этими яркими деталями. Критский мятеж был прописан пусть и скупо, но очень убедительно. Как будто он действительно был там и все видел своими глазами. Что странно, в официальной биографии Американца нет ни слова о его участии в критских событиях.

Крит, Ханья, казармы сотни Арслана Карабарса, 30 сентября 1896 года, среда, вечер

Искандер по прозвищу Чернильница, писарь Патриотической Сотни, торопливо строчил пером, иногда искоса поглядывая на нетерпеливо расхаживающего по комнате юзбаши. Тому явно не терпелось уйти к себе, да побыстрее, но, увы, каймакам[12] Паша-заде, командовавший всеми Патриотическими Сотнями Крита, очень уважал порядок. И не переставал напоминать подчиненным, что они не бандиты какие-нибудь, а почти такая же армия, организованная патриотами-добровольцами. И что цельность Османской империи зависит от того, как они борются с сепаратистами. Что именно они защищают тут закон и порядок, а значит, соблюдать этот самый закон должны начиная с себя. Ну и порядок, куда ж без него. А порядок предусматривал два еженедельных отчета. Обо всех событиях, произошедших в каждой Патриотической Сотне. И обязательно подписанных лично юзбаши, никаких там заместителей и дежурных. Вот и строчил Искандер очередной отчет. А Карабарс расхаживал рядом, с нетерпением ожидая, когда ж можно будет поставить закорючку в нужном месте.

Нет, честно говоря, Искандеру повезло. Ему-то, с его греческой фамилией и именем Александр, данными родителями при рождении, попасть в Сотню почти не светило. А светило, напротив, пристальное внимание этой самой Сотни. Не сепаратист ли? Не имеет ли родственников-сепаратистов?

Но только остальные в Сотне так, как он, чисто, гладко и быстро писать не умели. Поэтому еще в мае Мехмет-оглы Арслан, который тогда еще не был юзбаши и которого никто еще не называл Карабарсом, самолично сказал, что главное – это дух! И что если человек – настоящий патриот, то ему в Сотне самое место. Перекрестил Александра на турецкий лад в Искандера, прозвал Чернильницей, да и велел навести порядок с отчетами, которые требовал Паша-заде. Так что, можно сказать, повезло. И эта странная привычка начальства к порядку в отчетах помогла устроиться.

– Ты что, заснул, что ли?! – раздался над ухом рык Карабарса, и тяжелая затрещина обрушилась на затылок Чернильницы. – Не знаешь, что ли, куда тороплюсь? Всю Сотню без денег оставить хочешь? Так смотри, скажу парням, что у них из-за тебя неделю плов без мяса будет, света белого не взвидишь!

– Простите, простите! – залепетал писарь, не прекращая, однако, строчить. – Еще минутка буквально…

Да, опаздывать юзбаши не стоило. Это ведь каймакаму Паши-заде, обеспеченному пенсией и привыкшему к армейскому порядку, можно не задумываться о том, на какие средства бойцы этой самой Сотни кушают, шьют форму, покупают кофе и табак…

А у юзбаши, Искандер это знал точно, голова об этом с самого начала болела не переставая. Нет, оружие и патроны им, спасибо начальству, выделили из арсенала. Под казармы удалось занять так кстати «освободившийся» дом Попандопуло. И каймакам, хоть и поворчал, но подписал ходатайство об этом к городскому начальству.

А вот с едой, обувью и формой был полный швах. По умолчанию предполагалось, что Сотня действует в нерабочее время, а средства на пропитание зарабатывает на работе. Только вот они, патриоты, работают от зари до зари. И когда им ловить сепаратистов? По ночам, что ли? Так ночью тоже спать нужно.

В общем, поначалу выкручивались, собирая пожертвования… Но Сотня росла, потребности росли, а поток пожертвований, напротив, сокращался. Что неудивительно. Кто победнее, те сразу отдали, что могли. И больше им отдать нечего. А кто побогаче, у тех дела в смутное время шли не очень. Вот и сокращали они суммы, отдаваемые патриотам.

Но сотник оказался молодцом, нашел нужных людей… Так что теперь часть «трофеев» удавалось продать за хорошие деньги. Да и родню мятежников – тоже. И что с того, что работорговлю в Османской империи, да и в большинстве окружающих стран давно запретили? Все равно спрос на симпатичных девочек и юных мальчишек не исчезал никогда. И прочие тоже ценились. Мужчинам всегда находилось место на нелегальных рудниках, а женщины, что постарше, и не годились для продажи в гарем, могли их обихаживать.

В общем, дело пошло. Сотня искала «мятежников», а партнеры юзбаши обеспечивали неиссякаемый денежный «ручеек». Вот только встречаться им приходилось втайне, по ночам. Не те это контакты, которые можно всем вокруг показывать.

Тут Искандер кожей затылка ощутил, что вторая затрещина не за горами, и засуетился.

– Вот, готово, господин! Подпишите, пожалуйста!

– Нет уж, почитаю сначала! – проворчал сотник и действительно начал пробегать глазами отчет.

«Хм! А кто-то только что на встречу торопился! Грозился, что Сотня без денег из-за меня останется!» – съязвил про себя писарь, не забывая при этом сохранять самое преданное выражение лица.

Впрочем, чего язвить-то? Деньги Сотне действительно были нужны. И не только на названное, но и гульнуть иногда. А что? Патриоты, рискующие за страну жизнями, имеют полное право! Да и осведомителям заплатить… Патриотизм – это, конечно, хорошо… Только вот доносят патриоты на кого попало. На соседа, такую же голь, как они, например. Или на портового грузчика, что ногу отдавил. А настоящему осведомителю, понимающему, за кого реально стоит приняться Сотне, надо платить. Из чего платить? Ну, из доли добычи, конечно. Вернее, из стоимости конфискованного. И из военных трофеев. Война ведь идет самая настоящая. А трофеи брать никакой закон не запрещает. Только, тс-с-с-с, это не для ушей каймакама Паша-заде. Пусть себе спит спокойно со своим «священным законом и порядком, защищаемыми патриотами». Если он в это верит, то тем лучше. Надежнее прикроет юзбаши Карабарса и его «деловые операции».

– Ладно, сойдет! – прервал размышления Искандера голос Карабарса.

С этими словами юзбаши размашисто подписал отчет. Затем, подойдя к сейфу Сотни, открыл его, достал печать и, смочив ее чернилами, приложил к отчету.

– На, отдай посыльному, пусть порадует начальство!

Искандер схватил подписанный отчет и побежал в дежурку, где томился в ожидании посыльный.

«Эх, хоть бы сегодня в посыльных кто помладше был!» – тоскливо вздохнул он. Увы, несмотря на присвоенное ему звание онбаши[13], старые бойцы Сотни Чернильницу не уважали. И могли не только самого послать, но и побить за то, что так долго ждать пришлось. Впрочем, обошлось. Боец был молодой, принятый только позавчера. Да и по возрасту сущий мальчишка. Так что распоряжение он выслушал, молодцевато вытянувшись, и, козырнув, моментально умчался с отчетом.

«Эх, побольше бы таких!» – снова вздохнул Искандер. И поплелся на рабочее место. Надо убедиться, что юзбаши ушел, потом прибраться… Ну а потом можно и на ужин отправиться. Что-то ему обязательно оставили. Это бойцы его не уважали, а повара, которых он несколько раз покрывал, всегда придерживали для него сытный кусочек. А то и с собой что-нибудь заворачивали, так что было что родным передать.

Юзбаши, как ни странно, все еще был на месте. Его голос Чернильница расслышал еще шагов за пять до двери.

– Так, значит, говоришь, эта русская у себя раненого повстанца прячет? И накупила у тебя сегодня бинтов и мазей? Точно? А не может быть так, что это просто для кого-то из ее питомцев? Или для учителя?

При этих словах Искандер догадался, кто задержал сотника. А через пару ударов сердца, открыв дверь, убедился, что догадка его верна. У сотника был городской аптекарь, один из лучших осведомителей Сотни. По крайней мере, на места, где ухаживают за ранеными мятежниками, он указывал лучше всех.

Писарь тихо проскользнул в комнату и начал прибираться. Кушать уж очень хотелось, и ждать, пока аптекарь и Карабарс уйдут, не было никаких сил.

– О! Искандер! – обрадовался сотник, увидев писаря. – Ты слышал, что наш друг говорит? Кому-то в приюте этой русской, госпожи Беляевой (фамилию он выговорил с некоторым напряжением), понадобились бинты и мази. В общем, так, с утра сходишь туда. Да, лично. И разберешься. А то мало ли… Иностранка все же, начальник полиции у нее в приятелях. Да и начальство городское ею довольно. В общем, тут важно дров не наломать. Но если там действительно раненый мятежник, то ты его арестуешь. Ну а чтобы сил хватило, скажешь, я велел с тобой пятерых бойцов послать. И это, бери бойцов помладше, чтобы не своевольничали там. Хозяйку ни в коем случае не обижать! У нее и с кади дружба, и с остальным городским начальством, да и начальник полиции к ней давно неровно дышит.

И тихо проворчал сам себе под нос: «Да еще и Паша-заде, глядишь, нажалуется… Шуму будет – до небес!»

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Не знаю, как сложилась бы моя дальнейшая судьба, не загляни Карен в гости прямо на следующий день, с утра пораньше. Просто не представляю. Но, к счастью, все пошло именно так. Он заглянул, как-то договорился с Анной Валерьевной, и она допустила его ко мне. Надо сказать, что, несмотря на разницу в возрасте – а он был старше меня лет на пять, – обаял он меня моментально. Думаю, у него это получилось бы и на Родине, а уж тут, где любому говорящему по-русски радуешься почти как родному, тем более…»

Крит, неподалеку от Ханьи, 1 октября 1896 года, четверг, раннее утро

Судьба редко интересуется нашими желаниями. Абдулла, по прозвищу Янычар, пошел в Патриотическую Сотню потому, что хотел бить проклятых мятежников. А еще больше он хотел бить греков, подло проникающих на территорию Османской империи.

Когда в мае он услышал про резню, устроенную подлыми мятежниками несчастным турецким солдатам[14], он тут же подал рапорт с просьбой перевести его служить на Крит. Но вместо этого получил предложение выйти досрочно в отставку и помочь в организации патриотических сил в борьбе с сепаратистами.

Янычар согласился. А кто б не согласился на его месте? Ведь ему обещали, что возможностей поквитаться с мятежниками будет немало. И что? А ничего! Назначили его заместителем к командиру учебного взвода. Половина личного состава – сосунки, вторая – немногим лучше, служат всего лишь несколько месяцев. Вот и мотается он с ними. Бегать тренирует, штыком колоть, оружие собирать-разбирать. Нянькой, короче, сделали. При молокососах и инвалидах. А реальных-то мятежников и в глаза не видел. Их Сотня все больше скрытых сепаратистов да шпионов ловит. И то – без него. Эххх… Ходил он к сотнику, спрашивал, когда же… Предлагал создать группу из таких же, как он сам, умелых, битых, послуживших… Не убедил. Как говорится, идешь к начальству со своим мнением, а выходишь – с мнением начальства. Так и получилось. Приказал ему сотник молокососов обучить. Так, чтобы и стрелять могли, и по горам бегать, и на штыках биться, и с ножом… Вот тогда, мол, когда в Сотне все бойцами станут, они на врага и пойдут. Вот и приходится Янычару стараться, душу вкладывать, обучая. Одно только хорошо, деньги на форму какая-то добрая душа подкинула, да кормят последнее время хорошо. И казарма теперь нормальная, не то что вначале. И патронов не то чтобы вдосталь, но хоть на обучение хватает. А то поначалу вообще срам один был… Ну да, хорошо, что есть еще патриоты, которым и денег на такое не жалко.

А раз такие патриоты есть, то и империя, получается, не сгнила изнутри, есть что защищать!

Ну вот, теперь еще и Чернильница к ним зачем-то несется. Вот уж кого Абдулла не любил, так это его. Во-первых, сам он из греков. И мать – критянка, и родители ее. А то, что вид у него, как у османа, так мало ли что… Все равно воспитывался среди критян, а за теми глаз да глаз! Так и норовят предать! Или украсть чего!

А во-вторых, имя. Искандер он, как же… Александром был, им и остался. А в-третьих, и это самое главное, боец из него – как из дерьма пуля. Да и то, если дерьмо подмерзло, то пуля, пожалуй, получше качеством будет… Тут Янычар улыбнулся в усы своей же нехитрой солдатской шутке. Только вот… Это недоразумение почему-то получило звание онбаши.

– Чего надо, Чернильница?!

Искандер подошел поближе и шепотом изложил суть приказа юзбаши. Абдулла подумал-подумал, да и решил:

– Вот что, Чернильница! Приказ сотника, разумеется, надо исполнить. Только мы его дополним немного. Я свой взвод следом за тобой поведу да встану неподалеку.

– Это зачем еще? – ревниво вскинулся тот.

– А затем, что мне молокососов учить надо. И если выяснится, что никакого раненого мятежника там нет, я их сразу в строй поставлю. А без этого они целый день прохлаждаться станут.

– А если он там все же есть? – нерешительно уточнил писарь.

– А вот если он там есть, то, может, и сообщники его будут рядом. И тогда тебе Аллаха благодарить надо, что рядом не пяток бестолочей будет, а целых три десятка. Да еще трое десятников, пороху понюхавших. Понял? – решительно отрубил Абдулла.

Искандер кивнул в обалдении. Про сообщников он как-то не подумал.

– Первая пятерка! Выйти из строя! – заорал Янычар. – Поступаете в распоряжение онбаши Искандера!

И шепотом добавил Чернильнице: – И чтобы до самого приюта бегом бежали! Не расслабляйся!

А когда Чернильница с пятеркой «молодых» скрылся за поворотом дороги, Янычар обратился с речью к оставшимся:

– Воины! Наши товарищи отправились арестовать раненого мятежника, укрываемого неверными. Их специально отправили впятером, чтобы враг, если что, соблазнился и попытался напасть. Но мы должны быть начеку и, если будет нужда, прийти товарищам на выручку. И разбить мятежников!

Прервавшись на пару мгновений, он орлиным взором оглядел своих бойцов, а потом трубным голосом продолжил:

– Все ясно? Тогда напра-во! Бего-о-ом… марш!

* * *

Янычар не мог видеть, но, когда его бойцы скрылись за поворотом, из-за камней поднялась невысокая фигурка Патрокла. Тот подумал немного и припустил в сторону города.

* * *

Под утро боль в ноге обострилась, стала дергающей. Поняв, что поспать не получится, я оделся, застелил постель, привел себя в порядок и стал читать учебник Ивана Порфирьевича по органической химии. Читать было непросто, некоторые места оставались непонятными. Мешали не только лишние буквы, но и иной язык, а порой – и совершенно другая система обозначений. Но кроме этого заняться было решительно нечем. Нет, ребус получался увлекательным, но состояние у меня было не совсем подходящее для разгадывания.

Поэтому, когда дверь в тайник приоткрылась, я отвлекся с готовностью. Кроме Анны Валерьевны в мою комнатушку просочился полноватый невысокий тип. Да, именно просочился. Несмотря на то что вес его сильно превышал центнер, спустился он с потрясающей ловкостью. Неширокий люк явно не доставил ему никаких трудностей, и дыхание его не сбилось. Он стоял и доброжелательно смотрел на меня.

– Вот, Карен, – обратилась к нему госпожа Беляева, – это и есть тот самый гость, о котором вы спрашивали. Зовут его Юрий Воронцов, и прибыл он к нам из Северо-Американских Соединенных Штатов. Он там сдружился с Витюшей Суворовым, нашим воспитанником, вот по его просьбе господин Воронцов и заглянул к нам, весточку от Витюши передать. Про остальные обстоятельства я вам уже рассказала.

Затем она повернулась ко мне и продолжила процедуру представления:

– Юрий, познакомьтесь. Это господин Данелян. Местный купец, из армян. Он – православный и хорошо говорит по-русски. Господин Данелян очень отзывчивый человек и регулярно помогал нам в решении различных проблем. В том числе и не самых простых. Думаю, когда вы хоть немного поправитесь, он охотно поможет вам в ваших поисках.

Затем она отступила к лестнице и продолжила:

– Пообщайтесь, господа, а мне пора. Скоро подъем, и дела зовут. Юрий, завтрак будет через полтора часа. Карен, дорогой, душевно вас прошу: как закончите тут, найдите меня.

С этими словами она торопливо оставила нас. Армянин же с минуту молча присматривался ко мне. А я боролся с дергающей болью и был совершенно не расположен к болтовне. Наконец, видимо, поняв, что сам я разговора не начну, он затарахтел:

– Ты как, дорогой, в порядке? Ну что молчишь, говори, Юра-джан, успокой мое сердце! В порядке, а? Или за доктором послать?

– Да в порядке я, в порядке! – проворчал я.

И вдруг улыбнулся ему. Не знаю, что такого было в его манере говорить, но я вдруг поймал себя на мысли, что отвечаю этому впервые увиденному человеку совершенно по-приятельски. Так, как общался бы со старым и добрым приятелем. Вот ведь, как бывает. Видишь человека впервые, а он тебе сразу по душе пришелся. Я улыбнулся и повторил:

– В порядке я, в полном порядке! – А потом продолжил: – Только нога болит зверски, и в животе все от голода сводит. А завтрак, ты сам слышал, только через полтора часа…

Сказал и поймал себя на мысли, что утрированно копирую его манеру говорить. А это некоторых обижает. Чутье же твердило мне, что встречу с этим армянином судьба мне не просто так подарила, и обидеть его – последнее, что я хотел.

* * *

Поначалу, подслушав, что солдаты идут в поместье госпожи Беляевой за раненым мятежником, Патрокл планировал их обогнать и предупредить русского. Он не сомневался, что Чернильница с молодняком шли не торопясь и добрались бы до поместья не раньше чем за час. А он молодой, быстроногий, добежал бы и окольными тропами вдвое быстрее. И времени хватило бы, чтобы скрыться. Но приказ Янычара все изменил. Теперь весь взвод будет бежать быстро, и форы просто не хватит, чтобы русский, с его поврежденной ногой, успел скрыться. А что сделает Сотня, найдя в доме раненого, он тоже знал. Про случай с Попандопуло в Ханье все слышали. Повесили бы прямо на воротах. Да и госпоже Беляевой и ее воспитанникам тоже не поздоровилось бы, в этом Патрокл был глубоко убежден. Уж если эта Сотня чего и умеет, так это грабить да над беззащитными измываться. Им только повод дай…

И вот тут парень понял, к кому ему надо бежать за помощью. Дукакис, хоть об этом старались пореже вспоминать, был кузеном начальника полиции Ханьи. И Дукакис как-то раз обмолвился, что кузен его очень уж мечтает, чтобы эта русская за него замуж пошла. А раз так, то он ее и защитит. И не только ее. Русский ведь ничего такого не сделал пока, так что, если полиция разбираться станет, то и его не тронут. Как максимум оштрафуют за въезд не через порт и вышлют. А он снова вернется и продолжит борьбу, вот!

В итоге этих размышлений Патрокл помчался не в усадьбу к Беляевым, а в прямо противоположную сторону, в полицейское управление Ханьи.

* * *

Мюлязымы эввель[15] Дениз-оглы, начальник полиции Ханьи, специально приходил на службу пораньше, чтобы спокойно, не торопясь выкурить трубочку, любуясь видом порта и наслаждаясь ощущением, что жизнь удалась.

Нет, поначалу не все ладилось. Начать с того, что при рождении его звали Георгий Дукакис. И, как большинство греков, сохранивших веру отцов, на серьезную карьеру он рассчитывать не мог. Но в возрасте двух лет маленький Георгий лишился отца, а в три – обзавелся отчимом-турком. Мать у него гордая была, приживалкой при родне мужа, сгинувшего в море вместе со своим кораблем, быть не захотела. И нашла себе мужа, способного обеспечить и ее, и сына. И даже веру для этого сменила… Ну, сына тоже обрезали.

Нет, разумеется, имя при принятии ислама менять вовсе не обязательно. Если имя красивое и не раздражает слуха мусульман, его можно и сохранить. Но как, скажите на милость, можно сохранить новообращенному мусульманину имя христианского апостола? Никак! Так что стал мальчик Мехмедом. А заодно, по воле матери, и фамилии прежней лишился… Дениз-оглы он теперь. В честь отчима.

Но нет худа без добра. Новое имя и особенно – новая вера весьма способствовали карьере. Звание мюлязымы эввель и должность начальника полиции он сумел получить еще пятнадцать лет назад, в день тридцатипятилетия. А повышение до юзбаши в таком небольшом городе, как Ханья, начальнику полиции светило только при совершенно невероятных заслугах. Так что достигнут, можно сказать, венец карьеры.

Хотя, если говорить между нами и тихим шепотом, то ничуть не в меньшей степени этому способствовало то, что Мехмед после смерти матери помирился с бывшей родней. И Петр Дукакис не раз давал кузену подсказки, позволяющие полиции поймать его конкурентов. Что позволяло время от времени радовать начальство успехами в борьбе с контрабандой. А в остальном… Ну, начальник полиции портового города, если он не полный ротозей, и в нищете прозябать не будет, верно ведь, уважаемые?

Так что единственное, чего ему не хватало для полного счастья, это чтобы одна конкретная русская забыла о том, что она руководит приютом, и вспомнила о том, что она женщина, и согласилась выйти за него замуж. Но тут, к огромному сожалению, подвижек за почти два десятка лет так и не наметилось. Госпожа Беляева была приветлива с ним, считала другом, но не более.

Тут в дверь постучали, и размышления были прерваны докладом:

– Господин начальник, тут к вам мальчонка просится. Говорит, что он посыльный от вашего кузена. Велите звать?

* * *

Патрокл был в отчаянии. Не так он себе все это представлял. Нет, до полицейского участка добежал он быстро, как молния. И к начальнику пробился почти мгновенно, мысль сказаться посыльным от Петра Дукакиса оказалась верной. И донести степень угрозы для усадьбы госпожи Беляевой удалось всего десятком фраз.

А вот дальше все затормозилось. Сначала Дениз-оглы велел дюжине полицейских вооружиться винтовками. Да, несмотря на тревожные времена, полиция, оказывается, оружие под рукой не держала, обходилась дубинками. Потом для начальника полиции седлали коня. И лишь потом они побежали, но не слишком торопясь. Бежать было далеко, а полицейские были люди дородные, да половина из них – в возрасте, так что быстро бежать просто не могли.

В результате к усадьбе Беляевых они прибыли минут на сорок позже взвода Янычара.

* * *

Спокойное общение с этим забавным армянином длилось недолго. Анна Валерьевна вернулась через несколько минут. И была весьма встревожена.

– Господа, там турки пришли, эти, из Патриотической Сотни… Им кто-то донес, что у нас скрывается раненый. Что же делать, господа? Скрыть Юрия не получится, они тут все перероют. А если найдут, я боюсь, дело дойдет до самосуда. Как уже было с Попандопуло.

Кто такой Попандопуло, я не знал, но по тону понял, что ничем хорошим для него тот инцидент не кончился. Но что делать, я тоже не знал. Отстреливаться не получится, патроны после купания в море почти наверняка отсырели. А вот Карен не растерялся.

– А что, собственно говоря, случилось? Отчего вы так паникуете? – спросил он у нас обоих. – Ведь ничего противозаконного не произошло. Вы, Анна Валерьевна, давно видели, что здоровье Ивана Порфирьевича ухудшается и искали ему замену. А ваш воспитанник, Виктор Суворов, за время пребывания в Соединенных Штатах в химии и физике поднаторел, вот и решил, что выручит вас, вернется сюда и преподавать станет. Только денег у него было мало, он и устроился пассажиром к капитану Костадису, а не поплыл первым классом…

Мы с Анной Валерьевной посмотрели на него, как на сумасшедшего. Карен, досадуя на нашу непонятливость, возвел глаза к потолку, тяжело вздохнул, а потом обратился ко мне:

– Ведь все так и было, верно, господин Суворов?

Я, сообразив, что он предлагает назваться Суворовым мне, тут же энергично закивал, хоть и удивился, откуда он знает про Костадиса. Но общая идея была понятна: если покалеченный незнакомец, появившийся таинственно, выглядит подозрительно, то возвращение воспитанника в родные пенаты вызовет гораздо меньше вопросов у властей.

Поэтому я уточнил идею Карена:

– Не совсем так. Я пролез к нему на судно зайцем. Денег не хватало. И отрабатывал билет, исполняя обязанности кочегара.

– Это не так уж и важно! – энергично жестикулируя, прервал меня Данелян. – Если вы, господин Суворов, пробрались зайцем, лишь бы выручить госпожу Беляеву и свою альма-матер, это вас еще больше красит!

– Подождите! – вмешалась Анна Валерьевна. – Но это же не…

Тут она замолкла, что-то обдумала и, улыбнувшись своим мыслям, обратилась ко мне:

– Это и правда очень мило с твоей стороны, Витюша. Я тронута!

– Вот! – обрадованно продолжил Данелян. – А потом, уже возле Ханьи, наш гость почувствовал недомогание. Тепловой удар, так бывает с кочегарами. И поднялся на палубу освежиться. Верно?

– Ну, да, так и было… – как загипнотизированный подтвердил я.

– А на палубе вас совсем сморило, и вы выпали за борт. Никто на судне этого не заметил, оно удалялось, так что вам ничего не оставалось, как постараться достичь берега, к счастью, уже не очень далекого… Но все равно, пока вы плыли, вы устали. А берега тут скалистые, прибой сильный. Вам пришлось скинуть куртку, и документы утонули вместе с ней… А когда вы выбирались на берег, повредили ногу. Кое-как переночевали, а с утра подались сюда, в усадьбу госпожи Беляевой, благо было рукой подать. Верно ведь?

Я всем видом выразил согласие со сказанным. Анна Валерьевна, подумав несколько мгновений, неуверенно кивнула.

– Вот! А в полицию вы вчера просто не успели сообщить. Замотались, бывает. Но планировали сделать это сегодня, ведь так?

– Да! – уже более уверенно подтвердила она. – В полицию я планировала сообщить, причем именно сегодня. Я собиралась к господину Дениз-оглы, чтобы сообщить ему лично. Ведь ситуация непростая, Витюша мимо порта вернулся, да еще и все документы случайно утопил…

– Подождите! – прервал я их. – А если нашей истории все же не поверят?

– Тогда ее подтвердит сам капитан Костадис! – улыбнулся Карен. – Его судно позавчера отконвоировали в порт. А днем позже отпустили. Но он нашел попутный груз, так что он все еще в порту, под погрузкой стоит. Тебе везет, дорогой!

– Везет?! – завопил я. – Как бы не так! Я в судовом журнале записан как Воронцов.

– Ну и что? Бывает… Назвался человек чужим именем… Я думаю, если Анна Валерьевна попросит, начальник полиции просто «не заметит» этого разночтения.

* * *

Чернильницу не сразу пропустили к хозяйке усадьбы. Пришлось ждать, пока у них закончится молитва, затем – пока хозяйка усадьбы проследит, все ли готово к завтраку… Зато потом все разъяснилось очень быстро. Выслушав вопрос, она подтвердила наличие в усадьбе увечного преподавателя и даже провела к нему. На всякий случай писарь настоял, чтобы повязку сняли, и убедился, что там на самом деле ушиб и сильный вывих, а не боевое ранение.

Тем не менее драматическая история с падением за борт ему показалась сомнительной, и он стал настаивать, чтобы подозрительный пострадавший отправился бы вместе с ними к сотнику. Нет, что вы, не на допрос, конечно, ни в коем случае, только на беседу. Однако эта русская не согласилась.

– Нет уж! – решительно возразила она. – Во-первых, поврежденную ногу надо беречь. Так что Виктор останется здесь. А во-вторых, как я уже сказала, такими случаями должна заниматься полиция. Так что я сейчас же после завтрака направлюсь к начальнику полиции и приглашу его сюда. Вы же, если хотите, можете пока остаться здесь и дождаться решения полиции.

Искандер растерялся. С одной стороны, юзбаши велел, если раненого найдут, вести его к себе, а с другой – не ссориться с хозяйкой. Предложение госпожи Беляевой вполне примиряло оба требования, но Янычар, оставшийся у входа в усадьбу, ни за что не допустит, чтобы молодые бойцы его взвода «прохлаждались».

К этому моменту Янычару наскучило ждать, и он, со свойственной воякам бесцеремонностью, вошел во двор усадьбы и заорал: «Чернильница! Искандер! Ну, долго тебя еще ждать?»

Искандер, проклиная про себя этого солдафона, выбежал к нему и стал торопливо объяснять суть возникшей проблемы.

– Какая еще проблема?! – в полный голос возмутился Янычар. – Это у них проблема! Это они тут… – он вставил в свою речь целую вереницу непристойностей, – мятеж подняли, между прочим! Так что если мы говорим, что кто-то подозрителен и его надо допросить, то так и будет!

По ходу своего монолога он все больше распалялся и дальше перешел с просто громкой речи на крик:

– И не уруска мне будет рассказывать, что удобно, а что нет! Это наше дело, а не полиции! У нас приказ сотника! И мы не станем ждать, когда эти увальни из полиции соизволят сюда добраться!

Он так бушевал, что не обратил никакого внимания на шум за спиной.

– А вам не придется ждать, чавуш![16] – раздался из-за его спины холодный, как ледник, голос.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Странно, но Анна Валерьевна как будто не понимала, чем вызвано столь оперативное прибытие начальника полиции. Хотя даже я, совершенно посторонний человек, видел, что он в нее влюблен. Влюблен давно и безнадежно…

Именно любовь к ней и сделала его столь покладистым, что он упорно делал вид, что не видит нестыковок в нашей наспех состряпанной легенде. Нет, напротив, он помог в ее совершенствовании. Снял показания с меня, с Анны Валерьевны, а потом – и с Костадиса. Затем обратился к кади с жалобой, что подчиненные каймакама Паша-заде уже совсем «берегов не видят» и скоро начнут, наверное, даже самых уважаемых граждан хватать без всякого на то повода.

Скандал вышел интенсивный, но тихий, сор из избы выносить не стали. Что именно Паша-заде высказал потом своим подчиненным, мне неведомо, но на какое-то время всех нас оставили в покое.

Кроме того, начальник полиции помог решить и проблему с «восстановлением» документов. Вот так я оказался, хотя бы по документам, Виктором Суворовым, одним из первых воспитанников этого приюта. Найденышем, прошедшим здесь неплохое обучение, но сбежавшим… А теперь вернувшимся по приглашению госпожи Беляевой, чтобы преподавать химию и физику.

За каковую услугу, по местным обычаям, вознаградить Дениз-оглы должен был я. Причем, как это ни странно, обязательно в местной валюте и золотом. Никаких долларов, никаких бумажек. Более того, монеты должны быть полновесные, не потертые.

Я сначала несколько оторопел от этого. Не все ли равно, как именно взятку всучить, если сумма соответствующая? Да и не может быть, чтобы все взятки тут брали и давали так чинно. Уж что-что, а коррумпированность турок в Османской империи даже мне была известна. Доводилось читывать, что у них даже полуофициальная «табель» существовала, устанавливающая, кому, сколько и за что приличествует давать и брать. Но потом сообразил, что при такой строгой регламентации могли установить и особые случаи. И очень кстати вспомнил читанное где-то, что у гордых бриттов примерно в этот же период считалось неприличным покупать скакунов или драгоценности иначе как за гинеи, хотя для всего остального вполне годились обычные бумажные фунты. Похоже, коррупция в Османской империи относилась к столь же тонким материям и почиталась за «благородную».

В общем, я не стал особо в это вникать, просто по совету Анны Валерьевны попросил Карена обменять мне оговоренную сумму, то есть шестьдесят полновесных золотых лир, дюжину золотых пятерок. Когда я поинтересовался, почему именно дюжину, оказалось, что двенадцать – это «число совершенства». От такого обоснования у меня голова пошла кругом. Создавалось впечатление, что я не взятку за подлог даю, а вознаграждаю от имени Небес за добрый поступок.

Кстати, по текущему курсу выходило ни много ни мало двести семьдесят долларов. Это если менять «бумажки на бумажки». Но за «причуду» менять именно на полновесное золото с меня взяли ажио[17] в размере тридцатника. Короче, выложил я за все про все ровно триста баксов.

А после того как я еще и заказал пару костюмов, от моих трехсот семидесяти долларов, заначенных при отплытии из Штатов, осталось меньше десятка лир.

Карен же научил меня, как тут положено вручать «барашка в бумажке».

Понимая, что в чужой монастырь со своим уставом не суются, я выполнил все рекомендации в точности, выразив благодарность не только материально, но и словесно, поскольку Дениз-оглы весьма неплохо говорил по-английски…»

Крит, неподалеку от Ханьи, 4 октября 1896 года, воскресенье, вторая половина дня

Первый бонус от моей «легализации» состоял в том, что я смог переехать из тайника в комнаты, в которых проживал Иван Порфирьевич, прежний преподаватель. Все же просторные кабинет и спальня с большим окном, выходящим в сад, куда больше способствуют выздоровлению, чем тесная конурка в полуподвальном тайнике.

Но впереди маячил и второй бонус, куда более существенный. Я ведь, прощаясь с Тедом, новый проект придумал, для которого нужны были хорошая химическая и физическая лаборатории. Так вот, я их получал, считай, на халяву. Местные лаборатории позволяли сделать все, что я хотел. Вот только отлежусь для начала…

Но долго отлеживаться мне не дали. Уже на третий день Анна Валерьевна настояла, чтобы я спустился и присутствовал на воскресной службе. И тут возникли затруднения. Нет, меня, как и многих моих сверстников, в детстве крестили. И в девяностые я разделил общую моду на «в общем верю, что что-то такое есть». Но церковных служб не посещал, молитв не знал, а в церквях бывал только как турист. Так что на службе я просто стоял, не решаясь даже перекрестить лба, чтобы не спалиться, сделав это как-то не так. Ну не помнил я, как точно креститься надо, справа налево или наоборот? Тут, конечно, не Средние века, в инквизицию не сдадут, но мало ли что…[18]

Так что к исповеди и причастию, в отличие от всех остальных, меня не допустили. А вот беседа со священником, напротив, состоялась сразу же по окончании богослужения. Говорили мы наедине. Я повинился, что в церкви не был давно, молитвы позабыл, а в последний год, живя в Америке, ходил на службы к протестантам.

Впрочем, громов и молний не последовало. Поскольку я выразил искреннее сожаление о содеянном и желание все исправить, дело ограничилось наставлениями о том, что, как и в какие сроки необходимо будет проделать, чтобы, как выразился отец Михаил, «снова привить меня к лозе истинной Церкви».

Но и после этого я не был предоставлен сам себе. Меня еще раз, на этот раз официально, представили всем преподавателям приюта, а затем и старшим воспитанникам, которым мне предстояло читать химию и физику. К некоторому моему удивлению, этим предметам обучали только мальчиков. Причем, поскольку воспитанников в приюте было всего несколько десятков, мне досталось всего пятеро учеников.

Когда мы простились с ними, я пошутил:

– Не слишком-то много работы. Велико ли будет жалованье?

– Не волнуйтесь! – в тон мне ответила Анна Валерьевна. – Свои затраты вы вернете скоро, всего года за три!

М-да-а… Если неполные четыре сотни долларов преподавателю в приюте реально скопить лишь за несколько лет, жалованье явно будет меньше того, к которому я привык. С одной стороны, это и не страшно, задерживаться слишком долго я и не планировал. А с другой стороны, когда я решу все свои вопросы, с оставшейся у меня суммой отсюда не особенно и уплывешь. Нет, на билет в третий класс хватит, а дальше-то что? Как на месте устраиваться? Впрочем, это решим потом. Все равно я тут застрял на некоторое время.

Так что стоит подготовиться к проведению занятий. Ведь пока что мне именно за это и платят, а также кормят.

Санкт-Петербург, 22 июня 2013 года, суббота, незадолго до полуночи

Алексей с трудом оторвался от тетрадки. Было совершенно ясно, что и в эту ночь читать он будет долго. Тем более что в белые ночи, стоящие в Питере в эту пору, засидеться выходит проще простого, так что стоило подготовиться.

Он отошел в «спальную» часть своей студии, переоделся в домашнюю одежду, потом все-таки заварил себе большую порцию крепчайшего кофе и щедро плеснул туда «Карельского бальзама». К этому нехитрому напитку у всех в их семье была традиционная слабость. Именно в виде добавки в кофе он шел идеально. Получившийся напиток не просто поднимал давление, но и реально добавлял организму сил, добавлял бодрости, снимал усталость, успокаивал душевное волнение… Как раз то, что требовалось ему в эту ночь.

Так что там дальше у предка? Похоже, несмотря на отсутствие об этом сведений в официальной биографии (в том числе и среди внутрисемейных баек и преданий), он ухитрился в том восстании поучаствовать. Иначе с чего бы об этом умалчивать?

Крит, Ханья, 5 октября 1896 года, понедельник

– Взво-о-од! Слушай мою команду! В колонну по два… Становись! Бе-гом… Марш!

Учебный взвод рысцой потрусил на занятия. А Янычар привычно то отставал, подбадривая отстающих, то забегал вперед… Со стороны казалось, что для него этот темп, заставляющий молодых бойцов уже на десятой минуте потеть и тяжело дышать, был легкой прогулкой. Но на душе у Абдуллы было тяжело. Чернильница, этот сын блудницы и шакала, едва сотник начал орать на них, тут же с неимоверной легкостью «сдал» его. Мол, сам он хотел только дождаться прибытия начальника полиции, а конфликт с хозяйкой поместья устроил он, Янычар, и никто иной.

Сотник сначала, для порядка, уточнил, верно ли Чернильница излагает факты? А когда Абдулла угрюмо подтвердил, что, по существу, все верно, отослал писаря и обрушился на чавуша всей тяжестью своего гнева.

Бушевал он долго. Но когда поостыл, Абдулла тем не менее начал упрямо гнуть свою линию. Мол, какой же это преподаватель? Одежда вся в отметинах угля, так и не отстирана, местами разорвана и неаккуратно зашита. Бродяга это, вот и пришлось ему кочегаром поработать. Опять же, если его как преподавателя пригласили, почему в той каморке поселили? Явный же тайник! А комнаты свободные были. Хоть та, в которую его сейчас переселили. Почему не сразу? А потому, что прятать хотели, в этом он, Абдулла, уверен. А зачем увечного прятать? Да только одна может быть причина – в восстании он замешан.

«Или в контрабанде!» – хмуро уточнил Карабарс.

Или так. Иначе с чего бы этому армянину там оказаться? К человеку с покалеченной ногой логичнее было доктора позвать. А к человеку без документов – кого-нибудь из полиции. Но эти, из приюта, позвали сомнительного типа, то ли торговца, то ли контрабандиста… Да хоть бы и контрабанда. Все равно известно, что сейчас на остров везут все эти гяуры-контрабандисты. Оружие, боеприпасы и медикаменты! И все для подлых мятежников, честным людям бояться нечего!

– Я уверен, если бы мы этого русского утащили да допросили как следует, он бы во всем признался! – закончил Янычар.

– Если бы! – прорычал, снова распаляясь, сотник. – В том-то и дело, Янычар, что оправдать нас мог только успех. А сейчас ты ничего не доказал, нас выставили людьми, которые не чтут законов и нападают на уважаемых людей, да еще и запретили к той усадьбе приближаться. И виноват в этом ты. Ты, и никто другой. Так что думай теперь тоже ты! Надо найти, как оправдаться. Не перед полицией, про ее начальника все ясно, он поверит любой байке, которую сочинит эта русская. Нам перед кади оправдаться надо. И перед Паша-заде. И это… в усадьбу не суйся. Кади запретил. И каймакам – тоже. Понял?

– Понял! – подтянувшись, выдохнул Янычар.

– Нет, вижу, не понял. Твое дело не следствием заниматься. Горяч ты больно да прямолинеен. Так что ты подбери людей, потом подожди немного, пока этот русский поправится и из усадьбы выходить начнет, а потом попробуй его тихо как-нибудь изъять, да так тихо, чтобы свидетелей вообще не было. Чтобы никто не знал, куда он делся. И допрашивать без меня не смей! Нам надо не просто чтобы он признался, что к мятежникам плыл, но чтобы еще и улики нашлись.

«А там мы и подумаем, что нам полезнее: «ручной» начальник полиции или новый», – решил про себя юзбаши.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Как ни странно, вести занятия мне понравилось. Ребятишки тут были смышленые, а мой предшественник их неплохо поднатаскал. Причем не только в теории, но и в практике. Да и на низкую занятость я зря сетовал. Помимо трех пар в неделю по химии, мне досталось еще пять пар по физике[19] да плюс к тому подготовка семинаров и практикумов, да проверка домашних заданий… Нет, времени оставалось не так уж много, а заняться было чем. Прежде всего надо было заполнить «черную дыру», зиявшую у меня в области религии. Вернее, не любой религии, это тема слишком всеобъемлющая, а того, что знал любой православный этого времени. «Символ веры», основные молитвы, церковные праздники, посты, да мало ли что еще… Опять же, основы турецкого и греческого, без чего выдавать себя за жившего на Крите я не смог бы никак. Денежная система, политика, быт, новейшая история, законы… Голова пухла, если честно.

А ведь было еще и главное дело, то, на которое я, отплывая из Нью-Йорка, намекал Теду Джонсону. Со времени учебы в МГУ я помнил методики синтеза белого стрептоцида и аспирина. И, надо сказать, стрептоцид неплохо себя показал, но именно что – неплохо. Богатства на нем не заработаешь. Вот-вот на нас обратят внимание акулы от фармакологии. И выбор у нас будет простым: либо мы продаем все права им за сколько-то там тысяч долларов, либо они просто отберут себе все. И никакой патент нам не поможет, потому что дело даже не в продажности судей и хитроумии юристов больших корпораций. Нет, разумеется, и это есть, куда ж без него? Но основная причина того, что изобретатели и первооткрыватели имеют в самом лучшем случае хлеб с маслом, а богатеют на их изобретениях те, кто и без того богат, кроется в другом. В чем именно? Да как раз в том, что «они и без того богаты». Именно наличие денег и связей помогает сломить недоверие покупателя к новому продукту и защититься от всех нападок – как от тех, кто торговал на этом секторе до тебя, так и от тех, кто пытается откусить кусочек от твоего пирога.

Но прежде чем защищать занятое, надо сделать продукт. Нечто не просто эффективное, но и привлекательное для покупателя, как новая игрушка для ребенка.

Поэтому я еще в Нью-Йорке решил, что продавать буду не аспирин, а шоу вокруг него. А для этого надо было тщательно отработать технологический процесс. Потому что в шоу важна каждая мелочь.

К счастью, лаборатория, созданная Иваном Порфирьевичем и перешедшая в мое распоряжение, была выше всяких похвал: разнообразный набор химической посуды и реактивов, небольшой электрический генератор с приводом от двигателя внутреннего сгорания и даже электротигель.

План работ, который я себе составил, был весьма насыщенным и учитывал возможности совмещения. Например, во время пауз в ходе эксперимента я зубрил греческие и турецкие выражения. Ну, просто обидно было терять время.

Анна Валерьевна, поражаясь взятому мной темпу, то и дело просила меня поберечься. Причем, как мне кажется, больше она волновалась не за поврежденную ногу, а за сохранность моего рассудка. Насчет головы я ее успокаивал, мол, и не такие нагрузки выносила, а вот нога… Та иногда побаливала.

К счастью, нога начала проходить уже где-то через недели полторы-две, иначе я бы совсем взвыл. Кроме того, я планировал было поупражняться с револьверами, но… Усадьба маленькая, всюду дети, неудобно. К тому же стрельба могла привлечь внимание и вызвать ненужные вопросы. Так что я с недельку упражнялся в своих комнатах, «всухую», без выстрела. На вторую неделю, почувствовав, что меня просто «ломает» без реальной стрельбы, осмотрел свои боеприпасы. Увы, как я и опасался, они оказались подмочены. Пришлось просить Анну Валерьевну, чтобы она пригласила в гости Карена.

Ну а Данеляна, оставшись наедине, я прямо спросил, может ли он достать нужные мне патроны. Немного, сотню-другую. Карен заверил меня, что через недельку-полторы может и достать. А потом невинным голосом уточнил, готов ли я платить по два куруша за патрон. Я от таких цен изумился невероятно. Это же было вшестеро дороже, чем в Нью-Йорке. Но потом, подумав, просто увеличил заказ до трех сотен. Мало ли… Похоже, такие патроны тут редкость, а тренироваться надо. Тут, считай, настоящая война идет, и навык стрельбы надо поддерживать. А лучше даже – развивать…»

Крит, порт Ханьи, 16 октября 1896 года, пятница, вечер

Погода, что называется, «шептала»: море спокойное, отливает лазурью, ветерок слабенький, небеса чистые, без единого облачка, а солнышко уже не палит. Самое время стоять на палубе, любоваться окружающими видами да славить Творца за то, как прекрасно он поработал. Тем более что до шаббата оставались считаные часы, а чем еще заняться в шаббат еврею, как не славить Господа? Перес Рабинович, по прозвищу Полтора жида, и предавался этому занятию. В смысле, стоял на палубе и смотрел на окрестности. Но вот благодарности к Всевышнему в его душе сейчас было не сыскать! Чертовы немцы! Поймали их милях в десяти от порта и, хоть было совершенно очевидно, что они идут именно в порт, зачем-то устроили обыск. Притом настолько тщательный, что закончили только перед самым заходом солнца. В результате в Ханью Рабинович попадет теперь только в шаббат[20].

Именно невозможность заняться делами и угнетала Рабиновича. Нет, сам Перес был не слишком религиозен, и у себя, в одесской синагоге, он спокойно мог бы поговорить о делах. Но с Яном Гольдбергом, своим здешним компаньоном, старался соблюдать все обычаи. У того был пунктик, перенятый от протестантов, мол, не стоит дразнить Всевышнего, иначе удачи в делах не будет. Полтора жида усмехнулся. Ха! Да если бы он упускал хоть одну возможность поднять копеечку, он давно бы уже разорился. Сидел бы, как последний босяк, у синагоги и просил милостыню.

Впрочем, одернул он сам себя, к пунктикам партнеров стоит подходить с пониманием. В конце концов, даже его великий дедушка Моше, прозванный одесскими евреями Грек, тоже имел свои приметы. Как он там говорил? «С Воронцовым не борись»? Перес усмехнулся. Так нет уже в Одессе Воронцова, лет сорок как умер. В Одессе даже поговорку про это сложили: «До Бога высоко, до царя далеко, а Воронцов умер!»

Да и сын Воронцова тоже умер. Род чуть не прервался. Некому теперь бороться с внуком Моше. Их род посильнее оказался. Хоть и не аристократы они совсем. Ну, ничего, у менял, банкиров, ростовщиков да финансистов своя сила есть. Не меньше, чем у иного графа или князя.

И деда он, Перес, уважает, вместе со всеми его слабостями. Как вся Одесса его уважала. Уважала и побаивалась. Ну, может, и не вся, самокритично поправил себя Перес, но те, кто знал, где и как крутятся деньги, те уважали. Дедушка Моше был «банкиром» греческой общины Одессы. И именно он придумал деньги, уплаченные грекам императором России за апельсины, разместить в городском бюджете в рост[21]. Да так ловко разместил, что греческая община даже проценты прожить не успевала. И к какому-то моменту по наущению дедушки Моше греки потребовали, чтобы им в погашение задолженности передали бы контрольный пакет акций только что созданной пароходной компании. Знающие люди дедушку за это сильно уважали. Еще бы! Не на простого человека замахнулся. На полного генерала, да в придачу еще и генерал-губернатора.

Вот только кончилось это печально. Воронцов велел сумму и набежавшие проценты пересчитать в апельсины, причем по той цене, по которой их император в свое время у греков купил. И выплатить сумму с процентами апельсинами же. А что апельсины с тех пор подешевели в сотню с лишним раз, так это, мол, его не беспокоит. И пожаловаться на произвол некому. Воронцов в Новороссии был высшей властью, обжаловать его решение мог только сам император, а у нового императора греки благоволением не пользовались. Греки деда тогда чуть не пришибли. И доверие их, как и право вести их финансы, Моше Рабинович восстанавливал потом долго, по крупиночке. Но – восстановил! Потому как был велик. И внуку дело передал. Так что теперь в жандармском управлении Одессы человек, взявший у Рабиновича взаймы, назывался «греком»!

За этими размышлениями Рабинович и не заметил, как они пристали. Ян, как и ожидалось, встретил их в порту. Но – вот сюрприз – не один! Рядом с ним стояла молоденькая и симпатичная евреечка. Родственницей она Яну быть не могла, все его родственники жили на континенте. Женой она быть тоже не могла, Гольдберг еще в прошлом году овдовел, а про свадьбу компаньону написал бы.

«Вот это новости!» – подумал Полтора жида и оглянулся на плывшую с ним Софочку. Собственно говоря, именно ради того, чтобы породниться с Гольдбергом, он и захватил с собой троюродную племянницу. Дело, которым Рабинович собирался заняться на Крите, никому, кроме родственника, не доверишь.

Теперь же, похоже, все планы Рабиновича выдать Софочку за Гольдберга и тем укрепить связи с партнером были под угрозой.

«С самого начала не задалась поездка! – философски вздохнул Перес. – Впрочем, нет худа без добра! О делах мы говорить не можем, а вот про матримониальные планы – вполне!»

Может, Яну и нравится эта девушка, но отступать Рабинович был не намерен. Дело, с которым он приехал, сулило большие деньги, но было очень непростым, и доверить такое он мог только родственнику. Тут уж никуда не денешься, чем прибыльнее дело, в которое ты привлекаешь другого человека, тем важнее найти правильный баланс доверия и контроля.

Неподалеку от Балтимора, 17 октября 1896 года, суббота

– Понимаете, мистер Мэйсон, – вдохновенно вещал Фредди Морган своему тестю, – одна из ключевых проблем бизнеса – доверие и контроль. Именно вопросы доверия и контроля ограничивают рост бизнеса. Если ты доверился не тому человеку, ты теряешь деньги. И не так уж важно, украл он их у тебя, просто бездарно растратил или вынудил непосредственно вас тратить эти деньги, чтобы решить созданные им проблемы. А если вы, наоборот, мало доверяете своим людям, то это снижает вероятность потерь, но расходует самый необратимый ресурс – ваше время. Поэтому любой расширяющийся бизнес всегда балансирует на лезвии ножа, ища оптимальное соотношение доверия и контроля.

Элайя одобрительно кивнул. Нет, в другое время он бы попросил Фреда не философствовать, а перейти сразу к делу. Но сейчас была суббота, торопиться некуда, а то, что зять пытается расти, как бизнесмен, не могло не радовать. Так что пусть говорит, как умеет.

– Кроме того, если вы хотите наращивать свой бизнес быстрыми темпами, вы непременно упретесь в проблему денег. Как бы много их у вас ни было, рано или поздно начинает не хватать. А банки весьма консервативны и объемы кредитов наращивают неохотно. К тому же, если перебрать с кредитами, становишься уязвим для кредитора даже в случае успешного ведения дел. Он может организовать трудности и просто отобрать у тебя бизнес.

Уильям Мэйсон, задумчиво куривший у окна, с легким беспокойством глянул на Элайю. Племянник славился нетерпимостью к тем, кто тратил его время на изложение всем известных истин. Однако сейчас глава треста был на удивление спокоен и терпелив. Похоже, он готов был терпеть часами, лишь бы убедиться, что зять способен хоть на что-то большее, чем тупо голосовать, как скажут, и делать ему внуков. Так что дядя Билл не стал вмешиваться. Пусть внучок излагает, как умеет. Краткости он поучится потом.

– Однако и достоинств у крупного бизнеса немало! – продолжал вещать Фред. – На оптовые поставки сырья и комплектующих дают цены пониже, удешевляют страховки, владельцам такого бизнеса проще лоббировать свои интересы во властных структурах, бороться с забастовками и профсоюзами… Да и конкурентов с рынка вытеснить тоже проще.

– Фредди, мальчик мой, – ласково прервал его тесть, – не забывай, что наш трест был создан, когда ты еще не родился. И как раз по этим причинам. И я, и твой дедушка прекрасно знаем выгоды от укрупнения бизнеса, так что давай ближе к делу.

– Как раз к этому я и подхожу! – звонко отозвался Морган и сверкнул белозубой улыбкой. – Трест, как объединение множества различных компаний, действительно позволяет лучше контролировать рынок и дает все выгоды крупного бизнеса каждому из участников. Но в том-то и дело, что каждому. Самая мелкая из компаний, входящих в ваш трест, имеет те же скидки на сырье и комплектующие и на страховку и точно так же пользуется вашими возможностями лоббирования, как и ваша компания, сэр.

При этих словах Билл Мэйсон хищно ухмыльнулся. Внук все же еще наивен. Как же, даст его племянник своим компаньонам равные условия, держи карман шире!

– Вернее, они формально имеют равные с вами условия, – тут же поправился Морган, выделив интонацией слово «формально». – Опять же, и прибыль вы делите пропорционально долям рынка, что означает, что за все ваши усилия по представительству интересов треста вам, сэр, дополнительного вознаграждения и доли в прибыли компаньонов не положено.

Элайя нахмурился, но промолчал. С одной стороны, этот молокосос говорил неприятные вещи, что позволялось только равным. С другой же стороны, он удивил тестя хотя бы тем, что сумел понять и сформулировать все вышеизложенное.

– И что из этого? – все еще недовольно хмурясь, спросил он.

– Франчайзинг… ну, та схема, которую запустил Воронцов по продажам своего стрептоцида и мазей, имеет все достоинства треста и лишена его недостатков, – решительно отчеканил Фред. И, не давая себя прервать, расстелил на столе принесенный с собой лист ватмана и продолжил:

– Смотрите сами, риски по бизнесу, как и в тресте, мы отдаем компаньонам. Ведь любой, кто купил у нас франшизу, вкладывает свои деньги, не наши. А раз так, то и мотивация к управлению бизнесом у владельцев бешеная. Да и воровать у нас он не сможет. Свою прибыль мы будем брать с него как плату за франшизу и как некоторую маржу при поставке ключевых комплектующих. А все остальное – его ответственность. Мы же сможем заставить его делиться, поднимая стоимость франшизы по мере расширения бизнеса и сезонно меняя цены поставок. В результате мы не только сможем получать прибыль на своей части бизнеса, но и заберем себе часть прибыли у тех, кто купил франшизу. Ограничения по размеру капитала тоже уменьшаются, ведь большая часть денег будет крутиться не наша. А вот возможности по лоббированию мы не просто сохраним…

Тут он прервался, обвел родственников торжествующим взглядом и твердо закончил:

– Вернее, мы сделаем эти возможности частью стоимости нашей франшизы. Нам еще будут платить за то, что нас уважают в городе и штате.

– Хм… Допустим. Но почему тогда никто не ввел такой системы раньше? – осторожно поинтересовался подошедший к столу Уильям.

– Все просто, дедушка! Эта схема годится не для любого бизнеса, а только там, где оказывается услуга. Причем компания, продающая франшизу, должна иметь безусловные и исключительные права на какой-то ключевой компонент. А лучше – на все ключевые компоненты.

– Замечательно! – дал вырваться своей язвительности Элайя. – И что, Фред, у тебя есть такой компонент?

– У меня – уже нет. Он есть у вас! – улыбнулся молодой Морган. – Я говорю о выпрямителе на игнитронах. Я тут пообщался со специалистами, и они говорят, что у таких выпрямителей просто потрясающая особенность: при возрастании мощности на порядок их себестоимость вырастает всего лишь процентов на восемьдесят. Поэтому гораздо выгоднее продавать не выпрямители, а услугу по зарядке аккумуляторов. И вот тут у нас как раз исключительные права на основной элемент. Выпрямитель помимо нас не сделать.

Он насладился уважительным взглядом родичей, потом развернул на столе второй лист ватмана и стал излагать подробности: создание клуба электромобилистов, система скидок для членов клуба на зарядку аккумуляторов и ремонты, предоставление подменных водителей и подменных аккумуляторов членам клуба, сотрудничество с транспортными компаниями и – как вишенка на торте – участие в создании дилерских центров по продаже электромобилей и транспортных компаний, осуществляющих перевозки на автомобилях.

– Выглядит красиво… – задумчиво протянул Элайя. – Только вот что это будет стоить? И сколько денег даст?

В ответ Морган эффектным жестом развернул третий плакат и стал комментировать: план по охвату территорий, расчет емкости рынка и начального капитала, способы контроля за исполнением условий договора франшизы, оценка размера прибыли и рентабельности бизнеса, точки образования прибыли…

Тесть слушал его внимательно, отмечая про себя ошибки в расчетах и слабые места в рассуждениях, но не перебивая. Все это можно и нужно будет уточнить позже. А сейчас пусть Фредди говорит, пусть насладится своим триумфом. Ему можно, пусть думает, что сегодня его день.

Хотя на самом деле сегодня праздник у него, у Элайи. Ведь как порадовал-то зятек! Выглядел совершенной бестолочью, но, оказывается, деловая хватка у него есть. Людей, правда, в грош не ставит, и это зря. Люди, они подхода требуют и понимания. Но ничего, успокоил себя Элайя, научится! А в остальном налицо задатки хорошего управленца. Что ж, это большая удача! И ее надо отметить хорошим виски!

Крит, неподалеку от Ханьи, 17 октября 1896 года, суббота

Патроны Карен, как и предупреждал, смог доставить только через декаду. Кружочки из обожженной на солнце глины мне налепили воспитанники приюта, а место для тренировок подобрали парни Карена. Удобно, вроде и недалеко от приюта, но в стороне от всех тропок, в глухом месте. Звук отражается от скал, вязнет в густом кустарнике, вряд ли его кто-то услышит…

Так что в субботу с утра пораньше я переоделся в те обноски, в которых добрался сюда, и в сопровождении парочки парней Карена, груженных корзинами с мишенями, отправился тренироваться. Что сказать? Перерыв в занятиях сказался. Так что результатами я был не очень доволен. Дистанция уверенного поражения при беглой стрельбе вновь сократилась метров до восьми. На двенадцати метрах отсутствие промахов давалось уже ценой некоторого замедления, а при стрельбе с двух рук бить мне следовало только в корпус. Иначе каждый третий выстрел шел мимо. Что и говорить, прав был Генри Хамбл, мой наставник в сем нелегком искусстве: только постоянные тренировки помогают стрелку поддерживать форму.

Крит, окрестности Ханьи, 17 октября 1896 года, суббота

Рассказывая Карену про то, что видели, его парни просто захлебывались от восторга. Ашот вообще от возбуждения и нехватки слов то и дело переходил на пантомиму, изображая, как быстро и метко стрелял этот русский, как он вертелся, не давая даже прицелиться в себя. Но ему простительно, молодой совсем, едва семнадцать исполнилось. Но и Рубен, хоть и был на шесть лет старше, да и пороха понюхал, но тоже был впечатлен, сразу видно.

Разумеется, всему в их рассказах верить нельзя. Их послушать, так патронов этот русский расстрелял просто «немеряные тыщи». И все – в цель, даже не глядя! А Карен помнил, что продал всего три сотни патронов. Да и мишеней парни тащили всего восемь дюжин, так что или расстрелял он всего около сотни патронов, или цель поражал далеко не каждым выстрелом.

Ашот, не обращая внимания на задумчивость лидера, продолжал восторгаться: «Нет, это точно великий воин! И он очень пригодится Криту в борьбе за свою свободу!»

Данелян же, продолжая слушать ребят, поддакивал, а про себя хмурился. Стреляет этот парень отлично, слов нет. Вот только в отрядах восставших от такого стрелка пользы не будет. Револьвер бьет недалеко, на таких расстояниях в горах не воюют. Впрочем, надо подумать. Может, и найдется куда этого русского приспособить.

Крит, окрестности Ханьи, 17 октября 1896 года, суббота

Вдоволь настрелявшись, я попросил парней Карена собрать остатки мишеней и выбросить в море. В те же корзины я сбрасывал и стреляные гильзы. Почему-то не хотелось оставлять следов. Добравшись до своего жилища, первым делом почистил револьверы и зарядил их. Кажется, это становилось уже рефлекторным действием. Потом помылся, переоделся, перекусил немного и, достав из тайника лабораторный дневник, погрузился в записи и расчеты.

Сам процесс получения аспирина я восстановил всего за три дня. А вот дальше началось самое головоломное. Например, получить ангидрид уксусной кислоты можно было двумя разными способами. Один, через оксихлорид фосфора, был простым и надежным, но больно уж «грязным», давал много отходов. И потому не очень годился для роли «блестящей игрушки прогресса». А второй не давал твердых отходов вовсе, но зато использовал в ходе процесса фосген. Боевое отравляющее вещество, между прочим. Так что выбор был вовсе не простым.

И к сожалению, это была далеко не единственная «развилка». Надо было сравнить между собой два разных варианта получения бензола, три варианта – ацетилена и еще два – уксусной кислоты.

Причем сравнение я проводил не только по себестоимости. Нет, предстояло учесть еще множество факторов. Например, доступность сырья. Сами понимаете, никуда не годится, если в какой-то момент тебя лишат большей части прибыли, просто взвинтив цены на «исходники». Кроме того, важным показателем были затраты человеко-часов. Чем меньше людей участвует в процессе, тем меньше шансов, что секреты от тебя утекут к конкурентам.

Ну и главное! Если я хочу сделать шоу, то мой процесс не может быть грязным, вонючим и давать много отходов! Идеальным был бы вариант, если бы он походил на фотосинтез у растений: тихо и бесшумно производил лекарство из углекислоты и воды, выдавая к тому же кислород.

Чисто из любопытства я не пожалел времени и прописал такой процесс «на бумаге». Потом посчитал затраты, прикинул производительность и ужаснулся. Даже небольшая чисто демонстрационная установка выходила от пяти до восьми кубометров размером, масса получалась больше тонны. И вот эта громадная дура ценой не менее тысячи долларов выдавала бы в сутки всего лишь около полукилограмма лекарства. Ко всему прочему (будто мало перечисленного!), после пары суток работы ее пришлось бы разбирать, мыть и чистить, а потом собирать заново. Да и электричество эта установка жрала бы, «как бегемот веники».

Я тут же усмехнулся. Совсем я тут адаптировался! Жалкий киловатт электрической мощности воспринимаю как нечто большое. Но, с другой стороны, в этом времени так и есть. Например, наша с Витьком[22] резиденция, достаточно роскошная, получала не более четырехсот ватт. Больше провода просто не пропустили бы!

Кроме того, как ни крути, а в главном местные правы. Цены на электричество в этом времени были высоки. При таком способе я, пока произведу килограмм продукта, сожгу электричества на шесть, а то и на восемь долларов. Да даже если бы все остальное было бесплатно, выручка никогда не окупила бы затрат.

Поэтому я с некоторым сожалением отложил этот «выставочный» процесс и продолжил прорабатывать другие, более грязные, но зато существенно более производительные и дешевые.

К счастью, я, кажется, нашел способ отказаться от самого грязного этапа – от синтеза карбида кальция. Нет, проделал-то я его дважды, вдоволь извозюкавшись в угольной пыли и молотом известняке, неизбежных спутниках этого процесса. А потом просто купил через Карена целых полтора пуда. Такому заказу никто не удивился, карбидные лампы были весьма распространены.

Крит, Ханья, 18 октября 1896 года, воскресенье

Воскресенье у Рабиновича тоже началось совсем не так, как было запланировано. Гольдберг вместо беседы о делах сказал, что с ним, Рабиновичем, давно рвется пообщаться местный купец по фамилии Дукакис. Причем откладывать это более не стоит, потому что Дукакис еще в пятницу, узнав, что Рабинович прибыл, начал, как акула вокруг добычи, кружить вокруг дома Яна. И никак не хотел понять, что шаббат есть шаббат, и, пока он не кончится, еврею нельзя никак заниматься делами. А ему, Яну Гольдбергу, с клиентами ссориться неохота, так что он просит партнера сначала уделить внимание критянину, а уж потом перейти к разговору о делах. Потом пригласил этого Дукакиса, представил их друг другу и сразу же убежал. Даже и не подумал остаться и принять участие в беседе. Совсем мозги от этой своей Сарочки потерял. Хотя нет, не совсем, приличия соблюдает, со свадьбой до годовщины смерти прежней жены не спешит. Но это и все, на что его хватило. А в остальном… Поселил ее у себя в доме, каждую свободную минутку к ней бежит… Это могло стать серьезным препятствием планам Рабиновича. Впрочем, об этом позже, сейчас надо побыстрее отделаться от этого Дукакиса.

Однако едва Дукакис покончил с цветастыми вступлениями и перешел к делу, стало ясно, что отделываться от него не надо. А заодно начал проясняться источник странных векселей, выданных непонятными и никому не известными критскими греками, с которыми ему, Рабиновичу, и предложили поработать. Кто предложил? Ну как кто? Люди предложили. Простые такие, обыкновенные люди. Но не любые, а те, к просьбам которых принято прислушиваться. Вон, дедушка Моше однажды попытался с властями поспорить, так потом на всю жизнь зарекся. Так и тут, не стоит с ними спорить. И что с того, я вас спрашиваю, что люди эти не носят голубой мундир[23] и официально не имеют никаких постов? Все равно умному человеку понятно, чем они занимаются. И куда девается то оружие, которое через них проходит. Да, это-то понятно. Как понятно и то, что не ради денег указанные господа оружие поставляют. Интересы государства, только т-с-с-с!

А теперь оказывается, что частичную оплату векселями берут не только те контрабандисты, которые на этих господ работают, но и простые, так сказать, «честные» контрабандисты. Впрочем, если схема Рабиновича заработает, то эти векселя, которые многие считают пустой бумажкой, обретут ценность. Так что никак нельзя отказывать Дукакису во встрече. Напротив, Рабинович его обнадежил, что он, а значит, и компаньон его, Ян Гольдберг, такие векселя совершенно точно готов брать. С дисконтом, разумеется, но готов.

Нет, а что? Свою копеечку поднять с пола надо уметь. Вот те самые господа, к примеру, хоть «деньги для них и не главное», все же поинтересовались у Полтора жида, не готов ли он взять векселя за половину номинала. Это ведь говорить, что деньги – не главное, просто, а отказаться от них – труднее. И он, Рабинович, лучше большинства людей это понимал. Видел, и не раз, на что люди за ради денег идут.

Так что он, конечно, насчет половины цены этим господам отказал, а вот про четверть или треть – обещал подумать. Поторговавшись, сошлись на сорока процентах. Причем чохом. То есть выкупает он у них по этой цене все векселя, не глядя на надежность векселедателя. И потом уж сам разбирается, как свои деньги с векселедателя получить. Где-то выиграет, а где-то и проиграет… Ну так за риск и дисконт такой большой.

С Дукакисом же такого финта не получилось. Договорились, что векселя Рабинович и Гольдберг станут брать по шестьдесят процентов от номинала, но только если выписывать их станут старосты деревень. Впрочем, если расчеты Переса верны, то он и тут неплохо заработает!

Вот только… Присутствие этой самой Сарочки ломало все планы. Свои деньги в схему Рабинович вкладывать решительно не хотел, а чужие ему дадут только в том случае, если Гольдберг станет ему не просто компаньоном, а родственником.

Крит, Ханья, 21 октября 1896 года, среда

Люди по своей природе недоверчивы к чужим. И это правильно, иначе не выжить. Доверять надо с большим разбором, иначе мигом лишишься денег, имущества, свободы, а возможно – и жизни. Но, с другой стороны, ничего нового не создашь, не доверившись чужаку в той или иной степени. Семья, спортивная команда, научный коллектив – все это начинается с того, что кто-то и в чем-то решает довериться малознакомым людям и делает шаг навстречу. В бизнесе же умение договариваться ценится особо. Поэтому деловые люди лучше многих других владеют приемами установления контактов. Тут ведь хитростей особых нет. Узнай о человеке, каков он, что его раздражает, а что – нравится, и проведи с ним некоторое время за совместным, не раздражающим занятием, например за обедом. И лучше всего, чтобы на обед подавали то, что этот конкретный человек любит.

Перес Рабинович не пожалел времени и многое узнал о том человеке, которого пригласил на обед. Поэтому и угощение выбрал соответствующее. Пилав с бараниной им готовил настоящий мастер своего дела, наверное, лучший на всем Крите.

За едой мужчины вели обычные, ни к чему не обязывающие разговоры и присматривались друг к другу. Наконец, когда с пилавом было покончено, и они перешли к чаю, его сотрапезник, юзбаши местной Патриотической Сотни, сыто отдуваясь, сказал:

– Благодарю вас за прекрасный обед, уважаемый. А еще больше благодарю за интересные истории, которыми вы его приправили. Клянусь, они весьма забавны и поучительны. Однако я солдат, человек прямой, и скажу тоже без хитростей. Я не думаю, что столь занятой яхуди[24] поплыл за три моря только ради того, чтобы накормить меня обедом. Вам что-то нужно от меня, и я теряюсь в догадках, что именно? Говорите прямо, не стесняйтесь!

«Ага, так я тебе и сказал прямо, не стесняясь! – усмехнулся про себя Полтора жида. – А ты, милый, человек вспыльчивый, обидишься, достанешь из ножен свою чудесную саблю, да тут же меня ей и напластаешь. И ничего тебе за это не будет. Нет, тут надо тоньше!»

– Понимаете, уважаемый, я человек небогатый… Кручусь, стараюсь, но своих денег у меня мало… Приходится крутиться: тут в долг возьмешь, там в рост разместишь, вот на разницу и живу…

«Презренный ростовщик! – тут же прочел в глазах собеседника Рабинович. – Ну конечно, чего еще ожидать от иудея!»

«Что ж, одна из слабостей сотника подтвердилась! – удовлетворенно отметил Перес. – Человек негибкий, впитавший в себя все запреты ислама!»[25]

Ростовщик же тем временем продолжал «журчать»:

– Но своих денег у меня, повторюсь, мало, и терять их я ни в коем случае не могу. Однако так случилось, что один из моих партнеров недавно прогорел, не рассчитавшись с долгами. Нам, его кредиторам, досталось его имущество.

Юзбаши всем видом показал, что он, конечно, сочувствует горю столь достойного человека, но все еще не понимает, при чем тут он.

– И тут, к своему ужасу, я выяснил, что мой партнер по делам, казавшийся столь осторожным и рассудительным, буквально сошел с ума! Он зачем-то скупал векселя критских греков. А вы, уважаемый господин Мехмет-оглы, знаете, наверное, что критские греки доверия не заслуживают и в мирное время, за ними глаз да глаз, иначе обманут!

Сотник при этих словах энергично кивнул, подтверждая тем самым и вторую свою слабость – нелюбовь к аборигенам, доходящую до презрения.

– Вот видите? А что же они сделают сейчас, во времена, когда многие из них втайне поддерживают мятеж против законной власти? Разве есть шанс стребовать с них хоть что-то?

Карабарс, нахмурясь, кивнул.

«Вот и третья твоя слабость, дружок! – улыбнулся про себя Полтора жида. – Ты любишь воображать себя опорой законности, хотя на самом деле всего лишь любишь власть и не любишь аборигенов! А поскольку ты, кроме этого, еще очень нуждаешься в деньгах, на этих слабостях мы и сыграем!»

– К счастью, срок уплаты по этим векселям еще не скоро, – размеренно продолжил ростовщик, – по одним полгода, по другим и вообще год. И когда я узнал, что в Ханье возникла надежная опора порядка в лице вашем, господин Мехмет-оглы, и вашей Сотни, ликованию моему не было предела!

С этими словами Полтора жида изобразил широкую улыбку.

– Уж вы-то, я уверен, сможете призвать этих негодяев к порядку и заставить расплатиться! А я, разумеется, оплатил бы расходы.

Карабарс немного обдумал сказанное и уточнил:

– Но ведь сейчас, если я вас правильно понял, срок оплаты еще не наступил? Как же я могу требовать с них, чтобы они расплатились с вами сейчас? Это будет нарушением закона!

– Ни в коем случае! Ни в коем случае, повторю, я не говорю о нарушении закона, что вы! – живо отозвался Рабинович и тут же немного польстил: – Я знаю, что вы – верный страж закона и порядка в этом городе! Я говорю не о востребовании сейчас, а лишь о том, чтобы вы выступили авалистом по этим векселям. Ваша блистательная репутация дошла и до России, так что кредиторы вполне согласятся ждать и полгода, и год, уверенные, что теперь-то с ними расплатятся сполна!

– Авалистом? – недоуменно переспросил сотник. – А кто это?

– Это тот, кто ставит свою отметку вот в этой части векселя. Вот тут, посмотрите! – размеренно рокотал Рабинович, одновременно ткнув в лицевую часть векселя. – Отметка называется «аваль». И тот человек, или организация, который ее ставит, гарантирует, что тот, кто выписал вексель, расплатится по нему полностью и в срок. Иначе авалист расплатится за должника. Ну а потом взыщет эти деньги с лица, выписавшего вексель. Дело в том, что авалист, как правило, пользуется куда большим доверием на рынке. И имеет влияние достаточное, чтобы проследить, что должник не будет уклоняться от оплаты.

Рабинович помолчал и вкрадчиво добавил:

– И вот за эту гарантию авалисту всегда платят за его отметку. Сразу, как только он ее проставил. Два процента, как правило. А поскольку авалист обычно пользуется уважением, то должники, как правило, платят. Так что эти деньги платят фактически не за то, что авалист делает, а за то, что ему ничего не приходится делать.

– Мне придется! – прервал его Карабарс. – Вы сами, уважаемый, отметили, что у нас на острове мятеж, и многие греки ему сочувствуют. Так что мне придется работать! Десять процентов, и ни одним пара меньше!

– Вы совершенно верно уловили суть, но ведь делать вам придется то, что вы и так должны делать – охранять закон и поддерживать порядок! Три процента!

– За этим идите к полиции! А наша задача – борьба с мятежниками и сепаратистами! Семь!

«Ага, к полиции! – ехидно подумал Полтора жида. – А то я не с них начал. Увы, этот Дениз-оглы слишком осторожен! И делишки по выбиванию долгов числит сомнительными. А если и станет выбивать, то лишь по закону, то есть очень медленно. И авалистом он стать не рискнет… Нет уж, ты – основная кандидатура!»

Но вслух он сказал совсем другое:

– Увы, но судя по тому, что я слышал, полиция тут порой покрывает даже явных смутьянов. Так что ожидать от них помощи нельзя! Четыре!

– Это вы верно отметили. На полицию надежды нет. И я бы согласился работать даже за один процент. Но ведь вы сами сказали, уважаемый, что если должник не расплатится, то авалист платит за него. А вдруг кого-то из ваших должников убьют? Или он за срок, оставшийся до уплаты, обнищает? Платить ведь, как честному человеку, придется мне, верно? Так что шесть!

– Я уверен, что такой не только доблестный, но и умный человек, как вы, найдет, что взыскать даже с нищего и мертвого! – впервые за весь разговор показал зубы Рабинович. И весь его вид намекал: «Да, я знаю о твоих делишках. И знаю, кому ты сплавлял реквизированное имущество, и даже каким торговцам ты продал так таинственно «исчезнувших» домашних Попандопуло. Да и не только их. Людей, братец, и их имущество всегда можно продать, если знать кому. А ты знаешь. И не просто знаешь, а продаешь. Так что мы оба можем быть уверены, что долг ты взыщешь, да еще и с лихвой!»

– Ладно! – уловив намек, оборвал торг Карабарс. – Пять процентов! Только для вас, такого приятного собеседника.

* * *

Получив на векселя аваль Карабарса, Рабинович тут же пошел к тем самым загадочным «партнерам» Карабарса и продал им векселя по семьдесят пять – восемьдесят процентов (в зависимости от срока погашения). А почему бы и нет? Эти люди знали, что авалист заставит расплатиться по векселям в срок и в полном размере. Заставит всех, даже нищих и мертвых. А деньги, как известно, никогда не бывают лишними.

Сам же Полтора жида был доволен. С учетом расходов премия этого прохиндея составляла в среднем около двадцати процентов от номинала векселя. Или до половины от начальных вложений. Нет, решительно такую выгодную схему терять нельзя! Но чтобы «партнеры» Карабарса продолжали брать векселя с его авалем, был нужен кто-то, кто, во-первых, эти самые векселя будет принимать у Дукакиса и его «коллег по бизнесу», во-вторых, будет проверять, действительно ли вексель подписан старостой деревни, а не каким-то проходимцем, ну и, в-третьих, поскольку «партнеры» Карабарса соглашались работать только с Рабиновичем или его родней, будет Рабиновичу родственником.

Нет, решительно надо заставить Гольдберга жениться на Софочке. Он не может и не должен ради какой-то там эфемерной «любви» жертвовать интересами дела. А Сарочку, если хочет, пусть содержит как любовницу!

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Постепенно нога проходила. И я договорился с Кареном, что в следующую субботу, предпоследнюю субботу октября, он проводит меня до синагоги и поможет поискать Сарочку. Он же, в свою очередь, настоял, чтобы я захватил оружие, так как в городе неспокойно. Пришлось обещать. И не просто обещать. Оба справленных мной костюма были совершенно непригодны для ношения револьверов. Поэтому я выпросил у Анны Валерьевны куртку, оставшуюся от моего предшественника, и, потратив на это вечерок, переделал карманы в карманы-кобуры[26]. Оба револьвера и так были полностью заряжены, но вдобавок к этому я рассыпал по карманам запас из двух десятков патронов. К этому времени я уже прочно усвоил, что патронов много не бывает, только очень мало, мало и «все равно мало, но больше не впихнешь». Кроме того, поскольку время стояло тревожное, я на всякий случай взял с собой полный дневник с лабораторными записями и комплект документов, приготовленный для меня начальником полиции.

До дома Данелянов, расположенного на самой окраине Ханьи (удобно как для контрабандистов, так и для заговорщиков, оценил я), я добрался самостоятельно. А вот до синагоги меня уже проводил Карен. Как и предупреждал Тед Джонсон, найти Сарочку было совсем несложно. Молоденькая симпатичная еврейка, до удивления напоминавшая жену самого Теда в молодости. Впрочем, что тут удивляться, сестры же!

Вот только проку от этого не было. Сарочка наотрез отказалась покидать Ханью и повторила, что скоро выйдет замуж. После чего подхватила под руку своего спутника, молодого человека лет тридцати, и скрылась за воротами ближайшего к синагоге дома.

Кстати, молодого человека Карен опознал, это был некто Ян Гольдберг, один из самых богатых менял Ханьи, и дом, в котором скрылись они с Сарочкой, принадлежал ему. Не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы вычислить, кто жених. Впрочем, поскольку просьбу Теда я выполнил, сестру его Розочки нашел и убедился, что уезжать она не хочет, мне оставалось только вздохнуть с облегчением, откланяться и отправиться обратно в усадьбу Анны Валерьевны…»

Крит, Ханья, 24 октября 1896 года, суббота

Карабарс был вовсе не так наивен, как представлял себе Рабинович. Нет, он, разумеется, как и положено правоверному, не занимался ростовщичеством. И держался подальше от векселей. Но что такое аваль, как и любой житель Крита, занимавшийся в прошлом торговлей и контрабандой, знал. Пусть и в общих чертах. Но иногда бывает так выгодно представить себя невинной овечкой, обманутой хитрым прохиндеем.

Сейчас же правда заключалась в том, что ему действительно были нужны деньги. Именно ему самому, а не Сотне. Причем так, чтобы ребята из Сотни ничего о том, что деньги у него появились, не узнали. А то, что выданные авали на векселя потом, скорее всего, придется «отрабатывать», юзбаши не пугало. Напротив, в мутной водичке «наведения порядка» он рассчитывал получить при расчетах дополнительный куш. Ведь его «партнеры» имеют связи в верхах Империи османов. И наверняка сумеют прикрыть его. Так же, как прикрыли и в момент создания Сотни, и при последующих операциях.

А вот деньги, почти две тысячи лир, так неожиданно упавшие ему в руки, сотник посчитал просто подарком судьбы. Война вообще хорошее время для некоторых видов бизнеса, а для бизнеса, не совсем одобряемого законом, – и вовсе золотая пора! Сотник оценил выгодность бизнеса «своих партнеров». И давно хотел заняться тем же самым. Нет, о равной конкуренции он не помышлял, но хотел хоть «ручеек» отвести от текущей к ним «золотой реки». При этом противозаконность его не смущала. Вернее, он ее не видел. Сейчас он был здесь высшим законом, его олицетворением. Он и его Сотня! А он считал, что древние правила османов, позволяющие обращать побежденных на войне в рабство, справедливы! Куда справедливее той бумажки, что утвердил несколько десятков лет назад султан, пытаясь не слишком раздражать своих европейских партнеров по торговле и политике.

Нет, ни противозаконности, ни аморальности в своих планах Арслан не видел ни крупицы. Его останавливала опаска, да нет, даже не опаска, а твердая уверенность, что его «партнеры» не потерпят конкурента. Поэтому его участие в схеме должно было быть тайным. Встретил кого-то, передал партию «живого товара» и снова занялся делами Сотни. А торгует пусть партнер. Такого партнера, готового рискнуть головой ради бешеной прибыли, Арслан давно присмотрел. Разумеется, среди евреев. А где ж еще? Работорговлю в Империи османов издавна держало именно это племя. И осторожно с ним переговорил. Схема представлялась Арслану крайне простой. У него есть товар, партнер находит каналы сбыта, прибыль делят пополам… Но оказалось, что все куда хитрее. И, чтобы получить деньги, их сначала надо потратить. На взятки, на содержание «живого товара» во время пути, на транспортировку, кормежку, охрану… Нет, вложения были не так уж и велики, но проблема была в том, что потребной для начала бизнеса суммы не было ни у одного из партнеров. Теперь же эта проблема была решена. И сотник уже заранее пускал слюну, представляя размер грядущего барыша.

Но поскольку оба партнера были заинтересованы в том, чтобы их связь оказалась не раскрыта как можно дольше, встретиться договорились за городом, подальше. И обязательно в субботу. Обсудить надо было многое, так что Карабарс отвел на беседу весь субботний день целиком.

«И никаких подозрений! Ведь всем известно, что в субботу евреи не ведут никаких дел!» – зло усмехнулся про себя Карабарс.

* * *

Янычар не привык терять время, поэтому хоть вся Сотня постаралась воспользоваться отсутствием начальства и занималась в эту субботу своими делами или просто расслаблялась, как могла, он погнал своих молодых бойцов учиться.

Но даже его немалому запасу сил существовал предел, и потому, когда они возвращались в казарму, чавуш мечтал о том же, о чем и его бойцы, – напиться водички, умыться да сытно, вволю перекусить. А там и вздремнуть пару часиков, прогоняя накопившуюся усталость. Но, видно, не судьба. На самой окраине города их встретил Чернильница. Подбежал к ним и визгливым, срывающимся от долгого бега голосом прокричал:

– Янычар! Он – в городе! Тот русский… Я его сам видел, возле синагоги… Стоял и с девчонкой какой-то разговаривал. А сейчас обратно в усадьбу идет. Задержать бы его, а? Жаль, сотника нет… Ну, я к тебе и рванул, офицеры-то не в курсе… А его точно стоит задержать!..

Янычар замер, оценивая ситуацию, а потом довольно, по-волчьи осклабился. Молодые бойцы, разглядевшие выражение его лица, невольно попятились. Нет, верно его прозвали. Настоящий янычар и есть. Матерый, битый волчара. Жестокий, жесткий.

– Молодец! Это ты верно сообразил! Ну что ж… Говоришь, он этой дорогой идет? Ну и хорошо!

Янычар быстро отобрал семерых бойцов, успевших хоть как-то понюхать пороху, а остальных велел Чернильнице отвести в казарму.

– И не вздумайте там болтать! Узнаю, что кто языком треплет, этот самый язык с корнем вырву! – пригрозил он.

А потом повернулся и погнал свой неполный десяток оборудовать засаду. Нет, в том, что восемь вооруженных бойцов легко повяжут одного прихрамывающего и невооруженного мятежника, Янычар не сомневался. Но место надо было выбрать такое, чтобы тот убежать не мог. И чтобы свидетелей не оказалось. Да еще так, чтобы русский точно прошел через это место. Тропинок-то хватало.

В итоге чавуш разбил своих бойцов на две тройки, засевшие в кустах по обе стороны дороги, и выставил по одному бойцу в наблюдение впереди и сзади. Если по дороге кто пойдет, кроме русского, они, по ситуации, либо задержат ненадолго, либо сигнал подадут.

* * *

Я шел, не торопясь, и любовался окрестностями. Все же есть что-то такое в сочетании «горы и море», что заставляет любоваться ими даже совершенно не склонного к сантиментам человека. Кроме того, спешить мне было некуда. К занятиям можно было готовиться завтра, основные молитвы я уже разучил, в прошлое воскресенье даже прошел исповедь и причастие, хоть слова для исповеди и пришлось подбирать тщательно. Кроме того, я отыскал Теду и Розе их драгоценную Сарочку, так что теперь можно никуда не спешить и поберечь ногу, снова начавшую побаливать.

– Стоять! – вдруг раздался окрик справа. Хорошо, что я все же начал учить турецкий, иначе и не понял бы.

– Ни с места! – раздалось и слева.

Я огляделся. Для патруля место было не очень подходящее. Да и не походило это на патруль. Место глухое, потаенное, что захотят, то со мной и сделают. Памятная же рожа их старшего и вовсе не оставила сомнений, что ничего хорошего от этой встречи меня не ждет.

Следующую фразу я не понял, она была для меня слишком длинной и быстрой. Но – что ж тут понимать? Подойти требуют и предостерегают от «глупостей». Я осторожно, стараясь ничем их не встревожить, приблизился, одновременно с бешеным темпом прокачивая ситуацию. А ситуация, похоже, дерьмовая. Они тут, судя по поведению старшего, ждали именно меня. Но зачем? Я же не скрывался. Меня сегодня видели в городе. А в усадьбе меня можно было найти вообще в любое время. Но нет, не искали. Ждали тут, где факта их «беседы» со мной никто не заметит. А это может означать только одно: ничего хорошего от этой «беседы» меня не ждет. Впрочем, как они могут «беседовать», я наслушался. И в этом времени, и там, у себя, в «лихие девяностые»… Так что, если я ничего не предприму, впереди меня ждали только пытка да мучительная смерть.

Вот только расклад для боя не лучший. Нога снова разболелась, точность моей стрельбы от долгого перерыва в тренировках снизилась, так что стрелять придется в корпус, а не «отключать конечности»…

«А ведь просто поранить их и убежать не годится! – с сухостью во рту внезапно сообразил я. – Эти ведь не сами по себе бандиты! Они из местной Патриотической Сотни. И пусть их начальство в прошлый раз встало на нашу сторону, но теперь, если я их постреляю, даже без трупов, мне точно хана. А сбежать с острова я просто не успею. Скорость не та, да и судна подходящего нет. Нет, только валить. Всех и наглухо. Тогда, возможно, тревогу поднимут не скоро, и сбежать удастся. Впрочем, сейчас не до этого. Сначала надо пережить этот бой!»

Ну что же… Пришла пора вспомнить уроки Генри Хамбла. ВСЕ его уроки.

* * *

Янычар внимательно наблюдал, как этот русский ковыляет к ним. И затвор передернул, и солдатам приказал. Долгая служба приучила его, что лучше ожидать неприятностей даже от гражданской «овцы», и тогда неприятные неожиданности обойдут тебя стороной.

Русский же подошел шага на четыре, и вдруг… Глаза у него закатились, он издал невнятный полувсхлип-полустон и осел на землю. Через мгновение тело его выгнулось дугой и забилось в припадке падучей.

– Ыыы… – мычало это отродье шайтана. – Ыыы…

Бойцы растерянно поглядывали на Янычара. И вот ЭТО им придется сейчас волочь? Может, лучше оставить его от греха? Или пристрелить, да и пойти подальше?

Янычар хотел рявкнуть на бойцов, но не успел. От земли прогремел выстрел, и мир для чавуша померк.

* * *

Генри немало времени потратил, обучая меня искусству селекции целей. «Первыми надо вырубать самых опасных!» – наставлял он. Именно поэтому, расслабив турок отработанной по его же советам клоунадой[27], первый выстрел я сделал их командиру в сердце. Расстояние было всего шагов пять, с такой дистанции я не промахивался даже в самом начале занятий.

«Начал стрелять, не тормози!» – учил меня Генри, и я не тормозил. Перекат, руку с оружием достаем из левого кармана, выпрямиться и еще пара выстрелов. Так, ближайшие готовы. Обоим пуля в лоб. Теперь отпрыгнуть вправо и извлечь револьвер из правого кармана. Хм, а может, и зря… С двух рук даже Генри стреляет не всегда точно, а эти уроды хоть и подошли поближе во время моей клоунады, но до них метров десять-двенадцать.

Хотя нет, не зря. Патроны у них уже досланы, вот и винтовки вскидывают, так что сейчас главное их упредить. Так, пять выстрелов в быстром темпе с обеих рук. Работать в корпус! И движемся, движемся!!! Для меня сейчас только в движении вся надежда!

Ага, перекат и еще по выстрелу с каждой руки в корпус. Все, левый револьвер можно бросать, он пустой. А в правом еще один патрончик остался…. Впрочем, и противник на ногах остался только один. Так, снова отпрыгнуть, подпереть правую руку левой и, взмолившись про себя Всевышнему, последний выстрел. Попал. Эх, везет же дуракам, попал. И зачем, спрашивается, в лоб целился? Надо было в центр корпуса, тогда бы точно не промазал. А так, считай, везение.

Я присел на ближайший камень и стал торопливо рыться в карманах. В такой ситуации первым делом надо перезарядиться, а то мало ли кто еще набежит. Нет, не успел… Вон, бежит боец, орет что-то, винтовкой размахивает. Ну что ж… Я подобрал винтовку, вскинул ее и выстрелил. Промах! Ну а чего вы хотели? Оружие незнакомое, а до противника метров тридцать… Хотя нет… Пробежав пару шагов, солдатик как-то тихо лег. Я торопливо продолжил заряжать револьверы. Ага, все, последний, десятый патрон на месте. Что ж, теперь, как это ни противно, «контроль». Мне нельзя допустить, чтобы они дали показания. Так, готов, готов, готов… Этот тоже готов… Нет, Генри мог бы мной гордиться: раненых оказалось только двое, причем одного из них я «уработал» из винтовки, а это не считается. На винтовку он меня не тренировал. Осуществить контроль оказалось непросто. Все же меня слишком долго учили, что нехорошо поднимать руку на беззащитного человека. Но я понимал, что, поддавшись сейчас чувству жалости, я подвергну опасности всех, кто меня здесь тепло принял: Анну Валерьевну, приют, начальника полиции, возможно даже, Дукакиса и Карена. Так что я просто собрался и дважды нажал курок.

Так… теперь снова перезарядиться и… Ну да, к Карену. От его дома я отошел всего метров на четыреста-пятьсот, а вот до приюта еще верных километра четыре, а то и пять. Если идти к приюту, то, пока я дохромаю, не только тревогу успеют поднять, но и меня обгонят. А Карен сможет снова предупредить начальника полиции, и тот прикроет Анну Валерьевну. Опять же, если я верно угадал насчет занятий господина Данеляна, ему не составит труда помочь мне спрятаться, а потом и покинуть остров.

Поэтому я быстренько перетащил трупы в ближайшие кусты, побросал туда же винтовки (глядишь, и задержит начало расследования… По крайней мере, случайные прохожие тревогу не поднимут) и похромал обратно к окраине Ханьи.

* * *

Ахмет из-за куста осторожно наблюдал за хромающим мимо русским. Пальба, начавшаяся некоторое время назад, сильно удивила его. Кому там стрелять-то? Ребят шестеро, руководит ими сам Янычар, а это такой волк, что любого и в одиночку одолеет… Поэтому стрелять было решительно некому. Но бежать на подмогу он не спешил. Чавуш Янычар поставил его здесь и спросит, если он, Ахмет, оставит свой пост. Спросит так, что пожалеешь. К тому же стрельба скоро стихла. Когда через некоторое время опять загремели выстрелы, Ахмет на всякий случай спрятался за куст. Если противник так силен, что с ним не смогла быстро справиться пятерка бойцов под командованием самого Янычара, глупо торчать тут, как мишень. Впрочем, стрельба снова быстро стихла. А потом раздались еще два выстрела. Тихие, не винтовочные, из пистолета, это даже Ахмет понимал.

Когда же через некоторое время со стороны засады появился, сильно прихрамывая, этот русский, Ахмет и вовсе замер в испуге. Нет уж, с таким противником он связываться не станет. Такой даже на звяканье винтовки может успеть выстрелить первым. Ахмет сидел неподвижно и молился, стараясь дышать потише, пока этот русский, явный подручный самого шайтана, не скрылся за поворотом. И лишь после этого он побежал к месту засады. Обнаружив неподалеку семь трупов, он почувствовал приступ рвоты. А очистив желудок, собрался и обходными путями побежал в казарму. Надо срочно поднимать тревогу! Сотня убийства своих не прощает! Они отомстят этому русскому и остальным гяурам, прикрывавшим его! Отомстят так, что даже аду станет жарко!

* * *

– Так, Юра-джан, наследил ты, похоже. На улицах полно патрулей, в окрестностях города тоже. Могут и ко мне с обыском прийти. Так что давай мы тебя получше спрячем. А потом я к начальнику полиции сбегаю, постараюсь предупредить. А уж он знает, как не дать этим головорезам слишком безобразничать.

С этими словами Карен повел меня в тайник. Вернее, не тайник, а целую систему тайников и потайных выходов, оборудованную в подвалах этого дома.

– Послушай, Карен, а зачем ты это делаешь? Почему прячешь? Опасно же это!

Карен задумчиво поглядел на меня, как бы решая, стоит ли мне довериться, а потом ответил:

– Я, Юра, сюда с озера Ван приехал. У вас в России эти места Турецкой Арменией называют. Давно приехал. Дом этот поставил, рыбу ловил, в лавке торговал. И жил себе спокойно. Случалось, меня в контрабанде подозревали. Но никто не думал, что армянин может быть членом греческого подполья. А я прятал у себя нелегалов с материка, оружие, листовки… В доме для этого, как видишь, несколько тайников сделал… Вот пойдем, я говорить буду, да заодно и покажу… А в мае этого года восстания начались. Подпольный комитет действовать решил, подбил народ на турецких солдат напасть. Оружие раздали, боеприпасы… Но из греков тут не солдаты жили, а так, рыбаки простые… Заходи сюда, смотри… Видишь, жму сюда. И кусок стены отходит. Фальшивая она. А там – тайник. Из него и в подвал ход есть, и на задний двор… Ладно, по лестнице спускаться не станем, крутая она, а у тебя нога болит, пошли через двор пройдем…

И мы пошли через двор.

– Так вот, турки от нас тогда отбились. И начали мстить. Резня была страшная. Греков резали, да… Евреев тоже немного прихватили, этих всегда режут, при любой сумятице… Могли и за армян взяться… Так что я в этот момент всю семью в Грецию и отослал. А сам здесь остался.

Мы вошли в подвал.

– Подожди немного, Юра-джан, пока глаза привыкнут… так вот, семью отослал, а сам – остался. Эта земля для меня, Юра, уже своя, я в нее много пота пролил, я в нее, можно сказать, сердце вложил…

Я вдруг понял, что Карен какое-то время говорит не для меня. Нет, обращается он ко мне, вот только адресует речи кому-то другому. Себе самому? Еще кому-то? Не знаю. Впрочем, моя задумчивость не ускользнула от Карена, и он снова обратился ко мне:

– Пошли, дорогой, пара шагов осталась… Смотри, вот тут жму, там тяну, и стена тоже отходит… Тут тайники у многих есть, но у меня – один из самых хитрых… Да… К тому же дела у меня тут, связи… И товарищей не мог бросить. И землю оставить не мог. Семью отослал, а сам остался. И воевать стал. Принимал людей из Этерии, оружие возил… А чтобы вопросов не было, прикидывался контрабандистом. Опять же, если за оружие деньги брать, потом имеешь на что новое покупать. И, как ни странно, меньше вероятность попасться… На контрабандиста тут даже турки не всегда властям донесут, профессия почтенная, древняя… Ладно, проходи, смотри.

Этот тайник, в который мы вошли из подвала, был куда основательнее. Откуда-то сверху, от самой крыши двухэтажного дома Карена поступал солнечный свет. Так что совсем темно не было. Да и вентиляция явно была в порядке. Вот только с температурой было не очень. Холодно под землей…

– Понятное дело, добровольцев хватало. Греки были, они из армии в Этерию перешли. Им хорошо, они открыто ходят, вид у них, как у местных, язык они знают, а сами местные их туркам не выдадут… А вот тебе придется тут, в подполье, пока прятаться. Или в горы уйти. Это тоже можно…

Наверное, несмотря на то что в тайнике было не очень светло, лицо отразило мои чувства, потому что Карен перебил себя:

– Что, Юра-джан, не любишь войну?

– Не люблю, Карен, – ответил я честно и серьезно. – Война, она души уродует. Я еще ребенком был, когда моя семья от войны убежала, но место, где я вырос, которое любил, стало чужим. Моего отца искалечили за то, что он просто нес в те края прогресс. Нам пришлось бежать, бросая все. Так что, Карен, я не люблю войну.

Карен помолчал. Пожевал губами. И продолжил еле слышно:

– Так ведь и я не люблю, Юра. И мне тоже пришлось все бросить и бежать. Но я свое место нашел. Вложил сюда душу, вложил труд, и – нашел. Своей, Юра, земля может стать. Но не любая. Каждому свое подходит…

Мы помолчали, потом он повернулся и жестом поманил за собой. На какое-то время любые слова стали лживы.

Коридор оказался неожиданно длинным, с поворотами. Впрочем, света от лампы вполне хватало, так что проблем у нас не возникало.

Так же молча Карен открыл очередной тайный ход, и мы снова оказались в подвале.

– Это подвал флигеля, – нарушил он молчание. Здание отдельное от дома, да еще за сараем. На окраине города. Так что, Юра, иногда сможешь выйти погулять. Ночью. А днем, извини, нет! Приметен ты слишком!

– Ну, все, Юра, пора мне к начальнику полиции бежать. А ты пока в подвале посиди.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Нам не повезло, просто не повезло. Для начала, моя нога так разболелась, что до дома Карена я добирался добрых полчаса. Во-вторых, как выяснилось потом, один из участников засады затаился и выжил. Так что тревога поднялась даже почти моментально, патрули наводнили улицы и окрестности города всего через несколько минут после того, как я вошел в дом Карена. Ну а в-третьих, и это главное, в казармах Сотни в этот момент не было Карабарса. А раз не было его, то и все остальные офицеры тоже разбрелись по разным местам для «активного отдыха».

Так что командовали Сотней в этот момент чавуши. Они «тряхнули» Чернильницу, расспросили, что за человека он заметил, и тот торопливо выложил им все, что знал. Нет, может, в нормальной части и после этого младшие командиры ограничились бы выставлением постов. Но это ж были иррегуляры, привыкшие больше «разбираться» с безоружным населением, устраивать погромы, самосуды и вешать… А Янычара, самого боевого чавуша Сотни, они очень уважали. Поэтому, услышав, что его убил русский, которого приютила у себя в усадьбе госпожа Беляева, а покрывал начальник полиции, они, ничтоже сумняшеся, арестовали начальника полиции и заперли его у себя в подвале, предварительно крепко побив во время «допроса». Кое-кто из горячих голов даже предлагал его вздернуть, но их быстро остудили. Мол, вешать рано, сотник, как вернется, захочет еще допросить «предателя».

К сожалению, на этом «блюстители закона и порядка», не зная, кому еще отомстить (меня-то не было), не остыли, а только еще пуще расходились. Когда накал страстей достиг пика, они собрали толпу и отправились громить усадьбу Анны Валерьевны.

Я там не был и описывать, что происходило, не могу. Но, похоже, что кто-то из мужчин выстрелил пару раз, надеясь остудить погромщиков. Те же еще больше озверели. В живых не оставили никого. Вообще никого. Кого забили, кого мучали до смерти, а ту часть обитателей усадьбы, которая заперлась и выстрелами не подпускала к себе, просто сожгли заживо.

Когда я услышал об этом, я выл целый вечер, просто выл и винил во всем себя. Потом рвался мстить, чуть не подрался с Кареном. Потом тупо накачался узо[28] и провалился в черноту…»

Крит, Ханья, 26 октября 1896 года, понедельник

Карабарс не раз проклинал свое невезение! Это ж надо так, стоило ему на денек отлучиться, так именно в этот день русский устроил его Сотне настоящее побоище, а потом как под землю канул. Так этого мало, все офицеры, разумеется, отсутствовали, а недоумки-подчиненные не придумали ничего лучше, как разгромить усадьбу одной из самых уважаемых гражданок города, в придачу арестовав и избив начальника полиции.

Разумеется, кади устроил самое жесткое разбирательство. Спасло только то, что каймакам Паша-заде, не менее уважаемый человек, в этом случае принял сторону Сотни. Ведь семь трупов налицо. И напал этот русский на патруль в глухом месте, что, конечно же, выдавало злой умысел. А начальник полиции его, это исчадье ада, покрывал и даже допросить не давал.

Так что отбиться от нападок и обвинений удалось. Власти и начальство даже соизволили вынести официальную благодарность за борьбу с мятежниками. Погибшую семерку хоронили как героев, а их имена, как обещал Паша-заде, будут навечно написаны на стенах казармы. Начальника же полиции кади отпустил, но отстранил от службы, приказав к тому же не покидать город.

Однако в обстановке неофициальной и кади, и каймакам высказали сотнику много неприятного. И сказали, что им надоело прикрывать его задницу от неприятностей. Так что еще одна такая выходка…

Карабарс же, как и положено у служивых, донес недовольство начальства до подчиненных, причем с существенным усилением. Сотня моталась в маршах и погибала в патрулях.

А он еще раз обдумывал результаты допросов своих подчиненных. Русского надо разыскать и наказать, это даже не вопрос. К нему вели две ниточки: начальник полиции и та еврейка, с которой его видел Чернильница.

Но начальника полиции сейчас трогать себе дороже. Гибель госпожи Беляевой он воспринял нервно, даже у кади порывался на Карабарса с саблей наброситься, еле угомонили. Да и взять его тихо не получится, а шум сейчас сотнику был совсем не нужен. А вот евреечка… Нет, и ее без шума не возьмешь, но кто сказал, что ее арестуют именно ребята его Сотни? А если «неизвестные грабители»? Евреев всегда грабят, при чем тут он и его Сотня? А еврейку потом можно и продать, она девчонка симпатичная, за нее дорого дадут… Тройная польза выйдет: и она никому ничего лишнего не расскажет, и деньги за нее хорошие дадут, и он, что ему надо, узнает… Ну и ей польза, поживет еще… Да еще и в достатке поживет, такую красотку только в гарем и продадут… Только вот ребят надо отбирать как можно более толковых, чтобы не наследили. И предупредить их, чтобы грабили бы по-настоящему, но мужиков не убивали и даже не особо калечили. Жених-то этой Сарочки, оказывается, в городе человек известный, если убьют, лишний шум выйдет…

А его ребятам лишнее поощрение выйдет. У евреев всегда ведь есть чем поживиться.

Крит, Ханья, 27 октября 1896 года, вторник, вскоре после полуночи

– И все-таки, какая же ты смелая! – восхищенно округлив глаза, прошептала Софочка Саре.

Потом, не дождавшись ответа, приподнялась на кровати и уже громче продолжила:

– Нет, правда, я бы струсила вот так, как ты, отстать от родных и остаться в Ханье одной!

– Так я не одна осталась! – польщенно улыбнулась Сарочка. – А с Яном. С моим Янчиком!

При этих ее словах Софочка еле удержалась, чтобы не врезать этой дуре. Нет, ну надо же! Вот почему так? Ей, бедной сироте, выбора, за кого идти замуж, не было. За кого Полтора жида велит, за того и пойдет, потому как иначе приданого не видать. А кому она нужна – без приданого? Только босяку какому-нибудь. Или шаромыжнику, который в Турцию потом продаст![29]

Нет уж! Пусть бреднями про любовь другие себе голову дурят, а ей, дочке выкреста[30]-лютеранина, за любого приличного жениха держаться надо двумя руками, а не взбрыкивать. Тем более что она – сирота, и в Одессе – пришлая. Всех достоинств, что у себя в Данциге[31] неплохо немецкий изучила.

Она, пока на Крит плыли, от счастья себя не помнила. Ну как же! В Одессе все знали, если Полтора жида возьмется уговаривать – кого хочешь уболтает! Так что Ян, можно сказать, почти что ее жених. И какой завидный жених! Молодой еще, богатый, хорош собой, в Ханье этой его уважают, почти как в Одессе – дядю Переса. Да и дядя, несомненно, при такой свадьбе хорошее приданое даст. Казалось, вот оно – счастье, рукой подать!

И тут на тебе! Появилась эта Сарочка и все испортила! Как же «ее Янчик»! Но ведь и правда ее. Видела она, как Ян Гольдберг на эту Сарочку смотрит, слышала, как разговаривает. Нет, шансов у нее, у Софы, совершенно точно не осталось. Так что лучше отношения не портить, тем более что поселили их обеих в одной комнате.

– И все равно! Смелая ты! И счастливая! И я тебе ужас как завидую! – продолжила щебетать Софочка.

Тут снизу раздался какой-то шум, и девушки замерли, прислушиваясь. Минуты две снизу раздавались непонятные Софе крики на турецком, а потом по лестнице гулко затопали.

– Это погром! – испуганно зашептала Софа. – Погром, я знаю! Прячься скорей!

И быстро спряталась в платяной шкаф. Сарочка, промедлив секунду-другую, юркнула за ней и прикрыла дверцу шкафа изнутри. Буквально через несколько мгновений дверь с треском распахнулась и в комнату ввалились несколько мужчин с замотанными лицами.

Девушки испуганно замерли в своем укрытии. Но это не помогло, не прошло и минуты, как их нашли и, преодолев недолгое сопротивление, завернули в одеяла и куда-то поволокли.

Крит, Ханья, 27 октября 1896 года, вторник

– Что нового слышно в городе, Карен?

– Да ничего, Юра-джан, все по-старому. Начальника полиции кади пожурил, мол, нехорошо преступников покрывать, но ограничился тем, что отстранил от должности. А тот, говорят, очень уж на Карабарса зол был. Ругался на него черными словами, прямо при кади, саблю со стены хватал, зарубить пытался… Верно, очень он Анну Валерьевну любил.

Я помрачнел. А Карен, как бы не заметив этого, бодро продолжал:

– На улицах патрулей по-прежнему полно, в окрестностях тоже. В порту всех досматривают. Так что тебе тут посидеть надо. Что еще? Погром списать не получалось, но власти все перевернули так, будто в усадьбе полно мятежников было, при аресте сопротивлялись, а потом, как увидели, что не справляются, сами себя и подожгли. Так что Сотне официально благодарность выразили, а погибших всех в герои записали…

Я молчал. А что говорить? Такое и у нас вроде бы в прогрессивном будущем встречалось. А уж тут и вовсе числилось в порядке вещей.

– Яна Гольдберга ночью ограбили. Помнишь, жених твоей Сарочки. Ну, да денег у него в доме мало было, все в конторе хранится. Так грабители ему с досады морду набили и утащили обеих девушек, что были в доме, и Сарочку, и вторую, родственницу партнера Гольдберга. Гольдберг и партнер его убиваются, награду обещали, если девушек вернут. Или хотя бы укажут, где искать.

Карен все продолжал трещать, старательно не глядя на меня и раскладывая по тарелкам сыр, зелень и помидоры. Мол, с базара принес, перекусить самое время да винцом запить, а не узо… Он делал все, чтобы вытащить меня из той черной тоски, в которую я впал. Но на меня не смотрел. И потому даже вздрогнул, услышав мой холодный и полный злобы голос:

– Это не грабители, Карен. Он это, Карабарс! Я чую, он! Кто-то ему доложил, что я с Сарочкой говорил, вот он ее и выкрал. Меня он ищет, Карен. Чтобы перед своими бойцами похвалиться, что за своих мстит. Ну и на репутацию работает.

– Может, и ищет… – задумчиво отозвался Карен. – Только ведь не найдет. Сара ведь знает, что ты у Беляевых остановился, а про меня не в курсе.

Я молчал, не в силах сформулировать ответ. Новые чувства переполняли меня. Но я еще не мог их выразить. Не знал, как объяснить Карену, что после того кошмара, что по моей вине учинили с обитателями приюта, я не могу, просто не в состоянии жить, как прежде. Что я не готов радоваться тому, что девушка не знает, где меня искать. И не согласен просто соотнести свои силы и возможности с возможностями Сотни и, лицемерно вздохнув, отступить.

Я не знал, как это рассказать, но точно знал одно: мои понятия о том, что правильно, а что нет, что допустимо, а что не очень, сильно изменились. И я просто не смогу жить дальше, если не спасу этих девушек. Но надо было отвечать, и я сказал так, как мог:

– А раз ищет, то надо ему это дать. Так дать, чтобы зубами подавился. Он ведь Сарочку отпустить не может, Карен. Девушек, как считается, грабители похитили. А допрашивать ее наверняка он сам будет. Так что не отпустит…

Я помолчал, а потом решительно закончил:

– Я Сарочку вытащу, чего бы мне это ни стоило, Карен. И с Карабарсом посчитаюсь. Иначе просто жить дальше не смогу. Помоги мне, Карен!

Теперь уже замолчал Данелян. Но ответ его был твердым:

– Хорошо, Юра-джан, я помогу. Вернее, мы поможем, я и мои ребята.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…А на следующий день к Карену пришел Дениз-оглы, отстраненный от дел начальник полиции. Пришел, потому что был уверен, что именно у Карена я и прячусь. Ну а куда мне еще идти, если подумать? Я в городе знал только обитателей приюта, его самого, Карена и бойцов Сотни. К тому же Дениз-оглы видел меня в тот день с Кареном. Так что он все правильно вычислил. И главное, он хотел отомстить. А нам сейчас любой боец пригодился бы.

К тому же польза от него оказалась немалая. Когда ему сказали, что мы хотим не просто отомстить, но и отыскать и спасти девушек, он попросил пару дней и поднял всех своих осведомителей. Хорошие полицейские бывшими не бывают. Так что уже к четвергу мы знали, что девушек держат в отдельно стоящем флигеле, неподалеку от казарм Сотни.

Он же нарисовал нам план казарм. Он-то дом Попандопуло хорошо знал, не раз навещал. А про все произведенные изменения разузнал у строителей. Карен вызвал откуда-то пятерку своих земляков, и мы начали планировать операцию».

Крит, Ханья, 28 октября 1896 года, среда

– И все же, Карен, я сомневаюсь, а вдруг это провокация? Ты же сам говоришь, господин Дениз-оглы хоть и брал взятки, но за порядком всегда следил! И туркам служил не за страх, а за совесть. А тут он напрашивается вместе с нами турок убивать. И помощь предлагает. Ну, сам подумай, сомнительно ведь!

– Эх, Юра, – вздохнул Карен, – молодой ты пока и не понимаешь, что женщина с нашим братом, мужиком, сделать может. Если любовь настоящая, то порой так корежит, что весь мир наизнанку!

Я вспомнил, как меня корежило из-за измены Юли, вздохнул и сказал:

– Почему же? Понимаю. Забыл просто, как это бывает…

– Ну, тогда тем более. Любил он ее. Может, и сам не понимал, как сильно любил. Тут ведь, Юра, Восток. И мужику неприлично признавать, что женщина им вертит. Так что он, может, и от себя скрывал, как сильно ее любит. И понял лишь тогда, когда потерял ее навсегда. Я, Юра, ему в глаза смотрел. Пусто ему теперь. Пока не отомстит, дальше жить не сможет.

Карен помолчал немного, а потом продолжил:

– Других турок, ты прав, он не тронет. И нам не даст. Но этим, из Сотни, он мстить будет, пока жив. Или пока они живы.

Крит, Ханья, 29 октября 1896 года, четверг, утро

Карабарс не очень хотел снова встречаться с этим одесским ростовщиком. Необходимые ему деньги уже получены, бизнес закрутился… А новая ответственность ему не нужна. Да и мало ли, вдруг он вычислил, кто и зачем на самом деле их грабил? Но и отказаться было нельзя, подозрительно. Поэтому пришлось идти.

Как оказалось, не напрасно.

– Господин Мехмет-оглы! – довольно жестко начал Рабинович, намеренно опустив слово «уважаемый». – Ваша выходка с ограблением поначалу разозлила меня. Неужели я недостаточно ясно дал понять, что многое знаю о ваших делишках? Но так случилось, что ваша выходка может быть мне полезна. И потому я готов не только закрыть на нее глаза, но и доплатить вам еще тысячу лир.

– Золотом! – жестко уточнил он, увидев, что сотник пытается возражать. Подождав немного и убедившись, что возражений не последует, он развернул свою мысль:

– Дело в том, что одна из ваших пленниц, эта Сара, здорово мешала моим планам. Я привез сюда свою троюродную племянницу, чтобы выдать ее замуж за Гольдберга. И по-прежнему планирую так поступить. Поэтому будет хорошо, если примерно через недельку вы, господин сотник, «героически освободите» мою Софочку из лап рабовладельцев. А вот другая, наоборот, должна в этих лапах и пропасть. Мы поняли друг друга?

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Как обычно, больше всего времени заняли планирование и подготовка. Согласитесь, трудно выработать толковый план, если вас всего восемь человек, а у противника бойцов больше сотни. Нет, всяческие там спецназы и разведывательно-диверсионные группы занимаются этим и в жизни, и в кино, причем в кино, как правило, побеждают. Только вот мало кому известно, что в жизни эти самые спецназы проигрывают не сильно реже, чем побеждают. А уж потери у них… Даже знаменитая американская «Дельта», и та в Иране облажалась по полной[32], а у них и техника – закачаешься, и подготовка куда лучше нашей…

К тому же, как диктовал мне здравый смысл, большая часть успешных рейдов спецназа обеспечена их умением тихо подкрасться и не менее тихо уйти. А шум они, если нужно, поднимают уже потом, когда все подготовлено, и только чтобы прикрыть отход.

Поэтому основную ставку мы решили сделать на явную недисциплинированность бойцов Сотни и на раздобытые начальником полиции сведения, что в бывший дом Попандопуло вел подземный ход. Ход удалось обнаружить. Только вот вел он, увы, не к пристройке, где держали девушек, а в подвал, расположенный прямо под основными казармами Сотни. Причем конец этого хода строители заделали несколькими рядами кирпичей. Так что тихо в эту казарму нам не проникнуть. Но, впрочем, и не надо.

Дениз-оглы страшно удивился моей просьбе навестить пепелище, оставшееся от приюта, и принести мне лабораторный дневник, спрятанный в тайнике (именно поэтому я надеялся, что он уцелел), и остатки карбида кальция, килограммов двенадцать-тринадцать примерно. Нет, он мне поверил, что карбид не горит и потому скорее всего уцелел. Но зачем?! И что я ему мог ответить? Только сказать, что «так надо». Что из карбида при реакции с водой получается горючий газ, он и так знал, что газ называется ацетилен, ему не важно. Ну а как получать взрывоопасную смесь ацетилена с воздухом, да еще как сделать, чтобы она взорвалась не сразу, а в нужный момент, я его учить не собирался. Главное, что я сам это представлял…»

Крит, Ханья, 1 ноября 1896 года, воскресенье, ночь и раннее утро

Так что в предрассветный час мы просто таились неподалеку от казарм Сотни и ждали, когда же ахнет в подвале казарм эта самая смесь.

Честно говоря, я сильно нервничал. Мог подвести мой запал, могли найтись дырки, и концентрация ацетилена уменьшилась бы ниже взрывоопасной. Слишком многое было поставлено на этот пока еще не опробованный мной способ.

Но других вариантов не было. Одолеть целую сотню в «честном бою» нам не светило.

Армяне, все поголовно, вооружились дробовиками, я был со своими любимыми револьверами, а шеф полиции – с винчестером «сорок четвертого калибра», в двенадцатизарядном варианте[33]. И где он его только раздобыл?

Наконец, когда восток уже порозовел, вдруг ахнуло. Нет, должен вам сказать, что мои детские эксперименты, когда масса взрывчатки измерялась десятком-другим граммов, совершенно не давали впечатления о том, что это такое, когда жахнет почти треть центнера тротилового эквивалента. Тем более что жахнуло оно внизу казармы. Уцелевших ТАМ не было, и быть не могло!

Мы выскочили из своего укрытия, преодолели забор и торопливо, пока противник не очухался от звона в ушах, пристрелили нескольких часовых. Потом оставалось только добежать до флигеля, схватить обеих девушек, натянуть на них прихваченные балахоны (вот уж до сих пор не знаю, как их мусульмане называют) и рвануть к берегу. А там уже ждала лодка…

* * *

Софочка проснулась незадолго до рассвета. Она не могла понять, что ее разбудило, но тревога витала в воздухе. Поэтому она оделась сама и растолкала Сару, пыталась даже заставить ее одеться, но без толку. И тут вдруг – БУУММ! – раздался неимоверный грохот. Потом в стены и по ставням застучали какие-то обломки, раздались выстрелы… А дальше дверь распахнулась и в дверях появились какие-то странные фигуры, все одетые в черное. Даже лица были прикрыты черными повязками. Софочка в ужасе закричала!

Однако пришельцы не собирались их убивать. Напротив, они заставили Сару быстро одеться и потащили девушек куда-то к морю.

* * *

Уйти нам не удалось. Уж не знаю, как Карабарс уцелел при взрыве, но он быстро организовал настоящую погоню. Нет, мчалось за нами не так уж много, десяток-полтора бойцов. Но если учесть, что армяне и Дениз-оглы расстреляли боезапас «в ноль», встретить нам их было нечем. В одиночку же, как бы я ни был крут, с таким количеством мне не справиться.

Но и добежать до поджидавшего нас парусника мы не успевали… Так что я с Дениз-оглы, совершенно как в фильмах про Великую Отечественную, остался прикрывать отход. Без всякой надежды на победу, просто чтобы задержать, пусть и ценой своей жизни.

Скорее всего мы бы оба погибли. Но первым в цепочке врагов бежал Карабарс. Увидев его, Дениз-оглы взревел, как берсерк, выхватил саблю и побежал. Я видел, что и Карабарс, и его подчиненные стреляли в начальника полиции, но тот все равно продолжал бежать. И только добежав и рубанув своего врага, он рухнул.

И тогда в бой вступил я. Так же нагло и безбашенно. Не уворачиваясь и даже не пытаясь прикрыться камнями. Я просто в бешеном темпе стрелял с обеих рук. Десять пуль – десять тел, валяющихся на земле. А на мне – лишь пара царапин.

Впрочем, гнавшихся за нами оказалась ровно дюжина. Десятерых положил я, Карабарса зарубил Дениз-оглы. Двенадцатый же, последний из оставшихся в живых, успел за время погони и стычки расстрелять все патроны, и теперь он лишь бесполезно жал на спусковой крючок. Поняв, что патронов больше нет, он взревел и бросился на меня, размахивая прикладом. А у меня из оружия оставалась только бритва, спрятанная в кармане…

В своей жизни мне не так уж часто приходилось драться. Я имею в виду не перестрелку, а драку руками, ногами и подсобными предметами. Фактически единственное, что имелось в моем багаже – это драка с Томом О’Брайеном. Поэтому я совершенно не представлял, как защищаться от ударов прикладом, если нет возможности достать револьвер и пристрелить противника.

Турок между тем, ухватив винтовку за ствол и цевье, нанес размашистый удар, целясь мне в голову. Мое тело, натренированное уклоняться от выстрелов, отреагировало само, нырнув под удар.

Я попытался разорвать дистанцию, но противник развернулся, перехватил свое оружие и нанес второй удар, на этот раз сделав длинный выпад и пытаясь ткнуть стволом винтовки мне в солнечное сплетение.

Я никак не ожидал, что меня можно достать на этом расстоянии, и пропустил удар. Единственное, что мне удалось, – это слегка повернуть корпус, чтобы удар вышел скользящим. Это мне удалось, но тем не менее хватило и того, что «прилетело». В глазах потемнело, дыхание сбилось.

Что ж, похоже, дистанцию придется увеличить еще сильнее. Я повернулся и попытался убежать. В конце концов стрелять ему нечем, ноги у меня длиннее, так что можно рассчитывать, что он меня не догонит, а у лодки меня поджидают соратники, которые помогут справиться с этим маньяком. С этой мыслью я повернулся и побежал.

Похоже, мой противник тоже невысоко оценивал свои шансы догнать меня. Во всяком случае, он и пробовать не стал. Он просто широко размахнулся и бросил винтовку, как биту при игре в «городки»[34].

И, вот ведь сволочь, попал. Прямо по больной ноге. Я с воплем покатился по земле. Однако этот маньяк не остановился, подскочил ко мне, схватил обеими руками за горло и, навалившись всем телом, начал душить.

Я попытался вырваться или разжать его хватку, но не преуспел. В глазах уже начало темнеть, а легкие горели, требуя притока кислорода. Тогда я сунул руку в карман, достал бритву, раскрыл ее и, не видя уже своего противника, наудачу полоснул его по горлу…

* * *

Софочка в ужасе смотрела на этого странного русского. Он приплелся весь в крови. Кровь была на куртке, на штанах, на пробитой голове, на раскрытой бритве и на винчестере, которые он сжимал в руках…

«Это же монстр какой-то! – в ужасе подумала она. – Он в одиночку перебил десятки людей!»

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Спасенных девушек Карен следующей же ночью отправил в Грецию. А еще через три дня Софочка уже плыла на каком-то паруснике обратно в Одессу.

С Сарочкой же оказалось сложнее. Возвращаться на Крит она не хотела ни в коем случае. Но и в Нью-Йорк, к сестре и прочей родне, категорически отказывалась плыть без «своего любимого Янчика». В конце концов я плюнул на конспирацию и навестил Яна Гольдберга. Что вам сказать? Пообщавшись с ним, я начал понимать, почему ради него Сарочка бросила родню и осталась на Крите посреди тлеющего восстания. Ян ее действительно любил. Осознав ситуацию (что заняло «всего» четверть часа расспросов и охов), он твердо наказал, чтобы она его дождалась, и в Штаты они поедут вместе.

На вопрос, а долго ли ей ждать, заверил, что сущие пустяки, месяц-полтора, не больше. Ему надо продать имущество и завершить дела, чтобы не приехать в Америку с голым задом. Впрочем, он тут же реабилитировался в моих глазах. Во-первых, тем, что попросил передать для Сарочки деньги в количестве, достаточном для того, чтобы, не особо ограничивая себя, прожить не полтора месяца, а верных полгода. Во-вторых, попросив немного подождать, он написал для невесты письмо. И тоже попросил его передать. А в-третьих, он поразил меня своей наблюдательностью. Он видел меня мельком. Всего раз в жизни, когда я подходил к Сарочке возле синагоги. И тогда это был тихий интеллигентный молодой человек. Сейчас же к нему явился громила в рабочей куртке, про которого нетрудно было догадаться, что на нем сотня трупов бойцов Сотни. Тем не менее он меня узнал и вежливо поинтересовался, не хочу ли я передать Теду весточку.

Разумеется, я отказался. Хоть Ян Гольдберг и вызвал во мне симпатию, но канал связи через Фань Вэя был надежнее. Да и нечего мне пока было сообщать.

Напоследок, припомнив кое-что из кошмаров острова Эллис[35], я посоветовал Гольдбергу жениться на Сарочке до их приезда в САСШ. На его молчаливое удивление, с чего это я лезу в его личную жизнь, пояснил, что одиноких женщин в США впускают неохотно, опасаясь, что они займутся проституцией».

Крит, окрестности Ханья, 7 ноября 1896 года, суббота, вечер

– А вот скажи мне, Юра-джан… – заговорил вдруг Карен, закончив, по-видимому, вдумчивое, растянувшееся на полчаса поглощение хаша[36] из миски, потрясающей своими размерами, и взамен, как он любил выражаться, «возжаждав роскоши человеческого общения»…

– Скажи мне, – продолжил он, дождавшись, когда я оторвусь от очередной серии расчетов «презентационного процесса», – а почему ты не уплыл вместе с девушками? Хоть в Грецию, хоть в Одессу, хоть обратно в эти свои любимые Соединенные Штаты.

– В Штаты мне нельзя! – скупо ответил я. И уточнил: – Пока что – нельзя! А в остальных местах мне будет ничем не лучше, чем здесь.

Карен помолчал немного, видимо, прокручивая в голове сказанное мной и додумывая то, о чем я умолчал, а потом, что бывало не так уж часто, перейдя от привычного тона записного балагура к серьезности, сказал:

– Ты извини, Юра-джан, я прямо скажу. Как другу и боевому побратиму. Ты хорошо стрелял тогда. И храбро бился. И Криту сильно помог, когда эту Сотню гадскую истребил… Только вот не воин ты. Не твое это дело – людей своими руками убивать. Разве что только защищаясь. Или защищая тех, кто тебе дорог! Сам знаешь, когда ты перебил засаду, что Янычар на тебя устроил, я тебя в своем доме спрятал… – Он снова помолчал, а потом рубанул рукой воздух и повторил: – Спрятал, да! И когда ты девушек спасал, я тебя разве отговаривал? Нет! Больше того, я и сам с тобой пошел, и ребят своих на помощь взял…

С этими словами он наклонился ко мне, посмотрел в глаза и тихо спросил:

– А сейчас ты кого спасаешь, а Юра-джан? Кто тебе тут дорог, скажи? Я тебя как друг спрашиваю! Потому что, если нет тут никого и ничего, что тебе дорого, а ты воевать останешься, то всю душу себе искалечишь!

И я вдруг почувствовал, как это его простое «как друг спрашиваю» вдруг согрело и наполнило мою душу, заполнило в ней ту черную пропасть, что образовалась после погрома в приюте, устроенного Сотней. И что именно поэтому, из-за того, что здесь был мой друг и его жизнь была в опасности, я и не захотел отсюда уплывать, а вовсе не потому, что «в других местах будет не лучше».

Только вот сказать я об этом еще не умел. Да и вообще нам, мужикам, почему-то невероятно трудно сказать о дружбе. Вернее, как раз, если сказать об этом просто, то это первый признак. Что дружба – не настоящая. Поэтому я сказал о другом:

– Ты правильно все говоришь, Карен! В Штатах был у меня друг, так он меня «братцем-кроликом» называл. Мол, я не хищник. И побеждать других умом должен, а не зубами и когтями!

– Братец-кролик? – оценивающе протянул Данелян, потом хохотнул и согласился: – Точно! Тебе подходит!

– Мы с тобой… И с парнями твоими, как раз стаю хищных зверей истребили. И это было правильно, так ведь?

– Ну да… – согласился со мной Карен, не совсем понимая, к чему я клоню.

– Только вот были эти парни раньше простыми обывателями, Карен. Даже Карабарс был всего лишь обычным контрабандистом, а не предводителем банды отморозков. И не сами по себе они взбесились. Нашлись люди, которые подсказали им, что делать то, что они творили, – МОЖНО. И не просто можно, а достойно. Что это и есть патриотизм и борьба с сепаратистами.

– Их много кто учил! Султан, министры, генералы, офицеры, муллы… И что, теперь ты хочешь всех их перебить? – насмешливо перебил меня Карен.

– Нет! – просто ответил я. – Всех – не хочу! Но вот тех, кто подсказал им зарабатывать деньги, торгуя людьми… Тех, кто эти делишки покрывал, – хочу. Иначе пройдет два-три месяца, и тут новая Сотня вырастет.

Карен вскинулся было, потом подумал и замолчал, нахохлившись.

– Вот так вот, друг мой! Найдем тех, кто Сотню подучил рабами торговать, разберемся с ними, так я тебе обещаю – на следующий же день уеду! Если в Штаты нельзя будет, уеду, куда скажешь. Хоть в Одессу! – с улыбкой закончил я, хоть Одесса, да и вообще Российская империя были последним местом, куда я мог собираться.

* * *

Разговор тот давно закончился. И Карен уже давно спал, выводя заливистые рулады. А я все не мог заснуть, лежал и думал. У себя дома, в своем времени я был достаточно обычным человеком. Пусть чуть более образованным, чем большинство, чуть более умным, но в целом – обычным. Единственное, чем я мог там гордиться – это решением во что бы то ни стало сохранить фирму отца.

Я усмехнулся. Нет, пожалуй, решением гордиться еще нельзя. Мы там все мастера «принимать решения». Сколько раз я или мои знакомые говорили себе: «С завтрашнего дня начинаю новую жизнь!» И не так важно, что мы себе обещали – начать ежедневно делать гимнастику, изучать языки, пойти заниматься единоборствами, начать борьбу с лишним весом или даже «просто бросить курить». Заканчивалось все обычно, как в том анекдоте: «Бросить курить проще простого! Я сам это делал тысячи раз!»

Но я в тот раз не просто решил, но и сделал. Стиснув зубы. Преодолевая себя. Через не хочу осваивая новые умения.

И это умение, вот ведь удивительно, пригодилось мне и тут, в прошлом. За каких-то полтора года, проведенных в этом мире, мой привычный и устоявшийся мир рушился трижды. Провал в прошлое и судьба никчемного гастарбайтера. Коварство Моргана и трагическая гибель Витька. И наконец нелепая стычка с ирландцами, приведшая к поспешному бегству из страны моей мечты.

Есть такая русская поговорка: «Посеешь поступок – пожнешь привычку, посеешь привычку – пожнешь характер, посеешь характер – пожнешь судьбу!»

Мудры были предки! Моя привычка стискивать зубы и выбираться из любой задницы начала становиться характером. Каждый раз из задницы, в которую попадал, я выбирался все более привычно. Настолько привычно, что люди вокруг начали тянуться ко мне. Недаром и Стелла, и Генри Хамбл говорили, что я меняю людей вокруг себя, что окружающие тянутся ко мне…[37]

Так что в том, что я и в огне критской войны продолжал думать над своим проектом, вести расчеты и перебирать варианты, нет ничего удивительного. Я снова улыбнулся, вспомнив подходящий к случаю анекдот из своего времени: «Если человек упал с высокой колокольни и остался цел и невредим, как это называется?» – «Случайность!» – «А если он снова упал и во второй раз тоже остался без царапины? Как тогда это назвать?» – «Везение!» – «Ну а если он и третий раз упал и снова уцелел, тогда это что?» – «А тогда это уже привычка!»

Да, улыбнулся я. Даже выбираться раз за разом из глубочайшей задницы может стать привычкой. Я лежал, любовался звездным небом и продолжал лениво думать о всякой всячине.

Припомнились мне и рассказы Джека Лондона. Если я правильно помнил, в будущем году ему предстояло отправиться на Аляску мыть золото. Может, когда все тут закончу, податься туда? Испытать на своей шкуре все то, о чем, захлебываясь от восторга, читал в любимых с детства рассказах. Как Смок Белью[38] постепенно учился таскать тяжести, делать длинные переходы и выживать в условиях Севера.

И постепенно меняться в ходе пути на север. Нет, пожалуй, не стоит. Это в рассказах все выглядит романтично. А в жизни на одного преуспевшего золотоискателя приходись тысячи тех, кто был ничем не хуже, но им просто не повезло найти свою золотую жилу. Так что лучше мне прикладывать свои силы там, где я точно знаю, что «золотая жила» есть. Например, в мой «аспириновый проект».

Но сейчас мне нужно оставаться здесь. Просто потому, что я в достаточной степени изменился, чтобы понять: в этом мире есть вещи, которые нельзя терпеть рядом с собой. И надо их устранять из этого мира. Иначе потеряешь себя!

Так что, друзья, мой «путь на север» давно начался. Пусть и в переносном смысле слова. А сейчас он просто продолжается!

Из мемуаров Воронцова-Американца

«В Ханье мне было опасно оставаться, так что я с ребятами Карена переместился в горы и примкнул к восставшим аборигенам. После разгрома Сотни (там из ста тридцати человек уцелело пятеро, причем единственным, избежавшим ранений, оказался все тот же вездесущий писарь Искандер по прозвищу Чернильница) рекомендаций нам не требовалось. И прием нас ждал самый радушный. Карен же, хоть часто навещал отряд, основную базу по-прежнему имел в Ханье. Как ни в чем не бывало!

В отряде меня почему-то прозвали Суворов-паша. Нет, почему Суворов – понятно. Я здесь жил под именем Витька. А почему «паша», кто б мне объяснил?

А чуть позже армяне из моей группы (ну хорошо, моей с Кареном) рассказали мне, что по отрядам про меня ходят романтические легенды. Первая утверждала, что Суворов-паша, сбежав из приюта, попал к работорговцам. И провел в рабстве несколько лет. Потому, мол, так и ненавидит работорговцев и вообще угнетателей. А вторая была еще прикольнее. Критяне приметили, что я вечно с лабораторным дневником таскаюсь, что-то перечитываю, думаю, а потом снова считаю.

Так они и этому придумали объяснение. Мол, Суворов-паша считает окончательный план освобождения Крита. И как досчитает, туркам тут же карачун придет. А Крит свободным станет!

Я, услышав это, только хмыкнул, но разубеждать никого не пытался. Пусть себе сочиняют! Не будут голову ломать, что я такого считаю. А работорговцев мы и в самом деле искали…»

* * *

…А в январе туркам надоело. Они снова начали резать. К 18 января добрались до Ханьи. И пять суток зачищали там все. Не только греков, всех христиан резали, а дома их – сжигали. Европейские консулы просто ушли из города на европейские же корабли, стоявшие в гавани. И оттуда – смотрели. Пять дней смотрели, как жгут город и режут людей. Но новости отсюда в Грецию просачивались. И народ Греции возмутился. А греческий король приказал вмешаться.

В ответ, в свою очередь, возмутилась «мировая общественность». Я тогда еще удивлялся. Мол, надо же! Век прошел, а только и разницы, что в нашем будущем винили сербов, оправдывая албанцев, а в этом прошлом – винили греков, оправдывая турок. Британцы целый скандал в парламенте своем закатили…

В феврале на остров высадилась греческая армия. Недалеко от города, в заливе Колимбари, это день пешего пути примерно… Только вот пройти этот «день ленивого перехода» им не дали. Опять «мировая общественность» вмешалась. Не газетами, нет. Корабельными пушками и войсками. Как говорил Экклезиаст: «И ничего нового нет под солнцем…» Так эти события историю с маршем наших десантников на Приштину напоминали, что просто жуть! И еще одна вещь изменилась. Там, в будущем, я был за США. И против Сербии. А здесь я просто не мог не болеть сердцем за греков.

Что удивительно, Россия, как и в нашем будущем, с «мировым сообществом» тоже не согласилась. От того, что мировое сообщество» называлось «державами» и не включало в себя Штаты, менялось ведь немногое, правда? Напрямую спорить русские не смогли, но предложили дать Криту автономный статус[39]. Типа часть империи Османов, но – автономная. Под управлением местных греков. Ну и французы, которые русских очень обхаживали со времен проигрыша во Франко-прусской войне, тоже такое же предложение выдвинули.

И что удивительно, их не послали. Нет, русских, как оказалось, и здесь ни англичане, ни немцы, ни австрийцы не любили. Так что, похоже, не все от «тоталитарности» зависит. Но решали все-таки турки. А они согласились!

Меня во время этих событий обуяли очень противоречивые чувства. С одной стороны, я никогда не был патриотом России, мечтал из нее уехать и в конце концов эмигрировал… А с другой стороны, то, что Николашкина Россия[40] смогла на своем настоять, да еще одна против трех Великих держав – это внушало! Ведь Россию моего времени не то что США и НАТО, но уже даже поляки с прибалтами и грузины с молдаванами в задницу посылали.

Корпус греков, что высадился на Крите, все эти соглашения чуть не пустил коту под хвост. Почему – не знаю. Ведь руководил им адъютант короля. И теоретически он должен был делать то, что короля Георга устраивало. Но на практике он снова двинулся к Ханье. Взял одну крепость, разбил отряд турок в несколько тысяч человек. Правда, и турки в долгу не остались и корабельной артиллерией обстреляли лагерь других греческих повстанцев. На свою голову. Вместо того чтобы разбежаться, обстреливаемые повстанцы двинулись в атаку. И тоже отбросили турок до самого города, чем плюнули в лицо «мировой общественности». Так что за турок вступилась уже артиллерия европейских кораблей…

Деньги, все проклятые деньги… Не знаю, чем уж там действовали «денежные мешки» и на какие пружины они жали, но по грекам в этот раз стреляли и с российского корабля…

Время шло, цирк продолжался. Греческому корпусу подкреплений не присылали, но и отзывать не торопились. У короля Греции были свои игры с «денежными мешками». И в конце концов «мировому сообществу» это надоело. В разных частях острова были высажены европейские десанты. Но моя группа не дремала, и пару раз мы потрепали и европейцев…

Крит, Ханья, 27 марта 1897 года, суббота

– Герр майор! Герр майор! – вдруг проорали из-за спины.

Вальтер Кох, не оборачиваясь, отмахнулся и продолжил стрельбу. Хм… Пять мишеней с шести выстрелов. Для дистанции полсотни метров совсем неплохо! Все же этот новый пистолет был чудо как хорош!

Майор любовно погладил свой «К-96»[41]. Да, эта машинка как раз для него! Как настоящий пруссак, Вальтер Кох не выносил промахов и осечек.

– Ну что еще там? – спросил он, обернувшись.

– Вас в порт зовут, герр майор! Снова наш патруль в засаду попал. И похоже, опять этот Суворов-паша со своей бандой. Напали в городе, четверо. Трое с дробовиками и один с револьверами. И наших, всех шестерых, – наповал! А наши даже ответить не успели…

Кох нахмурился. Почерк действительно указывал на этого бандита. И его бесчинства обходились немецкому корпусу слишком дорого. Одиннадцать убитых и трое тяжело раненных. Нет, положительно этим бандитом ему придется заняться лично!

* * *

– Таким образом, господа, единственный способ покончить с бесчинствами этого бандита – это организовать на него засаду!

Толстый турок, присутствовавший на совещании, шумно фыркнул.

«Паша-заде, подполковник[42], командир местных патриотов!» – припомнил Вальтер. Впрочем, насмешек над собой он не потерпел бы ни от кого из присутствующих.

– И что вас насмешило в моих словах, господин подполковник? – вкрадчиво спросил он.

– Ничего! Кроме того, что этот бандит сам выбирает, где ему напасть! А всюду поставить засады мы не можем!

– Вы правы, выбирает он сам. И потому нам нужен свой человек в его отряде, который сообщит, куда он собирается. Есть у вас такой человек?

– Такого человека у нас нет, – признал, шумно пыхтя, Паша-заде. – Вернее, у нас есть человек в отряде, но толку от него мало. Он – рядовой боец, о планах руководства ничего не знает, и сообщения от него идут медленно, так что мы просто не успеваем реагировать…

Он помолчал и обреченно добавил:

– К тому же, как он докладывал, о планах банды Суворова-паши не знает даже руководство отряда. Их группа действует самостоятельно.

– И тем не менее! – твердо сказал майор. – Я настаиваю, чтобы вы немедленно делились с нами всей, я подчеркиваю – ВСЕЙ – полученной от него информацией.

Санкт-Петербург, 23 июня 2013 года, воскресенье, половина второго ночи

Алексей лениво сидел перед компьютером и шарил по Сети. Захотелось проверить свою память. И сверить с прочитанным в тетради. Конец 1896 и начало 1897 года в официальных биографиях Американца описывались коротко: «…много путешествовал. Покинул Соединенные Штаты. В апреле прибыл в Одессу. По косвенным данным – из Греции». И все!

Однако в Сети всегда есть «гуру» и «разоблачители тайн». И, полазив по разным дискуссиям и писаниям самозваных аналитиков, Леша убедился, что предположения, что Американец участвовал в критском восстании, озвучивались. И что знакомство с «Кареном, армянином, который спас жизнь Американца от бандитов» ряд авторов еще с двадцатых годов связывают именно с критским восстанием.

Так что тот отрывок из рукописи Американца, где описываются критские события, ложился в эти пусть и не канонические, но старые версии его биографии, как патрон в обойму.

Крит, Ханья, 1 апреля 1897 года, четверг

Бах! Бах! Ба-бах!!!

Винчестер был чудо как скорострелен. Серию из трех выстрелов я сделал примерно за две с половиной секунды. И поразил все мишени. Ну да, с тех пор, как мне подсказали, что в отличие от пистолета тут важно фиксировать две точки, т. е. плотно прижимать приклад к плечу, моя меткость существенно возросла. Нет, снайпером я не стал. Чего-то не хватало. Но уверенно поражал ростовую мишень на расстоянии до двухсот метров. А на расстоянии до сотни метров ухитрялся делать это еще и быстро. Очень быстро. Почти как из пистолета на малых дистанциях.

И это меня невероятно радовало. Потому что первое, что я понял в горах, это то, что мои любимые револьверы здесь не годились. Слишком уж на коротких дистанциях они могли работать. Пока что я поддерживал свою репутацию среди восставших, организуя налеты на патрули. Не в одиночку, конечно. Потому что второе, что я осознал, попав на войну, так это то, что одиночка хорош только в вестернах. А в реальной жизни нужна организация. Прежде всего – разведка, которая подскажет, где цели и нет ли засады. Затем прикрытие, которое прикроет при отходе. Укрытие или средство эвакуации. Да и просто огневая поддержка. Каким бы неплохим стрелком я ни был (а я действительно оказался неплох на местном уровне), но стоять одному против пяти или шести стволов – это перебор. Лучше, если противник распределяет огонь по многим целям.

В общем, хотя громкая слава доставалась мне, а вернее Суворову-паше, реально мы действовали исключительно группой. Ядром группы были, разумеется, и армяне Данеляна (а порой и он сам участвовал), но и кроме них в разведке и прикрытии участвовали еще семеро критян. А поскольку терять мне их не хотелось, приходилось много и усиленно думать. Ну и тренировать всю группу, разумеется. И на стрельбу, и на бег, и на умение укрываться…

Причем в результате первых же тренировок выяснилось, что без меня наша группа сильно теряет в огневой мощи. Нет, стреляли все, и даже быстро, но вот по части попада́ть у них были проблемы. Черт, опять не так сказал… Нет, они попада́ли, разумеется. Особенно армяне. Попробуй-ка из дробовика промажь! Вот только дробовик – оружие ближнего боя. Тоже метров на тридцать, не дальше. А вот с дальнобойным оружием у нас было много хуже. Одни стреляли быстро, но садили при этом в белый свет, как в копеечку, другие вполне себе неплохо поражали цель, и даже точнее, чем я, но… Только в идеальных условиях. Если дадут улечься, не торопясь прицелиться и ничем не отвлекают…

И как с такими воевать, скажите на милость? Ведь если мы не сменим тактику, рано или поздно, то патруль нас обязательно засечет на более длинной дистанции, тут нам и настанет карачун. Какими бы ни были посредственными стрелки противника, положат всех. А мы и ответить не сможем!

Поэтому я и тренировался с винчестером. И группу свою, как мог, натаскивал. Вот только результаты у них пока были скромнее.

Так, а теперь серия из пяти мишеней. Бах-бах-бах, полусекундная пауза для переноса огня на более далекие мишени и снова – бах-бабах!

Хм… А что, неплохо! Даже с учетом паузы, из пяти секунд я точно не вышел. А все пять мишеней поражены.

Ну что ж, шабаш…

Ого! А это что? Возле мешка с припасами меня поджидал Карен. Хм… Какие-то срочные новости?

– Здравствуй, Юра-джан, здравствуй, дорогой! Смотрю, как ты стреляешь, и сердце радуется.

– И тебе не хворать! – улыбаясь, ответил я. Ну вот не мог я с ним говорить без улыбки. – Случилось что-то?

– Новости хорошие, Юра-джан! Очень странные!

– Ты давай рассказывай! А я сам решу, что там хорошее, а что – странное! – перебил я его, карикатурно изображая грозное начальство.

Я послушал. Новости и правда были хорошие. Этой ночью Карен с парнями ухитрились Чернильницу поймать. Дело было на другой стороне Ханьи, до дома Карена его вести было далеко, вот они добычу и поволокли в отряд. Чтобы, значит, тут, на месте, спокойно и с чувством писаря порасспросить о всяком-разном.

Довели только к утру, я как раз на тренировку умотал, поэтому Карен меня ждать не стал и вопросы писарьку в одиночку задавать стал. Ну какой этот Чернильница «герой» – всей Ханье известно. Так что пары грозных взглядов хватило, чтобы он раскололся и начал «петь».

На бывших бойцов Сотни мы охотились давно, еще с того памятного разговора, когда я Карену сгоряча пообещал, что уеду с Крита сразу, как только выкорчуем работорговцев, с которыми Сотня работала.

Вот только везло нам не особенно. Выжило их всего пятеро, причем четверо – раненых. Один из них от ран и умер. Еще одного, так и не оправившегося от ран, родня вывезла куда-то в метрополию. Третьего мои ребята случайно пристрелили, когда пытались его взять. Четвертый же, которого удалось взять живым, рассказал много интересного, но о том, кому Сотня продавала награбленные вещи и рабов, даже не догадывался. Он вообще был немного туповат, и даже о том, откуда Сотня берет деньги, особо не задумывался.

Единственное, что он смог сказать по интересующему нас вопросу, было: «Чернильницу расспрашивайте! Он все время при штабе был, да и бумажки для сотника тоже он все вел. Так что если такое было, то только он и знает!»

И Чернильница, как оказалось, знал. Ох уж эти писари! Как часто в истории оказывалось, что они знают многое из того, что их боссы настойчиво скрывали!

В общем, Чернильница сдал Карену не только работорговцев, с которыми сотрудничал Карабарс, но и новых поставщиков живого товара. И рассказал, что завтра вечером, за полчаса до заката, поставщики заказчикам в условленном месте живой товар передавать будут. И место назвал!

– И вот ведь наглость, – кипятился, рассказывая, Карен, – место они всего метрах в трехстах от окраины Ханьи выбрали. До моего дома вообще рукой подать!

Я подумал. И уточнил:

– А что в этом странного?

– В этом-то ничего, – понурился Карен. – Вот только когда мы Чернильницу этого допрашивать закончили да завтракать отошли, зарезал его кто-то. Мы с кухни вернулись, а он уж остывший лежит!

– Что?! – аж захлебнулся я.

– Что слышал! Зарезали его! А боец, которого я оставил Чернильницу стеречь, сбежал. Не иначе предатель у нас в отряде был, – грустно окончил он.

Я помолчал, обдумывая ситуацию, а потом вслух подвел итог своим размышлениям:

– Прав ты, друг. Странные это новости. С одной стороны, нам повезло. И работорговцев мы нашли, и их новых партнеров. И время их встречи нам известно, и место, как наудачу, просто идеальное, чтобы с теми и другими покончить. Судьба будто специально предлагает нам место, где можно действовать в нашем любимом стиле: выскочить из кустов и быстренько всех их пострелять. Красота! – И я аж зажмурился, демонстрируя, насколько красивое предложение делает нам Случай.

– Еще какая красота! – улыбнулся Карен. – Вот только подкрасться и выскочить там можно лишь в одном месте. А шагах в семидесяти от него очень удобно стрелков с винтовками в засаде оставить. А предатель всю нашу беседу слышал да к туркам убежал. Так что они теперь в курсе, где и когда мы собираемся напасть. И могут устроить засаду уже на нас. Понимаешь? В этом случае, как только мы из кустов выскочим, они из нас решето сделают.

Мы еще немного помолчали…

– Значит, так! – начал я подводить итоги. – Во-первых, от таких подарков Фортуны отказываться нельзя. Она дама капризная, может и обидеться! Поэтому нельзя нам такой случай упускать, надо к этим нехорошим дядям в гости наведаться.

– Но…

– А во-вторых, – не дал себя перебить я, – нам разделиться придется. Я сверху подкрадусь и займусь засадой. Для винтовки там расстояние нормальное, так что справлюсь. В том месте больше семерых в засаду не поставить, а стреляю я быстро, ты сам видел… Они и ответить не успеют! Ну а ты с ребятами займешься этими самыми «нехорошими дядями». Вот как только я стрелять начну, так и займешься. Не годится, чтобы эта погань и дальше землю топтала.

Помолчал и добавил:

– Только учти, Карен, их там, скорее всего, больше, чем вас, будет. Так что вам шустро работать придется. Да еще и думать о том, как бы пленников не зацепить. В общем, прошу тебя как друга, если их слишком много окажется, на рожон не лезьте, отступайте!

Крит, неподалеку от Ханьи, 2 апреля 1897 года, пятница, вечер

Вальтер Кох не отказал себе в удовольствии взять с собой турецкого толстяка-подполковника. Нет, разумеется, не в засаду. Не годится старшим офицерам так глупо рисковать собой. Вальтер вдвоем с турком забрались наверх, чтобы со скального карниза понаблюдать, как захлопнется мышеловка.

И обоснование подобралось простое: «Только благодаря сведениям вашего человека, герр подполковник, мы имеем возможность поймать этого бандита Суворова. И никак не можем лишить вас вашей доли славы!»

На место они прибыли заранее, чтобы не мельтешить перед глазами возможных наблюдателей – работорговцев или мятежников, поэтому теперь просто наблюдали. Место майор выбирал с привычной тщательностью, так что им было прекрасно видно и работорговцев на берегу, и пленников, и шестерку стрелков в засаде.

Этот дурак Паша-заде пытался настоять, что можно и восемь человек посадить, но Вальтер ответил ему английской поговоркой: «Если на корабль, предназначенный для восьми пушек, засунуть десять, стрелять смогут только шесть из них», и турок заткнулся.

Майор Кох также настоял, чтобы из окрестностей убрали все патрули. А то мало ли, спугнут еще… Вальтер улыбнулся. Да, все было готово, теперь оставалось только сидеть и ждать.

Ба-бах! – гулко и неожиданно прогремел винтовочный выстрел. Прогремел совсем рядом, на скальном гребне, и буквально метрах в тридцати от майора. И один из стрелков, оставленных в засаде, вдруг уткнулся головой в камни.

Бах-бах, ба-бах! – прогремело снова.

Как ни обидно, но первым сообразил, что делать, не сам Вальтер, а этот жирный турок. Он выхватил из кобуры свой «смит-вессон» и начал заходить неведомому стрелку в тыл. Вальтер, достав маузер из лежавшей неподалеку кобуры, рванул за ним.

Бах-ба-бах! – выстрелил стрелок еще дважды и остановился.

«Похоже, с засадой покончено! – мелькнула мысль у Коха. – И быстро как! Похоже, этот швайнехунде[43] Сувовов-паша снова нас перехитрил. Ну, ничего, ничего, дай мне тебя только увидеть!»

Тут со стороны берега загремели выстрелы винтовок. «М-да, часто бьют. И уверенно. О! А вот наконец голос другой винтовки. Видимо, турки только сейчас отвечать начали. Не быстро же они очнулись! Нет, я на этих работорговцев и пфеннига не поставлю. Перебьют их мятежники…» – мысль вышла ленивая и как бы медленная, словно не в бою. И тут же Вальтер успокоил себя: «Ну, ничего, Суворов-то этот тут, на гребне, один! И нас он не ждет, так что еще посмотрим…»

И тут же, обогнув камень, увидел мятежника. Стрелок шел спиной к ним, и было до него всего метров двадцать, плевое расстояние для умелого стрелка с маузером. Вальтер остановился, задержал дыхание и, уперев рукоять маузера в валун, прицелился. Негодяю оставалась секунда жизни, не более, но… Этот тупой турок увидел русского одновременно с ним. И разумеется, стал палить. К удивлению Вальтера, турок даже ухитрился вторым выстрелом прострелить левую руку противника. Однако на этом его удача и закончилась. Русский моментально бросил винтовку и перекатом ушел влево, одновременно разворачиваясь…

* * *

Одним из недостатков того места, где я обосновался, было то, что людей на берегу я не видел. Зато до засады было просто рукой подать. Метров сорок пять – пятьдесят. Отсюда я их точно сниму раньше, чем они успеют открыть ответный огонь. Ну а работорговцев и их поставщиков я оставил Карену с его ребятами. Должны справиться.

Сама по себе работа по цели оказалась проще простого. Дистанция детская. Так что я, отработав, просто торопливо зашагал к оговоренному месту встречи.

И тут вдруг за спиной прогремел выстрел, затем другой. Левую руку ожгло дергающей болью, и я выронил винчестер.

Но уроки Генри выручили. Я еще тихо офигевал, а тело, будто автономно от меня, ушло в кувырок.

Уаууу! Как больно-то! Раненая рука снова прострелила болью все тело. В глазах потемнело от боли, но, даже ничего не видя, я все равно отработанным движением качнулся вправо и одновременно извлек из кармана кобуры верный «сейфети-уатомэтик».

М-даа… Дистанция великовата, метров двадцать примерно… А стрелков даже двое. И второй, который с маузером или чем-то похожим на него, выглядит опаснее… Что ж, с него и начнем…

Ба-бах! – мы с владельцем маузера выстрелили одновременно. Я, к своему счастью, попал. Он, увы, тоже. И опять в левую руку! Да что ж это такое?!

Я мотнулся влево, сбивая прицел толстому турку, и снова выстрелил. Похоже, только царапнул. Он выстрелил еще дважды, и тут я наконец его достал.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Да, эта схватка досталась нам тяжело. Как я позже выяснил, Карен и еще двое парней из его группы тоже были ранены. Без меня им просто не хватило огневой мощи задавить противника, прежде чем он соберется с духом и начнет отвечать прицельно.

Я с двумя ранами тоже был не в форме. Но маузер немца я все же подобрал. Жаба задавила. Я еще в своем времени читал, что наши комиссары маузеры не просто для форсу таскали. Очень уж точная и безотказная это была машинка…

Так что, несмотря на рану, я побрел до трупа немца и прихватил маузер как трофей. Вместе с кобурой и остальной сбруей, валявшимися неподалеку. Не разглядывая, бросил маузер и кобуру в сумку, где лежала загадочная сбруя, и побрел себе. Тут окончательно стемнело, и я, как ни глупо звучит, заблудился. Да, заблудился, причем всего в трехстах метрах от дома Карена. И совсем неподалеку от места, где Янычар в свое время устроил на меня засаду. Днем казалось, что я тут все знаю. А вот ночью я выйти к месту встречи не смог.

Подумал немного и стал пробираться к дому Карена. Решил, что в тайнике пока спрячусь…»

Крит, Ханья, подвал дома на окраине, 4 апреля 1897 года, воскресенье, утро

Хотя, добравшись до тайника, я, как умел, постарался обработать обе свои раны и перевязал их чистой тряпкой (в отряде повстанцев видел со стороны, как это делается), они тем не менее воспалились.

В субботу приходил Ашот, самый молодой из армян Карена. Оказывается, он и Рубен, единственные члены нашей группы, которым повезло в ходе схватки с контрабандистами не получить пулю, еще затемно вернулись к месту боя и, едва рассвело, стали искать меня.

Когда поняли, что я жив, но ушел в Ханью, вернулись в отряд и доложили Карену. Карен и прислал Ашота, а с ним немного еды, вина, материал для перевязки и мой лабораторный дневник. В письме он успокаивал меня, что с ним и остальными все нормально, а не пришел только потому, что в ногу ранен. И советовал пока рану не беспокоить, отлежаться в тайнике. А он что-нибудь придумает. Напомнил, кстати, и про мое обещание, мол, как с контрабандистами покончим, я с Крита уеду. Ну да, ухмыльнулся я, именно сейчас мне самое время уезжать. С двумя воспалившимися ранами.

Так что начиная с утра субботы в бреду я проводил большую часть времени. Когда приходил в сознание – ел, несмотря на полное отсутствие аппетита. Старался пить вино, разбавленное водой, чтобы возместить кровопотерю.

Если же бодрствование приходилось на светлое время суток, то обихаживал оружие. С маузером более-менее разобрался, благо кроме самого пистолета и кобуры в сумке оказалась масса причиндалов к нему. Были там и две какие-то странные металлические полоски, каждая из которых удерживала десять патронов. Ровно по емкости магазина. Как позже выяснилось, именно это и есть «обоймы». А то, что я привык называть таким словом, правильно называется «отъемным магазином».

Кроме этой двадцатки, еще четыре патрона остались в самом маузере. Странно, мне казалось, что шести выстрелов немец сделать не успел. Впрочем, в бою многого просто не замечаешь. А может, он их и раньше выстрелил? Не помню.

Чтобы научиться, как с помощью этой полоски патроны в магазин маузера загонять и как их выщелкивать, пришлось немного помучиться. Подумав, решил маузер держать заряженным. К маузеру прилагались также кобура-приклад и куча разнообразной кожаной сбруи.

Кроме того, читал свой лабораторный дневник и петербургские «Ведомости» за январь позапрошлого года, невесть как попавшие на Крит. Надо было продолжать тренироваться в местной орфографии со всеми этими «ятями», «ерами» и «фитами». Причем тренироваться так, как будто ни ранение, ни война не могли помешать мне.

А вообще-то Карен прав. Расчеты закончены. Во всех смыслах. И по «аспириновому шоу», и с местными «плохишами». Правда, со вторыми пришлось применить «калькулятор для окончательных расчетов»[44].

Наверное, пора подумывать об отъезде. Все же «любая война кончается миром».

* * *

Как я узнал гораздо позже, Ашоту мое состояние очень не понравилось. И Карену, которому он все описал, тоже. Но, на мое счастье, именно в воскресенье в Ханью прибыл куратор Карена, Николай Иванович. Причем прибыл не тайком, а почти официально с предписанием посетить российскую часть вооруженных сил Великих держав. И Карен сумел как-то передать ему записку. А в записке, не жалея превосходных эпитетов, обосновывал мои заслуги перед восставшими Крита и потенциальную ценность. Если, конечно, удастся меня вытащить из той задницы, в которую я попал, и вылечить.

Первая встреча с Николаем Ивановичем, куратором Карена, вышла односторонней. Когда он открыл тайник и проник в подвал, я в очередной раз валялся без сознания. Так что у него были все возможности и бред мой послушать (если я бредил), и бумаги посмотреть.

Николай Иванович привел с собой четверых здоровенных матросов с носилками. Те положили меня на носилки, тщательно упаковали все вещи и понесли меня и вещи в порт. Изредка приходя в себя, я видел, что останавливавшим нас патрулям Николай Иванович показывал какую-то бумажку, и нас всюду пропускали, хоть и без особой радости. Флаг парусного кораблика, на который меня доставили, я ни опознать, ни запомнить не сумел.

Потом Николай Иванович, мой спаситель и благодетель, попытался меня расспрашивать, но помешали ему даже не мои увертки, а приход врача. Тот осмотрел меня, дал обезболивающее, и я снова провалился в сон.

Санкт-Петербург, 23 июня 2013 года, воскресенье, третий час ночи

Тщательное изучение Сети убедило Алексея, что название и тип судна, на котором Американец прибыл в Одессу, история не сохранила. Равно как и дату его прибытия. Зато удалось найти косвенное упоминание в его биографии, что по прибытии в Одессу он длительное время лечился. Похоже, предок и в самом деле в рукописи открыл часть своей реальной биографии.

Упоминание маузера тоже было не слишком удивительно. Немцы выпускали его как раз с 1896 года, так что у офицера высокого ранга он мог иметься. Хотя пистолет этот и был по тем временам, как утверждает Сеть, невероятно дорог.

Алексей помолчал, мысленно перебирая прочитанное в рукописи. Значит, так…

Что-то в произведении Американца напрягало. И это было не просто впечатление, что Американец добавил в вымысел ряд подробностей реальной биографии. Нет, что-то там было еще…

Одесса, 14 (26) апреля 1897 года[45], понедельник, утро

Плавание я переносил тяжело. От качки раны разбередило, и доктору то и дело приходилось давать мне обезболивающее. Так что в пути Николай Иванович так и не смог со мной пообщаться.

По прибытии же меня перевезли куда-то на квартиру и лечили уже там. Сиделка, ежедневный осмотр приходящим врачом, регулярные перевязки, все это скромный Николай Иванович как-то смог решить. Более того, он сделал так, что у властей, полиции, пограничной стражи и прочих, кто по долгу службы мог мной заинтересоваться, никаких вопросов и претензий к Юрию Воронцову не возникло. Или если претензии и были, то их решили не высказывать. А мной занялись медики.

Но вот сегодня, к его большой радости, врач сказал, что я достаточно окреп, чтобы выдержать любой разговор. И поводов отвертеться больше не оказалось.

Впрочем, я тоже не терял времени и готовился к этой беседе. Потому прошла она достаточно успешно для нас обоих.

За это время я успел догадаться, что Николай Иванович занимался той частью русской политики на Крите, которую, с одной стороны, здесь и сейчас нельзя было ни признать, ни озвучить публично, но с другой стороны, она поддерживалась большей частью русского общества.

Если еще проще, то Карен, похоже, был не просто членом греческого подполья и контрабандистом, но еще и русским агентом на Крите.

То, что я не Суворов, а Воронцов, он уже знал. И сказал, что это очень кстати, потому что к Суворову у Великих держав накопилось немало вопросов. А теперь Суворов просто исчезнет. И по Криту станут распространять слух, что он умер и похоронен.

А на меня просто оформят документы, как на Юрия Воронцова, приехавшего из САСШ и попросившего российского подданства. Мол, мало ли, где я мог столько времени плавать.

– Ну что же, Юрий! – бодро подвел он итог нашему разговору, энергично потирая руки. – Вы хорошо постарались, и могу вас порадовать, автономия Крита – дело почти решенное. А сами вы идете на поправку и через месяц-другой сможете решать, чем заняться дальше.

– Автономия? – достаточно кисло спросил я. Эмоции по этому поводу еще были живы в моей памяти.

– Да, автономия. Но вы не волнуйтесь, автономия будет так широка, что фактически от Османов там останется только флаг. А большего сегодня добиться нельзя.

– То есть все прошло по русскому варианту?

– Ну, не только российскому, – мягко поправил он меня. – Такое же предложение делали и французы. Но вы, Юрий, правы, авторитета Российской империи это прибавит. Особенно – в том регионе.

Затем он распрощался, заверил, что все оплачено до середины мая, и мне не стоит ни о чем беспокоиться, и что он еще всенепременно навестит «такого самоотверженного молодого человека». Вот в последнем я не сомневался. Навестит. И вопросы еще у него будут, а если вопросов не останется, то молодой человек вроде меня (ну, как они могут думать) – подходящая кандидатура для вербовки.

Меня же вербовка не прельщала совершенно. Во-первых, мне с избытком хватило крови и схваток. Скольких убил я, сколько раз пытались убить меня… И чуть в этом не преуспели. А я ведь, как правильно заметил в свое время Генри Хамбл, – не убийца по натуре. Я – «братец-кролик», который воюет только для защиты. Да и Карен мне о том же толковал… А во-вторых, что не менее важно, агентов вербуют для активных действий. А с моим «знанием» текущей реальности шанс спалиться, активно действуя, вырастал до ста процентов. Причем скорее всего еще в ходе подготовки меня как агента.

Потому принимать любезное предложение Николая Ивановича я не собирался совершенно. Как и пытаться уехать из страны. Нет, в отличие от той, будущей реальности, здесь меня не держало ничего. Так что я планировал со временем вернуться в Штаты. А что? Страна эта развивается невероятно бурно, наука и техника там в почете. Да и войн особых, на которые меня могли бы призвать, вроде не предвидится. Ну, после войны за Кубу. Только вот не отпустят меня коллеги Николая Ивановича. Да и в других ведомствах может возникнуть вопрос, зачем же я так рвался в Россию… Рвался, ха! Будто меня спрашивали! Тушкой притащили, причем почти контрабандно! Только вот Николай Иванович уже донес до меня, что для всех осведомленных лиц он выполнял мое САМОЕ ГОРЯЧЕЕ ЖЕЛАНИЕ. И настоятельно просил не дезавуировать его слов перед коллегами и начальством. А поскольку я не знал, кто тут его коллегам «стучит», то поддерживать эту версию предстояло перед всеми. И самому запомнить крепко-накрепко, что да, рвался. И никак иначе!

Однако в Штатах меня по-прежнему ищет полиция. Или, точнее, у меня нет сведений, что розыск снят. Да и взаимоотношения с семейством Мэйсон далеки от приемлемых. А к остальным Великим державам у меня за время войны на Крите накопилось слишком уж много претензий. Как, впрочем, и у них ко мне.

Я еще усмехнулся, вспомнив свои мысли про Джека Лондона и свой «путь на север в переносном смысле этого слова». Вот уж действительно, «нам не дано предугадать, чем наше слово отзовется»! Север из переносного смысла стал неожиданно самым что ни на есть буквальным. И меня занесло в Одессу! Впрочем, какая разница? Не все ли равно где исполнять намеченное?

Поэтому я решил, пока буду выздоравливать, внимательно осмотреться и, если сочту условия подходящими, начать свой «аспириновый проект» здесь, в Одессе.

Для начала постановил скромно – заработать миллион рублей. Скажете, нагло? Ну, так до д’Артаньяна и де Тревиля, готовых вызвать на дуэль всякого, кто скажет, что они за пару серебряных монет не смогут купить Лувр, мне все равно далеко. У меня был маузер, а он, как я выяснил, стоил две с половиной тысячи марок. Кроме того, что-то должно было «капнуть» и от Теда Джонсона, если он успел, как планировал, продать патент. Мы с ним, помнится, рассчитывали выручить от десяти до ста тысяч долларов на брата. Если я правильно представлял себе текущие курсы валют, увеличить свои капиталы мне предстояло всего раз в пятьдесят.

Так что я принялся составлять планы. Для начала уговорил сиделку послать кого-то, чтобы купили мне газет. Разных. Побольше. Буду учиться бегло читать. Ну и узнавать, о чем спрашивать дальше. Планы требуют информации, это аксиома!

Санкт-Петербург, 23 июня 2013 года, воскресенье, половина четвертого ночи

С улыбкой Алексей решительно закрыл тетрадь. Пора спать. Иначе завтра к Лене придет зеленый зомби. И она его упокоит. И будет права! Нечего девушек обижать. Тем более что, похоже, пусть и в завуалированном виде, через метафоры, но Американец тут и правда решил рассказать часть своей реальной истории. И реальной своей мотивации. Почему в таком фантастическом виде? Мало ли. Спецслужбы, к которым, похоже, относился загадочный Николай Иванович, не любят, когда раскрывают их секреты. А вот в таком виде – не придерешься. Фантастика же! И попробуй, отдели правду от вымысла!

Тем более что к последнему прочитанному Алексеем эпизоду он уже довел дело до момента, который знают все. Возвращение Американца в Одессу.

Там наверняка ждут не менее интригующие открытия. Только вот пора на боковую. И сейчас самый удобный момент, чтобы прерваться.

Впрочем, перед тем как пойти на боковую, Алексей припомнил, как аккуратно и бережно прятали эту тетрадь. Сейфа у него здесь не было, но и бросать ее на столе не стоит. Он взял ее с собой в спальню и спрятал в прикроватную тумбочку. Все, поставить будильник и – спа-а-ать!

Часть 2

«Мать изгнанных»[46]

Санкт-Петербург, 23 июня 2013 года, воскресенье, утро

И снова Алексею не судьба была проснуться по будильнику. Ровно в девять динамик компьютера загудел, вызывая Алексея на разговор по Сети. «Интересно, кто это в такую рань?» – вяло спросил он сам у себя, бредя к компьютеру. Оказалось, что звонок из Нью-Йорка. Кузен пытался выйти на связь и раньше, но выбранные настройки не позволяли в выходные громких сигналов до девяти утра, а тихого мурлыканья Алексей просто не слышал сквозь сон.

Поняв, что отвечать придется, он нажал на кнопку «соединить» и спросил, перейдя на английский:

– Привет, Майкл, что за нужда заставила тебя звонить мне посреди ночи?[47]

– Твоя безалаберность, Алекс! – криво усмехнулся тот.

– В смысле?

– Ну, во-первых, – с привычной педантичностью начал отвечать кузен, – отчет нашего Фонда с пометкой «весьма срочно» лежит у тебя в почте уже третьи сутки. Прости, но ты член нашего Наблюдательного Совета, а активы клана Воронцовых составляют около двух третей от размера Фонда, поэтому мне желательно узнать твое мнение до обсуждения отчета на Наблюдательном Совете, а не во время!

– И?

– Что «и»?

– Ну, – начал Алексей, передразнивая нудноватую манеру ответов кузена, – меня учили, что если кто-то сказал «во-первых», то должно быть и «во-вторых»!

– А во-вторых, не дождавшись ответа от тебя, я потревожил деда. Все же он – глава нашей большой семьи. И выяснил, что он тоже не может до тебя дозвониться. Мобильный отключен, а на вызовы по Сети ты поставил запрет…

Алексей виновато потупился.

– Не верю! – обличающе повторил Майкл вслед за Станиславским. – Впрочем, ладно… Дед рассказал, что у тебя какие-то заморочки в личном плане…

– Так и было, дружище, прости, замотался, ей-богу! Не до почты было! Да и не ждал я ничего от тебя, ваши отчеты обычно рутинные, и я только за «одобрить» голосую.

– Сейчас не так! – проникновенно сказал кузен. – Там пара тонких и спорных моментов есть. И как раз по твоей специальности. Так что тебя непременно захотят заслушать. И скорее всего проголосуют в зависимости от твоей позиции.

– Что, и тетя Мэри? – не удержался от подколки Алексей. Тетя Мэри, мать Майкла, была известна своей упертостью. Она приходила на все собрания с уже готовой позицией, и не было случая, чтобы она ее изменила.

– И она! – вопреки ожиданиям Алексея подтвердил Майкл. – Если, конечно, ты ответишь мне сегодня. Сам знаешь, твой дед для нее – безусловный авторитет! А он сказал, что лучше тебя никто в мире тему не знает.

Хм… А вот такое заявление – уже серьезно! Дед словами разбрасываться не привык. И если сказал, что никто в мире, то так и есть, именно что никто в мире. Но что такого важного может сказать он, Алексей, в мире больших финансов и фондового рынка? Да ничего! Хоть у него и есть звание магистра по деловому администрированию, но в мире есть сотни тысяч человек, разбирающихся в данных вопросах как минимум не хуже. Да уж, заинтриговал дед! Умеет! И Алексей от души улыбнулся. Как же дед его чувствует. Всего пара слов, и он уже не успокоится, пока не разберется в проблеме, не сделает все наилучшим образом.

– Улыбками ты меня не подкупишь! – неправильно воспринял кузен его улыбку. – Ты давай с отчетом разберись и позицию обоснуй! Мама ждет ответа завтра к обеду, так что я должен получить от тебя ответ не позднее полудня.

– ОК! Я все исправлю. Ложись спать, а я ознакомлюсь с материалами и все тебе подробненько отпишу.

С этими словами Алексей дал отбой связи. Пять минут душа, чашечка кофе, приготовленная автоматом, и вот он уже просматривает отчет. Хм… И из-за чего Майкл так всполошился? Все как обычно… Капитализация, доходность, прогнозы тенденций рынка… В целом все удовлетворительно. И рутинно. Рутинно-удовлетворительно! Что же волновало Майкла настолько, что он, известный всем «жаворонок», не ложился спать до двух часов ночи?

О! Вот оно что! Ну да… Понятно теперь, почему Майкл беспокоился. Скорее неясно, почему беспокойство выразил только кузен. Ведь если тревога не ложная, то вся, именно вся, целиком, американская ветвь клана Воронцовых и все их союзники лишатся значительной части своего политического влияния и потеряют большую часть своих денег. Да и остальные Воронцовы понесут крупные потери.

«Ха! – сказал Алексей сам себе. – В том-то и дело! Они понимают, что дед в курсе, что он не мог не сделать те же выводы, но при этом спокоен, как удав в холодильнике! А значит – тревоги пустые. И, черт побери, логика наших американских родственников не подводит. Все идет по плану. Тревоги действительно пустые!»

Вот только теперь ему, Алексею, уважая терпение и доверие родни, придется подробно и доступно для непрофессионала объяснить, в чем именно ошиблись аналитики Фонда.

Алексей глянул на часы. Почти половина десятого. А к родителям Леночки он зван на пять часов. Времени уйма. Может, сначала позавтракать? Нет, с недосыпа что-то не хочется. Но и сон он себе уже перебил. Ну что ж, тогда – за дело! Пишем подробный комментарий к отчету!

Всего две опасности стоят перед любым профессионалом, пишущим отчет для большого начальства или владельцев бизнеса. Первая – начать сыпать терминами, углубляться в тонкости, не обязательные для понимания проблемы, замусорить объяснение деталями. И все! Его не поймут. И если дело не очень важное, на всякий случай откажут в том, чего он просит. В деньгах на ремонт, в открытии направления исследований, в увеличении фонда оплаты труда для всего коллектива или модернизации производства… Откажут просто потому, что их задача – БЕРЕЧЬ деньги. Раздать и потратить их желающих много. А вот последний рубеж сохранения денег, причем крупных, значимых для компании денег, это вот эти люди. И следовательно, специалист свою работу запорол. Не справился. Не убедил! Причем не убедил именно на своем поле, а не на их!

Вторая опасность – начать слишком обобщать и упрощать. Если перейти черту, то в результате вместо объяснения сути проблемы такой эксперт фактически предлагает: «Просто поверьте мне! Я – специалист! И деньги действительно нужны!»

Нет, жизнь есть жизнь, иногда такому эксперту действительно верят. И выделяют требуемый ресурс. Вот только в этом случае получается, что своих обязанностей не выполнили ЛПР, то есть «лица, принимающие решения».

Потому что ЕСЛИ вопрос положено вынести на их рассмотрение, то это означает, что системно выделение требуемого ресурса данному лицу находится за пределами его компетенции. И потому по-настоящему они должны возмутиться: «Да он что, нас за детей считает?! А себя он кем возомнил? Пусть объясняет нормально! А чего не поймем, то у независимых экспертов уточним!»

Результат, как ни странно, в этом случае должен быть тот же: отказ!

Хоть в данном случае Алексей не был наемным работягой и имел все основания надеяться, что ему просто поверят, но… Во-первых, это был не только вопрос уважения. Хотя американская родня выказала высочайшее доверие как деду персонально, так и всей своей российской родне, но доверие надо поощрять. Нет, не только оправдывать, это само собой, но и, как только выдастся возможность, прояснить все моменты, которые могли бы вызвать сомнение. Тогда и шанс, что в следующий раз тебе будут доверять, тоже растет. А во-вторых, вопрос личных отношений. Не тот человек тетя Мэри, урожденная Мэри Морган, чтобы спустить лично ему, Алексею, снисходительное «вы просто мне поверьте». Не так ее воспитали. Семейное предание гласит, что в этом она целиком пошла в своего прапрадеда, знаменитого Фреда Моргана. Вот уж кто был помешан на иерархии! И не дай бог кому-то, даже родственнику, проявить недостаточную степень почтительности, если он в иерархии стоит ниже. Фред таких буквально «рвал, как тузик грелку». Вот и тетя Мэри такая же. Нет, сразу она ничего не выскажет, но запомнит. И найдет случай «воспитать».

И ведь что характерно, в данном случае будет совершенно права.

Но Алексей и не тревожился. У него существовала простая методика для таких случаев. Для начала представьте, что суть проблемы вам надо объяснить «человеку с улицы». Не абстрактному, а конкретному, к которому ты к тому же испытываешь симпатию. Малолетнему племяннику, любимой девушке, другу в кухонном споре… Причем объяснить не лицом к лицу, в живом общении, а например, в записи. И представить это надо по-честному, без дураков, «вжиться в роль», как говорят актеры. А потом взять, да и наговорить этот файл.

Вот так вот просто. И если получилось и воображаемый собеседник поверил, то дальше все просто, берешь эту запись, кладешь на бумагу, вычеркивая только обращения типа «милая» и прочие вольности. Потом даешь бумаге «отлежаться», не менее двух часов, еще раз читаешь, правишь и отсылаешь. Ну, иногда, при нужде, вставляя графики и таблицы. Но – именно при нужде.

Так что Алексей сосредоточился, представил, что объясняет суть проблемы Леночке. А потом, переводя свой рассказ в сухой, официальный текст, подготовил пояснительную записку для Наблюдательного Совета.

Потом Алексей сделал перерыв и сбегал в парикмахерскую подровнять прическу. Все же событие предстояло важное, и явиться к родителям Леночки он собирался в самом лучшем виде.

Вернувшись, посмотрел доклад, еще кое-что поправил и дописал аннотацию для Майкла: «Дорогой кузен, понимаю ваши страхи. Мы все крупно вложились в программу «лунного гелия». И вдруг вы узнаете, что в Сосновом бору Воронцовы запустили реактор нового типа. И что этот реактор снизит цены на гелий-3 настолько, что вся наша программа – псу под хвост.

Так вот, не волнуйся сам и успокой тетю Мэри! Сам знаешь, есть два способа обеспечить прибыль. Первый – добиться увеличения выручки. Второй – сократить расходы. Так вот мы нашли способ идти по второму.

Дед потому и отослал тебя ко мне, что это – мой проект. Еще тринадцать лет назад, пацаном, я предложил, во-первых, перейти от использования в качестве рабочего тела водорода к использованию кислорода. Благо кислорода в космосе много, почти любой камень наполовину из него состоит![48] Поэтому, в отличие от водорода, легко организовать дозаправку на орбите. А во-вторых, я предложил отказаться от торможения об атмосферу. И взял за основу обычный «Белый лебедь»[49]. Помнишь? Тот, который прадед переделывал под тот еще, первый термоядерный реактор.

Если ты поищешь в Сети, увидишь, что специалисты тогда на мне круто потоптались. Мол, при нынешнем уровне развития техники это невозможно. А прадеду моя идея понравилась. Именно перспективностью и потенциальной дешевизной. Да и просто красиво это. Переход к кислороду позволил до самой стратосферы подниматься, не расходуя запас рабочего тела. Получался «корабль одной ступени».

Причем мой проект понравился прадеду настолько, что меня, четырнадцатилетнего сопляка, взяли на работу в «Русский космос». Не потому, что прадед – основатель, а Воронцовы – владельцы крупнейшего пакета, хотя многие считают именно так. Нет, Михаил Юрьевич просто поверил в меня. И посадил разрабатывать этот проект. Сказал, что идея очень перспективная, а уровень развития техники до нужного когда-нибудь дорастет.

Так вот, в сентябре этого года будут летные испытания. Но и сейчас уже ясно, что доставка до Луны упадет в себестоимости почти втрое.

Так что, повторяю, не волнуйтесь. Все в моих крепких и надежных руках!»

Написал, но отсылать не стал, отложил еще на два часа. А сам решил пока позавтракать. Потом посмотрел на часы и понял, что вместо завтрака придется обедать.

Взял тетрадку с мемуарами Американца и отправился на лифте на верхний, двадцать пятый этаж. Да, немного дороговато, но зато можно сэкономить время и почитать пока творчество предка. Оно, что ни говори, захватывало.

Одесса, 30 апреля (12 мая) 1897 года, среда, вечер

Перес Рабинович, по прозвищу Полтора жида, обожал сюрпризы. Хотя нет, не так. Он обожал устраивать сюрпризы другим. Скажете, глупо? Глупо для человека солидного и пользующегося среди деловых людей Одессы немалым авторитетом? Ну это как сказать. Перес прожил на этом свете уже сорок семь лет… Ну ладно, хорошо, если вы такой зануда, то уточним, завтра Перес проживет на этом свете уже сорок семь лет… Дедушка Моше, когда был в плохом настроении, все попрекал: «Ой, вэйзмир! Гоем растешь! Впрочем, о чем это я? Разве можно ждать от ребенка толку, если в самый день его рождения евреям в России запретили быть евреями?![50]

Сорок семь лет, это ведь уже почти старость! Тебе надлежит все делать важно, ходить и говорить степенно, уважать свой возраст самому и учить тому же молодежь, на этом держится мир, не так ли?

И Полтора жида соглашался, что да, надлежит. Но что еще остается делать бедному еврею в нашем жестоком мире? Ведь уже сорок лет, с тех самых пор, как он, Перес, остался сиротой и был взят дедом на воспитание, ни одна копейка не досталась ему легко. Вы слышите, люди? Ни одна копейка! А ведь их, копеечек этих, через его руки прошло немало, ой немало! На миллиарды счет идет! И каждую, буквально каждую копейку ему приходилось у мира выгрызать буквально с мясом.

И очень быстро, задолго до того, как его прозвали Полтора жида, он понял, что гораздо легче получить эту самую копеечку, если твои действия – сюрприз для того, кто по глупости считает, что эта копеечка принадлежит ему, а не тебе. И дедушка это заметил. И оценил. И именно поэтому первый крупный сюрприз Перес преподнес родне: перед смертью дедушка Моше передал дело и большую часть капитала ему, Пересу, немало удивив всех своих детей и прочих внуков.

Так что сюрпризы Полтора жида любил. Те сюрпризы, которые сам готовил.

К другим сюрпризам, которые нам всем преподносит жизнь, он старался относиться стоически. Получалось, скажем честно, не всегда, но… Он старался. Прав был дедушка Моше, когда говорил: «Запомни, внучек, в этом мире зло человеку делают только другие люди! А Всевышний зла не делает. Он может быть добр к нам, может быть равнодушен, может даже злиться на нас. Но зла он нам не делает!»

Перес по молодости да по глупости не понимал тогда, что его дед прав, как всегда. Вслух не возражал, нет, слишком он для этого уважал старого умника Моше. Но и согласия в душе не было. Как это, зла не делает? А когда его родители в море утонули, это что, добро, что ли, было?! Да если б дедушка Моше не разжалобился и не согласился приютить «отродье своей непутевой дочки и этого тупого амбала»[51], он бы с голоду помер!

И лишь много позже, пожив на этом свете и заработав за свой ум и знание жизни прозвище Полтора жида, понял Перес Рабинович, о чем дедушка толковал. Да, смерть родителей благом не назовешь. Это горе, и не о чем тут говорить. Но именно это дало ему шанс. Дедушка разрешил жить ему в своем доме. И только поэтому смог за широченными плечами и бычьим телосложением внука разглядеть его ум. И феноменальные способности к счету. Потому и начал учить.

А что ждало его в ином случае? Только в грузчики и пошел бы. Но и там счастья не было бы. От отца ему достались только ширина плеч и длина рук. А вот ростом он был в деда, низковат. Да и лысина появилась рано. Да его в порту матросы постоянно дразнили бы! А обиды Перес сносить не привык, так что дрался бы каждый день. А потом, понятно, в кабак, отпраздновать победу. Ну или зализать раны. Так что, даже если бы ему сильно повезло и его не посадили на нож в портовой драке, годам к тридцати пяти он, как большинство грузчиков, уже перебрался бы на кладбище, оставив вдову и выводок из пяти-семи ребятишек прозябать в нищете.

Так что в каждой неприятности и даже в настоящей беде всегда есть не только шершавая сторона. Это всегда еще и возможность. Только не всякий умеет ее использовать. Он вот, к примеру, использовать-то использовал, но осознал, что это была именно редчайшая возможность, только годам к тридцати. Эх…

Но были и сюрпризы, которых Полтора жида не выносил. Как там говаривал дедушка Моше? «Все зло, внучек, от людей!» Ох, мудр был старик, правильно говорил!

Не любил Рабинович те сюрпризы, что делали ему люди. Даже когда сюрприз делался с любовью. Все равно не любил! Слишком уж часто от сюрпризов неприятности бывали. Ох, часто!

Домашние, зная эту его нелюбовь, даже подарки ко дню рождения и те с ним заранее согласовывали. Нет, потом дарили, будто бы сюрприз делали. Для порядка. И Рабинович, будто бы для порядка, удивлялся, охал и благодарил. Но все знали. А тут…

– Ну и вот как это понимать, Эсфирь? – громко вопросил он, потрясая бланком телеграммы, и зачитал: «Ждите воскресенье утром тчк стараемся успеть дню рождения тчк ян гольдберг сара гольдберг».

Серая кошка, блаженно дремавшая на коленях Рабиновича, приоткрыла один глаз, внимательно оглядела недовольного хозяина дома и, неопределенно дернув хвостом, улеглась поудобнее и снова прикрыла глаза.

Полтора жида, будто извиняясь, что потревожил, почесал красавицу за ушком. Ухо дважды дернулось, как бы намекая, что ласка принята благосклонно, но все же лучше дать подремать. А Рабинович и не настаивал. Кошку свою, подброшенную им пару лет назад слепым котенком, он почитал редкой умницей и красавицей, часто высказывал ей свое возмущение несовершенством мира, но ответов не требовал. Ему было достаточно, что она его слушала. Особенно сейчас, когда Марк, любимый внучек, уже третий год отсутствовал и других толковых слушателей у Полтора жида просто не было. По Марку он тосковал, хоть никому в этом бы и не признался. Но ничего не поделаешь, времена изменились, без стажировки за границей финансист нынче авторитета не получит. Слишком уж отставала Российская империя в плане новых технологий. Вот и пришлось внучку любимому да перспективному трехлетнюю стажировку устроить.

– А что? Аристократы в четырнадцать лет своих оболтусов в Пажеский корпус отдают. А мы чем хуже? Ничем, верно, Эсфирька? – с улыбкой потребовал Рабинович подтверждения от кошки. – Мы своих тоже учиться посылаем! Учиться и работать. Чтобы не упустил дело из рук, когда время придет.

«Ха, не упустил! – язвительно оборвал сам себя Рабинович. – Так это Всевышнего благодарить надо, что осталось, что перенимать!»

Уловив его недовольство, Эсфирь приоткрыла оба глаза, потом успокаивающе «поворожила», поочередно выпуская и втягивая когти на передних лапах, широко зевнула и снова задремала.

– Да, Эсфирька, права ты! – вслух, хоть и негромко, согласился с ней старый ростовщик. – Не стоит нервничать. Но ведь это именно из-за них! Партнер нашелся, тоже мне! Любовь у него, видите ли! Все бросил, на всех плевать, из-за бабы совсем ума лишился! А теперь еще и «встречайте, плывем». Тьфу!

Но как бы ни шумел Рабинович вслух, про себя он признавал, что неожиданная любовь и дикое упрямство партнера, как ни странно, спасли его, Рабиновича, от неприятностей. Нет, начиналось все хорошо. Придуманная им схема позволила пристроить совершенно туфтовые[52] векселя по приличной цене. На первой операции он заработал около шестидесяти тысяч рублей. И оказал услугу господам из «Общества содействия прогрессу и гуманности»[53]. А таким людям услуги лучше оказывать, чем отказываться от них.

Нет, в массе своей общество было сборищем мечтателей-идеалистов. Читали Жюля Верна и Герберта Уэллса, ездили на Всемирные выставки, переписывались с учеными. Но это, так сказать, «часть, ответственная за прогресс».

Впрочем, и те, кто «отвечал за гуманность», в большинстве своем были им сродни. Люди, пользующиеся уважением и в Одессе, и во всей Новороссии. А некоторых наиболее видных членов Общества знавали и в Санкт-Петербурге.

Эти, как правило, страдали об угнетении «наших православных братьев» Османской империей и по мере сил содействовали тем в освободительной борьбе. На Балканах, в Армении, в Греции, на Крите…

Как правило, содействие это ограничивалось лекциями, телеграммами и статьями в газетах. Регулярно проводились и сборы пожертвований, но как-то вяло, будто бы сборы эти были не самой важной частью денежных источников для деятельности Общества.

А вот дальше уже начиналось то, о чем в Обществе знали далеко не все. Пожертвования как-то быстро и легко превращались в поставки оружия и волонтеров. И вот тем, кто занимался этой частью деятельности Общества, покровительствовали, пусть и негласно, господа из правящей верхушки Российской империи.

Так что та операция оказалась для Полтора жида удачей. К сожалению, единственной. Откуда-то появился этот бешеный Суворов-паша и разнес Сотню по камешкам. Вместе с Карабарсом, выступившим авалистом по той операции с векселями. И через некоторое время работорговцы, выкупившие векселя, начали высказывать неудовольствие. Мало того что операции прекратились, так и авалист умер. Кто теперь с нищих критских рыбаков деньги выколачивать станет, они, что ли? Там ведь векселей почти на сорок тысяч лир получалось, сумма немалая!

Поначалу Рабинович успокаивал их недовольство, намекая, что «за долю малую» припряжет к этому Яна Гольдберга, своего критского партнера. Но Ян, вот ведь досада, из дела вышел, все продал и под Новый год свалил со своей невестой в Штаты.

Разбирательство с недовольными работорговцами грозило перейти в острую стадию, когда главным аргументом сторон являются пушки, но тут и вправду заговорили пушки. В январе в Ханье шли настоящие бои, и Рабинович сумел уговорить этих бешеных турок подождать немного, ссылаясь на форс-мажор. Мол, пока на Крит все ехать отказываются, подождем немного, ситуация поутихнет, и вот тогда-а-а…

Под этим соусом Полтора жида удалось протянуть пару месяцев, но он не раз буквально кожей ощущал, что все висит на волоске. А что делать – не знал. Даже Эсфирь не оказывала на него обычного успокаивающего действия.

А в марте все неожиданно решилось само собой. Суворов-паша показал, что бешенством характера не уступал турецким работорговцам. Сведения, правда, были туманны. По некоторым рассказам, он не просто в одиночку перебил работорговцев и десятка три их людей, но и немецкий патруль, прибежавший на звуки перестрелки, тоже не пожалел. Впрочем, эта часть информации как раз подтверждалась. Немцы объявили награду за «Виктора Суворова, так же известного как Суворов-паша, руководителя группы критских бандитов» живого или мертвого. И сумму назначили приличную, пять тысяч марок. Ну да неудивительно. Этот Суворов только немцев перебил больше двух десятков. И немецкого майора к ним прибавил. Правда, потом и сам пропал. Впрочем, оно и к лучшему. А то еще, не дай бог, свою нелюбовь к тем, кто рабами торгует, на него, на Полтора жида, перенес бы.

В общем, хотя все и устроилось, но Полтора жида затаил на Гольдберга обиду. И тут нате вам, «встречайте Ян и Сара Гольдберг!»

Кошка, поняв, что подремать спокойно ей так и не дадут, соскочила с его колен на пол, выгнула спину дугой, а потом укоризненно посмотрела в глаза. Мол, ты-то ладно, нервничаешь, а я за что страдаю?

– Не сердись, Эсфирь! – улыбнулся Перес. – Тебя я больше не побеспокою. Давай-ка лучше ты у нас рыбки отведаешь, а?

И кошка благосклонно согласилась, что да, рыбка – это куда лучше.

Одесса, 1 (13) мая 1897 года, четверг

Чета Гольдберг объявилась часа за три до начала семейного обеда. Вещей у них с собой было на диво мало – умеренно набитый кожаный саквояж[54] пронзительно апельсинового оттенка у Яна и небольшой чемоданчик у Сары. Между тем они не производили впечатления внезапно обедневшей семьи, способной пересечь Атлантику со столь малым багажом. Напротив, одежда их была в большинстве своем новой и добротной, на Сарочке было недешевое колье, явно под нее купленное. Да и сама молодая жена явно лучилась довольством. Небольшой животик, соответствующий примерно третьему месяцу беременности, говорил о том, что у молодой четы все в порядке и на личном фронте.

– И где ж вы вещи-то потеряли? – добродушно поинтересовался Рабинович.

– Следом везут, – равнодушно бросил Ян. – Целая телега набралась, едет медленно. Мы подумали и решили не ждать, оставили телегу под присмотром пары родственников Сарочки, а сами вперед поехали, спешили тебя, партнер, поздравить…

– Партнер! – проворчал Полтора жида, раскатисто проговаривая обе буквы «р» и на глазах теряя добродушие. – Было парнерство, Ян, да все вышло. Нечем нам теперь вместе заниматься.

– А вот как раз об этом, Перес, я и хотел бы поговорить. Но сперва позволь презентовать тебе наш подарок ко дню рождения. С этими словами Гольдберг, не спрашивая позволения хозяев, распахнул окно. В этот же момент прозвучал сигнал рожка.

Семейство Рабиновича дружно ахнуло. Под окнами стоял и переливался новой краской красавец-электромобиль.

Одесса, 2 (14) мая 1897 года, пятница, после обеда

– Ну а теперь поговорим серьезно, партнер.

– Как скажешь, Ян. Давай серьезно. Подарок твой, конечно, цены немалой. Я ж справился. В Америке такой экипаж от трех тысяч рублей стоит![55] А у нас в Одессе и все пять за него спросят. И я понимаю, что раз ты в Одессу приехал, да еще сразу с семьей, жену беременную через океан потащил, значит, ты видишь дело, которым тут можно заняться. Раз выбрал именно Одессу, где старый Рабинович живет и все ходы-выходы знает, значит, бизнес твой непрост и требует связей. А подарок такой дорогой ты подарил оттого, что вину чувствовал, и загладить ее решил. Все я понимаю, Ян, кроме одного.

– И чего же?

– Не понимаю я, зачем было такую здоровенную и ломучую дуру через океан волочь. Можно ж было и на месте подарок купить. Или привезти что-то компактное. Тем более что ты прекрасно знаешь, я сюрпризы не очень люблю. Да и прогресс жалую лишь в небольших дозах. А дураком ты, партнер, никогда не был. У тебя умная еврейская голова! Так в чем же причина? А, Ян?

– Все просто! – широко улыбнулся Ян. – Это не только подарок. Это еще и демонстрационный образец. Именно на этих «ломучих дурах» я и планирую сделать бизнес. Понимаешь, партнер, по приезде в Нью-Йорк познакомился я с бизнесом своего brother in law[56] и оценил перспективы этого самого франчайзинга. Что такое франчайзинг? Чуть позже расскажу. Но придумал его, как говорят, партнер моего свояка, некто Юрий Воронцов.

При этих словах Рабинович дернулся. «И туда Воронцовы добрались!»

Гольдберг заметил странную реакцию партнера. Но рассказ прерывать не стал:

– Толковый, судя по всему, молодой человек. И в электричестве разбирался, и лекарство новое придумал, и даже новый способ ведения бизнеса. Вот только в исполнении моего свояка бизнес этот выходил копеечным. Нет, я ему помог по-родственному, конечно. Но единственное, чем я мог помочь – это подороже тот самый бизнес продать. За скромные комиссионные. Вот я и стал искать, куда бы этот самый франчайзинг еще приспособить. Понравился он мне. И оказалось, что не я там самый умный. Еще с прошлого года Фред Морган основал объединение по производству, продаже и обслуживанию электромобилей. И взял за основу принцип франчайзинга. Свояк мне потом нашептал, что Морган этот франчайзинг в его бизнесе подсмотрел. И даже обижался, чудак, мол, «у него украли». Будто принцип ведения бизнеса можно объявить только своим.

Полтора жида вежливо и коротко хохотнул и показал рукой, мол, не стесняйся, продолжай.

– Ну, я к этому Моргану и подался. Еще тогда, в январе. А дела там развиваются нешуточные. Они за прошедшие полгода продали больше тысячи электромобилей. И это на старте! А цены ты сам знаешь! И контрактов на обслуживание, ремонты и зарядку заключили почти двадцать тысяч. Большое дело, партнер! Миллионы крутятся! Уже все Восточное побережье охватили. На Средний Запад и в Канаду зашли. И начали подумывать про Европу.

Тут он усмехнулся, но как-то так, с легкой грустинкой.

– Не поверишь, партнер, но и там этот Воронцов отметился. Морган в центре своего бизнеса поставил «Электрический клуб». Так на одном из заседаний клуба выступал Тесла. И рассказывал, как они удешевят электроснабжение. Так, по его словам, в основе принятой стратегии лежат предложения «молодого инженера из России, Юрайи Воронтсоффа». Да-да, партнер, я не поленился, узнал, того самого Воронцова, партнера моего свояка.

– Толковый молодой человек! – лениво прокомментировал Рабинович. – Привлечешь его в бизнес?

– Если бы! Потерялся он где-то… Как услышал, что на Крите воюют, так туда и рванул, свободу защищать. Кстати, именно он ко мне и приходил, чтобы рассказать, что мою Сарочку и твою Софочку от этих бандитов спасли!

– Ты что-то путаешь! – рванув ворот, просипел Полтора жида. – Не может этого быть! Софочку Суворов спасал.

– Ну, не знаю, партнер. Спасал, может, и Суворов, но не в одиночку же? Были у него соратники наверняка. Воронцов, похоже, один из них. Но сейчас на Крите уже замирение. А от него ни слуху, ни духу. Наверное, все же погиб.

– Ну, так, по слухам, и Суворов погиб. Война все же… – протянул Рабинович.

Тут в дверь постучали, и прислуга внесла поднос с холодными закусками, парой стопок и запотевшим графинчиком, в котором плескалось граммов триста водки.

Гольдберг недоуменно посмотрел на партнера. Рабинович лукаво усмехнулся.

– Ты прав, Ян, во время делового разговора голову надо иметь трезвой. Но я считаю, пора выпить за встречу. И за то, что я на тебя больше не дуюсь.

Они выпили и, крякнув для солидности, закусили… Потом Гольдберг продолжил:

– Но, понимаешь, в самой конторе Моргана мне светило только место клерка. А серьезные деньги я мог заработать лишь как покупатель франшизы. То есть серьезно же и вложившись. Я уж начал было подумывать от него уйти, как вдруг в апреле он начал подбирать генеральных представителей для Европы. Понимаешь, партнер?

В возбуждении он вскочил, пробежался по комнате, потом налил по второй и, не дожидаясь собутыльника, выпил.

– Понимаешь, партнер? Я убедил его сделать меня своим генеральным представителем в Российской империи. Теперь я смогу быть тут эдаким «маленьким Морганом». А это, партнер, миллионные обороты. Пусть и не сразу. Я уже привез контракт. Американские партнеры готовы поставлять комплектующие для сборки электромобилей здесь, в Одессе. Я уже и заводик под это присмотрел. Куплю и буду собирать на нем электромобили под заказ. Так что с каждого проданного экипажа, партнер, можно полторы тысячи рублей иметь. И от трехсот до семисот рублей в год – с обслуживания.

Полтора жида одобрительно усмехнулся, но ничего не ответил, знаком предложив партнеру продолжить.

– И еще, что тебе интереснее, часть расчетов будет векселями. Среди ваших дворянчиков немало таких, что заканчивают проматывать состояние предков. Вот таким я и стану продавать машины за векселя. А требовать с них деньги мы будем уже вместе. Так, партнер?

– Верно, партнер! – ответил Полтора жида, явственно выделив голосом второе слово. Выпил второй шкалик[57] водки, догнав тем самым Гольдберга, и продолжил:

– Вместе стребуем. И, я думаю, мы не только это сможем делать вместе. Я тебя с нужными людьми сведу. «Общество содействия прогрессу и гуманности» называется. Есть там нужные люди, они твой прогресс оценят. И продвигать станут. Так что ты правильно сделал, что ко мне обратился. А во-вторых… Ты вот говоришь, кусочек завода прикупить хочешь. Верно?

Ян только махнул подбородком, мол, зачем спрашивать об очевидном.

– Верно. А того ты, партнер, не учел, что в Российской империи, чтобы иудей дело купил, ему разрешение от трех министерств получить нужно[58].

Гольдберг судорожно дернул кадыком и беззвучно прошептал какое-то ругательство.

– Но я тебе и в этом помогу, Ян! – торжествующе осклабился Рабинович. – Есть у меня одна ниточка наверх. К личным друзьям самого императора. Вернее, двух императоров – и нынешнего, и прошлого.

Поняв, что сумел убедить Рабиновича, Ян разлил остатки водки из графинчика и предложил тост:

– Ну, за успех нашего нового дела, партнер!

– За успех!

Одесса, 4 (16) мая 1897 года, воскресенье, утро

– Юрий Анатольевич, к вам Ольга Алексеевна с визитом! И с ней молодой человек! Ожидают в каминном зале! – чинно доложила мне фрау Марта. Все же, что ни говори, а порода есть порода! Вот сколько уж поколений живут в Люстдорфе немцы-колонисты? А все равно привычку к порядку и чистоте из них не выколотишь. И самоуважение. Ведь вроде бы социальные роли ясны: я – из господ, она – прислуга, а вот, поди ж ты, так и хочется каждый раз метнуться исполнять то, что она говорит. Впрочем, мы тоже не лыком шиты! Кое-чему и я выучился!

– Спасибо, фрау Марта! Подайте гостям чаю, пожалуйста, и скажите, что я выйду минут через десять-пятнадцать, как только приведу себя в порядок.

Да, именно так. В этом времени, как мне успели объяснить, во всех приличных домах Российской империи было немыслимо выйти к гостям небритым. Да и одежду тоже стоило подобрать поприличнее. Зато заставить их ждать, хоть четверть часа, а хоть бы и час, вполне соответствовало нормам. Только лишь выстави питье и закуски в соответствии с полом ожидающего, его возрастом, рангом и временем ожидания.

Я, впрочем, был уже и выбрит, и одет. Но хотелось подвести итоги расчетам, которые я проводил. Увы, итоги печальные. Та самая «презентационная» технология аспирина окончательно накрывалась медным тазом. Производительность уж больно низкая выходила. Да и на окупаемость она выходила при ценах на электричество не выше трех копеек за киловатт. А такую цену можно было получить только от собственной мини-ГЭС, сидя где-нибудь в карельской тайге. Ну и кому, спрашивается, мне там презентации делать? Медведям да белкам?

А в городах крупных, где и обитала моя «целевая аудитория», электричество стоило много дороже. В Одессе, к примеру. Нынче его продавали по двадцать семь копеек.

Поначалу я сильно удивлялся тому, что Николай Иванович начал водить ко мне множество гостей. Не так я представлял себе подготовку агента к освободительной борьбе, совершенно не так. А тут на тебе – кого ко мне только не водили! Инженеры, газетчики, литераторы, университетские профессора, театральные режиссеры и певцы, инженеры и заводчики. Впрочем, через некоторое время я осознал и причину. Свою деятельность Николай Иванович и его начальство легализовали через «Общество содействия прогрессу и гуманности», созданное в Новороссии еще во времена правления моего знаменитого однофамильца.

Собственно, именно щедрости одного из попечителей этого Общества я был обязан роскошным условиям, в которых оправлялся от ран. Сам господин профессор как раз отбыл в Европу на годичную заграничную стажировку[59], но не отказал в любезности предоставить свою квартиру для обихаживания раненого героя. Да какую квартиру. Десять комнат, водяное отопление, горячая и холодная вода. Канализация! Даже электричество было! И место козырное – на углу Дерибасовской и Преображенской, доходный дом генеральши Синицыной! Кто такая эта генеральша Синицына, я понятия не имел, но помнил, что Дерибасовская – это самый центр Одессы. Да и Преображенская вроде тоже…[60]

Мало этого, он был столь любезен, что взял на себя оплату услуг врача и на все время, необходимое для моего выздоровления, не только продолжал платить жалованье экономке, фрау Марте, но и велел кормить-поить из оставленных им средств, ни в чем не отказывая.

Как безо всякого смущения рассказал мне Николай Иванович, иного способа обеспечить мне столь же роскошные условия для выздоровления не существовало. Бюджет его конторы как максимум обеспечил бы мне койку в военном госпитале, в палатах для нижних чинов.

Естественно, господин профессор оказался не в силах молчать о своем альтруизме. Нет, не то чтобы он разболтал всей Одессе, упаси Господь! Так, поделился с тремя-четырьмя приятелями по Обществу, замаскировав свое невинное, в общем-то, хвастовство под трогательную заботу о здоровье раненого героя. Но, разумеется, его просьбу «иногда заходить, и узнать, не нуждается ли этот скромный молодой человек» (то есть я) в чем-нибудь еще, они выполнили с избытком. Людей всегда тянет узнать, «как оно там, воюется» от непосредственных очевидцев. По себе помню, как завороженно я слушал рассказы Лехи-десантника про Афган[61]. А уж если они ощущают себя сопричастными к этой борьбе, то желание становится нестерпимым. Однако трепать языком я не привык, да и не хотелось мне, чтобы по миру разлетелась весть, что Суворов-паша выжил и обитает нынче в Одессе. Поэтому рассказывал я достаточно общо, напирая в основном на героизм греков. И старался как можно быстрее перевести речь на прогресс, электричество и на мой опыт работы в Америке.

Хотя кое-что я все же поимел и с интереса к военным событиям. Одного из собеседников, показавшего себя ценителем оружия, я попросил помочь с продажей трофейного маузера. Тот долго меня отговаривал. И Николай Иванович ему вторил. Мол, пистолет редкий, деньги уйдут, а это – вещь, она останется….

Но деньги мне были нужнее. В Германии за «К-96» просили две с половиной тысячи марок, что по курсу составляло около тысячи двухсот рублей. И стояли в очередь. В России его предлагали купить с ходу за две тысячи рублей, но предложения не было. Больно уж он редок был, никто не спешил расставаться. Короче, в итоге этот самый ценитель заплатил мне за него две триста. Как он сам сказал, «пятнадцать процентов сверху, за историю».

Но это, повторюсь, было исключением. А, как правило, я предпочитал говорить о прогрессе. И, судя по всему, впечатление на любителей прогресса я произвел самое благоприятное. Потому что ко мне зачастили уже другие члены Общества, которые про гуманизм и освободительную борьбу не заикались, зато очень интересовались электричеством и прочими проявлениями прогресса.

Этот интерес я всячески поддерживал. Многое рассказывал так, в общем, но не отказывался и от того, чтобы давать консультации. А уж когда речь дошла до произведений Жюля Верна, я вообще блеснул. Во времена моего детства в томиках Жюля Верна было модно печатать статьи, где давался разбор, в чем именно автор ошибся. Так что я, всего лишь немного напрягая память и общую эрудицию, сумел получить славу великого знатока творчества знаменитого современника[62], к тому же «весьма тонко чувствующего цифры».

Надо ли говорить, что я всемерно старался укрепить это впечатление? Да слава «любителя прогресса» для моего «аспиринового проекта» была необходима, как воздух! Поэтому, кстати, в ближайший четверг на квартире, где я квартировал, должно было состояться первое заседание «Новороссийского Клуба любителей фантастики»[63]. На него я, если честно, особенно рассчитывал, так как именно на эту тему клевали фармацевт Гаевский и его партнер Поповский.

Однако для этого надо было остановиться на каком-то варианте процесса. А получалось противоречие. Чтобы процесс «заиграл», мне нужно было дешевое электричество и некоторое количество обеспеченных зрителей. Зрители с деньгами имелись в «товарных количествах» только в крупных городах, если перечислять в порядке убывания, то в Питере, Москве, Варшаве, Одессе и Риге. А дешевое электричество можно было получить только где-нибудь в Карелии, Финляндии или на Северном Кавказе[64], но там нет зрителей.

Мой папа, увлекавшийся ТРИЗом[65], любил приговаривать: «Правильно сформулированное противоречие – это девяносто процентов решения!»

Ну, вот я сформулировал, и что? Где оно, решение? Хотя… Если подумать… Пожалуй, что через противоречие я получил путь к решению. Ведь эту самую мини-ГЭС придется строить, а у меня нет ни денег, ни времени. Так что исполнять свой проект мне надо в крупных городах. Нет, даже уже: делать его мне надо именно в Одессе! Таких стартовых условий, которые я имею здесь и сейчас, в любом другом месте может не сложиться. Или для этого придется совершать дополнительные усилия. И еще неизвестно, получится ли. Ну что ж, формулируем промежуточный результат: мне необходимо найти в Одессе дешевый источник электричества. От сотни киловатт до мегаватта. Желательно без капитальных затрат и очень быстро!

Я криво усмехнулся. Ничего себе задачка, верно?

Впрочем, пора идти, гости заждались, а гости нужные. Эта самая Ольга Алексеевна – она какая-то дальняя родня домовладельцев. Вроде как приехала погостить, но все не уезжает. Зато взяла на себя «бремя управления». Зачем мне с ней ссориться, если я тут на птичьих правах? Так что надо идти, пока оговоренные четверть часа не вышли.

Они обнаружились за столом. Чаю фрау Марта им не предлагала (тут я ступил, самовар так быстро не поспеет), зато налила по чашечке кофе и подала вместе с печеньем. Кстати, не прошло и секунды, как я вошел, отворилась другая дверь, и появилась фрау Марта с кофейником и третьей чашкой. Ну что ж, все верно, будем втроем «кофей пить», нечего гостей смущать!

– Знакомьтесь, господа! – тут же начала представлять нас друг другу Ольга Алексеевна. – Это Воронцов Юрий Анатольевич, инженер, имеет большой практический опыт работы с электрическими и паровыми машинами. А это, извольте любить и жаловать, Тищенко Олег Викторович.

– Можно просто Олег! – тут же скромно уточнил представляемый.

– Тогда и я – просто Юрий! – ответил я, и мы обменялись рукопожатием. Я внимательно оглядел его. Ростом чуть пониже меня, но крепкий, бороду имеет аккуратную, «в чеховском стиле». Взгляд живой, глаза умные, голос звучный, уверенный, несмотря на проявленную скромность. Общее впечатление – очень располагающее. Ни грана той искусственности, что я отмечал во Фредди Моргане.

– Мы с Олегом Викторовичем, изволите ли видеть, за консультацией. Сам он образование имеет блестящее, сначала окончил физико-математический факультет нашего Новороссийского университета, потом ему мало показалось, так они с приятелем в столицу подались, в институт Корпуса инженеров путей сообщения. А в прошлом году Олег Викторович его окончил. И вернулся в родной город. Нашел тут работу по электричеству. У австрияка одного по фамилии Юнгшуллер… – Тут она неодобрительно поджала губы. – Точно, что шулер оказался. Обещался в три дома, в наш и два соседних, электричество провести, аванс взял, проводку протянул, котлы паровые к нам в подвал новые закупил да машины… А неделю назад взял, да и сбежал. А оборудование стоит разобранное, электричество мы пока у других берем, по двадцати семи копеек, а хотелось-то свое иметь.

– Ну а я тут при чем? – несколько недоумевая, спросил я.

– Ну, так вам же доктор ходить разрешил! – воскликнула она с таким видом, будто это решало все ее проблемы.

– По квартире или по двору дома! – уточнил я.

– Ну, так а я о чем? – подивилась она моей бестолковости. – Электростанция-то эта у нас во дворе! Если с черного входа выйти, так вам всего один пролет пройти, и вы уже возле нее. Посмотрите ее, голубчик, душевно вас прошу. Может, какой-нибудь совет дадите!

– А что же господин Тищенко? – прищурился я. – Не может?

– Да все он может! – всплеснула руками моя собеседница. – Во всем он разбирается. Только машины эти дорогие, а котлы – и того дороже. Да и генераторы – не дешевы. А у Олега Викторовича, извиняюсь, опыта работы нет. Только голая теория. Я бы ему доверилась, да остальные, кто в машинерию эту вложился, иноземца требуют. Или хотя бы нашего, но чтобы с иноземными механизмами опыт работы имел! Вот как вы. Или как приятель его, Графтио…

– Графтио?[66] Генрих Осипович?! – потрясенно выпалил я.

За столом ненадолго повисло молчание.

– Вы знаете Генриха? – хрипло уточнил Тищенко.

– Мы же договорились: «просто Олег» и «просто Юрий». А значит, на «ты»! – выдавил я, просто чтобы потянуть время.

– Хорошо, – переформулировал Олег, не желая тем не менее оставлять тему. – Ты знаешь Генриха? Откуда?

– Ну… – криво улыбнулся я, все еще не зная, что сказать, – не знаю, что вам рассказали об обстоятельствах моей жизни…

– Немногое! – успокоил он. – Но я понял, что вы пользуетесь популярностью в «Обществе содействия прогрессу и гуманности».

– Так вот, кое-кто из тамошних знакомых мне про вашего приятеля и рассказал. Мол, толковый молодой человек, далеко пойдет! – гладко завершил я. – А с самим Генрихом я не знаком.

– Ну что ж, вас информировали верно. Генрих – очень толковый. А после стажировки за границей будет и еще лучше! – Тут он улыбнулся и продолжил: – Вроде вас!

– Ну, я думаю, раз вы вместе учились и приятельствовали, то и вы не хуже! – отвесил я ему ответный комплимент.

* * *

Осмотр их энергетического хозяйства привел меня в восторг. Нет, поводы восторгаться имел только я. А вот домовладельцы, вложившие средства, могли только горько плакать. Утешая себя, впрочем, тем, что котлы и генераторы им достались исправные и смонтированы хорошо. Котлы даже прошли пусконаладку. Электрические сети тут уже были, так что и с ними проблем не было. А вот на остальном австрияк постарался сэкономить. Купил три паровые машины американского производства. Машины, слов нет, неплохие. Компаунд трехкратного расширения[67], десять атмосфер на входе, две пятых атмосферы на выходе… Нет, по нынешним временам хорошая машина. Не новейшая, уже опробованная, но КПД приличный, да и ломается относительно редко. Знал я эти машины по Штатам и худого слова про них сказать не могу. Ну, разве что ступень нижнего давления у них слабовата. Чаще всего из строя выходит. Вот на этом австрияк и погорел. Купил три ломаных паровика, надеясь из них собрать пару работающих, но раза в полтора дешевле, чем обошлись бы новые. Вот только не предположил, что поломки окажутся однотипные. А деньги израсходованы. Вот и сбежал.

– Ах, он мошенник! Ах, плут! – картинно восклицала Ольга Алексеевна, ругая сбежавшего австрияка. – И что ж, господин Воронцов, ничего нельзя сделать?

– Подождите! Это еще не все. Другая проблема мелкая, конечно, но и с углем он вам подгадил. Мелкий он очень, уголь этот. Почти сплошная пыль, а остальное – размером с семечку. Такой уголь, конечно, дешевле, не девять копеек за пуд, а две-три. Только он будет просыпаться. Чтобы то же самое количество пара выработать, у ваших кочегаров вчетверо больше угля уйдет. А то и впятеро. Так что экономии не будет, а кочегары ваши намаются – еще бы, столько угля да золы перетягать.

– Ой, батюшки-светы! – вдруг запричитала Ольга Алексеевна. – Семь с половиной тыщ на машины потратили, шестьсот рублей на уголь. А оно все дымом пошло, ой, лихо, лишенько-о-о!..

И тихо сползла на пол.

Когда мы с помощью фрау Марты, прибежавшей на шум, все же привели ее в чувство и отпоили коньяком, картина прояснилась. «Экономию», оказывается, австрияк предлагал открыто, а не мошенничать пытался. Домовладельцы сомневались, но Ольга Алексеевна, соблазненная прибылью, их уговорила. А теперь, получается, ей ответ держать надо. А деньги для нее совершенно непредставимые.

И вот тут настал мой звездный час!

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Главного я им, к сожалению, объяснить не смог. До идеи когенерации, то есть совместной выработки тепла и электричества, тут еще не дошли. Нет, теоретические основы уже были, но от основ до повсеместного внедрения иногда десятилетия проходят. А между тем перед третьей, последней ступенью пар имел давление полторы атмосферы и вполне годился для приготовления горячей воды и отопления. Вернее, когда я прикинул потребности этих трех домов в горячей воде и потери при транспортировке, получилось, что пара от двух машин как раз хватило бы на покрытие этих нужд. А отопление уж пришлось бы паром от котлов покрывать. А в третьей машине нижнюю ступень можно было и починить. В общем, я выдвинул предложение: берусь починить все три машины и получить вместо планируемых восьмидесяти киловатт электрической мощности около девяноста. И все это с дополнительными расходами в полторы тысячи рублей. Да еще и на топливе предлагал им сэкономить.

Увы, несмотря на явные плюсы, господа домовладельцы, как говорится, «обжегшись на молоке, дули на воду». И отказывались вкладывать еще хотя бы рубль без видимого результата. Тогда я обозлился и выдвинул другое предложение: я за свои деньги провожу все ремонты и переделки, необходимые для выполнения моих предложений, но, во-первых, потом целых три года всю расчетную экономию топлива забираю себе. А во-вторых, в те моменты, когда мощность электростанции загружена не полностью, я могу ее дозагрузить, выработать больше пара, а потом, соответственно, и электричества. И потом это самое «дополнительное» электричество забрать себе.

Причем им я за него должен не двадцать семь копеек за киловатт-час, а просто уплатить по две копейки за переработку. Ну и топливо поставить, потребное для его выработки.

Простейшие расчеты показывали, что топлива для выработки «своего» электричества мне покупать не придется. Все за счет экономии топлива отобью. Комбинированная-то выработка, как-никак!

Так что цена на электричество выходила просто сказочная! Такой и в карельской тайге не сыщешь, не то что в самом центре Одессы. И поначалу, первые месяц-другой, даже эти две копейки я буду не платить, а зачитывать. Из потраченных полутора тысяч рублей.

Необходимые деньги у меня были. От продажи маузера.

Так что с этого момента я, как обычно, погрузился в круговерть, привычную для начала проекта. Заказывал оборудование как для электростанции, так и для своей демонстрационной машины, снова и снова следил за монтажом и ремонтом, чтобы не напортачили, многое делал сам…

Единственное, что я сообразил сделать, прежде чем нырнуть в круговерть дел, это послать через оговоренный канал весточку Теду Джонсону. Мол, я в Одессе и очень нуждаюсь в деньгах. Не пора ли патент продать и рассчитаться?..»

Санкт-Петербург, Охтинская стрелка, 23 июня 2013 года, воскресенье, около полудня

Когда принесли заказ, Алексей оторвался от чтения. Украинский борщ с пампушками и салом, что ни говори – это вещь! И читать, прихлебывая его, – кощунство.

Поэтому, наслаждаясь борщом, Алексей рассеянно любовался панорамой делового центра. «Кукуруза» «Газпрома», выстроенная в форме гигантского маяка башня «Росатома», «Электрический чайник» «Всероссийских электрических сетей», чуть дальше – выстроенная в форме старинной многоступенчатой ракеты высотка «Роскосмоса». Остальные высотки ему заслоняла расположенная через дорогу штаб-квартира корпорации «Русский космос», где он и трудился. Проект здания заказал прадед Алексея, Михаил Юрьевич Воронцов, основатель первой в мире частной компании, строящей космические корабли. Поэтому неудивительно, что здание напоминало по форме «космический челнок» на вертикальном старте[68].

Впрочем, в этом небоскребе многие квартиры выкуплены сотрудниками «Русского космоса». А что, удобно ведь! До работы пять минут пешком, причем, если погода не радует, можно пройти их под землей. А если надо в Центр, то вот он рядом, Большой Охтинский мост, пересекай Неву, и ты уже неподалеку от Смольного.

Правда, не все решались на такую дорогую покупку, несмотря на высокий размер жалованья и льготный процент по кредиту. Но Алексею ее подарил прадед. Как он тогда сказал: «Это тебе, Лешка, вместо приза за конкурс! Комиссия ни черта не поняла, обошли тебя! Но ты меня, старика, порадовал! Есть кому знамя подхватить!»

Алексей доел борщ и в ожидании второго снова погрузился в чтение.

Одесса, 25 мая (6 июня) 1897 года, воскресенье, середина дня

– Простите, Юрий Анатольевич, но я решительно не понимаю этих цифр и подписывать их не намерен!

Олег Викторович был великолепен в своем гневе. Борода решительно выпячена вперед, глаза сверкают, тон – решительный донельзя.

– Мы же договорились, никаких «Анатольевичей», просто Юрий! – мягко поправил его я.

Тищенко немного сбился, задумался на пару секунд и, перестав сверкать глазами и агрессивно выпячивать бороду, перешел к безличной форме:

– И все же я не понимаю. Горячей воды мы отпускаем столько же, сколько отпускали. Электричества для наших домов отпускается столько же, сколь панировалось. Да еще этот ваш экспериментальный топливный участок электричество берет, и немало. Ваши работники берут и тот мелкий уголь, что Юнгшуллер закупил. Но по вашему расчету все равно получается, что это мы вам должны топливо, и задолженность эта все растет…

По мере того как он говорил, запал Олега все спадал, но тут он вскинулся и снова повысил голос:

– Как это может быть?! А ведь мне предложат этот расчет подписать!

Так, все понятно! Я улыбнулся. Вообще говоря, Олег Викторович с каждым днем нравился мне все больше. И как профессионал, и как человек. Например, именно он подсказал мне заказать нужное оборудование для новой обвязки паровых машин не за границей, а в Николаеве. Нет, в целом логично. Мне ведь не что-то сложное требовалось, а так, пара теплообменников и один бак с теплоизоляцией. В Николаеве могли справиться без вопросов. Только вот хоть Черноморский судостроительный завод в Николаеве открыли еще осенью прошлого года, но паровых машин и оборудования для них он не делал. И не должен был! Для этого рядом строился завод «Наваль». И открыться этот завод должен был только осенью этого года. У кого заказывать-то?

Однако Тищенко оказался прав, а я – нет! Рабочих для завода «Наваль» уже начали потихоньку готовить. Открыли небольшой участок на судостроительном заводе и, чтобы они руку набили, брали заказы на изготовление и ремонт небольших паровых котлов. И от ремонта паровых машин не отказывались. Вообще, я в своем времени, оказывается, просто недооценивал степени развитости паровых машин малой мощности. Их тут использовали для всего. Локомобили, то есть машины с паровым двигателем, паровые жатки, паровые катера, паровые сноповязалки и паровые мельницы… Кажется, не хватало только паровых кофемолок и паровых пылесосов.

Так что заказов на ремонт им хватало, квалификации тоже. Да и несложная, повторюсь, работа. За декаду управились, причем вместе с доставкой, монтажом и пусконаладкой. Да у нас оформление заказа и оплата и то неделю заняли.

Так что времени мы благодаря идее Олега Викторовича сэкономили уйму. Месяца полтора-два, не меньше. Да и по деньгам вышло почти на триста рублей дешевле. Но такие вещи надо просто знать. Угадать их невозможно. И именно поэтому к любому крупному строительству стараются привлекать местных специалистов. Хотя бы в качестве консультантов.

Впрочем, не меньше мне понравилось и то, что Олег не понял (или сделал вид?) моего намека на комиссионные. Как и то, что в отчете для работодателей он отразил истинную сумму затрат, а не запланированную. Чистоплотность в делах была для меня важна ничуть не менее, чем квалификация. Да, я уже присматривался к нему, как к будущему члену моей команды. А как же иначе? В одиночку только книги писать хорошо да философские идеи типа «как бы нам жизнь всего человечества справедливо обустроить» сочинять. А любое более-менее серьезное дело требует участия множества людей. Даже кооперативное кафе открыть на три столика или ателье по пошиву одежды и то в одиночку не осилишь. А мои планы не просто были грандиозны, они еще и непрерывно росли.

В общем, Тищенко нравился мне, и он, как мне казалось, тоже по мере знакомства проникался ко мне все большим уважением и симпатией. И вдруг – такой афронт. С чего бы это? Впрочем, не важно. Сейчас важно ответить на вопрос, объяснить, причем приняв предложенный тон. Не с официальным «вы», но и не с дружеским «ты». Безлично. Тогда, если я сумею своими объяснениями снять напряжение, я смогу понять это по возвращению к «ты».

Ну что ж, я взял в руки карандаш и бумагу и начал объяснять, попутно делая рисунки и записи. Хм… Еще и единицы измерений нужно местные давать, чтобы он не запутался.

– Если мы сожжем в наших котлах пуд хорошего угля, выделится около девяносто шести миллионов калорий[69]. Примерно четверть из них уйдет в потери – с излучением, с отходящими дымовыми газами, со шлаком и золой. То есть в пар мы переведем только семьдесят два миллиона калорий, верно?

Тищенко согласно кивнул. Пока что мы не выбрались за пределы его уверенных знаний, отлично! И я продолжил:

– Если мы пустим этот пар на снабжение горячей водой, то в тепловую сеть с пуда угля так и отпустим указанное количество. А вот если мы захотим произвести электроэнергию, то этот пар, содержащий семьдесят два миллиона калорий, мы пустим в паровую машину. Примерно восемнадцать миллионов калорий мы потеряем от трения деталей в самой машине, еще парочку – в генераторе, а около двенадцати превратится в электричество. Куда же денутся остальные сорок? – И я испытующе посмотрел на собеседника.

– Ну, знаете ли, Юрий Анатольевич! – возмущенно воскликнул он. – Это вопрос для начинающих. Цикл Ренкина[70] мы еще на втором курсе проходили! Разумеется, они выделятся в конденсаторе![71]

– Верно! А если пересчитать двенадцать миллионов калорий в киловатт-часы?

– Четырнадцать киловатт-часов! – пренебрежительно фыркнул он.

– Именно! То есть, работая вашим старым методом, мы с пуда угля имели бы либо семьдесят два миллиона калорий, либо четырнадцать киловатт-часов.

И я крупно написал эти цифры на листе бумаги.

– Теперь смотрите сами. Предположим, что мы сожгли по моему методу не один, а три пуда угля. И направили по семьдесят два миллиона калорий в каждую машину. Первая, которую мы починили, выработает четырнадцать киловатт-часов, как и в стандартной схеме. Но при этом она направит сорок миллионов калорий на подогрев воды.

– Но ведь греть-то она сможет только до тридцати – тридцати пяти градусов! Кому нужна такая теплая вода? – немного ехидно спросил он.

– Никому! – спокойно согласился я, про себя любуясь им. Для времени, где слово «энергоэффективность» не только было пустым звуком, но еще и даже не звучало, он ловил на лету. Нет, положительно, надо вербовать его в свою команду, надо!

– Но у нас есть еще две машины. И в каждой из них из наших «эталонных» семидесяти двух миллионов калорий выработается не четырнадцать киловатт-часов электроэнергии, а чуть больше девяти. Ну, или, если считать в миллионах калорий, то не по двенадцать, а по восемь.

Тут уже он немного завис. Уточнил. Но достаточно быстро понял, что, раз последняя ступень не функционирует, то и полезной работы совершится меньше. И согласился, что да, в этом случае на выходе из машины будет не по сорок миллионов калорий с каждой, а примерно по сорок четыре.

– Вот! Причем пар на выходе со второй и третьей машин имеет давление полторы атмосферы, конденсируется при ста десяти градусах по Цельсию, а значит, позволяет греть воду хоть до температуры кипения. То есть мы можем использовать это тепло, которое в стандартном варианте сбрасывалось впустую, для снабжения горячей водой! – немного торжественно подвел я итог. И тут же выписал наши цифры: с трех пудов угля по предложенному мной циклу получалось не только тридцать два с половиной киловатт-часа, но и сто двадцать восемь миллионов калорий.

Дальше Тищенко меня немного удивил. Но и сильно порадовал. Он самостоятельно сообразил, что нужно вычесть уголь, который пришлось бы расходовать на выработку этих самых ста двадцати восьми миллионов калорий, повозился с расчетами около минуты и выдал результат:

– В вашей схеме на тридцать два киловатт-часа расходуется всего лишь один пуд и восемь фунтов угля[72].

М-да! Молодец, что и говорить! Недаром он приятелем Графтио был! Хорошо в этом времени учили. Я вот не уверен, что сам так быстро сообразил бы. Но я решил прояснить вопрос до конца:

– Или, что означает то же самое, получится, что с пуда угля в предложенном мной способе мы получим не четырнадцать, а чуть менее двадцати семи киловатт-часов. Почти вдвое больше, чем старым способом. И распорядиться этой экономией мы можем, как хотим – можем меньше топлива сжечь, а можем – больше электричества выработать. Теперь понятно?

– Разумеется. Прошу простить меня за недоверие! – ответил Олег. А потом встал, протянул мне руку и тихо сказал: – Когда тебе понадобится инженер-энергетик, зови меня!

В ответ я молча, но с большим чувством пожал протянутую руку! Мы помолчали. А потом, наверное, чтобы сбить пафос, он сказал:

– А ты быстро в уме считаешь! Почти как Рабинович!

– А это кто такой?

– Есть у нас в Одессе такой уникум. По финансовой части. В расчетах он – непревзойденный мастер. Но вот дел с ним лучше не иметь. Скользкий и бездушный тип!

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Разумеется, это был далеко не единственный раз, когда мы с Олегом Тищенко обсуждали разные проблемы энергетики. Его интересовало все на свете. Зачем я поставил деаэратор?[73] Приходилось объяснять, что удаление кислорода из воды снижает скорость ржавления труб в сотни раз. А зачем экономайзер на котле? И я снова показывал, как именно и почему это повышает экономичность котла. И десятки подобных вопросов. Итог этих бесед был неожиданным для меня. Уже осенью он вдруг сказал мне: «Я сильно завидую Графтио. Генрих за границей научится всему тому же, что и ты!»

А мне отчего-то стало неловко…»

Одесса, 31 мая (12 июня) 1897 года, суббота, после обеда

– Добрый день! Будьте как дома. Проходите к столу, самовар как раз поспел!

На этих словах Наталья Дмитриевна Ухтомская, хозяйка апартаментов, несколько замялась. Причин тому было две. Первая состояла в том, что из четы Гольдберг, приглашенной ею в гости, лишь супруг сносно владел русским, поэтому языком общения как-то сам собой стал английский. А она не помнила, как по-английски будет «самовар». В конце концов, так и сказала – samovar. А во-вторых, Наталья Дмитриевна, хоть и выучилась по необходимости к своим девятнадцати годам лукавить, испытывала смущение, если приходилось прибегать к прямой лжи. А в данном случае имела место прямая ложь, хоть и не очень грубая – самовар вскипятили уж часа полтора назад.

Впрочем, за последний месяц госпожа Ухтомская немало потренировалась в искусстве вольного обращения с правдой. И все ради того, чтобы завести вот это самое знакомство. Да-с, и нечего хихикать! Нет, разумеется, странно, что Наталья Ухтомская, происходящая из древнего княжеского рода, восходящего к Рюриковичам, а по боковой ветви – родственная Гедиминовичам, да к тому же единственная дочь своих родителей, думает не о выгодном и достойном браке, а о знакомстве, стыдно сказать, с торгашами, причем не православными, а из племени иудеев.

Сколько уж подобных речей она наслушалась от своего папеньки. Дмитрий Михайлович своим стремлением «не уронить честь рода» и постоянными поучениями на эту тему сумел проесть печенку и ей, и брату. Маменька, пока была жива, как-то ухитрялась эту его страсть сглаживать.

Но когда шесть лет назад она оставила этот мир, папенька развернулся вовсю. Впрочем, Алексу, ее старшему братцу, терпеть не пришлось. Он еще при жизни маменьки поступил в Пажеский корпус. В результате основные поучения папеньки доставались ей.

И как раз примерно в то время Натали «пошла в рост». До того она среди сверстниц ничем не выделялась, а тут на тебе – росла и росла. Доктора говорили, что «возможно, от нервов».

Папенька только огорченно крякал, понимая, что выдать замуж дочурку, при ее-то росте два с половиной аршина без дюйма и весе три пуда с третью, будет трудновато[74]. «Гренадерша», «дылда», «каланча», «вобла сушеная» – вот самые «ласковые» термины, которыми награждали ее потенциальные женихи. А уж легкий рыжий оттенок волос и вовсе ставил крест на ее судьбе. «Рыжая-бесстыжая». «Леди рыжей не бывает!» и все такое прочее – получите в довесок и распишитесь.

Разумеется, приличное приданое могло бы поправить дело. Для молодых и блестящих гвардейских офицеров обычным делом было поправить свои дела выгодной женитьбой. Да и вопрос с накопившимися долгами они решали таким же образом, за счет приданого.

Вот только в приданое что давать прикажете? Помимо части доходного дома[75] на Фонтанке, у них, считай, ничего и не осталось. А доходы с того дома едва-едва позволяли папеньке вести тот образ жизни, который он почитал соответствующим их семейству.

Папенька в то время буквально разрывался на части. С одной стороны, жить скромнее, по его представлениям – урон для чести рода. Но и не выдать дочку замуж за достойного жениха – урон не меньший. Опять же, папенька собирался пристроить братца по окончании Пажеского корпуса в какой-нибудь полк Старой гвардии. А в любом полку Старой гвардии, расходы, обусловленные «приличным» образом жизни, существенно превышали размер жалованья.

В итоге папенька по совету своего приятеля, Аристарха Лисичянского, собрал все активы, что имела семья (получилось тысяч восемь рублей), и начал играть на бирже.

Натали тогда впервые заинтересовалась финансами. И она же обратила внимание папеньки на то, что хоть он и заработал за первые три месяца около десяти тысяч, но и расходы его возросли почти на ту же сумму. А чего вы хотите? Деловые обеды, презенты партнерам, консультации…

Совету Натали стать скромнее в расходах, хотя бы на первых порах, папенька не внял. Еще и пробурчал, мол, «яйца курицу не учат!»

И много рассуждал о том, что это-де не расходы, а «вложения в репутацию». Но прошло еще два года, а ничего не изменилось. Дмитрий Михайлович все так же «играл по маленькой», то теряя, то выигрывая, но за все это время максимальный размер его активов на бирже составил всего семнадцать тысяч рублей. А порой опускался и до пяти.

Между тем подошел 1894 год, братец оканчивал Пажеский корпус, а мечты папеньки отдать его в Старую гвардию так и оставались мечтами. Да и дочь уже входила в возраст невесты[76]. А с приданым было еще хуже.

И тогда папенька решил рискнуть. Как выяснилось позже, он решил увеличить доходы за счет увеличения размера ставок. И занял у своего приятеля Лисичянского ни много ни мало сто двадцать тысяч. Под залог дома, разумеется.

В то время цены на бирже как раз качались то вверх, то вниз, самое время зарабатывать на биржевых спекуляциях. И папенька рискнул «по-крупному». Поначалу ему везло, и он довел капитал до ста пятидесяти тысяч. А потом два удара кризиса, и они остались лишь с неполными тридцатью[77].

Папеньку тогда удар хватил. Впрочем, Натали, только к этому моменту узнавшей подробности, пришлось не лучше. Не зная, что делать, Натали обратилась тогда за советом к крестному, Сергею Петровичу Беляеву[78]. И тот, задействовав весь свой авторитет, смог убедить папеньку бросить игры на бирже и заняться солидным делом. Почти год они выбирали, а в конце концов учредили солевой завод на берегу Белого моря. И взяли участок леса под вырубку дров.

Впрочем, Сергей Петрович и тут выручил. Сказал, что вырубкой займутся его люди и деловой лес себе забирать станут. А им взамен сучья, опилки и прочие отходы да некондицию сдавать будут. В печах-то, выпаривающих соль, все равно что сжигать. А он, Сергей Петрович, им разницу в стоимости выплатит. И всем хорошо будет. Беляевым – дополнительный лес для лесопилки, а Ухтомским – лишняя копеечка.

Вот так они потихоньку и начали выбираться из долгов. Правда, тридцати тысяч на выкуп участка леса и на завод никак не хватало. Что-то пришлось векселями выплатить, дом перезаложить[79] да и завод тоже в залог отдать… Ничего своего у Ухтомских уже не осталось. Прибылей от заводика и платы от сдачи в наем квартир в доходном доме едва хватало на жизнь и на выплату по долгам.

Так что пришлось братику идти служить в полк попроще, куда-то в Туркестан[80].

Но это-то ладно! Русскому офицеру не привыкать. Как говаривал братец, «наше дело – стрелять и помирать, когда прикажут. А за что и почему – про то господин полковник знает!» И в том урона для чести нет. Карьеру можно сделать даже и в Туркестане. А вот ей, Натали, как быть?

Как раз с прошлого года, будто в насмешку, цены на соль упали. И все их расчеты, что лет за пять они выкупят из залога завод, а там, глядишь, расширятся и еще лет за пять выкупят и дом, пошли прахом. Если за два года чуда не случится, у них отберут все имущество. Какое уж там приданое?!

Так что рассчитывать она могла только на кого-то обеспеченного, в возрасте, но соблазнившегося древностью рода невесты. Чтобы и ее без приданого взял, и тестя из долгов выкупил.

А вот тут на дыбы вставал папенька. «Как?! Чтобы мы, Ухтомские, да росточек нашей ветки отдали невесть за кого?!» – бушевал он, едва лишь кто-то, хоть бы и гипотетически, начинал рассматривать подобную возможность.

Другая на ее месте махнула бы на себя рукой. Или в монастырь ушла бы. А Наталья Дмитриевна не смирилась. Она, помогая папеньке, еще с четырнадцати лет финансами занималась. И увлеклась. Все новое в сфере финансов, ведения дел и денежного оборота не на шутку увлекало ее.

А когда прошлой осенью она прочла о Фреде Моргане, молодом миллионере из Америки, придумавшем и отладившем систему франчайзинга[81], она вдруг ощутила надежду. Этот самый франчайзинг, как показывали расчеты, позволял иметь высокий уровень доходов при относительно малых вложениях. Это же то, что ей нужно!

Нет, до писем своему кумиру она не дошла. И фотографию его имела всего одну. Да и ту хранила в конверте в ящике письменного стола. Но собирала любую крупинку информации обо всем, что касается франчайзинга или Фреда Моргана. И вот в начале мая газеты написали, что его «Электрический Клуб» открывает свой филиал и в России. Прочтя это, Наталья вдруг начала реветь. От внезапного приступа надежды.

Отрыдавшись же и приведя себя в порядок, вернулась к чтению и несколько остыла. Оказалось, что филиал Клуба отчего-то открывается не в Санкт-Петербурге, что было бы логично, а в Одессе. Сорок два рублика на билет первого класса в одну сторону, не считая всего остального! А во-вторых, единственным представителем Клуба был некто Ян Гольдберг, явный иудей. И уж с ним-то папенька точно сочтет невместным общаться для «девушки из столь древнего и славного рода, как Ухтомские».

– Отведайте пирожных к чаю, свежайшие, только час как доставили! – гостеприимно сказала она, отгоняя прочь нежелательные воспоминания. В конце концов она добилась своего, она здесь, в Одессе, общается с теми самыми Гольдбергами, и нечего позволять демонам прошлого портить настоящее! Но тут она увидела, как ласково, хоть и мимолетно, Сара, госпожа Гольдберг, накрыла своей ручкой ладонь супруга, и снова ощутила бессильную зависть. Ну надо же! Эта Сара, она ведь моложе ее на год, а то и более. И вот, уже не просто замужем, но и ждет ребенка. Да и мужа своего, это ясно видно, сильно любит. А ей, Наталье Ухтомской, пришлось интриговать и биться даже за простое право съездить в Одессу!

Впрочем, интрига была славная. Есть чем гордиться. Наталья даже улыбнулась, вспоминая, как все провернула. Начала она с того, что тихонько разузнала, не собирается ли в ближайшее время кто-нибудь из ее многочисленных дальних родственников навестить Южную Пальмиру[82].

Выяснив, что Елизавета Андреевна, графиня Воронцова-Дашкова, планирует отбыть туда буквально через неделю-полторы по каким-то финансовым делам, сумела напроситься в гости на Миллионную[83].

И там, за чаем, в ответ на вопрос, как жизнь, очень натурально пожаловалась, что вот, научилась, на свою голову, разбираться с финансами. Теперь папенька все взаимоотношения с ростовщиками, банкирами и прочими подобными деятелями свалил на нее. А потом и родня, узнав, что справляется она с этими делами очень неплохо, начала бесплатно грузить ее, горемычную, своими проблемами. Елизавета Андреевна тогда промолчала, но, видимо, справки навела. И через пару дней снова пригласила в гости. А потом душевно так спросила, не желает ли милая родственница составить ей компанию в поездке на юг, к морю? И заодно помочь по-родственному разобраться с одним деликатным вопросом из области финансов. Деликатным настолько, что ни другому финансисту, ни стряпчему доверить его не хотелось бы.

Наталья Дмитриевна очень натурально изобразила смущение и сказала, что она бы с дорогой душой, но… Их денежные обстоятельства свету были известны, и потому графиня прекрасно все поняла. «Не тревожьтесь, душенька! – воскликнула она. – Неужто я такую милую девушку не обихожу? Все будет по высшему разряду!»

А дальше все было куда проще. Разумеется, с такой родственницей папенька ее отпустил. Не прошло и недели, как они тронулись в путь. Именно что тронулись, то есть двинулись неспешно, как восточный караван и в таком же количестве. Елизавета Андреевна одна не ездила, обычно с ней следовала троица слуг, секретарь, парочка доверенных служанок и компаньонка. Теперь к этому сонму сопровождающих добавилась и «милая молодая родственница». Само собой, по дороге они на пару суток останавливались в Москве и Киеве. Там они «приводили себя в порядок с дороги», наносили визиты общей родне и даже посещали театры. Ровно таким же образом поступила графиня и по прибытии в Одессу. «Никаких дел, душечка!» – строго заявила она Наталье на ее робкие попытки немедленно заняться тем, ради чего приехала. Целые сутки они отдыхали, потом снова три дня визитов, вечером выходы в театр…

Словом, к делам Наталья Дмитриевна смогла приступить только в конце мая. Для начала она встретилась с Рабиновичем, с которым и имелись «щекотливые вопросы» у семейства Воронцовых-Дашковых.

Дело оказалось и вправду деликатное. Иван[84], старший из сыновей Елизаветы Андреевны, прошлой зимой нарушил по невнимательности правила Вексельного устава. Ожерелье ему, видите ли, приглянулось. А наличных не оказалось, только вексель. Он векселем и заплатил. И все бы ничего, но вексель был с записью «платить Ивану Воронцову-Дашкову, не приказу», то есть содержал прямой запрет на дальнейшее индоссирование[85]. А Иван, не обратив внимания, сделал на нем следующую передаточную надпись, что давало повод обвинить его в мошенничестве.

К моменту, когда все это выяснилось, ювелир уже передал вексель «для погашения» этому самому Пересу Рабиновичу по прозвищу Полтора жида, имевшему в Одессе славу финансовой акулы.

Было совершенно ясно, что ловкий адвокат в суде добился бы оправдания Ивана. Но не менее ясно, что обеим сторонам будет лучше, если дело будет улажено мирным путем.

Пообщавшись накоротке с Рабиновичем, Наталья Дмитриевна уяснила, что добивается он вовсе не суда и позора для молодого графа, а благодарности. Причем благодарности не денежной, а некоей услуги. Хотелось ему, чтобы одному американскому еврею разрешили купить некий заводик в Одессе. И расставаться с сомнительными векселями до оказания оной услуги не желал.

Елизавета Андреевна, услышав пожелание Рабиновича, только хмыкнула. Получить разрешение у «милого Ники» и ей, и самому Ивану было, разумеется, нетрудно. Вот только для этого надо было вернуться в столицу, а это планировалось не раньше чем через месяц-полтора. Но могло и затянуться немного.

В результате для Натальи Дмитриевны все решилось самым лучшим образом. Графиня выделила нужную сумму и попросила «милую молодую родственницу» задержаться в Одессе на месяц-другой, чтобы проследить за окончательным разрешением вопроса. Сама же она, увы, вынуждена следовать дальше – в Крым и на Кавказ, инспектируя необъятные владения Воронцовых-Дашковых.

В результате всего этого Наталья Дмитриевна оказалась с некоей суммой денег в апартаментах, снятых в знаменитом доме генеральши Синицыной на ее имя до самого конца лета. Папенька, у которого она письмом испросила разрешения задержаться в Одессе на лето, поначалу поворчал, но узнав, что это вызвано просьбой «самой Елизаветы Андреевны», дал согласие. Впрочем, не преминув прислать письмо на двенадцать листов, в котором напоминал, как ей следует себя вести, чтобы не уронить честь рода. Присланные ему пятьсот рублей – половину суммы, оставленной Елизаветой Андреевной «для достойного проживания и представительства» (ну и в благодарность, не без того), он величественно оставил без комментариев[86].

Сама же Наталья, покончив со срочными делами, начала искать выходы на «Электрический Клуб». Впрочем, как тут любили приговаривать, «Одесса – городок маленький, все всех знают!»[87]

Перес Рабинович, поняв, что именно Наталье Дмитриевне он обязан желательным для него решением вопроса, стал с ней очень обходителен. Узнав, что ей нужна помощница, желательно со знанием немецкого и английского языков (ее будущие гости, как она предполагала, еще не в совершенстве знали русский), моментально подобрал таковую, свою собственную дальнюю родственницу по имени Софа. Он же дал рекомендации насчет приличных кондитерских, аптек, магазинов платья, ресторанов. Прокатил на собственном электромобиле.

Совершив несколько пробных поездок на электромобиле, Наталья Дмитриевна выразила его владельцу свое восхищение экипажем, на этот раз, кстати, совершенно непритворное. Ход был мягким и, в отличие от локомобилей и новомодных автомобилей, мало шумел и совершенно не вонял. Да и ход был плавным.

Так что госпожа Ухтомская вполне натурально спросила у Рабиновича совета, как бы ей приобрести такой же. С тончайшим намеком, что, если ей понравится, она порекомендует «самой» Елизавете Андреевне приобрести такой же.

И вот – желанный результат! Не прошло и пары дней, как у нее в гостях сам Ян Гольдберг, председатель «Электрического Клуба Новороссии». Тот самый!

Разговор, как и приличествует культурным людям, начали издалека. Обсудили погоду, здоровье присутствующих, перешли к прогрессу вообще и роли в нем электричества в частности. Обсудили и электромобили. Господин Гольдберг рассказал, как помогают ему в благородном деле продвижения электрического транспорта господа из «Общества содействия прогрессу и гуманности».

Еще через некоторое время рассказал, что при Обществе этом проводят собрания, где обсуждают по четвергам творчество Жюля Верна и других подобных авторов. И что он зван на ближайший четверг, к шести часам вечера. Ян пояснил, что собрание оное состоится в этом же доме, в квартире номер два, и что звали туда всех желающих, так что милой Наталье Дмитриевне наверняка тоже будут рады.

На этом месте Сара, смущенно улыбнувшись и положив руку на свой животик, спросила, не найдется ли чего-нибудь солененького. Ухтомская, промешкав буквально секунду, но смущаясь не меньше гостьи, заверила, что, конечно же, найдется и позвонила в колокольчик, призывая помощницу.

К удивлению Натальи Дмитриевны, когда помощница вошла, Сара Гольдберг приветствовала ее доброжелательным кивком, а Ян Гольдберг даже вскочил со стула со словами:

– Софочка, солнышко, так вот вы где! А мы-то гадаем, отчего вас уже неделю не видно!

Ухтомская же, приняв к сведению, что ее помощница оказалась близко знакома с интересующими ее людьми, тем не менее невозмутимо попросила:

– Софочка, милая, нашей гостье захотелось солененького. Сами понимаете, в ее положении это естественно. Будьте любезны, принесите нам что-нибудь в этом духе.

На кухне, кроме соленых грибочков и огурцов, сыскались и немецкие соленые крендельки. И пока Сара выясняла, что же из этого ей более всего по вкусу, разговор продолжился. Уже без удивления Наталья Дмитриевна выяснила, что не только Софа знакома с Гольдбергами, но и Рабинович является старинным деловым партнером Яна. И более того, разрешение американцам на покупку предприятия оформляется именно для сборки электромобилей. Действительно, «Одесса – маленькая деревня, и все всех знают!».

* * *

Распрощавшись с четой Гольдберг и уговорившись о новых встречах, Наталья Дмитриевна передохнула немного, а потом начала пытать Софочку, как да откуда она знает Гольдбергов. Софочка поначалу робела, но под поощряющие оханья да аханья в нужных местах постепенно разговорилась, а затем и вовсе начала изображать события в лицах, то театрально закатывая глаза и будто падая в обморок, то испуганно ойкая и прижимая руки к груди. История в ее изложении вышла совершенно шекспировской – борьба двух девушек за сердце одного мужчины, разбойный налет, драка, похищение…

А в конце – романтическое освобождение и свадьба!

Правда, именно конец истории вышел у Софочки несколько отличающимся от канона. И спасителем был не жених, а некие молодые люди, говорящие между собой по-русски, и образ Воронцова, главного спасителя, в ее изложении вышел совсем не героическим, а скорее, пугающим – весь в крови, с десятками трупов за плечами…

Ничего удивительного, что ночью Наталье Дмитриевне снились кошмары. Воронцов в них хоть и спасал ее, вида был совершенно разбойничьего, весь заросший бородой и залитый кровью. А откуда-то из-за спины звучал зловещий шепот Софочки: «Это страшный человек, поверьте мне, страшный!»

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Еще в начале мая я окончательно убедился, что «чистая» технология, которая не дает вредных выборов, хоть и привлекательна внешне, но слишком малопроизводительна. Поэтому, едва наша «домашняя электростанция» заработала, я тут же, пользуясь хорошими отношениями с домовладельцами, арендовал дровяной сарай, пустующий во дворе после перевода дома на водяное отопление, под «топливную лабораторию». Всем я объяснял, что буду пытаться найти способ сжигать тот самый мелкий уголь, что остался от Юнгшуллера.

На самом же деле эта лаборатория использовалась мной для нужд «аспиринового проекта». И начал я с производства карбида кальция. Производство это потребляет уйму электроэнергии, вот мне и пришлось ждать, пока дешевая электроэнергия появится у меня в достаточном количестве.

Впрочем, как оказалось, на цену карбида оказывала значимое влияние не только цена электроэнергии. Производство это грязное, пыльное и требует немало ручного труда. А Одесса, к моему удивлению, была на втором месте по уровню зарплат рабочих во всей Российской империи. С деньгами же у меня был напряг. Тысяча рублей, оставшаяся от продажи маузера после вложений в домовую электростанцию, таяла, как лед в летний полдень. Поэтому я пошел традиционным путем всех акул капитализма – поставил на эту работу не настоящий пролетариат, а подростков.

В результате на этом производстве самым старшим по возрасту у меня был Степан Горобец, шестнадцатилетний парубок, родом откуда-то из-под Одессы. А двое его родственников были еще на год младше…»

Одесса, 1 (13) июня 1897 года, воскресенье, ночь и раннее утро

– А молитвам правильным вы меня тоже научите?

– А? Что?! – заполошно вскинулся я… Тьфу ты, черт, придремал. Сказывался недосып. Уже пятые сутки сплю урывками. И сегодня вот «в ночь» вышел. И тут до меня дошел удивительный смысл вопроса.

– Ты чего, Степан, ошалел, что ли?! Или ты не православный? И сам молитв не учил?

Степан, солидно помолчав (а он все старался делать солидно, чай, не недоросль какой, шестнадцать лет ему уже, солидный работный человек, пятнадцать рублев в месяц получает, и двух братьев тут же, под своим доглядом в подмастерья устроил, Андрейку да Семку, что давало семье еще восемнадцать рублей в месяц и выводило ее, по меркам Молдаванки[88], в слой обеспеченных), ответил со значением:

– То молитвы простые, для обычных людей. А вы меня чаклунству[89] учите! Слова-то какие! – И он старательно, по слогам, повторил: – «Гид-ра-та-ци-я», «три-ме-ри-за-ци-я»… Самое что ни на есть чаклунство. Немецкое небось! Тут, чтобы душу отмолить, точно особая молитва нужна! Без второго слова![90]

И он пытливо, с надеждой глянул мне в глаза:

– Так научите, а, Юрий Анатольевич?

Я был в полном обалдении! Это что же, мои занятия химией тут могут за колдовство принять?! Хороши новости! Впрочем, тут же успокоил я себя, тот же самый Гаевский имеет в этом же доме химическую лабораторию, и никто анафеме предавать не спешит! Да и Менделеев уж лет тридцать, как звезда мировой величины в химии. И ничего, насколько я помнил, даже был в авторитете и у Церкви, и у царя[91], так что жечь меня никто не будет.

Не дождавшись ответа, Степан просительно сказал:

– Так научите, а, Юрий Анатольевич? Мне очень нужно!

– А тебе зачем? Всеми этими «дегидратациями» да «тримеризациями» я занимаюсь, не ты. Значит, и отмаливать тебе нечего!

– Так интересно же! – простодушно сказал он. – Тянет меня к этому…

«Ишь ты, тянет его!» – добродушно усмехнулся я про себя. Хотя… Если паренек с четырьмя классами церковно-приходской школы сумел с первого раза и без ошибок повторить достаточно сложные термины – уже говорит о многом. Может, и правда, у него склонность к химии?

А что он ее за колдовство принял, так мало ли как бывает! Для большинства людей в моем времени химия – та же магия. Слова непонятные, и из простого природного газа или вообще из воздуха получают совершенно новые, волшебные материалы. Или удобрения. Чем не магия-то?

А если подумать, то и многое остальное мои современники как магию воспринимали. Большинство и не задумывалось о том, как устроен компьютер или автомобиль, да откуда берется в розетке электричество. Есть – и ладно! Так что… Не стоит над парнем смеяться.

– Ладно! – решительно ответил я. – Научу. Обязательно! И химии, если хочешь, тоже учить стану.

Степан тут же расцвел, будто я ему, как в сказке, пообещал царевну в жены и полцарства в придачу. Хотя… Если вдуматься… И если окажется, что у него действительно есть склонность к химии, то почти так и будет. Заниматься любимой работой за хорошие деньги – это уже очень немало. И редко кому в жизни такое счастье выпадает. А членам моей команды именно оно и выпадет, это я для себя решил твердо!

– А пока обожди! Пойду-ка я посмотрю, как у нас эти самые дегидратация и тримеризация протекают! А то насмарку пойдет ваша недельная работа, и твоя, и братьев…

Впрочем, все шло нормально. Карбид кальция в аппарате гасился водой, как и следовало, а получающийся ацетилен шел в реактор, где и превращался в бензол. Обыкновенная «реакция Зелинского – Казанского»[92], в этом времени, впрочем, неизвестная. К тому же я и катализатор другой применил, который из нашего времени помнил, чтобы выход повысить. Судя по выходу бензола, катализатор работал нормально.

– А ты, Степан, тоже давай, не отлынивай, за аппаратом посмотри! – потормошил я парня.

Честно говоря, мне до сих пор немного не по себе от использования детского труда. Стереотипы из будущего вдруг взбунтовались и настаивали, что даже Степан – еще ребенок. Не говоря уж о его братьях, четырнадцати и пятнадцати лет. И как я не напоминал себе, что Том Эпир, сын Стеллы, и Фань Джиан[93] были в этом же возрасте, но работали, как взрослые, помогало это мало.

Но и другого выхода не было. Эта троица разбила сутки на три смены. Андрейка, средний брат, приходил после обеда и молол известь да уголь. Получившийся порошок смешивал и заправлял им три батареи для синтеза карбида кальция. Вечером, дождавшись Степана, сдавал смену. Степан же, дождавшись начала ночи, постепенно, одну за другой, выводил батареи на режим. И следил за ходом процесса. Первые две ночи я проводил процесс сам, следующие две – приглядывал, как управляется Степан, а потом начал оставлять его одного с наказом: «Если что не так, выключаешь печи и зовешь меня!»

Ну а к утру он выключал печи и сдавал смену младшему, Семену. Вернее, Семке. Взрослое имя тут еще надо было заслужить. Например, стать работником, а не подмастерьем. Семка дожидался, пока печи окончательно остынут, извлекал карбид, дробил его и заряжал им аппарат для гашения, а потом прибирался и сдавал смену Андрейке. Зачем прибирался? Так грязный же процесс! Угольная, известковая и карбидная пыль, как мы ни старались, покрывала все помещение. Поэтому Андрейке, как наименее загруженному, и досталось наводить порядок. А затем все шло по кругу.

Так вот, оказалось, что это только в моем восприятии измельчить на электрической мельнице четверть тонны угля и известки и загрузить их в аппарат – тяжелая и грязная работа. А в этом времени это считалось работой плевой, серьезного работника недостойной, а только подмастерья. Возможно, дело было в том, что в этом времени было куда больше ручного труда? И пацаны начинали помогать по хозяйству еще лет с шести-восьми?

Про извлечение же из аппарата центнера с небольшим карбида кальция и речи не шло. Разве ж это работа? Так, баловство!

А теперь я за каких-то шесть часов переводил плоды их недельных трудов, все эти тонны измельченных веществ в неполные четверть тонны бензола. Даже двух бочек не набралось![94] И это за неделю труда!

Впрочем, не стоит гневить судьбу! Все у меня идет по плану. И даже чуть лучше и быстрее! Так, похоже, карбид в аппарате закончился, больно уж давление ацетилена упало. Ну что ж, значит, шабаш. Аккуратно завершив процесс, я напомнил Степану:

– Будешь смену сдавать, скажи Андрейке, чтобы карбид в кладовку таскал, а то аппарат занят пока! Гашеной известью[95] забит. Ну, да ничего, сегодня отдохну, а завтра покажу вам, как его обратно в известняк переработать. Нечего нам известняк все время покупать, пусть по кругу используется!

* * *

Когда я вышел во двор, было уже раннее утро. Та пора, когда день уже вступил в свои права, но на улицах еще безлюдно. Даже дворники еще не выбрались, чтобы приводить дворы и улицы в порядок.

Несмотря на то что этой ночью я немало потрудился и почти не спал, меня переполняла энергия. Все получается! Все идет как надо!!!

Хотелось заорать во всю мочь, чтобы выразить, в каком я восторге от окружающего мира и своей жизни! Но орать я не стал. Не то место, не то время. «Не поймут-с!»

Так что я, впервые после ранения, рискнул проделать комплекс упражнений по уклонению от стрельбы, выхватыванию оружия и открытию стрельбы от бедра. Получилось, на удивление, неплохо. Нет, не сама стрельба, не идиот же я, чтобы стрелять во дворе жилого дома, в самом центре города. Да и револьверы я оставил дома. Тело меня неплохо слушалось, вот что! И раны совсем не ныли. Наверное. Можно потихоньку возобновлять занятия.

Я прислушался к ощущениям и решил пойти на больший риск. Выполнил нырок, перекат и открытие стрельбы с двух рук, с одновременными бросками влево и вправо. И вдруг поскользнулся и со всего маху упал лицом в лужу.

И вдруг услышал от черного хода соседнего подъезда заразительный девичий смех. Еще не видя незнакомки, я улыбнулся, разделяя ее веселье. А когда встал, протер глаза и разглядел ее – остолбенел. Даже дышать забыл. Девушка же, видя мою реакцию, фыркнула насмешливо еще раз и скрылась в подъезде. Услышав стук двери, я постепенно начал приводить свои мысли в порядок. Сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, потом потряс головой, еще немного постоял… А потом напомнил себе о том, в каком виде я тут стою, и двинулся домой отмываться и переодеваться.

* * *

Проснулась Наталья рано. Но не потому, что выспалась. Нет, напротив. Кошмары, снившиеся ей всю ночь, вымотали ее. И больше не было сил выносить их. Поняв, что спать больше не хочется, она встала, накинула халат и двинулась на кухню. Хотелось кофе.

Конечно, папенька стал бы ругаться. «Невместно! Представителю древнего рода! Самому! На кухне!» Ха, можно подумать, Ухтомские всю жизнь белоручками были! Да они и в походах кашеварили, и коней обиходить умели, и раны перевязывать. А Дмитрий Васильевич[96], тот и вовсе строительством занимался!

Да и умеет она кофе варить, ничего в этом сложного нет! А будить Софочку и ждать, пока она кофе приготовит – сил никаких нет!

Однако Софочка проснулась сама и решительно настояла, что варить кофе – ее обязанность. А хозяйка пока пусть в порядок себя приведет и оденется.

Так что через полчаса Наталья Дмитриевна, испив кофе и осознав, что спать не хочется совершенно, отправилась на прогулку. Только вот дверь парадного подъезда оказалась еще, по раннему времени, заперта. И пришлось ей выйти через черный ход.

Во дворе какой-то чумазый человек, в рабочей одежде, которая вся была покрыта слоями угольной пыли и известки, совершал такие нелепые движения, что Ухтомская невольно замерла. Он то приседал на одну ногу, неестественно согнув ее, то припадал к земле и все время совершал быстрые движения руками, то пряча их в карманы, то вскидывая на уровень подбородка.

Все это напоминало какой-то странный танец без музыки или неведомый обряд. «Точно! – сообразила Наталья. – Больше всего это похоже на шаманскую пляску, как ее описывают в книгах, только без стука барабанов!»

Тут странный человек замер ненадолго, как бы прислушиваясь к чему-то, а потом, словно решившись, прыгнул головой вперед, совершая кувырок, несколько раз перекатился по грязному двору, а затем снова вскочил и начал быстро прыгать то вправо, то влево. И вдруг, поскользнувшись, упал лицом в лужу. Это вышло так неожиданно и так нелепо, что Наталья засмеялась во весь голос, совершенно забыв о кошмарах, так истерзавших ее прошедшей ночью, и не думая о том, как воспримет этот смех упавший мужчина.

Тот кое-как протер глаза и снова замер, пораженно глядя на нее. Можно подумать, он прекрасно знал не только ее, Наталью Ухтомскую, но и то, что ей сейчас нечего делать тут, на заднем дворе доходного дома генеральши Синицыной. Наталья от этой мысли насмешливо фыркнула, независимо повернулась и вернулась в апартаменты. Там, в столовой она увидела Софочку. Глаза той были округлены в страшном испуге.

– Да что это с вами, Софочка! – неприятно удивленная, спросила ее Наталья.

– Мадемуазель Натали! – потрясенно выдохнула помощница. – Это – ОН! Он, тот страшный человек с Крита сейчас был во дворе!

– Ну вот что! Довольно! – прервала ее Наталья. – Вы себя совсем запугали, и он теперь вам всюду мерещится!

– Нет! Нет, послушайте! Это был он, Юрий Воронцов!

– Я сказала, довольно! – жестко скомандовала Ухтомская. – Немедленно уйдите к себе. И запомните, скажете еще хоть одно слово про «этого ужасного Воронцова», и я вас выгоню!

Санкт-Петербург, Охтинская стрелка, 23 июня 2013 года, воскресенье, два часа дня

Вернувшись в свое жилище, Алексей, как и планировал, последний раз вычитал пояснительную записку, кое-что снова поправил и отослал Майклу, сделав еще одну приписку: «Если возникнут вопросы, то задавай их не позднее половины пятого по питерскому времени. Потом я буду занят! Очень занят, ты понимаешь, Майкл?» Подумал, что у них там, на Восточном побережье Штатов, еще только семь утра и реакции ждать рано, и снова погрузился в мемуары предка.

«Черт побери, интересное все же место, эта Одесса, надо бы слетать!» – подумал он.

Одесса, 1 (13) июня 1897 года, воскресенье, первая половина дня

Придя домой, я тщательно помылся, бросил рабочую одежду в стирку и переоделся в домашнее. Потом заказал фрау Марте свой завтрак и в ожидании его не удержался, снова поупражнялся, уже с револьверами. «В сухую» разумеется[97]. Напоследок выдал несколько упражнений со стрельбой на максимальную скорость. От бедра и с двух рук.

Тут сзади намеренно громко трижды хлопнули в ладоши, и голос Николая Ивановича произнес:

– Браво, браво! Впечатляет! Теперь я начинаю понимать, как вы в одиночку десятерых турок положили. А то, честно говоря, при всем доверии к господину Данеляну, эта часть его рассказов казалась мне преувеличением!

Тут он подошел поближе и, понизив голос, очень доверительно спросил:

– И что, часто промахиваетесь при такой скорости?

– От размера мишени зависит. От расстояния. И от того, как давно я не тренировался. Сейчас, боюсь, результаты будут скромные.

– Ну, это как раз поправимо! – добродушно сказал мой благодетель. – Я запишу вам адрес, можете по субботам приходить в наш тир и тренироваться, сколько душе угодно. Хоть с револьверами, хоть с винтовкой. Из винтовки вы ведь тоже прилично стреляете? – как бы невзначай уточнил он.

– С винтовками я еще только начал учиться, – честно признался я.

– Тем более! Подучитесь! – обнадежил меня Николай Иванович. И потом выдал то, ради чего, наверное, и приходил:

– И кстати, других подучите.

Я замялся. Потренироваться в стрельбе, восстановить свой уровень – это я, конечно, с удовольствием. Нравилось мне это дело. Усовершенствовать свои навыки – тоже не жалко ни времени, ни сил. Но вот учить… Это же означало еще глубже увязнуть в таинственных делах, узнать «не тех» людей. А тех, кто много знает, ни одна «контора» потом не выпускает. И оно мне надо?!

Сомнения эти, наверное, настолько явственно отразились на моем лице, что Николай Иванович засмеялся. И махнул рукой, поспешил меня успокоить:

– Не волнуйтесь вы так, Юрий Анатольевич, право слово! Тренироваться вы будете с самыми обычными жителями Одессы, даю вам слово. Ну и с группой Данеляна. Их ведь вы не откажетесь поднатаскать, правда? Во-о-от, не откажетесь. А они в Одессу уже недельки через две-три и приедут. Как отдохнут с дороги да обоснуются на месте, так мы их к вам и направим. Вы их уже учили, вот и продолжите…

– Но… – Я не знал, как оформить свое недоумение, но Николай Иванович и без того прекрасно меня понял. Он досадливо поморщился, но объяснил:

– Я ж вам говорил, мир там теперь. Вернее, все движется к миру. В сентябре, наверное, совсем замирятся. И правителем Крита будет сын греческого короля. Тут все в порядке. Только вот… Очень уж там англичане усиливаются. – Он досадливо дернул плечом и продолжил: – Вот ведь лисье племя! Ничего не делали, но, как всегда, самые сливки снимут. Так вот, их люди уже сейчас «копать» начали – кто такой этот Суворов, что там воевал, не агент ли наш…. И не было ли других агентов… А вы, да и Карен с ребятами очень уж сильно там засветились. Многие вас видели, многие с Россией соотнесли. Так что, хотели вы этого или нет, Юрий Анатольевич, но и вам, и Карену с ребятами сейчас прописан длительный отдых. И за пределы России соваться не рекомендую. Особенно им. Про вас-то мы уже успели всех недругов «обрадовать», что Виктор Суворов умер. Понимаете?

Я растерянно кивнул. Надо же, не знал, как отвертеться, а теперь все само складывается, что и захочу, так Николай Иванович меня к себе взять не сможет. Да еще и Карен с ребятами сюда едут. Это хорошо! Мне доверенных людей ужас как не хватает.

– Ну, вот и хорошо, а теперь позвольте откланяться.

За разговором времени прошло немало, так что я не смог, как планировал, насладиться своим фирменным завтраком и газетой. Надо сказать, что ничего фирменного я не изобретал. Обычный завтрак из моего времени – тарелка овсянки на воде, яичница из трех яиц с беконом, тост, варенье и пол-литра апельсинового сока со льдом.

Но фрау Марта была жутко недовольна. Во-первых, моим транжирством – покупать на каждый день бекон и яйца, когда есть дешевые каша и рыба – это, по ее мнению, барство. Поначалу я думал, что она бережет деньги хозяина, но нет! Хотя с момента продажи маузера я стал давать ей для закупки продуктов свои деньги, ее отношение не изменилось ни на йоту. А во-вторых, ее сильно смущало, что я ел то же самое и в постные дни. И хоть я ей доказывал, что батюшка мне, как болезному, послабление дал, и разрешил есть то, чего организм просит, ее все же коробило такое пренебрежение правилами. Ой! Блин! Я даже стукнул себя по лбу и еле удержался от того, чтобы громко, в голос, не выругаться. А ведь она слышала, как я тут козлом скакал. Теперь мои отмазки станут совсем неубедительными.

Эххх… Я понурился… Похоже, придется разузнать, какой там график постов. И учитывать это при питании. Или, что проще, сказать фрау Марте, что я выздоровел. И чтобы в постные дни она готовила то, что положено…

С этой мыслью, буквально проглотив остатки завтрака, я напялил шляпу и бегом побежал в церковь. А там, стоя на службе, периодически отвлекался. То перед глазами вставала стройная фигурка девушки, встреченной этим утром, в так чудно шедшем ей голубеньком платьице, то вдруг лезли в голову размышления о моих взаимоотношениях с религией. Только сейчас до меня дошло, что для России этого времени они были крайне необычны.

Ведь даже нынешние атеисты и богоборцы выросли, как правило, в религиозных семьях. И они сначала впитали в себя все религиозные правила, а потом уж боролись. Боролись не только с правилами, но и с собой, ведь где-то в глубине они сохраняли религиозную основу.

А вот я – совершенно наоборот. Я вырос в обществе, пропитанном атеизмом. И лишь потом, исходя из общелиберальных ценностей и свобод, согласился, что да, верить в Бога МОЖНО. И даже немного захотел. И пытался заставить себя поверить. Но внутри меня сидел тот самый советский ребенок, который четко знал, что «Бога нет, а религия – опиум для народа!». Так что я, искренне старающийся пробудить в своей душе веру, был, наверное, куда безбожнее любого местного атеиста. Вот такая коллизия!

И тем больше меня раздражало давление. Нет, оно было не персонально на меня, а на всех. «Смотри, не отступись от веры предков!» – как бы внушали всем православным здесь и сейчас. Но я ведь и так хотел в эту веру прийти. И меня раздражало, что меня заставляют. Ну, примерно так же, как в моем времени раздражали все эти безумные бабушки, диктующие «не так одет», «нельзя в церковь девушке без платка» и все прочее. Так и хотелось сказать: «Да отстаньте вы от меня, я сам разберусь!»

А тут еще и Николай Иванович со своим «не советую покидать пределы Российской империи». Одно дело, когда спасли от смерти и привезли сюда. Тут любому месту обрадуешься! Но стоило услышать «отсюда уйти нельзя» и сразу изнутри прет: «А почему, собственно? А вот возьму и уйду!»

И тут я, как бывает, очень некстати, вспомнил анекдот про то, как представителей разных национальностей заставляли прыгнуть с моста. Русскому просто сказали: «С моста прыгать запрещено!» – и он тут же прыгнул!

Еле задавив рвущееся изнутри идиотическое хихиканье, так неуместное на воскресном богослужении, я вдруг впервые задал себе вопрос: «А достаточно ли я взрослый?»

Нет, в самом деле! Вот смотрим. Я раздумываю, не отказаться ли от того, что мне хочется, не по рациональным причинам и не потому, что передумал, а просто потому, что меня к этому, видите ли, подталкивают. Так, может, и в школе с университетом не надо было учиться? Там тоже учителя и родители подталкивали. Или на работу не ходить? А что, если вдуматься, то вся система экономического стимулирования – это подталкивание к найму на работу.

И, наоборот, я чуть было не задумался сделать то, чего не собирался, а именно срочно покинуть Российскую империю, не потому, что закончил здесь свои дела, а просто потому что «взрослый дядя» внезапно гадким голосом сказал: «Лучше не надо этого делать!»

Ну и кто я после этого, получается? Вот именно! В лучшем случае – подросток. А возможно, что и капризный пятилетний карапуз. И куда мне такому в лидеры рваться? И команду собирать? Да я и собой управлять не могу, не то что другими!

И вот тут, на этом самом месте я вдруг внезапно для себя и очень искренне взмолился: «Господи! Надоумь и направь! Не дай пропасть самому и других завести не туда! Помоги, Господи, потому что один я таких дров наломаю!»

И вдруг явственно услышал голос своего «альтер эго»[98]: «Поздравляю! Ты сделал еще один шаг в своем «Пути на Север!».

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Тот день остался в моей памяти тысячами подробностей. Просто потому, что слишком много важных событий пришлось именно на него. Вернувшись к себе, я получил телеграмму из Нью-Йорка. Тед Джонсон отбросил всякую конспирацию и очень эмоционально и многословно радовался тому, что я, оказывается, жив. А также бурно благодарил за спасение Сарочки от своего имени, от имени своей жены и всех прочих родственников. В конце телеграммы он коротко информировал, что все претензии ко мне сняты, розыск прекращен, а Мэйсоны даже выплатили мне (через него) компенсацию в размере пяти тысяч долларов.

Все остальные подробности предлагал узнать у его свежеиспеченного родственника, Яна Гольдберга, который помог Джонсону с продажей патента. В результате сумма оказалась выше ожидаемой, даже за вычетом комиссионных Яна каждому из нас доставалось по пятнадцать тысяч.

Тед выражал готовность выдать мне мои деньги в любое время, благо его родственник, тот самый Ян Гольдберг, подался пытать судьбу не куда-нибудь, а именно в Одессу. И сообщал адрес, по которому я могу найти и Яна, и его жену Сару.

А затем с чисто протестантским прагматизмом сообщал, что если я не нуждаюсь в деньгах срочно, то он готов их пока разместить в своем деле. И выплачивать мне шесть процентов годовых.

Точно помню, что я читал эту телеграмму и удивлялся, насколько все вовремя происходит. Получи я ее хоть на день раньше, и я бы почти наверняка рванул отсюда обратно в Нью-Йорк. Просто потому, что, оказывается, можно. И потому еще, что мне тут не совсем комфортно.

А вот в тот момент я уже решил, что сначала встречусь с Яном, разузнаю у него все подробности, потом тщательно и не торопясь все обдумаю и лишь потом буду действовать…»

Одесса, 1 (13) июня 1897 года, воскресенье, середина дня

День, как говорится, не задался. Нет, начинался он, как обычное воскресенье. Полтора жида позавтракал с семейством, степенно раздал задания на эту неделю[99] и удалился в кабинет, работать с бумагами. Работа спорилась, поэтому он решил не терять время и пообедать прямо в кабинете.

Однако едва он употребил шкалик водки, традиционно завершающий его воскресные обеды, как начался натуральный бедлам.

Для начала прибежала непутевая племянница. Вид у Софочки был почти обезумевший.

– Он здесь, он в Одессе, он пришел за нами! – причитала она. – А Наталья Дмитриевна мне не верит! Я ей сказала, что это он, а она велела заткнуться! Мол, из-за моих рассказов ей потом кошмары снятся!

Она стрекотала бессвязно, но несмолкаемо, и Рабинович, не удержавшись, рявкнул:

– Хватит трещать! Говори толком! Кого ты видела?

Софа вдруг остановилась и совершенно спокойно ответила:

– Воронцова! Того, что на Крите нас с Сарой от турок освободил. Он в Одессе. Сегодня утром я видела его в нашем дворе. Он пришел за мной. – Подумала и устало поправилась: – Нет, не за мной. Он пришел за нами. Он всех нас убьет! А Ухтомская мне не поверила. Сказала, что Воронцов этот сильно меня напугал и теперь всюду мне мерещится.

«Скорее всего, Ухтомская права! – подумал Рабинович. – Испугал он тебя действительно сильно!»

Но говорить стал о другом. О том, что не для того Воронцов девушек спасал, чтобы потом их убить. И о том, что быть помощницей Ухтомской – хорошее начало, и потому Софочке надо не дурить и не раздражать работодательницу, а, напротив, приложить все усилия, чтобы зацепиться.

– Понравишься, так уедешь вместе с ней в Питер! – увещевал он девушку. – И никакой Воронцов там тебя не достанет. А вот замуж, наоборот, сможешь удачно выйти.

Однако не так-то просто успокоить испуганную женщину, и Рабиновичу пришлось битый час повторять одно и то же, прежде чем племянница вняла наконец-то его уговорам.

Выпроводив ее, Перес минут десять ходил по кабинету из угла в угол, не в силах успокоиться и вернуться к работе. Поняв, что успокоиться своими силами у него не получится, кликнул жену и потребовал подать в кабинет чарку[100] водки.

Неторопливо откушав первый шкалик, он перестал ходить и уселся за стол. Но настроения на работу все равно не было. Тогда он налил второй и выпил его залпом. Отпустило.

Но только он собрался вернуться к работе, как доложили, что его желает видеть Гольдберг.

– Угадай, кто сегодня зашел ко мне в гости? – начал Ян, едва войдя в кабинет. – Вот ни за что не угадаешь, спорим?

– Воронцов? Тот, который наших девочек от бандитов спас? – спокойным и даже несколько усталым голосом уточнил Полтора жида. Причем Ян был готов поклясться, что вопросительных интонаций в голосе партнера почти не было.

– Точно! – пораженно подтвердил Гольдберг. – Но как?!

– Софочка его сегодня видела! – пояснил Рабинович, жестом руки давая понять, что более тут говорить не о чем, уточнил: – Так он все-таки жив?

– Именно! Я его об этом же спрашивал! Там путаница возникла. С Суворовым он действительно дружил, на Крите воевал… И Суворов на самом деле погиб. А Воронцов в последнем бою только ранен был. И потом лечился в Одессе. А там и подданства попросил, так что теперь он тут. Я тебе больше скажу, Перес, он с тем самым «Обществом содействия прогрессу и гуманности» тесно связан!

Полтора жида только досадливо дернул бровью! Естественно, связан! Еще бы! Ему ли, Рабиновичу, этого не понимать. Не о том сейчас стоит говорить.

– Но в дело ко мне он идти не захотел. Сказал, что свое собственное затеял.

Одесса, 1 (13) июня 1897 года, воскресенье, вечер

Хотя я провел без сна почти сутки, да и до того регулярно недосыпал, вечером все же пошел не отсыпаться, а работать. Когда руки заняты, то и мысли в голове не так кипят. Попеременно то подавая в аппарат воду, то откачивая взвесь гашеной извести багерным насосом[101], освободил аппарат. Потом несколько раз промыл его, сливая раствор все в тот же бак для гашеной извести, потом высушил аппарат теплым воздухом.

А про себя все это время суммировал услышанное от Яна Гольдберга.

Во-первых, преследование против меня прекращено. Ни полиция, ни Мэйсоны более не имеют к Юрию Воронцову никаких претензий. Те подробности, которые изложил Гольдберг, не оставляли в этом никаких сомнений. Во-вторых, партнерство «Джонсон и Воронцов» прекратило свое существование. Патент продан, а система перевязочных пунктов, использовавшаяся для сбыта лекарств, была преобразована в сеть аптек партнерства «Джонсон и Джонсон»[102]. Ну, да кто бы сомневался. Участие «цветных» в работе этой самой сети перевязочных пунктов сильно давило на Теда Джонсона. И соглашался он только благодаря моему постоянному воздействию. Как только я исчез, он передумал.

В-третьих, с учетом денег, вырученных от продажи патента, компенсации, выплаченной Элайей Мэйсоном, и процентов, набежавших за использование моих денег, мне причиталось двадцать тысяч долларов и еще две с половиной сотни. В-четвертых же, Ян Гольдберг в знак благодарности за все, сделанное мной для его семьи, готов перевести эти деньги сюда и обменять их на рубли без всяких комиссионных, так что мой ресурс вырос на тридцать шесть с половиной тысяч рублей.

Пятым было то, что Гольдберг звал меня к себе на работу. Дескать, в Америке обо мне легенды рассказывают, и потому он готов платить мне по сотне долларов в неделю, совершенно сказочные деньги для современной России. Тут даже генералам и министрам платили меньше![103]

Но, и это в-шестых, самое удивительное то, что работа эта была связана с электричеством и электромобилями. Фред Морган оказался толковым учеником. Украденный, вернее, теперь, после выплаты компенсации, правильно будет сказать выкупленный, у меня патент и подсмотренную у нас с Тедом Джонсоном схему франчайзинга он использовал настолько лихо, что просто зависть брала! Всего за полгода его «Электрический Клуб» и смежные с ним компании охватили большую часть Штатов и начали расползаться по миру. И, как хвастался мне Ян Гольдберг, невероятно гордый тем, что он стал генеральным представителем этой структуры в России, суммарный оборот Клуба и смежных структур должен был вот-вот перевалить десяток миллионов долларов.

Лихо! Ведь действительно, не прошло еще и года. И отсюда следовало в-седьмых. А именно, что хоть полиция и Мэйсоны претензии сняли, стоит подумать, разумно ли возвращаться в Штаты. Фредди – человек злопамятный и беспринципный. Да и противник, как оказалось, опасный.

Восьмым же было то, что Ян, оказывается, был зван на заседание любителей фантастики в этот четверг. Так что мы все равно бы встретились. Но Ян рад тому, что это произошло раньше. И оба они, Ян и Сара, звали меня регулярно, по воскресеньям, обедать у них.

И последнее. То, из-за чего гудела голова и пропал сон. Оказывается, Ян с Сарочкой только вчера были в гостях в соседнем подъезде моего дома. У мадемуазель Ухтомской Натальи Дмитриевны, наследницы древнего рода Ухтомских. И, как оказалось, доверенного лица Елизаветы Андреевны Воронцовой-Дашковой. Гольдберги и про семью Воронцовых-Дашковых мне немало рассказали. Про их давнюю и тесную дружбу с прошлым и нынешним императорами. Так что девушку эту Ян собирался всячески обхаживать. Узнав, что она обожает творчество мсье Верна, Ян зазвал ее на четверговую встречу. И теперь просил меня произвести благоприятное впечатление. Заинтересовать и зацепить.

А я, слушая описание, вдруг понял, что та девушка, зацепившая меня утром, и есть это «доверенное лицо дамы, близкой к императорской семье».

«М-да-а-а, господин Воронцов! Вы, как обычно, не мелочитесь! – только и смог сказать я сам себе. – И если замахиваетесь, то на самый верх!»

Нет, ну в самом деле! Был я в Штатах нищим гастарбайтером – влюбился в единственную дочку и наследницу главы строительного треста[104]. А сейчас и вовсе! «Любить – так королеву!»

И оно мне надо, скажите?

«Надо! – ответил я сам себе. – Отступать я не готов!»

Ну а пока, раз я все равно аппарат разгрузил, не будем терять время. Правда, спать хочется зверски… Ну ничего, на том свете отоспимся! А тут я такие задачки ставлю, что и работать надо побыстрее, не теряя время попусту.

– Степан, иди сюда! Покажу, как из гашеной извести обратно известку получать. Смотри, берем известковое молоко, черпаем из бака вот этой мерной емкостью и растворяем в этом баке. Только осторожнее, оно едкое, ожог может быть! Надо резиновые перчатки надевать, резиновые сапоги, фартук и очки, как я… А потом…

Одесса, 5 (17) июня 1897 года, четверг, вечер

– Итак, господа и дамы, позвольте от вашего имени поблагодарить Юрия Анатольевича за прекрасный доклад! – Голос Гаевского, которого я попросил вести это заседание, разнесся по всей каминной зале и перекрыл шум, неизбежно возникающий, когда два с половиной десятка человек собираются в не слишком большом помещении. – Проделанный им разбор ошибок, допущенных мсье Верном в своих романах «Из пушки на Луну» и «Вокруг Луны», был весьма любопытен, отличался редкой глубиной и одновременно – широким охватом самых различных областей знаний. Господин Воронцов показал нам, что даже такой авторитет в вопросах прогресса, как мсье Верн, не застрахован от ошибок. А теперь согласно нашему регламенту переходим к вопросам. Желает ли кто-нибудь задать докладчику дополнительные вопросы?

– У меня есть вопрос! – тут же раздался голосок госпожи Ухтомской. Ух, как же он мне не понравился. Нет, голосок милый, но он просто звенел от злости. Более того, хоть по этикету дамам не полагалось вставать, начав говорить, Наталья Дмитриевна просто взлетела со стула. Эге! Да она не просто злится, она в полушаге от бешенства! Даже лицо раскраснелось.

«Видимо, в тон к розовому платью! – ехидно подумал я. – Стоило остановиться на голубом, этот цвет, кажется, ее успокаивает!»

Тем временем девушка продолжала:

– Простите, господин Воронцов, но у меня всего один вопрос. Вы тут убедительно доказывали, что живые организмы не выдержат перегрузок при выстреле из пушки, что порох просто не в состоянии дать скорость, необходимую, чтобы хотя бы выйти на орбиту нашей планеты, не говоря уж о необходимой для полета на Луну. Не менее интересно и то, что невесомость должна была длиться весь полет, а не только краткие мгновения в точке равновесия Земли и Луны. Все так!

– Простите, Наталья Дмитриевна, – не слишком вежливо вклинился Гаевский в ее речь, – но это не вопрос, а суждения! Согласно регламенту для них настанет время чуть позже. Если у вас есть вопрос, будьте так любезны, задавайте!

– Хорошо! – сделав над собой видимое усилие, она постаралась перейти к вопросу. – Легко критиковать человека, труды которого вдохновляют уже третье поколение читателей. И наверное, поднимает собственную самооценку. Но ведь вы сами, господин Воронцов, – она демонстративно отказалась от принятого в собрании обращения по имени-отчеству, чтобы подчеркнуть свое возмущение и неприязнь ко мне, – не прославлены ни одним, даже самым коротким рассказиком.

– Вопрос! – снова перебил ее Гаевский.

– Да. Так вот вопрос, вернее, вопросы. Не кажется ли вам, господин Воронцов, что, прежде чем критиковать великого, стоило предложить что-то самому? И второй вопрос: когда мы сможем вот так же обсудить ваше произведение, господин Воронцов?

Опаньки! Похоже, я перестарался…

Тогда, в воскресенье, помаявшись от души сомнениями и так ничего толком и не решив, я отправился спать. А проснулся не только с четким пониманием, что девушки этой я буду добиваться всеми своими силами. Но для этого стоило хотя бы привлечь ее внимание. Не обязательно благосклонное. Для начала достаточно, чтобы она вообще начала меня слушать. И тогда я решил, что сделаю ставку на ее любовь к творчеству мсье Верна, не раз отмеченную в своих рассказах четой Гольдберг.

Расчет я делал на то, что мои рассказы западут в ее память. Потом намекнуть Гольдбергам насчет одновременного приглашения на обед и – вуаля – у нас будет тема для общения. Не светского, ни к чему не обязывающего, а на интересующую ее тему. И уж там-то я постарался бы развернуться.

Поэтому все трое следующих суток я не только бегал и тратил свалившиеся на меня деньги на закупку оборудования и начало оформления патентов. Да, патентов. В МГУ нас хорошо учили, а история аспирина была моей самостоятельной работой. Так что я прекрасно помнил, что хоть синтез его немецкие химики освоили еще в середине XIX века, патент на аспирин как лекарственное средство фирма «Байер» взяла как раз в этом, 1897 году. Однако к настоящему времени патент оформлен не был, и я рассчитывал, приложив усилия и вложив соответствующий объем денег, их опередить. Причем не только в России, но и в самой Германии, а также в остальных странах, достаточно развитых для собственного производства, – во Франции, Британии, САСШ, Австро-Венгрии, а также в Бельгии, Голландии, Италии и Швеции.

Так вот, несмотря на предельную занятость, я выкраивал по нескольку часов в день на оформление плакатов к своему докладу, стараясь визуализировать доклад. Мой опыт и наставления по презентациям категорически утверждали, что без сопровождающих рисунков, таблиц и графиков, куда вынесены важнейшие элементы доклада, сам доклад усваивается в разы хуже.

Ну, если совсем честно, плакаты я рисовал не сам. С чертежным делом у меня было совсем плохо. Поэтому я рисовал эскизы, а сами плакаты для меня рисовал Тищенко. Причем вот ведь парадокс, как раз за эту дружескую услугу Олег взял деньги, совершенно не чинясь. Подрабатывать, рисуя чертежи «на сторону», было вполне в обычаях для инженеров этого времени[105].

И вот, нате вам, добился! Внимание на меня девушка совершенно точно обратила. Но… Писать рассказ? Мне?! Я же не литератор! Идею, как достичь Луны или выйти на орбиту – сколько угодно! Но облечь ее в литературную форму?!

– Так что же, – продолжила она, не дождавшись моего ответа и явно торжествуя, – господин Воронцов у нас герой, только когда других ругать надо? А сам в кусты прячется, как заяц?

– Отнюдь! – отчеканил я. – Предлагаю пари. Я выдам не один такой рассказ, а три. По одному в каждый следующий месяц. И мы их на таком же собрании разберем. Причем вы, Наталья Дмитриевна, будете основным оппонентом.

– И каковы ставки?

– Если все три рассказа будут разбиты и в них найдут такое же количество ошибок, как и в разобранных мной произведениях мсье Верна, я признаю, что был глубоко не прав, и никогда более не выскажу ни одного критического замечания в адрес любого из литераторов. Если же общее число замечаний будет куда меньше, и они будут далеко не так существенны, то госпожа Ухтомская признает, что была ко мне несправедлива, и я имел право судить об ошибках в творчестве глубоко уважаемого мной писателя и популяризатора. Ну, как, Наталья Дмитриевна, принимаете пари?

Девушка окинула меня задумчивым взглядом, после чего подошла и протянула мне руку.

– Ян, разбейте, пожалуйста! – попросил я сидевшего неподалеку Гольдберга.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Заключенное пари наделало в Одессе шума. Люди, ранее безразлично не замечавшие меня, вдруг зачастили в гости, начали здороваться при встрече. Когда я в субботу впервые объявился в тире, рекомендованном Николаем Ивановичем, со мной постаралось пообщаться (или хотя бы поздороваться) десятка полтора человек, не меньше.

Позже я узнал, что аналогичная участь не миновала и Ухтомскую. Более того, культурное общество Южной Пальмиры разбилось на лагеря, делавшие ставки на разные стороны. Заключались и денежные пари. Самая крупная ставка, как говорили, достигла двухсот рублей, сумасшедшие деньги по тем временам.

А на воскресенье нас обоих зазвал к себе на обед Гаевский. Нет, не только нас двоих, были приглашены и Гольдберги, и его деловой партнер Поповский, а также еще несколько человек. Но я все внимание отдал Наталье Дмитриевне. И совершенно в этом не раскаиваюсь…»

Санкт-Петербург, 23 июня 2013 года, воскресенье, вторая половина дня

В половине четвертого Алексей прекратил читать и стал одеваться. «Нет, не одеваться, а облачаться!» – с привычной самоиронией подумал он. Светло-голубая, почти на грани белизны, сорочка, строгий узкий галстук, повязанный не по последней моде, когда кончик свисает до пояса, а в классическом стиле, и элегантный светло-серый костюм индивидуального пошива. Строго и без выпендрежа. Последний раз обозрев себя в зеркало, он спустился вниз, уселся в такси и заехал в цветочный магазин за букетами для Леночки и ее мамы.

– А теперь куда? – сипло поинтересовался шофер.

– Я же называл адрес, когда делал заказ! – удивился Алексей. И повторил Леночкин адрес: – Троицкая[106] восемнадцать дробь пять, это на углу Троицкой улицы и Графского переулка…

– Вы не так поняли! – снова просипел таксист. – Я интересуюсь, как поедем, по поверхности или под землей? Сами знаете, под землей проезд бесплатный, а по поверхности – денег стоит, и немалых. Пять рубликов сверху отдай и не греши! Это ж, считай, почти втрое дороже выйдет. А если с другой стороны посмотреть, по поверхности я вас прямо к подъезду доставлю, а под землей – только до соседнего двора. Нет у них своей подземной стоянки. Так что вам придется метров сто до подъезда идти. Тут вот дождик обещали, а зонта у вас нет, можете промокнуть.

Алексей задумался. Действительно, с тех пор, как в семидесятые годы в исторической части города началось строительство целой системы подземных парковок и тоннелей, право бесплатного проезда по наземным магистралям постепенно ограничивали. На сегодняшний день это разрешалось только общественному транспорту, аварийным службам и экскурсионным автобусам. Частному транспорту и такси за езду по наземной части приходилось платить.

– Едем по наземной части! – решил он. – Не будем рубли беречь! День у меня сегодня особенный, и промокнуть не хотелось бы.

И снова погрузился в чтение.

Одесса, 7 (19) июня 1897 года, суббота

В тире пришлось, что называется, «выложиться по полной». Отработал комплексы со своим привычным «сейфети аутомэтик», причем во всех вариантах – и в правой руке, и в левой, от бедра и в классической стойке, с мгновенным выхватыванием и после перекатов. А потом попробовал проделать то же самое с «наганами». Мало того что здесь эта модель была куда привычнее и к ней легче было достать патроны, но и по безопасности она почти не уступала. А семь патронов вместо пяти – достаточно весомое преимущество. Опять же, патроны дешевле. И кучность выше. И дальность уверенной стрельбы. Короче, все было за то, чтобы эту модель попробовать. Я и старался.

Результаты первой попытки обнадежили, но не более того. Для меня лично результат был скромный. А Генри Хамбл меня за такие результаты просто уничтожил бы морально.

Но, будто этого мало, я, дорвавшись до стрельбы, поупражнялся еще и с винчестером.

Поэтому, когда я выходил из тира, в ушах немного звенело. Тем не менее, несмотря на усталость и явный дефицит времени, я решил заскочить к Гольдбергам. Хотелось немного подробнее порасспросить их о госпоже Ухтомской. Просто для того, чтобы не наступить случайно еще на какую-нибудь «мину».

И с удовольствием узнал, что она тоже обо мне расспрашивала.

А потом направился домой, переоделся и двинул в лабораторию. Накануне снова не спал ночь, вместе со Степаном переводил карбид кальция в бензол. А в дневное время, еще начиная со вторника, – отлаживал работу установки по электролизу. Как-никак, именно она была «сердцем» продуманного мной процесса. Вернее, не она сама, а едкий натр и хлор, который она вырабатывала из поваренной соли[107].

За прошедшие дни я отладил оба режима, в которых планировал использовать установку. И обучил Андрейку и Семку приглядывать за ее работой. Как раз сегодня я торжественно сообщил, что отныне они – «операторы электролизной установки», серьезные работники, и что их зарплата теперь будет не по девять рублей на брата в месяц, а по пятнадцать.

Степана, надувшегося было из-за того, что его уравнивают с «молокососами», я успокоил тем, что он отныне стал мастером, а не простым рабочим, так что и ему жалованье подымается. Аж до четвертного[108] в месяц!

В первом, более простом режиме из хлора и водорода вырабатывалась концентрированная соляная кислота. Около половины полученного едкого натра я превратил в соду. Во втором, чуть более сложном, водород просто сжигался, а вот хлор и едкий натр смешивались, давая хлорат натрия и поваренную соль. Соль, как легко догадаться, возвращалась в электролизную ванну, а хлорат натрия аккуратно высушивался и откладывался для использования в дальнейшем. Сегодняшней ночью мне понадобятся продукты обоих режимов.

Начал я с наиболее простого, с выработки углекислого газа. Оно только звучит сложно, а так эту реакцию даже дети знают. И частенько проделывают, несмотря на ругань взрослых. «Домашний лимонад» готовят. Берут соды на кончике чайной ложки, добавляют чуток сахара и лимонной кислоты. И сода тут же начинает «пузырики пускать». Бери и пей!

Вот эти пузыри и есть углекислота. В моем случае соду я гасил недавно выработанной соляной кислотой. И в чем была особая красота, снова получал поваренную соль. И, разумеется, снова пускал ее в процесс. В моем процессе расходовались только уголь, тот самый бросовый уголек, что остался от Юнгшуллера, выработанная из уголька электроэнергия и даровая вода. А из отходов получались только шлак и углекислота. Ну и аспирин, само собой, но он отходом не был, он был целевым продуктом.

Впрочем, до аспирина еще пахать и пахать…

Отладив получение углекислоты и ее осушение, выключил аппарат. Он мне теперь до самого утра не понадобится. И включил другой, где из хлората натрия и соляной кислоты получал хлор[109].

– Смотри, Степан, внимательно, – привлек я внимание своего помощника. – Первый этап – хлорирование бензола…

Одесса, 8 (20) июня 1897 года, воскресенье, утро

Покидал я лабораторию, как всегда, утром, уставший, но очень довольный. «Процесс пошел». Хлорбензол, продукт хлорирования бензола, сам по себе мне был не нужен. Он тут же шел в следующий аппарат, обрабатывался там едким натром и давал фенолят натрия.

Уже под утро я снова включил аппарат, выдающий углекислоту, и провел последнюю в эту ночь реакцию – перевел фенолят натрия в натриевую соль салициловой кислоты.

– Эта реакция, Степан, называется «карбоксилирование», – сказал я любопытному хлопцу напоследок и добавил: – А кислоту, извини, сил нет выделять при тебе. Спать хочу неимоверно, голова ничего не соображает, а там тщательность нужна. Так что после обеда займусь… А ты, как смену сдашь, домой иди.

– Юрий Анатольевич, а можно я после обеда тоже подойду? – взмолился хлопец. – Очень уж посмотреть охота!

– А домой появиться? Мать порадовать да перекусить? А выспаться когда? – с напускной суровостью оборвал я его. – Или ты спать решил, вместо того чтобы в церковь зайти? За душу больше не боишься?

– Так в церкву я вчера с вечера сбегал! – обрадованно ответил паренек. – А насчет домой заглянуть, так я ж бикицер![110]

Отмываясь под душем и переодеваясь, а после внезапного столкновения с госпожой Ухтомской на заднем дворе я взял за правило отмываться после работы в лаборатории и переодеваться в приличную одежду еще здесь, и наоборот, приходить сюда в одежде, приличествующей моему положению в обществе, а тут переодеваться в рабочее, я все думал о том, насколько все же Степана зацепило химией. И что нельзя дать этому интересу пропасть даром.

А уже затем, выйдя во двор, уловил идущий от меня резкий запах карболки[111] и соляной кислоты, и стал думать о том, что надо будет перед обедом помыться еще раз, более тщательно. И одеколона не жалеть. Иначе и Гаевским аппетит испорчу, и девушку отпугну.

Одесса, 8 (20) июня 1897 года, воскресенье, время обеденное

Идти на этот обед Наталье совсем не хотелось. И причиной всему был даже не ажиотаж, поднятый в городе вокруг ее пари с этим Воронцовым. Нет, причиной было само пари. Вот ведь! И снова не так выразилась… А Наталья, как всякий человек, чьей страстью был мир финансов, старалась быть чрезвычайно аккуратной в формулировках.

Но как же и сказать-то? Начать стоит с того, что шла она на это собрание с большим энтузиазмом. Она, как типичный представитель образованной молодежи, была большим энтузиастом прогресса. И считала, что именно прогресс в науке и технике будет фундаментом в деле исправления нравов и устранении социальной несправедливости. И к тому, что главный докладчик будет критиковать произведения мсье Верна, она была подготовлена. Во всяком случае, Гольдберг ее об этом предупреждал.

А уж когда она увидела этого докладчика и опознала в нем мужчину, так странно «танцевавшего» во дворе и так потешно упавшего лицом в лужу, ее любопытство пробудилось. И она подошла к Яну Гольдбергу разузнать, кто это такой. Узнав же, что этот симпатичный мужчина гренадерских статей[112] и есть тот самый Воронцов, который был главным спасителем Сары, нынешней супруги Гольдмана и ее помощницы Софочки из рук сотни с лишним бандитов, она была чрезвычайно заинтригована.

И вдруг! Вдруг он – ОН – начал повторять то же, что отвечал ей папенька последние два года на предложения модернизировать производство соли. Наталья, как сторонница прогресса, предлагала закупить в Англии новые, усовершенствованные котлы, работающие на нефти. Расчеты показывали, что затраты при этом снизятся раза в полтора.

А папенька ей на это отвечал вот ровно, как господин Воронцов на докладе, что на бумаге можно нарисовать любой механизм или прожект. И даже расчеты представить, якобы показывающие его убедительность. А только не все такие расчеты оказываются верны. Далеко не все!

И что он уже пробовал довериться прогрессу, когда в паи железных дорог и нефтедобычи вкладывался. «И каков результат? – саркастически усмехаясь, спрашивал он. – Подвел ваш прогресс! Еле-еле хоть что-то сохранили!»

А потом непременно добавлял, что и расчетам он уже доверялся. Когда вложил остатки денег в соляной завод. Но жизнь снова убедила его, что не все расчеты правильные.

В общем, заканчивал папенька тем, что на мудрость предков напирал. На то, что беломорскую соль издавна именно варят. И что нечего тут! На выручку от нее Соловецкий монастырь строили!

И ведь все правильно говорил. Только дела это не поправляло. После того как соль пару лет назад упала в цене, она так и не поднялась. И заводик еле-еле выходил на прибыль. Если же считать выплаты по долгам, то они и вовсе в минус шли. Вот вам и «мудрость предков», вот вам и «обманчивость расчетов»[113].

И так это было неожиданно и обидно, что такой симпатичный и умный мужчина вдруг солидаризовался с папенькой, что она вспылила. И наговорила колкостей. И пари это дурацкое приняла…

Ей потом было очень неловко. А уж когда Гольдберг после собрания вышел с ней и начал убеждать, что она несправедлива к Юрию (так он называл Воронцова), что тот редкий умница, что именно он изобрел ту штуку, которая стоит в основе «Электрического Клуба», да и франчайзинг тоже он первым применил, а Морган только разглядел во всем этом потенциал и придал соответствующий масштаб…

Нет, поначалу Наталья просто не поверила своим ушам. Потом усомнилась в правдивости Гольдберга. А когда тот более подробно рассказал про партнерство Воронцова с его родственником, и что именно он, Гольдберг, продавал патент, лежавший в основе первого франчайзингового проекта на территории Штатов…

Тогда она поверила. И, как это бывает с женщинами, еще сильнее рассердилась на Воронцова. Ну что он, не мог иной стиль выступления подобрать? Не столь напоминающий доводы ее папеньки?

И как ей теперь его расспрашивать? А ведь расспросить хочется! Да и вообще… То, что она «вобла сушеная» да «рыжая-бесстыжая», ничего не значит! Ей тоже хочется если не любви, то хотя бы общества симпатичных молодых людей. Вроде этого Воронцова, вот! А он взял и все испортил! Дикарь! Варвар!

А потом она вдруг вспоминала, что он ничего такого не хотел и не думал даже, а она все вообразила себе сама. И жалела, что не может теперь тихо помириться.

Но теперь, когда половина культурной Одессы считала ее своим знаменем в деле защиты прогресса вообще и творчества мсье Верна в частности, мириться никак нельзя. Не так поймут.

В общем, она долго мучила себя, идти или не идти, а потом сказала себе, что даже во время войны бывают переговоры. А у них, слава богу, не война. И потому говорить и обедать с Воронцовым ей прилично! И пошла.

Ну, не сразу, конечно, пошла. Сперва совсем немного подготовилась. Вечером пятницы она провела ревизию гардероба и решила, что «в этом старье» ей никак нельзя «отстаивать дело прогресса». И потому в субботу она пробежалась по магазинам готового платья, а потом и по портным, способным идеально подогнать все три новых платья по фигуре.

Не остались без внимания и шляпки, ленты, перчатки и туфельки. Все было подобрано по фигуре и, разумеется, сочеталось между собой. Затем были баня, парикмахер и массажи с кремом. Ну а в воскресенье, после краткой и ранней службы, она торопливо позавтракала и вволю подергала нервы себе и Софочке, выбирая, какой из трех комплектов больше всего ей идет.

Обед начался нейтрально. Будто размолвки и пари не было! Обсуждали погоду, говорили о делах «Электрического Клуба». Ян Гольдман восторженно хвалил своего американского босса Фреда Моргана. Мол, тот еще в мае презентовал планы по удешевлению электроэнергии. Ставку было решено сделать на мощные котлы высокого давления, около тридцати атмосфер, и не менее мощные паровые машины. Причем котлы брались с нефтяным отоплением, что снижало и стоимость топлива, и затраты на кочегаров, ранее составлявшие более половины себестоимости электричества.

На вежливое недоумение большей части гостей Ян пояснил, что сам он не совсем в курсе, но руководство Клуба обещает, что такая схема позволит удешевить электричество примерно вдвое и сделать куда более доступным, а значит, электромобили еще шире начнут использоваться.

И предложил задавать вопросы не ему, а автору проекта, присутствующему тут Юрию Воронцову. Дескать, Тесла и Вестингауз, привлеченные Морганом для проработки этой схемы, мельком отметили, что в основе лежат предложения «инженера из России Юрия Воронцова».

На поднявшееся оживление Воронцов отреагировал спокойно и объяснил, что да, идеи он подавал, но не сомневается, что вклад Теслы не менее значим, ибо тот не только выдающийся ученый и инженер, но и давний фанат систем переменного тока. Да и Вестингауз известен как крупный предприниматель в энергетической отрасли.

«А он еще и скромен! – с удовольствием отметила про себя Ухтомская. – Как все же хорошо, что никто не поднял тему фантастики!»

И как сглазила. Поповский, партнер хозяина дома, к началу обеда опоздал. И, едва приступив к трапезе, бухнул:

– Так вы что же, господин Воронцов, считаете, что Жюль Верн менее всего разбирается в механике?!

Воронцов на это только страдальчески сморщился, что несказанно порадовало Наталью. Видимо, он тоже был не рад обострению отношений. Эх, замять бы эту тему! Но вместо этого она с завидным самообладанием произнесла:

– Ну же, отвечайте, Юрий Анатольевич! По условиям пари вы не сможете более критиковать мсье Верна лишь в случае поражения. А оно пока далеко!

– Или, – лукаво добавила она после небольшой паузы, – вы готовы сдаться прямо сейчас?

– Такой прелестной девушке, как вы, Наталья Дмитриевна, я готов сдаться в любую секунду.

От этих слов, хоть они явно и были дежурной светской лестью, на сердце у Натальи потеплело. Как, наверное, потеплело бы и у других девушек, куда более ее избалованных комплиментами. А Воронцов тем временем продолжил:

– Но думаю, что пари стоит продолжить. Это будет поучительно и для нас обоих, и для зрителей! Так вот, на ваш вопрос, господин Поповский, я отвечу просто: нет, вы неверно поняли. Я смею утверждать, что хуже всего мсье Верн разбирается не в механике, а в электричестве и в химии…

И дальше он начал приводить примеры, обращаясь то и дело за подтверждением к хозяину квартиры и Гольдбергу…[114]

Одесса, 8 (20) июня 1897 года, воскресенье, обед

Степан был счастлив. Чтобы понимать это, мне не надо было его ни о чем спрашивать! Он просто излучал счастье, как солнце излучает свет и тепло. Ощутишь даже с закрытыми глазами.

Ну как же! Вместо непонятных гадко пахнущих реакций, продукты которых к тому же использовались только для новых реакций, мы наконец-то получили порошок салициловой кислоты. Совершенно не вонючий. И, как я его заверил, нуждающийся всего в одной обработке, чтобы стать лекарством.

Пока мы с ним отмывали аппарат, а также разделяли остатки реакционной смеси и приводили их в пригодное для повторного использования состояние – вода, поваренная соль и фенолят натрия, я продолжал обдумывать про себя то, как прошел обед. Похоже, теперь я не только привлек интерес девушки, но и сумел добиться доброжелательного к себе отношения.

Наконец мы сложили продукт в сушильный шкаф.

– Спасибо вам, Юрий Анатольевич! – с чувством поблагодарил Степан. – И спокойной ночи!

– Увы, брат, но и эта ночь спокойной не станет. Жди меня сегодня. Вчерашний процесс повторять станем.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Так оно и пошло. В основном в тот период я занимался организаторской работой. И контролировал процесс оформления патентов в разных странах. По четвергам устраивал литературные обсуждения, и Наталья Дмитриевна охотно в них участвовала.

В субботу у меня был тир. По воскресеньям же мы встречались за обедом либо у Гольдбергов, либо у Гаевского.

Мои мальчишки между тем в три смены нарабатывали запас карбида и прочих реактивов, а я каждую шестую ночь перерабатывал его во что-то. Первые три «такта» – в бензол. А потом выкраивал еще ночку и переводил бензол через цепочку превращений в салициловую кислоту.

Но на четвертом шестидневном такте я изменил своему обыкновению и превратил карбид в уксусную кислоту. Реакция не самая сложная. Более того, известная с незапамятных времен. Карбид в ацетилен еще Хэмфри Дэви превращал, превращение ацетилена в уксусный альдегид освоил русский химик Кучеров[115], а окислить альдегид до уксусной кислоты – это умели даже алхимики.

Впрочем, кое-что я в эту реакцию внес. Чтобы уксусная кислота получалась максимально концентрированной, а получающийся уксус не вонял на половину Одессы.

Реакция, повторюсь, совершенно несложная. Но я откладывал ее на самый последний момент, потому что ждал Карена. Увы, но в следующей стадии мальчишки помочь мне не могли, а привлекать сторонних людей я опасался…»

Одесса, 21 июня (3 июля) 1897 года, понедельник, ночь

Степан, приняв смену, привычно включил электрическую печку и постепенно, как учили, набирал мощность нагрева. Приходилось не только соблюдать график нагрева, но и следить, чтобы не перегрузить электрические машины.

Непросто это. Но и, если вдуматься, то и ничего сложного. Юрий Анатольевич, этот чудной барин, что учит его, Степку Горобца, всяким премудростям, как настоящего студента, обещал с будущего месяца еще и жалованье поднять. Если аварий не будет. Нет, чудной он все же. Другие уже ученых ищут, чтобы не тратиться на учебу. И не премии дают за отсутствие аварий, а штрафы да пени кладут, если брак или аварию допустишь.

Но Степке он нравился. Как нравилось и то, что в их семье благодаря этой удаче достаток завелся. Рыбу теперь, почитай, каждый день ели. А в иные дни и по два раза. Яйца каждое воскресенье. И даже по две штуки. Причем не только им, работникам, но и сопливым сестрам-близняшкам доставалось. Ну и матери, само собой. Долги они раздали и сапоги справили. Пока что только ему да Андрейке, но в июле и Семке должны были справить. Тьфу ты! То есть Семену! И Андрею, а не Андрейке. Никак он не привыкнет, что они уже как взрослые работают.

Тут входная дверь стукнула, и послышался голос Юрия Анатольевича:

– Вот, Карен, проходи, знакомься! Это Степан Горобец, мастер над моими рабочими. И не смотри, что мал «воробушек»[116], человек он серьезный, с понятием! И очень мне помогает. Я ему недавно жалованье поднимал. Четвертной в месяц, это понимать надо! А если сегодня все хорошо пройдет, то и до сорока рублей подниму!

У Степана от такой новости аж дыхание перехватило! Он-то повышения только в июле ждал, и до тридцати, не больше. А ему жалованье ставили, как самым лучшим рабочим Одессы![117]

– А теперь ты меня слушай, Степан! – обратился к нему благодетель. – Внимательно слушай! Ты вот, наверное, думаешь, что я цены деньгам не знаю и оттого такое жалованье тебе да братьям положил? Нет, Степа, не так это! Дело в том, что производство у нас – опасное. Водород, например, взорваться может. А хлором отравиться можно. Или вот, в этой печи сейчас не только карбид образуется, но и угарный газ. Так что угореть можно запросто!

Толстый армянин, пришедший вместе с господином Воронцовым, опасливо отодвинулся от названной печи. И от них двоих заодно. А Юрий Анатольевич тем временем продолжал:

– Я потому не очень опасался, что мы все эти опасные вещи тут же обезвреживаем. Водород – сжигаем, угарный газ – тоже, а хлор в соляную кислоту да хлорат натрия превращаем. А они не такие опасные.

Армянин, названный Воронцовым, кажется, Кареном, расслабился и возвратился на прежнее место. Воронцов улыбнулся, но продолжил:

– Так вот, Степан, сегодня мы станем делать по-настоящему опасную часть процесса. В этом аппарате угарный газ и хлор смешиваться станут. И не просто смешиваться, а накопятся в большом количестве. В таком, что отравиться можно будет без проблем всем в этой комнате.

На этот раз вздрогнул не только Карен, но и Степан. Воронцов, будто не заметив этого, продолжил пугать их:

– Но не это самое страшное. А то, что из этих двух ядовитых веществ будет вырабатываться третье, еще более ядовитое. Фосген называется. И его в аппарате будет достаточно, чтобы потравить не только всех в нашей лаборатории, но и тех, кто случайно во дворе окажется.

Карен и Степан внимали молча.

– Так вот, работать сегодня я тут буду один. А ты, Степан, будешь в дверях стоять и смотреть. И если увидишь, что я задыхаться стал, нажмешь вон тот рубильник, я его синим покрасил. Видишь?

– И что тогда будет? – деловито уточнил Горобец.

– Видишь, там под потолком форсунки установлены, как у душа? Так вот, после этого из них специальный раствор польется. Он этот самый фосген связывать будет!

– Так, значит, яд этот не такой уж и страшный, да, Юра-джан? – обрадованно вмешался армянин.

– Не совсем так, Карен! – улыбнулся ему Юрий Анатольевич. – Там раствор соды, он хлор и фосген свяжет. Но останется угарный газ. И мне его хватит за глаза. Поэтому я тебя и ждал. На кого я еще могу рассчитывать, что он меня вытащит, если что?

* * *

Та тревожная ночь закончилась без происшествий. Фосген этот ядовитый они не только получили, но и израсходовали. Степан даже сумел запомнить, на что. На получение уксусного ан-гид-ри-да, вот на что! А ангидридом тем сразу обрабатывали порошок салициловой кислоты, что первые две с половиной недели производили.

Забавно, Юрий Анатольевич сказал, что в ходе процесса снова уксусная кислота получалась. Половина от той, что на производство ангидрида пошла. И он ее снова в процесс отправлял. И соляная кислота тоже получалась. И ее снова в процесс отправили, хлор вырабатывать.

Он, Степка Горобец, никогда и не представлял, что можно столько всего по второму разу использовать. Ведь он с братьями за это время не одну тысячу пудов всяких этих «реактивов», как их Юрий Анатольевич называет, измельчал, да выгружал-загружал. А на выходе что? Девяносто семь пудов продукта. И все! Остальное либо повторно использовалось, либо сгорело да в небеса ушло. А шлама всякого, что на свалку выбросить надо, едва десять пудов набралось.

Чудно это! Он, Степка, поспрошал рабочих с других химических заводов. Там на пуд продукции отходов и по десять пудов бывает, и по пятнадцать! А у них и тут не так, по-чудному!

Хотя… Тому, кто Воронцова чудным назовет, он, Степан Горобец, рыло набок свернет! Потому что сегодня ночью понял, есть в этом человеке настоящая храбрость. Стоять одному возле машины, которая, чуть что, ядом плюнет, а остальных отослать в безопасное место – это большая храбрость нужна! А чтобы верить, что друг, если что, вытащит – настоящая дружба.

Одесса, 21 июня (3 июля) 1897 года, понедельник, утро

– Ох, Юра-джан, подожди, дай сердце успокоится!

Карен присел на ступеньку, посидел несколько минут, вытирая обильный, несмотря на нежаркое утро, пот, а потом вскочил, схватил меня за лацкан костюма и, притянув к себе, прошипел в лицо:

– Ты что творишь, паршивец? – И, не давая времени на ответ, продолжил: – То, что ты – сорвиголова, я всегда знал. Спокойный да уравновешенный не пошел бы на Сотню ввосьмером. И патрули не ловил бы. И в засаду не сунулся бы, лишь бы работорговцев перебить. Но думать-то надо! Риск – он только тогда нужен, когда неизбежен.

Я попытался было возразить, но он только рявкнул:

– Молчи и слушай, бестолочь! – А потом, остыв и отпустив мой пиджак, устало и тихо продолжил: – Ну, зачем ты рисковал так? Головы совсем нет, да?! За пустым риском гоняешься? Меня не за тем, чтобы тебя из ядовитого облака вытаскивать, звать надо было. А чтобы я с парнями тебе стенку вокруг этого опасного аппарата поставил. За день справились бы! А в стенке окно сделай, и все эти штучки-дрючки, что ты крутил, за это окно вынеси. И управляй из безопасного места. Понял, нет?

– Понял, Карен! – подавленно ответил я. Так стыдно мне давно не было.

– Эх, Карен, дружище, как же мне тебя не хватало! – признался я.

* * *

– Проходите, Олег Викторович, проходите за стол! И не смейте отказываться! Я не для того вас в такую рань к себе притащил, чтобы завтрака лишить! Фрау Марта, еще порцию на нашего гостя приготовьте, будьте так любезны.

– И все же, не Викторович, а просто Олег. И на «ты», как мы договаривались! – уточнил Тищенко, после чего удалился помыть руки. Вернувшись, он без возражений подсел к столу, а фрау Марта молча ушла на кухню. С тех пор, как я в середине июня списался с господином профессором, сообщил, что совершенно поправил здоровье и что финансы вполне позволяют мне оплачивать и квартиру, и жалованье фрау Марты и тем более расходы на собственное проживание, отношение фрау Марты ко мне все же изменилось. Теперь до самого начала следующей весны я был нанимателем квартиры и ее работодателем, а не бездомным приживалой.

Так что она стала меня слушаться. И оставила за мной выбор блюд. Только не в постные дни, разумеется.

– Итак, Олег, зачем я тебя пригласил. Дело в том, что нас можно поздравить. Сегодня ночью мы выдали первую партию продукта. И отныне можем делать это регулярно.

– Поздравляю! – сдержанно сказал инженер.

– Спасибо. Но вот ведь беда, если посмотреть пристально, то выяснится, что нынешние наши мощности по синтезу и на десятую часть не используются. Печи для карбида маленькие. И три четверти суток – стоят. Мощности для них не хватает. И электролиз тоже едва ли на пятую часть производительности загружен. Не нужно нам больше хлора, если карбида не хватит. Понимаешь?

– Химию изучал! – коротко ответил он. – С понятием стехиометрии[118] знаком. Но чем я вам с мощностью помогу-то? Нет у нас больше машин. И ставить их негде!

Я улыбнулся.

– Поставить машины можно и в нашей пристройке. Просто стену передвинем. А где взять новую машину, ты мне сам недавно подсказал. Хоть завод «Наваль» еще не открылся, рабочих они уже набирают. И заказы на ремонт и на изготовление небольших паровых машин принимают. Так что я машины закажу и оплачу, а потом, если мы договоримся с твоими нанимателями, то зачтем вложения в стоимость переработки. По уже принятой схеме. Так что я собираюсь просить тебя съездить еще раз в Николаев. И заказать нужные мне машины.

– Но… – попробовал возразить он.

– Разумеется, что я договорюсь обо всем с твоими работодателями. И тебе дадут пару дней отпуска для этой задачи. Ну а я, разумеется, твои усилия оплачу. И не вздумай отказываться! Иначе я буду вынужден, – я выделил слово «вынужден» голосом, – воспользоваться твоим старым предложением. И позвать тебя к себе на службу. Но полной занятости для энергетика у меня пока нет. Будешь получать деньги без работы. Ты этого хочешь?

Тищенко затряс головой, категорически отрицая у себя тунеядские намерения. Но я предпочел понять его по-своему:

– Вот и прекрасно! Договорились. Ты уже отчасти работаешь на меня. И я тебе заплачу! Теперь дальше. За рабочий цикл продолжительностью в двадцать четыре дня мы наработали около девяноста семи пудов[119] продукта. И потратили одиннадцать тысяч киловатт-часов электроэнергии. Мне надо поднять производительность примерно в одиннадцать-двенадцать раз. Это означает, что в среднем мне нужно двести тринадцать киловатт электрической мощности. С запасом лучше двести двадцать. Имеющиеся машины дают мне в среднем около сорока. Ночью чуть больше, утром и ночью – существенно меньше. Но в среднем так.

Олег кивком подтвердил мои расчеты. Ну, еще бы! Мы с ним еженедельно сверялись.

– Значит, мне нужно еще сто восемьдесят киловатт электрической мощности! – подытожил я. – Или, с учетом КПД генераторов, паровые машины с суммарной механической мощностью чуть меньше трехсот лошадиных сил. Думаю, нам надо заказать две машины по сто пятьдесят «лошадок». И разумеется, двухступенчатые, на входе десять атмосфер, на выходе – полторы.

– Нет! – твердо ответил он.

– А где ты видишь ошибку? – изумился я. Реально изумился, а не изобразил удивление, как часто случалось в последний год.

– Только в одном. Помнишь, ты сам расчеты приводил? На поданные в паровую машину семьдесят две мегакалории на выходе мы имеем девять киловатт-часов и сорок четыре мегакалории.

Я кивнул. Помнил, естественно.

– То есть на каждый отпускаемый киловатт электрической мощности мы расходуем по три мегакалории в час. Верно?

Я снова кивнул.

– Ну, так вот! Раньше все было сбалансировано. Мощности установленных котлов хватало и на электричество, и на отопление. Но почти впритык.

Он глянул мне в глаза, увидел понимание и продолжил:

– Мы смогли тебе с уже работающих машин дополнительные сорок киловатт дать потому, что тепло, расходуемое на них, компенсируется экономией от идеи, как ты ее назвал, «комбинированной» выработки. А на новые машины нам пара не хватит. Вернее, пара-то хватит, но вот того тепла, что мы снимем на «хвостах» машин, не хватит на обогрев, когда стукнут сильные морозы. А на это я пойти не могу! – твердо закончил он.

Я помолчал. Действительно, забыл я про то, что тепловая мощность не безгранична. А надо было подумать! Впрочем, это можно и вслух делать.

– Давай посчитаем! Я хочу дополнительно сто восемьдесят киловатт. То есть умножаем на три и получаем, что мне надо компенсировать пятьсот сорок мегакалорий в час. И не прямо сейчас, а к зиме. Так что котла на тонну пара нам хватит. И поставим в моей лаборатории, там место есть!

Олег подумал, посчитал что-то в блокноте и согласился. Хватит тепла в этом случае.

– Первую машину мне уже к августу надо. А вторую можно и в сентябре… – продолжил я.

– Ну, у тебя и темпы! – выдохнул он. – А к завтрашнему дню тебе не надо, случайно?

– Неплохо бы! – улыбнулся я. – А вот котел заказывай на ноябрь. Раньше не потребуется!

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Разумеется, жизнь все скорректировала. Оборудование пришлось брать «по готовности». Так что первую машину мы получили одновременно с котлом. В начале сентября. И, чтобы запустить эту машину, пришлось ставить «сухую градирню»[120].

А вторую машину установили вообще в начале октября…»

Одесса, 21 июня (3 июля) 1897 года, понедельник, середина дня

– Ну, как наши дела, партнер? – на удивление добродушно поприветствовал Гольдберга Полтора жида.

– А это тебе виднее! – в тон ему ответил Ян. – Ты уверен, что разрешение на покупку заводика мы получим?

– Или![121] – уверенно ответил Рабинович.

– Ну, тогда все остальное в порядке. Связями я обзавожусь, клиентов подыскиваю.

– Кстати, о клиентах… – протянул Полтора жида. – В этом смысле на Ухтомскую можешь не рассчитывать!

– И где у нас случилось?[122] – спросил Гольдберг, показывая, что начал обживаться в Одессе.

– Да так, пара пустяков![123] Просто, раз через нее у нас делаются такие дела, я решил узнать о ней побольше. На вот, почитай на досуге, что мне ответили. Они, считай, нищие!

Одесса, 24 июня (6 июля) 1897 года, четверг, вечер

– Я могу констатировать, господа, что первый рассказ Юрия Анатольевича обоснованных замечаний по части техники и науки не вызвал. Да и с точки зрения литературы он весьма увлекателен, написан живым языком. Фактически единственное серьезное замечание, – слишком высокий темп изложения и излишняя увлеченность описанием формул и технологий в ущерб развитию сюжета.

Тут Наталья Дмитриевна глубоко вдохнула и громко, на весь каминный зал, произнесла:

– То есть, господа, фактически пари им уже выиграно. Но я просила бы его не останавливаться и порадовать всех нас остающимися двумя рассказами.

При этих словах присутствующие дружно поднялись на ноги и стали громко аплодировать. Не думаю, что именно мне и моим рассказам. Скорее уж госпоже Ухтомской. Лично я приветствовал именно ее. Вот так вот признавать ошибки – дорогого стоит! Думаю, что ею сейчас любовались все мужики, присутствующие в зале.

К тому же она сегодня снова была в голубом платье, которое так ей шло.

А насчет рассказа… Я и не сомневался, что он будет иметь успех. В нем я в литературной форме рассказывал о космической гонке. И о том, как удалось выйти на орбиту при помощи трехступенчатого космического корабля с ЖРД. А в пояснении к рассказу приводился вывод формулы реактивного движения в вакууме и оценка скорости выброса реактивной струи для разных комбинаций топливо-окислитель[124].

Интрига рассказа строилась вокруг фабулы еще не написанного романа Жюля Верна «В погоне за метеором». Мол, на земной орбите обнаружили метеор из чистого золота. На несколько миллионов тонн золота. И не сейчас, а в недалеком будущем, когда шансы достать его уже были.

Во всех Великих державах наперегонки бросились устанавливать свой суверенитет над метеоритом. По формуле «кто первый высадится, тот и владеет». К рассказу я добавил и любовную линию, мол, русский Генеральный конструктор влюбился в американку, дочь руководителя американского проекта. При этом у русских – самые интересные идеи, а у американцев – больше всех денег. Я подпустил романтизма, и в конце рассказа любовь победила, русские с американцами объединились и высадились на метеор совместно. Ну и золото поделили по-братски. И на него потом продолжили исследования космоса.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…В конце июня мы получили патент на аспирин как лекарственное средство и на его производство «с широким использованием электричества, позволяющим уменьшить количество отходов и увеличивающим эффективность»… в России, Германии, Штатах, Австро-Венгрии и Франции. В остальных странах, как меня заверили, патент будет получен, но с некоторой задержкой.

Вот тогда я и вышел на Гаевского. С предложением образовать партнерство по продажам. Их репутация и связи, мое производство, патенты и рекламная стратегия. А в первое воскресенье июля (по здешнему календарю) я провернул презентацию для узкого круга. Кроме Гаевского и его партнера Поповского присутствовали Наталья Дмитриевна, Тищенко и Ян Гольдберг. В уголке скромно сидел Степан Горобец. Присутствие Натальи Дмитриевны я «залегендировал» необходимостью музыкального сопровождения».

Одесса, 4 (16) июля 1897 года, воскресенье, время обеденное

Наталья Дмитриевна сидела за роялем и ждала. Юрий Анатольевич просил ее сопроводить музыкой его, как он это назвал, презентацию. Вот ведь мода пошла на иностранные слова! «Ажитация», «фрустрация», теперь еще и «презентация» появилась. Папенька на такие словечки всегда сердился.

Воронцов попросил ее, по его сигналу, перед каждой следующей частью его «презентации» делать музыкальное вступление. Где-то «Турецкий марш», в другом случае – «Оду к радости», а где-то и «Полет валькирий». Но когда эти части начнутся, Ухтомская не знала, и Воронцов жестами должен был ей подсказывать.

Между тем Воронцов вышел к центру и включил свою машину. Та немедленно начала жужжать и перемигиваться разными лампочками. Воронцов оговоренным образом пошевелил кистью, и она, отбросив все посторонние мысли, начала аккомпанировать.

– Дамы и господа! – начал свою речь Воронцов. – Все вы знаете о чудесной силе электричества. Оно умеет светить, совершать механическую работу, греть и охлаждать. Еще первые исследователи электричества, такие как Гальвани и Вольта, обратили внимание на то, что электричество оказывает воздействие на живые организмы. И в дальнейшем великие умы немало сил отдали исследованию воздействия электричества на людей. И преуспели в этом. Господа, позвольте представить вам чудесный препарат, способный исцелять простуду. И получающийся из воздуха и воды одной лишь силой электричества…

Воронцов продолжал, Наталья Дмитриевна аккомпанировала его речи, а сама думала о его втором рассказе, представленном в прошлый четверг. Как и в первом рассказе, Воронцов поставил в центр любовь и страсть к исследованию нового. Золота на Земле начало не хватать. И государства, чтобы стимулировать исследователей космоса привозить его побольше, увеличили налог на ввоз его с орбиты. В результате, как горько пошутил один из героев рассказа, «исследователи превратились в извозчиков». Все мощности уходили только на полеты к метеору и обратно, прочие исследования космического пространства почти свернулись. Но сила любви снова превозмогла. И герой рассказа придумал удивительные многоразовые корабли, стартующие в космос с огромных летательных аппаратов тяжелее воздуха. Юрий Анатольевич назвал эту систему «воздушный старт».

Наталья немного завидовала героине рассказа. Увы, не ей мечтать о любви таких людей, как герой рассказа. Или как Воронцов. Он ведь наверняка с себя писал.

Вынырнув из своих печальных мыслей, Ухтомская вдруг заметила, что Воронцов снова сделал условленный жест, и торопливо заиграла соответствующий отрывок.

* * *

– Ядром данной машины служит процесс электролиза, – продолжил я свое выступление. – Под действием силы электрического тока раствор хлористого натрия дает нам едкий натр и соляную кислоту. Едкий натр захватывает углекислоту из воздуха, а образовавшаяся сода затем разлагается соляной кислотой. Так аппарат забирает из воздуха углекислоту, подобно тому, как берут ее из воздуха и растения. И, забегая вперед, скажу, что так же, как растения дают нам лечебные вещества, используя свет, так и эта машина дает нам новые, ранее неведомые лекарства силой электричества!

Я сделал паузу и продолжил:

– Во второй части аппарата идет электролиз расплава едкого натра. В результате чего машина выделяет кислород. Если подойти к вот этому отверстию, вы ощутите свежесть…

Действительно, от машины ощутимо повеяло свежестью. В точности, как перед грозой. Ну, недаром же я на выходящий кислород поставил охладитель и озонатор, верно?

Правда, пришлось расход воды увеличить, чтобы тепло уносила… Но в результате эффект освежения воздуха стал весьма нагляден!

– Углекислота, поглощенная из воздуха, взаимодействует с натрием, полученным при электролизе, и превращается в смесь окисла натрия и карбида натрия, – продолжал я между тем. Тут я сделал условленный жест, и Ухтомская снова сменила мотив.

– А в этой части аппарата карбид и оксид натрия взаимодействуют с водой и образуют ацетилен и едкий натр. – О том, что разлагается вовсе не тот карбид, который получается от восстановления углекислоты натрием, я не стал упоминать и продолжил: – Раствор едкого натра упаривается, и он возвращается в начало цикла, а ацетилен начинает цепочку превращений…

Я продолжал говорить, Наталья Дмитриевна играла, а слушатели внимали. Я еще подумал, что столь наивной веры в мощь науки в наше время было не встретить. Тут электричество почти обожествляли.

– Таким образом, аппарат не только, подобно растениям, освежает воздух, но и дает напитанное силой электричества лекарственное вещество, аспирин! – торжественно подвел я итог своему четвертьчасовому рассказу. Слушатели разразились аплодисментами.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…С Гаевским и Поповским мы договорились. Мы создавали партнерство, которое и будет заниматься продвижением аспирина. Сорок процентов мне, сорок Гаевскому и двадцать – Поповскому. Я отвечал за производство и за повторение таких презентаций, а мои партнеры – за продвижение и сбыт.

Думаю, если бы они реально представляли себе рыночный потенциал аспирина, они ни за что не согласились бы на такие условия. Но получилось, как у начинающего «Майкрософта» с гигантом рынка IBM. Там тоже считалось, что «Ну кто ж эти персоналки купит? Рынок-то узкий…»

К тому же мне еще и просто повезло. Я был готов к тому, что Гаевский с Поповским будут осторожничать, продвигая новое лекарство. И что успех придет только году на втором, на третьем. Но уж очень хорошо условия сложились. Я уже был известен им как «изобретатель стрептоцида, довольно успешного средства, поэтому ко второму лекарству было больше доверия. Да и общались мы много, они сумели оценить меня.

Но главной удачей было то, что, едва мы начали презентации, немецкая компания «Байер» разразилась протестами. Мол, они много лет изучали это лекарство, готовились вывести его на рынок. А тут какие-то русские их обокрали. «Байер» пользовалась на рынке лекарств авторитетом, и их слова о «многолетних исследованиях» способствовали тому, что мои партнеры «окончательно уверовали» в аспирин. Да и реклама вышла неплохая. По всему миру, а не только в России. Скандалы всегда привлекают внимание.

В остальном же все шло своей чередой. Аспирин рекламировался и продавался пока что понемногу, несколько раз мне пришлось повторять свои презентации, уже для более крупных аудиторий. Усилиями газетчиков, которые ничего не могут повторить, не исказив, аспирин начали называть «лекарством из воздуха и электричества».

Я удвоил число своих рабочих, приняв на работу Петра Горобца, родного дядьку Степана, и пару его кузенов. Карен и его ребята как-то незаметно прижились у нас, постоянно находя себе, что еще построить. С Ольгой Алексеевной они мгновенно нашли общий язык, и потому проблем с домовладельцами у нас не возникло.

Я уже дописывал третий рассказ, в котором перелицовывал «Человека, который купил Луну» Хайнлайна, когда, как всегда незаметно, подкрались неприятности. Началось все с того, что нас пригласили на обед Гольдберги…»

Одесса, 25 июля (6 августа) 1897 года, воскресенье, время обеденное

Началось все с того, что Гольдберг прислал записку, в которой просил меня быть на час раньше остальных гостей.

Когда я пришел, Ян молча и с поразительно серьезным лицом уволок меня в кабинет. А потом, проверив, что дверь заперта и никто не подслушивает, попросил меня:

– Юрий, у меня к вам имеется серьезный разговор. Но я попрошу вас вытащить из карманов ваши знаменитые револьверы и отдать их мне.

Однако! Как говорится, «нефигово денек начинается!». Это что ж такое он собирается мне сказать, если боится, что я его пристрелю?

Я достал из левого кармана «наган», извлек из барабана все патроны и продемонстрировал хозяину дома пустой барабан.

– Извините, Ян, но оружие я никому не отдаю. Да и, по летнему времени, решил ограничиться одним револьвером. Тем не менее патроны на столе, я сижу в кресле у окна, вы стоите у двери… Говорите смело, даже если я вспылю, вы успеете выскочить за дверь и запереть ее.

Как ни странно, но он после этого еще секунд двадцать раздумывал. А потом решился:

– Юрий, скажу вам честно! Если бы не все, что вы сделали для нашей семьи, и не ваша дружба с Тедом, я, наверное, не решился бы на этот разговор. Вы и сами должны понимать. Если даже учесть только то, что я совершенно точно знаю про ваши подвиги в Нью-Йорке и на Крите, то совершенно ясно, что злить вас не следует. А ведь есть еще и то, о чем я не знаю…

– Короче, Ян, прошу вас, ближе к делу! – попросил я. Честно сказать, эти его экивоки уже начали раздражать меня. Тоже мне, нашли маньяка…

Он нервно сглотнул и наконец решился:

– Юрий, я вижу, вы уделяете госпоже Ухтомской повышенное внимание…

– Да, и что с того? Вы хотели рассказать мне о древности ее рода и о ее связях в самой верхушке империи? Так вы уже это рассказывали, Ян. Или хотели предостеречь, что ее родня будет против? Так мне плевать! Я – человек либеральных взглядов! И девушка мне просто нравится. И умом, и внешностью, и характером!

– Да-а-а? – недоверчиво протянул Гольдберг. – Ну что ж, это упрощает дело. Если вам не нужны ни связи ее родни, ни ее капиталы, то все проще!

– Ян, не тяните кота за хвост! Что вы такого разузнали? – устало спросил я.

– Да ничего особенного! Просто денег у них нет. И ее папа уверенно идет к банкротству. Если не случится чуда, то к концу будущего года так и случится. А он, с его понятиями, от такого, скорее всего, либо петельку накинет, либо пулю в лоб пустит. А может, и яд примет. Или, как вариант, одумается да начнет богатого жениха своей доченьке искать. Такого, чтобы и без приданого ее взял, и долги тестя погасил.

– Я готов! – тихо, но твердо сказал я.

Ян недоуменно потер подбородок, но это, видимо, не помогло, и он почесал в затылке. Потом еще пробежался по кабинету туда-сюда, совершенно забыв, что приближается к «такому опасному маньяку» в моем лице.

А потом так же тихо ответил:

– Это хорошо, что вы ее так любите, Юра. Я сам ради Сарочки пошел на многое, и я понимаю вас и верю вам. Но у вас просто не хватит денег! Им нужно сто пятьдесят тысяч уже к концу будущего года. В Нью-Йорке на стрептоциде вы заработали тридцать пять тысяч рублей. За год. Это много, Юрий, но тут нужно раз в шесть больше. И осталось чуть больше года. Вот, почитайте! – И он протянул мне листок, где подробно освещалось финансовое состояние семьи Ухтомских.

Я почитал. М-да-а… Засада! А ведь они, наверное, и не знают, что этот самый Лисичянский не только закладную на дом имеет, но и векселя Дмитрия Михайловича скупил… Похоже, приглянулся ему их дом. Ну да ладно, обдумаю все на досуге. Надо потенциального тестя как-то из беды выручать…

– Спасибо вам, Ян! – поблагодарил я, вставая из кресла. – Это была очень своевременная информация. И я оценил ваше мужество. Другой, кто гнался бы за приданым и связями, мог и вспылить. Но не я. Спасибо!

И я протянул ему руку. Он не колеблясь пожал ее. Эх, наивный… Ведь если бы я был тем отморозком, которым он меня рисует, сейчас было бы самое удобное время притянуть его к себе и полоснуть по горлу бритвочкой. Или просто рубануть ребром второй ладони по горлу.

– Вы не против, Ян, если я возьму этот листок? Хотелось бы еще подумать на досуге.

– Забирайте, конечно! – махнул он рукой. – Это копия. Специально для вас.

Прежде чем покинуть кабинет, я, под понимающим взглядом Гольдберга снова зарядил револьвер и спрятал его в кобуру-карман.

* * *

– Так что у вас за радость, Ян? Что празднуем? – уточнила Наталья Дмитриевна у сияющего, как новенький золотой червонец, Гольдберга.

– Радость не только у нас! – ответил он мне. – Но и у вас, Наталья Дмитриевна.

Недоумевающий вид Натальи Дмитриевны лучше всяких слов говорил, что она о причине для радости не ведает. Поэтому Гольдберг продолжил:

– Пришло разрешение на покупку заводика. Мне разрешили его купить. И теперь «Электрическому Клубу Новороссии» есть где собирать электромобили. Выпьем же за это, друзья!

Мы охотно выпили. Но потом я уточнил, при чем тут Наталья Дмитриевна.

– Она тут решала один деликатный вопрос. И теперь ее задача выполнена, так что она может возвращаться в столицу! – все так же сияя, ответил Ян.

* * *

Вечером, когда обед у Гольдбергов закончился, мы с Натали дружно решили не брать извозчика, а прогуляться до дому. Во время прогулки она выглядела как угодно, только не довольной успешным окончанием сложного дела.

– Простите, Наталья Дмитриевна, но у меня к вам неожиданный вопрос.

– Я слушаю вас, Юрий!

Ответ ее был все так же грустен, но мое сердце обрадованно встрепыхнулось. Она впервые назвала меня просто по имени.

Я еще раз спросил у себя, так ли оно мне надо, брать на плечи еще и эту ношу? И сам себе твердо ответил: «Надо! И еще как!»

– Видите ли, Натали, – продолжил я, решив, что могу так же ограничиться только именем, – я занимаюсь не только лекарствами и электричеством…

– О да! – улыбнувшись, сказала она. О ваших многочисленных талантах я наслышана. Вам все поют дифирамбы! Вы и химик отличный, и инженер по электричеству и паровым машинам, каких мало, и рассказы пишете не хуже Жюля Верна, и в финансах разбираетесь… Осталось только узнать, что вы еще в балете танцуете!

– Эк вы меня подкололи-то! – невольно рассмеялся я. – Нет, в танцах Господь мне талантов не дал. Равно как и в пении. Да и до талантов господина Жюля Верна мне так же далеко. Но я говорил о другом. Я намереваюсь в скором времени открыть солевой завод на Белом море. И для меня составили список заводов, которые могут продаваться. Представьте же мое удивление, когда в списке владельцев я обнаружил вашего батюшку. Я – человек любопытный, поэтому, само собой, попросил именно об этом заводике разузнать подробнее. Скажу честно, на месте вашего батюшки я постарался бы этот заводик продать. Хотя бы и «в ноль», без прибыли… Так вот, я хотел спросить, может, составите мне протекцию?

Натали хотела мне что-то ответить, но тут из подворотни нам навстречу вывалилась троица молодых людей весьма неприятного вида. Тем не менее обращение к нам одного из этой троицы было утрированно-вежливым:

– Добрейшего вам вечерочка, мадемуазель и мосье![125] Заметьте, какая густая стоит жара. В такую погоду врачи решительно не советуют носить тяжести! Иначе у вас может-таки прихватить сердце! А у вас наверняка такой тяжелый кошелек… – Тут он щербато улыбнулся и продолжил: – Так давайте его нам! Мы ребята здоровые, мы снесем! И у вас со здоровьем будет полный порядок.

Наталья судорожно вцепилась в меня обеими руками, совершенно блокировав правую руку. Вот когда я порадовался, что Генри учил меня стрелять с обеих рук. И левую, между прочим, натаскивал на первый выстрел, утверждая, что выстрела с левой меньше ждут.

– Так он же почти пустой! С чего б ему быть тяжелым? – весело ответил им я, запуская левую руку в карман. – Сейчас достану, и сами сможете убедиться!

С этими словами я сделал небольшой шаг назад, разворачивая нас с Натальей так, чтобы в секторе обстрела оказались все трое налетчиков.

– Бах! Бах! Бух!

Налетчики оторопело застыли. В три выстрела я сбил с них головные уборы.

– Бежите[126] отсюда, пока я добрый! – сказал я им, указывая направление стволом.

И тут один из них, видимо, вообразил, что он не кто-то, а настоящий ганфайтер. И завозился, доставая свой револьвер из-за ремня. За то время, что он его доставал, я мог пристрелить его трижды, но зачем мне лишние проблемы? Я подождал, пока он вытащит свою пушку на свет божий, и мой «наган» плюнул огнем еще раз. Налетчик завыл и выронил револьвер, обхватывая пострадавшую кисть руки.

– У меня осталось всего три патрона! – вежливо и тихо напомнил им я. – Так что следующая пуля будет в лоб.

– А ну брысь, я сказал! – видя, что они все еще тормозят, заорал я. И топнул ногой, как на шкодливых котят. Все трое, не сговариваясь, рванули обратно в подворотню.

Тут вдалеке раздался полицейский свисток. Я подумал было тоже убежать, но глянул на Натали и понял, что предстоит остаться.

* * *

Когда объяснения с полицией закончились, мы добрались до дома на извозчике.

– Вы, Юрий, были как настоящий рыцарь, герой девичьих грез! – прошептала мне Натали и, потянувшись, поцеловала в щеку.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Вот так и сложилось мое решение о переезде на Север. Поначалу была просто мысль, как же помочь Натали и ее семье выпутаться из проблем. Но чуть позже, когда я разжился информацией и оценил перспективы бизнеса в тех местах, просто под влиянием момента. Но чуть позже, когда я оценил перспективы «на трезвую голову», разжился информацией и прикинул перспективы для бизнеса, я вдруг понял, что не смог бы найти для своего дальнейшего бизнеса лучшего места, чем устье реки Сороки, сколько бы ни искал.

И я потихоньку начал разрабатывать планы переезда туда. Не только моего, разумеется, но и всей команды…»

Одесса, 31 августа (12 сентября) 1897 года, вторник

– Не гони так, дай городом полюбоваться! – скомандовал Марк Вальдранд извозчику. – Два года дома не был!

В России этот день считали последним днем лета, но в Европе, где Марк провел последние два года, он был уже началом осени. Погода была соответствующая – уже не жаркая, а просто теплая. Так что для прогулки по любимому городу, по которому, честно говоря, он жутко соскучился, погода была идеальной.

На Торговой улице, за два дома до конторы дяди, довольно известного в Одессе Рабиновича, по прозвищу Полтора жида, Марк рассчитался с извозчиком и дальше пошел пешком. Надо было подготовиться, разговор с дядей предстоял нелегкий.

– Что, ностальгия замучила? – сварливо спросил его дядя, словно стремясь оправдать ожидания Марка. – Приехал среди каштанов и акаций погулять? А учиться кто вместо тебя будет?

– Здравствуйте, дядя, я тоже по вам сильно соскучился! – ответил Вальдранд. – А сюда я приехал как раз для учебы. Вернее, не я один приехал, нас по этому делу целая команда в Одессу прибыла.

– И что за дело? – тут же поинтересовался Рабинович.

– Есть тут партнерство одно, называется «Гаевский, Поповский и Воронцов». Свежее, только этим летом образовалось. И продают они модное лекарство от простуды, аспирин называется.

– Знаю! – коротко прокомментировал дядя, как бы показывая: «На этом заостряться не стоит, переходи к делу».

– А в Германии есть компания «Байер». Серьезная компания, как раз лекарствами занимается. Они несколько лет этот самый аспирин испытывали, готовились на рынок выбросить. Большие деньги вложили. Но Воронцов этот успел патент раньше оформить. И партнерству передал, как свою долю. А партнерство этот патент никому не продает. Но «Байер» – компания серьезная, деньги терять не любит. Вот и наняли немецкую контору, где я стажировался, чтобы убедить этих людей продать патент. Ты сам знаешь, дядя, у нас за любым предпринимателем куча векселей неоплаченных есть. Или закладных. И если их тихо скупить, можно любого убедить, что его дело или дом, к примеру, продаются. А не получится уговорить по-доброму, так в нашей команде есть и те, кто умеет это делать иначе. Но это не моя часть. Моя – векселя скупить. И я рассчитываю, что ты мне поможешь. По-родственному. Ну и заработаешь, разумеется.

Дядя молчал недолго. Но Марк, хорошо его знавший, понял, что тот серьезно что-то обдумывает. Наконец Рабинович заговорил:

– На Гаевского и Поповского векселя купить нетрудно. Их аптека в новый дом переезжает, на Садовую[127]. Денег много потребовалось, да и на рекламу этого аспирина тоже, так что долгов они наделали будь здоров. Есть за что уцепиться, племянник. А вот Воронцов векселей не выдавал, только за наличные работал. И не уверен я, что у твоих ребят выйдет у него что-то не по-доброму выбить. Не тот это человек. И ссориться с ним я тебе не советую!

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Мои компаньоны были в восторге. Мало того что аспирин оказался эффективным лекарством, но сработала еще и агрессивная реклама. А скандал, поднятый компанией «Байер», только подкинул дровишек в огонь общего любопытства. К тому же мы угадали с моментом. До начала осени, поры простуд, оставалось всего ничего, и многие аптеки спешили приобрести популярное лекарство.

Естественно, я тоже не дремал. Провел модернизацию производства, получил и установил две паровые машины и котел, решив все свои проблемы с электричеством, переделал дровяной сарай, в котором мы начинали, в капитальное строение, со стенками «в два кирпича». И обучал новых работников.

К началу октября мы начали работать «по непрерывному циклу», выйдя на производительность сорок пять пудов в сутки. Учитывая, что с пуда я имел по пятьдесят рублей, очень неплохие деньги выходили, по нынешним-то временам.

Только вот мне этого было мало! Согласно расчетам, чтобы не просто выкупить долги отца Натальи, а действительно развернуть там эффективное производство, то, которое я рисовал, как следующий этап, мне нужен был почти миллион рублей. Уже этой зимой. И заработать его я не успевал. А в кредит мне такую сумму не дадут, репутации нужной пока нет.

Поэтому я начал подумывать о том, чтобы найти покупателя на свой бизнес. Только вот не получалось. У Гаевского с партнером лишних денег сейчас нет. А те, у кого есть такие деньги, не очень-то рвутся в фармакологи.

Впрочем, хоть деньги, по моим запросам, были не бог весть какие, но и такие деньги тоже нужно защищать. На «сладкое» бандиты тянулись не только в наши девяностые. Тут налетчиков тоже хватало, вспомнить хоть давешних. Да и рассказы Бабеля не на пустом месте возникли. И по безбашенности местные налетчики нашим бандитам ничуть не уступали. Да и в среде промышленников нравы были простые. Могли попробовать «наехать» и отобрать «вкусный» бизнес.

К тому же пару раз мне казалось, что вокруг крутятся мутные типы и что-то вынюхивают. Поэтому я готовился защищаться. Основным моим компонентом была, естественно, тайна. Для всех, кроме меня и Степана, наш аспирин так и «производился из электричества и воздуха». Как вторая линия обороны мной была подготовлена защита предприятия от банального силового захвата. Пришлось оборудовать тайники с оружием в удобных местах и потренировать работников.

А во дворе, как бы строя что-то, располагался «засадный полк» из Карена с четырьмя его парнями.

Мои соратники и подчиненные несколько недоуменно относились к таким мерам безопасности, но… «Хозяин платит, хозяин жизнь видел… Если он прав, то и ладно. А если не прав, то нам ведь не сильно в тягость?» – такие или примерно такие соображения явственно читались на их лицах. Тем более что «за риск и хлопоты» я сделал им существенную надбавку к жалованью.

И тут, оправдывая мои подозрения, как привет из 1990-х, в контору попытались ввалиться с десяток разнообразно вооруженных громил…»

Санкт-Петербург, 23 июня 2013 года, воскресенье, вторая половина дня

Где-то на половине пути Алексея отвлекло от чтения звяканье коммуникатора. Кузен был краток: «У меня вопросов нет, все понятно! Я переслал твою записку маме. Может, она чем-то поинтересуется. Майкл».

Доехали привычно быстро, подземные тоннели и парковки почти полностью устранили проблему пробок. Да и пейзаж стал привлекательнее. Алексей помнил шок, испытанный им, когда он впервые выбрался в Рим. Ряды машин, припаркованных по обочинам, просто не давали увидеть самого города.

Когда уже выезжали на Невский, пришло сообщение и от тети Мэри:

«Ну, ты и красавчик, племянник! Дюжину лет молчал чем занимаешься! Но порадовал, порадовал! Только теперь не отвертишься, выбери время и приезжай в гости, пообщаемся.

P.S.: Могли бы и раньше рассказать! Все же вы там, в своей России, помешались на секретности!»

Алексей вспомнил мемуары Американца, его «установку для получения аспирина из воздуха и электричества» и усмехнулся. Права американская тетя! Привычка к скрытности и камуфляжу у них есть. Издавна. Но ведь, с другой стороны, иначе и нельзя. Вот и предок о том же писал! Чуть расслабишься, тут же все отберут!

И он снова погрузился в чтение.

Одесса, 15 (27) октября 1897 года, пятница

«Попытались» потому, что после нажатия секретной кнопки зазвенел звонок. Работники, натренированные мной, по этому сигналу прикрыли несколько хитрых дверей. Двери эти были замаскированы так, что казались частью стен и оборудования. Места же их установки выбирались мной с таким расчетом, что, захлопнувшись, они полностью перекрывали доступ к работникам и оборудованию, одновременно прикрывая от стрельбы рабочих и оборудование (двери эти были усилены железными листами) и в то же время давая мне и моим работникам возможность стрелять самим через небольшие бойницы.

Я немного волновался, как поведут себя мои мальчишки, когда тревога будет не учебная, но они не подвели. Споро сняли заряженные дробовики, закрепленные на их стороне двери. Ружье с крупной дробью и сто лет спустя оставалось наиболее страшным оружием в руках необученного пользователя. На ближней дистанции, конечно. А не простреливаемого пространства, в котором незваные гости могли бы спрятаться, наоборот, не осталось.

Увидев, что до нас не добраться, а на них наставлена куча стволов, громилы смутились и вторжение застопорилось.

– Пошто приперлись? – грозно заорал я на них, одновременно выстрелив пару раз из револьвера.

После пары выстрелов, царапнувших им конечности, громилы сдулись. Когда же сзади появился Карен со своими парнями, подгоняя еще троих сявок, оставленных на стреме, приуныли окончательно.

Однако тут вперед выдвинулась пара лощеных господ и шустрый стряпчий. После неизбежной короткой суматохи выяснилась и суть претензий.

* * *

Нет, такой подлянки я не ожидал! Я думал, опираясь на американский опыт, что меня попытается кинуть кто-то из моих партнеров. Или оба сразу. А выяснилось, что… кинули их. И попытались кинуть меня.

Оказывается, Гаевский и Поповский, эти видные фармацевты, одни из крупнейших в Южной Пальмире наделали приличных долгов.

Строительство дома и раскрутка нашего лекарства обошлись недешево, поэтому платили они не только ассигнациями, но и векселями. Нормальная для этого времени практика! Только вот… скопились эти векселя, как всегда, не в тех руках и не в то время. Будь они в разных руках, они бы их выкупили потихоньку. При свалившемся-то на них «золотом дожде» в виде нового, эффективного и быстро набирающего и популярность лекарства – несомненно, выкупили бы.

Но им не повезло. Кому-то, кого пока не называли, наш бизнес тоже приглянулся. Одесса этих времен полна была деятелями, съевшими собаку на векселях. И в данном случае против моих партнеров была затеяна надежная по тем временам комбинация. Таинственный покупатель привлек того самого Рабиновича, с которым сравнивал меня Тищенко.

И Рабинович скупил векселя моих партнеров. И, как вишенка на торте, «добил» ситуацию сомнительными векселями тысяч на сто пятьдесят, на которых мои партнеры когда-то ставили свой индоссамент. Они-то, наивные, думали, что раз они в длинной цепочке, то к ним не прицепятся. Тем более что среди прочих индоссатов были весьма надежные предприниматели.

Короче, моих компаньонов приперли к стенке. Векселя в этом времени оказались «страшнее пистолета».

Собрать нужную сумму в оговоренный в векселях срок Гаевский с Поповским просто не успевали бы. А значит, объявлялись банкротами, и все их имущество, в том числе шестьдесят процентов нашего партнерства, шло в ликвидационную массу. Так что кредиторы легко получали в руки неплохой бизнес.

Перед такими аргументами партнерам оставалось только договариваться. И они договорились. За векселя на сумму в полмиллиона и доплату еще в сотню тысяч они отдавали таинственному покупателю свою часть бизнеса.

И это была не проблема. Проблема оказалась в другом. Получив контрольный пакет, мою долю эти ребята решили забрать «по нахалке», просто вытряхнув меня из бизнеса. И из моего производства. Но тут облом им вышел полный. Производство было не в совместной собственности, а в моей личной. На сто процентов.

Тогда они зашли с другого края:

– Вам, господин Воронцов, лаборатория и производство, конечно, принадлежат. А вот патент – в совместной собственности. И мы, назначив своего управляющего, заключим такой агентский договор, что прибыль вся будет там, у агента оседать. И формулу мы знаем. Из патентной документации. А секреты производства нам и знать не надо. Вы не сомневайтесь, производство воспроизведем, Одесса химиками славится, сам Менделеев здесь преподавал, да и иных хороших химиков хватает…

Тут я кивнул, вспомнив, как прикалывался сам с собой именно насчет Менделеева. Да и Зелинский здесь тоже работал, правда, результаты, прославившие его, выдал попозже…

– И методика синтеза тоже разработана уж лет тридцать как… – Увидев мой кивок, один из оппонентов приободрился и стал давить изо всех сил. По его мнению, я был готов сдаться. – Так что вот вам, господин Воронцов, наше последнее предложение – двадцать тысяч, и вы вашу лабораторию нам продаете. Сами понимаете, купить препарат, кроме нас, у вас некому, так что мой вам совет – соглашайтесь.

Ну да… Не везло им со мной. Решительно не везло. Хоть я и готовился говорить не с ними, но вот перспективы бизнеса я просчитывал, так что аргументы у меня были.

– Дело в том, господа, – медленно начал я, – что данный препарат – не единственная моя разработка. Так что чем занять лабораторию и рабочих, я, уж поверьте, найду. Во-вторых, ацетилсалициловую кислоту, составляющую основу аспирина, много кто, конечно, может производить. Та же компания «Байер», например…

Тут оба типа, которые вели со мной переговоры, явственно вздрогнули. Ого! Неужто «Байер» и есть тот таинственный покупатель? Ну, тогда держитесь, господа хорошие, я вас наизнанку выверну!

– Но производят они его без электричества. А вся реклама строилась на его лечебном свойстве. Однако патент на производство аспирина при помощи электричества я нашему партнерству не передавал. Он остался в исключительной собственности моей компании. Так что, если компания «Байер», этот ваш «таинственный покупатель», выбросит на рынок аспирин, произведенный иным способом, продажи у них резко упадут. Я обеспечу, уж поверьте мне!

Я оценивающе глянул на моих собеседников. М-да, жалкий у них вид. Но пора добивать!

– Ну, и в-третьих. У меня, знающего, что да как организовывать, все заранее рассчитавшего и имеющего опыт, на создание оного производства уходит четыре месяца. У тех, кто тонкостей не знает, уйдет около года, не меньше. Так что ваш наниматель упустит сезон. И немалую прибыль. А в-четвертых… Действительно, есть масса моих секретов, которыми я с людьми посторонними, а тем паче – с конкурентами делиться не собираюсь.

Дав осознать сказанное, я продолжил:

– Мощность же моего заводика сегодня составляет одну тысячу триста пятьдесят пудов в месяц. При оптовой цене на аспирин около сто двадцать рублей за пуд. Так что даже сегодня, не услышав меня, вы лишите своего нанимателя суммы существенно более миллиона. А спрос растет. Так что, возможно, недополучат они и два. Ведь на то, чтобы удвоить мощность, мне нужен всего месяц (тут я лукавил, оборудование было уже заказано, так что мог и быстрее, но… Зачем сообщать об этом оппоненту по переговорам). Потому мои условия просты. Компания «Байер» выкупает у меня долю в партнерстве. По цене, сформированной моими прежними компаньонами. Им вы заплатили шестьсот тысяч за шестьдесят процентов доли, значит, и мне вам придется заплатить четыреста. Я выхожу из этого дела, господа!

Тут я им мило улыбнулся и продолжил:

– Кроме того, мы заключим договор на продажу этой вот лаборатории. И патента на производство аспирина при помощи электричества. За это еще полмиллиона. Итого – девятьсот тысяч.

«Левый» подавился воздухом, и тут заговорил «правый»:

– Похоже, господин Воронцов, вы были подготовлены к нашему визиту. Но кое-что вы все-таки не учитываете…

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Торговались мы долго. Но я, зная, СКОЛЬКО покупатели потеряют, если мы не договоримся, не уступал. Вернее, почти не уступал. Что-то все же уступить пришлось. Сумму они сумели сбить с девятисот тысяч до семисот восьмидесяти. Также пришлось согласиться, что из названной мной суммы ассигнациями я получу всего триста тысяч. Остальное они платят векселями со сроком погашения 15 апреля.

Вернее, сначала они сумму сбили до семисот пятидесяти. А тридцать тысяч я выторговал, как проценты, которые набегут по векселям.

Договор составили и закрепили тут же. После чего мне предложили подъехать в банк. Я отказался. Ехать на «чужую территорию» мне не хотелось. Рискованно. Поэтому я пока что остался в лаборатории. И настоял, чтобы деньги и векселя привезли ко мне в лабораторию. А сам, вместе с рабочими и ребятами Карена, занял круговую оборону. Договор договором, но пока деньги не получены, могут попытаться «кинуть».

Однако ребята, нанятые «Байером», похоже, тоже не слишком мне доверяли. Во всяком случае, деньги они привезли буквально через три часа. После чего ультимативно потребовали покинуть ИХ лабораторию. Мы, украдкой и оглядываясь, всем кагалом переползли в квартиру номер два. Фрау Марту чуть удар не хватил, когда в квартиру помимо меня ввалилась почти дюжина вооруженных мужиков в рабочей одежде.

Но я не мог отпустить моих орлов просто так.

– Друзья! – начал я, вызывая удивленные взоры. Не таких речей они ждали от «барина». – Друзья! Соратники! Вместе сегодня мы вступили в бой. Настоящий бой. Пусть большая часть его и прошла за бумагами. И вместе победили…

Тут у меня перехватило дыхание. Потому что слова эти шли от самой души. Я и сам не успел заметить, как сроднился с этими ребятами.

– Мы вместе победили! – повторил я. – А на Руси есть давний обычай, предками заповеданный: после победы пир должен быть горой! Так что – пируем!»

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Сделка по продаже лаборатории и патента вышла сложной. Например, хозяева моей домашней электростанции настаивали, что они обещали электричество по две копейки именно мне продавать, а не всем, кто пожелает. Пришлось урезонивать их, показывать документы, четко описывающие, что это право дано моей фирме, а не мне. И, раз я фирму продал, то права перешли к новым хозяевам.

Продажу патента на производство тоже пришлось оформлять достаточно долго. Но самым трудным оказалась продажа лаборатории. Иностранцы, даже такие знаменитые, как «Байер», без специального разрешения бизнес в Одессе купить не могли. Но мы вышли из положения. Я продал его российскому подданному, а уж он – начал оформление на «Байер».

Пришлось также делиться ноу-хау и обучать новый персонал. Да, весь! Все семейство Горобцов, работавшее у меня, в полном составе решило ехать туда, куда я собрался. Пусть даже и на дикий Север.

То же случилось и с Тищенко. Олега отпускать не хотели. Даже устроили мне небольшой скандал. Мол, в такой ответственный момент нельзя оставлять «электростанцию» без специалиста. Но Олег был нужен и мне.

Поэтому договорились, что он отработает у них до апреля, подготовит себе замену, а потом переберется ко мне.

Что было с «аспириновой темой» дальше, можно прочесть в моей официальной биографии. Капризы моды и небольшая эпидемия простуды сработали на «Байер». Спрос на аспирин перехлестнул все ожидания, даже самые оптимистичные. Так что вложенные средства они только за этот год окупили многократно.

Ну а я… Я получил нужные мне деньги. Пусть и не миллион, на который рассчитывал, но к имеющимся деньгам еще четверть миллиона мне точно займут…»

Одесса, 30 октября (12 ноября) 1897 года, суббота

– Простите, господин Воронцов, но я решительно не понимаю, почему я должен продавать вам завод за какие-то жалкие семьдесят пять тысяч. Предприятие устойчивое, за три года оно дало около сорока двух тысяч прибыли. Продукция проверена веками, пользуется устойчивым спросом. На таких производствах нормой дохода считается десять процентов в год. Так что – сто сорок тысяч и не рублем меньше!

– Ну, папа́! Я же вам говорила! – с упреком произнесла Натали. – Юрий Анатольевич знает, каковы наши дела, не хуже меня. И уж точно лучше вас!

А вот этого ей говорить не стоило. Господин Ухтомский, этот важный потомок Рюриковичей и родственник Гедимининовичей, и так корчился от того, что ему приходится с каким-то там мелким заводчиком разговаривать. Хотя ему договориться со мной было куда важнее, чем мне с ним. Ну, вот бывает так у людей. Сидит в убытках, с голым, извиняюсь, афедроном, и как выбраться – понятия не имеет… Но при этом гордо воротит нос от предлагаемой помощи, если ее «не так предлагают». Или «не те». Он меня и на порог дома не пустил бы, если бы Натали предварительную работу не провела. А теперь она ему вот так, в лоб, да при постороннем человеке, говорит, что он за делами не следит? Ну и что, что это правда? Тем обиднее!

– Что?! – задохнулся от возмущения Дмитрий Михайлович, полностью оправдав мои опасения.

– Позвольте, Дмитрий Михайлович, я объясню, откуда такая цена! – отвлек я на себя его внимание. В принципе я его понимал. Не дело это – родного отца перед чужими людьми позорить. Но и дать устроить им семейный скандал я не хотел. И за Натали неудобно, и дело совсем другого требует.

Дмитрий Михайлович оборачивался ко мне, что называется, «со скрипом», не торопясь. Потом несколько секунд мрачно обозревал меня. И лишь затем милостиво разрешил:

– Объясняйте, молодой человек!

Я не торопясь достал из внутреннего кармана блокнот, открыл на нужной странице и зачитал:

– Ваши доходы за три года действительно составили сорок одну тысячу семьсот сорок два рубля. Но из них по десять тысяч ежегодно составляла выплата вам разницы от стоимости древесины, выплачиваемая лесопилкой господина Беляева, расположенной неподалеку. Они за вас валят на вашем участке лес, хороший – берут себе. А вам в том же объеме поставляют обрезки, опилки и прочую некондицию. И доплачивают разницу в цене. Но этот бизнес вы продать мне не можете, так как разрешение на порубку леса – именное. Так что эти доходы не считаются. Из оставшихся денег в первый год вы получили шестнадцать тысяч дохода. Во второй – остались «при своих». В этом году у вас больше четырех тысяч убытка. Соль все дешевеет. И ничего с этим не поделаешь. Причина падения цен на соль – завоз из Британии. И он все нарастает. Так что, если судить от доходов, то ваш солевой завод имеет отрицательную цену! – Тут я поднял взгляд на него и мило улыбнулся.

– Гх-м… – шумно прочистил он горло, после чего дал волю давно прорывавшемуся сарказму: – И с чего ж вы тогда предлагаете мне такие деньги? Неужто от альтруизма?

– Нет! – честно ответил я. – Но поскольку я все равно собираюсь открыть завод, то есть построить пирс, склад, жилье для работников, контору, производственные помещения, оформить разрешения… В целом мне это, как и вам в свое время, обойдется… – тут я снова демонстративно посмотрел в блокнот, хоть и помнил на память, – около шестидесяти тысяч.

– А за что ж вы мне еще пятнадцать накинуть предлагаете?

– Во-первых, за экономию времени. На обустройство «с нуля» у меня уйдет лишний год. А я спешу.

– Хорошо, а во-вторых? – въедливо поинтересовался папенька моей ненаглядной.

– А во-вторых, за добрые отношения. Там край суровый, чуть что не так, красного петуха пустят[128] – и все вложенное пеплом пойдет. Так вот, мне нужно, чтобы вы свели меня с соседями. С другими солезаводчиками, кого знаете, с господами Беляевыми, что в том краю за хозяев числятся… Да и с самими Беляевыми помогли бы договориться, чтобы старый уговор работал. Мне-то все равно, что в топку пускать, а у вас ваши ежегодные десять тысяч при вас останутся.

Я помолчал, ожидая ответа, но его не последовало. Господин Ухтомский задумчиво жевал губами. Тогда я жестко добавил:

– Вам же этих денег хватит и с кредитом по заводу рассчитаться, и векселя ваши, что ваш приятель Лисичянский зачем-то скупает, выкупить. А там, еще раз перезаложив дом, сможете и вовсе с ним рассчитаться.

– А с чего я новому займодателю платить буду, милостивый государь? – колюче спросил Дмитрий Михайлович.

– А вот об этом я и хотел с вами переговорить. Есть у меня к вам еще одно предложение…

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Остаток года мы все провели в хлопотах. Дмитрий Михайлович, принявший мое предложение, занялся организацией «Союза солеваров Белого моря».

Он съездил к Энгельгардту[129], бывшему тогда губернатором Архангельской губернии[130]. На приеме у Александра Платоновича Ухтомский много распинался о том, как важен прогресс. Правда, тут же не менее ярко говорил и о том, как важно хранить вековые традиции. Когда у губернатора уже совсем пошла кругом голова от непонимания, что же именно ему хотят сказать, посетитель перешел к простым и доходчивым тезисам. Во-первых, солеварение являлось старинным производством на Белом море, и терять его нельзя. Во-вторых, без прогрессивных технологий себестоимость соли до конкурентоспособных величин не снизить. Ну а в-третьих, есть такой замечательный господин Воронцов, который готов выдать солеварам оборудование, снижающее себестоимость раза в полтора. В лизинг[131]. И так же готов заключить с ними договор на приобретение у них определенного количества соли по фиксированной цене, что позволит им продолжить занятие предков, ни о чем более не беспокоясь.

Ну а от губернатора требовалась поддержка сего благого начинания. Энгельгардт, ознакомившись с деталями, и всего после двухнедельного раздумья, поддержал.

Получив одобрение губернатора, Дмитрий Михайлович начал ездить по губернии и вербовать членов в новый союз, на бумаге показывая, что они ничем не рискуют. Оборудование не их, объемы фиксированы, цены тоже, так что хватит и расплатиться по лизингу, и себе оставить. И губернатор несколько раз выступил с одобрением этой инициативы.

Многие гадали, с чего так резко изменил свою позицию известный консерватор Ухтомский. А ответ прост. Процент. Один процент от валовой выручки Союза. Сейчас там добыча была шесть с половиной миллионов пудов, я же собирался за два года поднять ее вдвое и вытеснить англичан с нашего рынка.

При оптовой цене соли тридцать две копейки за пуд валовая выручка Союза уже в следующем году должна была составить около трех миллионов рублей. А еще через год вырасти до четырех. И из них Дмитрию Михайловичу должно было отходить от тридцати до сорока тысяч. Причем за то, что он действительно умел делать хорошо. За представительство. Как-никак, официально председателем создаваемого «Союза…» становился именно он. Некогда мне председательствовать. Да и не во всякие двери я пока войду. А вот представитель древнего рода Ухтомских…

И, что особенно грело душу Дмитрию Михайловичу, занятие это не только не роняет чести его рода, как он ее понимал, но и работает на нее! Ну как же! Он же занят благим делом! Спасает древнюю отрасль и несет прогресс! И за приличные деньги! Такой доход позволял ему рассчитывать, что лет через пять он рассчитается со мной по закладной за дом. Да, со мной. Этот самый Лисичянский не внушал мне никакого доверия, и поэтому я натравил на этого господина Полтора жида с племянником. За небольшой процент они обеспечили, что Лисичянский сам принес мне и векселя, и закладные. Профессионалы, одно слово! Уважаю.

Кстати, денег за солевой завод отец Натальи так и не увидел. Они сразу ушли на погашение векселей и ссуды, выданной под залог завода. А вот ссуду на дом я дал ему возможность отработать. И он отрабатывал. В поте лица, как говорится.

Кстати, именно Ухтомскому принадлежала идея еще пять процентов отчислять в Благотворительный фонд под попечительством губернатора. И он же озвучил ее Энгельгардту в приличествующих выражениях. И получалось, что мы не коррумпируем чиновника, а даем деньги на науку и образование.

Как ни удивительно, но позже выяснилось, что большая их часть была действительно потрачена на науку и образование. А может, даже и все. Хоть в России взятки были делом обыденным, но нередко встречались и чиновники, финансирующие ту или иную отрасль из своего кармана[132].

А я в это время метался по стране. Заказывал паровые машины и прочее оборудование на заводе «Наваль» в Николаеве, потом, оставив Тищенко надзирать за выполнением заказа, мчался в Питер, чтобы заказать генераторы и паровые турбины. Оттуда в Ригу, подыскать нужных мне рабочих. И в Петрозаводск – прощупать почву на будущее.

Последнее, кстати, оказалось самым «романтичным». Железной дороги туда не было, поэтому пришлось ждать, пока лед окрепнет, и ехать по льду Свири и Онежского озера.

Ну и само собой, регулярно появлялся в Архангельске, посмотреть, как мои орлы новые технологии осваивают…»

Пригород Архангельска, 22 января (3 февраля) 1898 года, суббота

Суббота, как и было заведено в этом времени, была сокращенным рабочим днем. К обеду все аккуратно убирали, сворачивали и шли в баню, париться. А потом общий обед.

Я, желая как можно больше времени провести со своей командой, пошел в баню со всеми. Это оказалось ошибкой. Петро Горобец, дядька Степана, оказался настоящим банным маньяком, фанатом веника и пара. Так что выскочил я из бани как ошпаренный. Впрочем, почему как? Именно что ошпаренный.

Увидев такое со мной обращение, младшие члены большого семейства Горобцов загомонили осуждающе, хоть и вполголоса, дядька все же… Но Петро внял, выскочил за мной следом, повинился и снова заманил в баню. Ох, и отходил он меня там веничками. И дубовым парил, и березовым, и можжевеловым…

А когда мы, все такие распаренные, пришли в избу, там нас уже ждал обед. А после обеда, как я и ожидал, подступился Степан с вопросами. Я давно заметил, что хоть по общим, так сказать, житейским вопросам у них дядька за старшего, но по вопросам работы – именно Степан непререкаемый авторитет. И его же отправляют обсуждать с начальством, то есть со мной, все сложные вопросы. Как вот сейчас.

– Юрий Анатольевич, вы нас простите, но зачем мы этой ерундой занимаемся-то? Сначала соль в воде растворяем, да соли магния и кальция добавляем. А потом эту же соль из воды вымораживаем да выпариваем. И от солей кальция и магния очищаем. И все по новой. Ну, глупость ведь! Почему не из моря воду брать? А соль не продавать, к примеру? Ведь расходы сплошные! Нефть жжем, уголь жжем, дрова жжем… Оборудование изнашиваем, насосы впустую гоняем, воду вверх поднимаем, а потом вниз стечь даем… И паровики, эвона как, уже дважды чинить приходилось… Да котел еще один раз. Зарплата наша, опять же. А дохода – ноль. Почему так? – И он пытливо заглянул мне в глаза.

– Зови остальных, Степан. Всем объясню, чтобы тебе повторять не пришлось.

Когда все собрались, я оглядел своих орлов. В глазах не было недоверия. Непонимание, да – было! Но мне верили! Вот ведь черт, верили, хоть и не понимали!

Я сглотнул некстати подступивший к горлу комок и начал объяснять:

– Вот вы сейчас спрашиваете, а зачем вы тут ерундой занимаетесь. Объясняю. Это не ерунда. Вы нарабатываете самое ценное, что только можно – опыт. Но если бы мы начали тут реально соль производить, пришлось бы регистрироваться как предпринимателям. А оно нам надо? Оборудование-то мелкое, пробное. То, которое мы потом самым мелким солезаводчикам в лизинг выдавать будем.

– Вот именно, мелкое, – проворчал Семен, младший брат Степана. – Могли вместе с Кареном и его ребятами по первому снегу до места довезти. И сейчас какие-никакие деньги зарабатывали бы.

– Так-то оно так! – согласился я. – Только вот в случае любой аварии или поломки оттуда машину в ремонт санями пришлось бы везти. А так мы ремонт в большом городе делаем. И детали сюда по железной дороге доставляют. Мы ведь таких машин многие десятки продадим и потому должны знать, какие режимы наиболее безопасны, и какие детали чаще всего заменять приходится, чтобы их в ремонтный комплект включить. Так что опыт, который вы, хлопцы, нарабатываете, он для нас куда дороже той соли, что вы могли бы произвести за это время. Понятно?

Все радостно загомонили. Им действительно было понятно.

– Да и вам тренировка полезна. По весне большие машины легче освоите! – подытожил я.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Мои орлы действительно наработали бесценный опыт. Машина на сорок лошадиных сил, двукратного расширения, десять атмосфер на входе, две на выходе. Хватит и для привода насоса, чтобы перекачивать воду, и для адсорбционного аммиачного холодильника. И трехкорпусный выпариватель[133]. Последний конденсатор как раз сбрасывает тепло в аммиачный холодильник. В результате, как в том проекте, что я прорабатывал для Мелесе[134], мы использовали тригенерацию для обессоливания воды. Хотя в нашем случае скорее – для обезвоживания соли. Все относительно просто, относительно надежно, и очень трудно сломать. Но, как выяснилось, можно. Ну не ладили местные с техникой. А современная техника не любила сложных режимов. Но при этом режим становился сложным, едва только в аппарате начинала кристаллизоваться соль. То есть как раз тогда, когда начинали получать продукт, за который платят деньги. Вот ведь гадство!

Я долго бился над тем, как это исправить. И в конце концов решил пойти на поводу у местных людей и техники. Теперь в аппаратах мы морскую воду упариваем только до насыщенного раствора, а соль из него пусть они получают по старинке, в котлах. Все равно основной эффект мы получим на предварительном вымораживании и выпаривании. И, как только я такое решение принял, поломки, как по волшебству, прекратились!

А для моих «коллег по цеху» я планировал продавать технику попроще. Не осилят они эксплуатацию такой сложной техники, как холодильник. Вот и подбирал, какой котел им лучше – на дровах, на угле или на нефти. И опыт этот, опять же, накапливали мои орлы…»

Санкт-Петербург, 23 июня 2013 года, воскресенье, вторая половина дня

Когда до дома Леночки оставался всего квартал, дождик, о котором предупреждал таксист, все-таки начался. Алексей посмотрел на часы. До назначенного времени оставалась еще четверть часа, и ни приходить раньше, ни маяться это время в подъезде ему не хотелось. Поэтому он попросил таксиста:

– Давайте лучше с Графского заедем, там въезд во внутренний двор свободный, во дворе и выйду.

– А не промокнете?

– Нет, что вы, двор стеклянной крышей накрыт. Мы рано подъехали, я по двору пока погуляю…

– Всего с вас восемь сорок! – сказал таксист по приезде. И, как будто извиняясь, добавил: – Это с учетом пятерки за езду по поверхности.

Алексей протянул ему десятку и весело сказал:

– Сдачи не надо. И спасибо вам за заботу.

– И вам спасибо! Удачи! Хорошо провести время! – с достоинством ответил таксист.

Алексей подумал и решил, что приходить раньше не стоит, там наверняка еще дым коромыслом. Поэтому он заказал чашечку кофе в кафетерии, располагавшемся во внутреннем дворе[135], и стал дочитывать тетрадку.

Санкт-Петербург, 2 (14) февраля 1898 года, среда

– Таким образом, Наталья Дмитриевна, зарабатывать я собираюсь не только на производстве соли. Примерно столько же я рассчитываю заработать на стандартных доходах франчайзера. Ремонты, поставки запчастей, лизинг, разница цен на нефть на крупнооптовом и мелкооптовом рынке нефти и угля.

– Понимаю! На дровах в той местности не заработаешь! – пошутила Натали.

– Это точно! – разулыбался я.

Дмитрий Михайлович, с моей небольшой подсказки, решил сделать Натали своим тайным советником. Так, чтобы все знала, все проверяла, но на публике не светилась. Не поймут-с!

А Натали, в свою очередь, взяла в помощницы Софочку, что поначалу сильно меня напрягло. Во-первых, девушка продолжала меня бояться, и это нервировало само по себе. А во-вторых, не хотелось давать Рабиновичу лишний канал, по которому он будет получать информацию о моих делах. Но по мере того, как проект продвигался, я и сам все чаще обращался к Рабиновичу и его племяннику с поручениями. Векселя чьи-то скупить, разузнать о финансовом положении и прочее. Но запрос каких-то сведений – сам по себе информация. Я прикинул, понял, что Рабинович напрямую от меня узнает больше, чем мог бы от Софочки, и выбросил эту проблему из головы.

А сейчас я давал Натали пояснения по предполагаемой схеме бизнеса.

– Так вот, Наталья Дмитриевна, я полагаю, что большинство членов нашего Союза выберет котлы на дровах. Рабочих рук у них много, а работы – наоборот, мало! А лес вокруг растет. Так что им проще бесплатных дров нарубить, чем уголь или нефть покупать. Но найдутся и те, кто на уголек перейдет. Топливо это простое, недорогое, привычное. А рабочих рук не в пример меньше требует, чем дрова. Ну а у кого с рабочими руками совсем плохо, тот нефтью топить станет. Но даже те, кто дровами топить будет, как раньше, все равно выигрывают. Наш котел по экономичности даже на дровах почти вдвое у обычной печи выигрывает. Да и выпарные аппараты еще помогают. На выпаривание тонны соли всего сорок пять процентов от прежнего расхода тепла требуют. Так что, считай, по расходу дров в четыре с половиной раза экономичнее.

– А если по деньгам? – обозначив улыбку глазами, уточнила Наталья.

– Примерно в полтора-два раза. Хотя я лично рассчитываю и втрое снизить. Но у меня технология самая передовая. И я лично приглядывать стану. Опять же котлы на нефти…

– Я, кстати, не понимаю, – задумчиво сказала она. – Если для себя вы выбрали котлы на нефти, чтобы поменьше рабочих рук занимать, то зачем вам наши дрова?

– А вот это пусть пока будет моей маленькой тайной. Как с аспирином. В августе, как отлажу процесс, объясню. Идет?

– Идет! – решительно согласилась Ухтомская.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…С марта в Архангельск начали прибывать и отобранные кандидаты. Слесаря, кочегары, механики, специалисты по ремонту паровых машин, котельщики, химики, электрики… К счастью, для большей части работ я рассчитывал использовать уже имевшихся на месте рабочих солевого завода. Иначе и не знаю, как справился бы.

В конце апреля прибыл и Тищенко. А в мае, с началом навигации в устье реки Выг, мы доставили на завод первую партию «привозных» рабочих и основное оборудование. Намаялись, просто жуть! Пристань была убогая, порта нет, суда приходилось брать малотоннажные, разгрузка выходила трудоемкой и опасной.

Почти сразу приглашенные подрядчики начали монтаж больших котлов, нефтяных десятитонников. Они давали по десять тонн перегретого пара в час. И параметры пара впечатляли – температура двести двадцать градусов по Цельсию, а давление – шестнадцать атмосфер. Условия договора были жесткие, подрядчики работали как черти, но первый котел удалось запустить в середине июля. А в начале августа пустили второй котел и обе турбины. Два мегаватта электрической мощности. С небольшим хвостиком. Около половины ее, правда, уходило на холодильник. Понятно, что вымораживалась не чистая вода, а кристаллогидрат, содержавший и соль. Но все равно, для первого этапа концентрирования этот процесс годился. А потом выпаривали в трехкорпусном выпаривателе, доводя концентрацию соли почти до уровня насыщенного раствора[136]. Ну а на конечном этапе, ничего не попишешь, выпаривали в старых котлах. Правда, все равно котлы грели не дровами, а паром. Очень уж у меня рабочих рук не хватало, чтобы вот так вот, запросто их транжирить – на рубку дров и поддержание огня в печи. Нет уж! Все, что может сделать машина – она и должна делать…»

Побережье Белого моря, неподалеку от села Сороки[137], 8 (20) августа 1898 года, понедельник

– Юрий Анатольевич, я не понимаю…

– Олег, мы же договорились, просто Юрий.

– Авторитет не надо ронять! – серьезно возразил мне Тищенко. – Так что на «ты» и «просто Юрий» оставим для дома. А тут триста душ рабочих да инженеров, не считая меня, четверо. И еще человек пятьсот – жены этих рабочих, их дети да старики. И все на господина Воронцова только что не молятся. Никак нельзя на «ты», если по рабочим вопросам!

– Ну, хорошо, Олег Викторович, – согласился с ним я. Мол, раз ты меня по имени-отчеству, так и я тебя. – Так что сказать-то хотели?

– Я не понимаю, зачем нам этот этап вымораживания. Ведь холодильник этот – вещь новая, никем не опробованная… Как я понимаю, вашей конструкции… И электричества, зараза, жрет почти целый мегаватт. Да мы в Одессе поначалу за месяц столько на процесс не расходовали, сколько эта бандура за день съедать будет. А холода она втрое меньше даст, чем тепла берет. Так зачем?

Я улыбнулся.

– Затем, Олег Викторович, что на выпаривание одной тонны воды мы тратим более пятисот мегакалорий. А на вымораживание – всего около пятидесяти. А тепло, которое в этот холодильник пойдет, – оно сбросное. Ни для выпаривания больше не годится, ни для выработки электричества. А вот холод – дает. И какой! Двадцать градусов мороза! Так что мы, считай, это «бесполезное» тепло используем, чтобы концентрацию соли вчетверо поднять. Соответственно, и нефти мы вчетверо меньше расходовать станем! Не пуд соли с пуда нефти, а четыре!

Он помолчал, а потом и говорит:

– Я тут посчитал на досуге. С учетом закупки турбин и холодильников, их обслуживания и ремонтов выигрыша нет. Выпаривать «как все» получилось бы дешевле.

И замолчал, всем своим видом показывая, что не верит, что я лопухнулся. И просит объяснить. Я усмехнулся. Такое доверие льстило, конечно, но начинало уже и давить. Я – не господь Бог. И ошибиться могу. И еще как! Но, с другой стороны, если тебе не верит твоя команда, то не стоит и начинать.

– Молодец, Олег! – доверительно сказал я. – Ты все верно посчитал. Но одного не учел! Нет тут нефти. Вернее, есть, но мало. И добывает ее пара-тройка купцов на востоке Архангельской губернии. Причем только там, где нефть самотеком из земли идет. Так что пятнадцать миллионов пудов – это все, что у них было. Да и наливняк, который я зафрактовал, за навигацию больше доставить не смог бы. Так что они не могут дать даже потребные нам уже сейчас восемьсот тысяч пудов в год. А мы ведь с будущего года мощность удвоить хотим. А равные затраты по старой и новой технологии, о которых ты говоришь, получаются только при работе на местной нефти, потому что ее нам отдают по десять с половиной копеек пуд. А привозная дороже обойдется. Если американскую[138] брать, то с доставкой от пятидесяти до шестидесяти копеек выходит, а если из Баку везти, то по пятьдесят семь. Именно поэтому технологию производства я выбирал так, чтобы расход нефти поменьше был. Иначе производство не окупалось бы. Понятно?

Олег кивнул, и мы заговорили о другом. Но я про себя отметил, что члены команды постепенно растут. Раньше Олег до такого вопроса просто не дошел бы. И себестоимость считать, да еще и для разных вариантов, не стал бы. А тут посчитал. Не понял. Но во мне не усомнился.

Вот ведь! Я аж головой покрутил от смущения! Верят они в меня, черти! Как же страшно будет подвести, если что…

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…А там потихоньку и другое производство запустили. Электричество шло на электролиз поваренной соли. Едкий натр пускали на выварку целлюлозы[139] (туда и шла древесина, получаемая с беляевской лесопилки), а хлор – на уже привычный процесс получения ангидрида уксусной кислоты.

Только и отличий было, что хлороводород в итоге не содой гасили, а кислородом до хлора окисляли. А куда деваться? Процесс, который я в Одессе применял, он ведь на редкость затратный по электричеству. А я тут не аспирин выпускать собираюсь, цены на конечную продукцию не те, чтобы электричество, не считая, расходовать. Так что электролизом я хлор и соду получал в небольших количествах, достаточных, чтобы возместить неизбежные потери. Все остальное делал по старинке. Огнем и воздухом.

Поставили и гидролизный цех. А куда деваться? Мне уксус нужен, как воздух, а из карбида его получать – никаких денег не хватит. А тут все просто – залили целлюлозу полупроцентным раствором серной кислоты, подогрели в автоклаве, подержали да известью погасили. А дальше все просто – осадочек профильтруй – и вот он, раствор глюкозы![140]

Кстати, участок этот охранять пришлось. Работнички мои быстро сообразили, что из глюкозы самогон хороший выходит. А ворованная глюкоза – она любого другого сырья дешевле. Так что им целых две выгоды получалось: и качественный продукт, и недорогой!

А там и хозяйки распробовали. И что с того, что этот «сахар деревянный» чуток горчит?[141] Все одно в варенье сгодится! И карамели ребятишкам наварить!

Вот и пришлось охрану налаживать! А то у меня весь продукт растащили бы!

А потом я подумал-подумал и стал глюкозу продавать. Недорого! Что ж я, зверь какой, со своих деньги драть? Сахар-песок в лавке шел по десять копеек за фунт. Ну а я по пять отдавал. Но не просто так, а в обмен. Тонну дров принес на завод, сдал – молодец! Получи талонов на полтора рубля и иди в лавку. Там тебе отоварят. Пятьдесят фунтов глюкозы выдадут. Мужикам с моего завода, понятное дело, этим заниматься некогда. Но вот пацанов в лес гоняли. А забегая вперед, скажу, что и из села Сороки, что рядом стояло, к нам потянулись. И очень радовались, что такой даровой сахар получили. Но и я не был в убытке. С той «лишней» тонны дров, что они сдавали, я глюкозы больше трехсот килограммов получал. Или семьсот пятьдесят фунтов.

Тищенко, правда, ворчал, что я мужиков к браконьерству поощряю. Но я не слушал. А то они себе дрова на зиму как-то иначе заготавливали?

Так я и уксус свой имел, и целлюлозу, и спирт. Правда, спирт пришлось охранять уже и от сторожей. Эх, падок наш мужик на дармовую выпивку! И ведь чаще даже не экономия его влечет, а приключение.

Но зато к концу августа я не просто отправил первый пароход с солью, чем сразу вышел на операционную рентабельность. Нет! Я наконец-то сумел запустить производство ацетилцеллюлозы[142]. Насколько я помнил, она и так была второй, после целлулоида, пластмассой, полученной человечеством. Так что я просто повторил ход истории. Только с небольшим опережением.

И тут, как раз, когда монтажники уже начали возвращаться на континент, а я был готов начать свой новый проект, в нашу глушь приехала Натали…»

Побережье Белого моря, неподалеку от села Сороки, 24 сентября (6 октября) 1898 года, суббота

– Ну, что ж вы, Юрий, – произнесла Натали с игривым упреком, – обещали еще в августе чудо показать, на которое вы нашу древесину расходуете, а уже сентябрь заканчивается! Пришлось к вам чуть ли не последним пароходом плыть!

– Ох, Натали, простите. Каюсь, грешен, совсем замотался! – улыбнулся и я. – Неужто из одного любопытства приехали?

– Ну что вы! Дел тут уйма. Отчет ваш для Союза принять…

– А чего тут принимать? Второй пароход с солью на материк под загрузкой стоит. Вы как раз им и приплыли. Так что мы, можно сказать, вышли на операционную безубыточность. На одной только соли отбиваем зарплату, топливо, дрова, химикаты, ремонты и налоги. А все остальное имеем, считай, даром.

– И что же это остальное? – с любопытством спросила Наталья.

– А вот смотрите. Как узнал, что вы приехали, специально для вас презентацию подготовил. Итак, попробуйте это варенье. Как оно вам?

– Нормально, только чуть горчит.

– Это из нашего продукта. Глюкоза называется. Вот попробуйте кофе с ней.

– Нормальный кофе! Только сахара многовато…

– А вот еще…

И я показал Наталье большие, на целое ведро[143], банки с уксусом, подготовленные для вывоза на материк, банки поменьше, объемом с четверть[144], – с ацетоном, а потом – белый порошок.

– А это что? – немного брезгливо ткнула она в непонятную белую субстанцию.

– Это – торжественно сказал я, – основной мой продукт. Ацетилцеллюлоза. Патент на нее я еще весной выправил. Основной продукт, с которого я и планирую получать деньги.

– А кому эта гадость может понадобиться? – неуверенно уточнила Наталья Дмитриевна. Да, это видно было, когда она Натали, когда Наталья, а когда и Наталья Дмитриевна. Причем я подозревал, что есть еще где-то и «госпожа Ухтомская», совсем уж официальная и недоступная.

– Многим! – усмехнулся я. – Но продавать я ее не буду. Только продукты из нее. Видите ли, Наталья Дмитриевна, продукт этот легко окрашивается и при нагревании и не менее легко прессуется в любую форму. Так что продавать я буду конечный продукт. Например, вот это!

И я показал ей набор гребней различной окраски и размера. А также линеек. Ведерок для воды. Стаканчиков. Заколок для галстука. Наручных браслетов. Бус.

Наталья была потрясена. А ведь она еще не видела главного.

– Та-дам! – И я показал ей свой сюрприз.

– Что это за уродец? – брезгливо уточнила она.

– Кукла… – растерянно ответил ей я. – Я хотел назвать ее Барби. Думал, что на этом как раз немало денег заработаю… А что не так, Натали?

– Все не так! – подумав, ответила она. – Во-первых, кукла должна быть красивая, привычных всем пропорций. А у вас она изображает какую-то тощую и длинную дылду вроде меня. Такую куклу у вас, Юрий, никто не купит![145] Погодите, я вам вечером нарисую, какой кукла должна быть, чтобы пользоваться успехом. А во-вторых, имя. Оно у вас какое-то американское. Но Америка нынче не в моде.

– А что в моде? – жадно уточнил я.

– В моде нынче Сиси, она же – Елизавета Баварская. Императрица Австрии и королева-консорт Венгрии. Ее на днях террорист какой-то убил[146], так все газеты только о ней и пишут. О ней и романтической любви к ней императора Франца-Иосифа. Планировалось-то, что он женится на ее старшей сестре, Елене. Но он, как увидел Сиси, думал только о ней.

«Ага! – сказал я себе. – Значит, у нас будут не Барби и Кен, а Сиси и Франц! Или, вернее, пока только Сиси. Если выпустить в продажу куклу правящего императора – могут неправильно понять. А вот куклу любимой жены, особенно, если сделать куклу похожей на юную Сиси, в которую он и влюбился, он должен понять и одобрить».

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Разумеется, Натали приехала не только мои разработки посмотреть. Она помогла и с дизайном. Нарисовала, какой должна быть моя кукольная Сиси, платья для нее, выбрала цвет…

Кроме этого мы обменялись и отчетами. Я отчитался Союзу в ее лице. Как идут дела на нашем заводе, а она сообщила мне, как у нас идут дела с остальными членами Союза. Дела шли, честно сказать, хорошо. Половина заводов уже получила новое оборудование, отзывы были в основном положительные, ну а неразберихи всюду хватает.

Однако… И тут начиналась тревожная часть. Я мог бы и сам догадаться. Англичане, понимая, что мы вытесним их с местного рынка соли, начали принимать превентивные меры. Для начала организовали наезды на наш Союз. Но Дмитрий Михайлович при помощи губернатора сумел их отбить. Потом пришли сигналы от Рабиновича и его племянника Марка, что обнаружен осторожный интерес к нашим финансам. Но и тут англичанам ничего не обломилось. Денег пока хватало, а те векселя, что я выписывал (не все ж ассигнациями платить, верно?), имели срок погашения не раньше чем через полтора года.

Наталья попросила Марка разузнать, кто именно проявляет такой интерес. Оказалось – один из помощников вице-губернатора. Причем – вот ведь сюрприз – родной племянник Аристарха Лисичянского, «приятеля» Дмитрия Михайловича.

И вот тут и начиналось самое тревожное. Судя по всему, Лисичянский-младший и его покровители-англичане, вычислив, что «корень их бед» лежит во мне и моем производстве и не найдя других методов борьбы, начали вербовать бандитов. Нетрудно догадаться зачем. Метод конкурентной борьбы тут прост – «красного петуха» пустят, и все! И радуйся, если сам не сгоришь. Ту же лесопилку Беляевых, уж на что они в этих краях авторитетны, по словам Натальи, сжигали трижды.

А его обороты всего лишь сотнями тысяч рублей в год исчислялись. Мы же со своим Союзом собирались лишить англичан выручки за сотню с лишним тысяч тонн соли. Это два миллиона рублей в год. Огромные деньги по нынешним временам! За такую сумму многие на преступление пойти готовы. И не на одно!

Так что я тем же днем вызвал Карена с ребятами, и мы вместе упорно думали, как нам уберечься от поджогов, от грабительских налетов и все такое прочее. И как тушить, если что.

Той же ночью несколько десятков стариков, из тех, кто на заводе работать уже не мог, но зрение имел хорошее и не слишком страдал от стариковских немочей, были посажены нами в охрану. С ружьями, само собой. Пацанов и подростков подрядили в дальние дозоры, чужаков высматривать. Ну а мы с Тищенко и остальными господами инженерами приспособили три насоса из имеющихся, так чтобы их можно было использовать как пожарные гидранты.

Главную же ударную силу, то есть себя и ребят Карена, я расположил возле нефтехранилища и склада целлюлозы. Если это загорится – все прахом пойдет.

Как оказалось, Натали со своим предупреждением успела в последний момент…»

Побережье Белого моря, неподалеку от села Сороки, 26 сентября (8 октября) 1898 года, понедельник, на рассвете

– Пустите, сволочи! Пустите! – Я рванулся из рук Карена и Тищенко, как раненый кабан. Не помогло, держали крепко. – Пустите, говорю! Мне без нее и жить незачем!

Я клял себя последними словами! Уж не знаю, сколько бандитов и где именно набрал Лисичянский-младший, но они оказались редкостными профессионалами в своем мерзком деле. Во-первых, пришли они не по суше, где их легко вычислили бы, а с моря. Туда же и ушли, кто сумел.

Основной удар, как я правильно вычислил, они нанесли по нефтехранилищу и складу готовой продукции. В каждое из этих мест устремилось с десяток бандитов. Вернее, про нефтехранилище могу сказать точно. Именно десяток их там и был. Мы вдвоем с Ашотом положили всех, кто пришел, так что пересчитали их точно. У склада готовой продукции Карен и остальные его парни положили пятерых. Остальные успели отступить. Правда, мы заплатили за это жизнью одного из армян. Еще двое были ранены.

На заводе бандитам удался только поджог «конторы», как ее называли местные, то есть административного корпуса, в котором, кстати, и я жил. И не только я, но и все заводские инженеры.

Но и этот пожар разгореться не успел. Те работники завода, кто умел обращаться с ружьишками, были нами предупреждены, и потому прибежали на звуки перестрелки. Видя, что численное преимущество от них ускользает, бандиты отступили. Так что мы по-быстрому задействовали свой импровизированный «брандспойт»[147], и быстренько потушили разгоравшийся пожар. И плевать, что вещи да перины промокли. Высушим! Главное – мы сумели отстоять завод.

И стоило мне так подумать, как кто-то рядом охнул: «Ох, мать честная! Как же там горит-то!»

Горело действительно знатно. Как оказалось, бандиты поджигали не только завод, но и склад древесины, стоявший неподалеку. Поскольку он не относился к заводу, я, разумеется, о его защите и не думал. А между тем стенка в стенку с этим складом стоял двухэтажный дом для «господ Ухтомских». И Натали, которая должна была завтра отплывать, ночевала как раз в этом доме.

Я молча рванул туда. Народ, весь, скопом, попытался устремиться за мной. Хорошо, Тищенко и Карен одновременно сообразили, что завод без присмотра оставлять нельзя, и половину народа задержали.

Но к моменту, когда мы добежали, дом пылал так, что потушить его при помощи одних только ведер нечего было и думать.

– Пусти, говорю! – снова рванулся я.

– Да куда ты рвешься, дурья башка?! – заорал на меня Карен. – Я бы и сам пошел, но ведь не пройти же!

Действительно, оконца у дома, по моде этих мест, были маленькие, и расположены очень высоко, а первый этаж дома был на метр с лишним приподнят над уровнем земли, так что забраться через окно не получилось бы. А дверь была надежно заперта изнутри. Мы уже пытались и прорубить ее, и тараном выбить. Черта с два! Такую только из пушки надо!

Из пушки… Ага! Я огляделся. Мой винчестер валялся метрах в семи. Надо же, что значит привычка к оружию! Любимую бежал спасать, а винтовку все равно с собой взял, не бросил!

– Пусти, Карен! – сказал я уже совершенно спокойно. – Я, кажется, придумал…

Засов удалось расстрелять только с седьмого выстрела. Дверь приоткрылась было, но отворившись на пару дюймов, снова застряла. От жара перекосило крыльцо, одна из досок приподнялась и не давала двери открыться дальше.

Ах, вот, значит, как? Ну, сейчас мы посмотрим, кто упрямее. Я снова прикинул, как бы встать, чтобы никого не зацепило, и начал расстреливать петли двери. Верхние удалось расстрелять в три выстрела. Лишившись еще одной точки крепления, дверь покосилась, но продолжала перегораживать проход. Ну что ж, продолжим!

Нижние петли сдались на последнем, двенадцатом выстреле… Дверь медленно, будто нехотя, накренилась, а затем с грохотом упала.

Наталью я разглядел метрах в семи от двери. Видно, хотела выскочить, но не успела, надышалась угарного газа и дыма.

* * *

– Не смотри на меня сейчас! Не надо! – тихо попросила Наталья. – Я и так не красавица, а тут вообще полный набор ужасов. И в саже перемазана, и от угара небось красная вся, волосы – как пакля, да и замотана в какое-то одеяло! Не смотри, не надо!

– Дурочка ты моя! – нежно ответил я ей. – Ничего-то ты в красоте не понимаешь! Да ты у меня – самая красивая на всей земле, и другой такой не найти! Я, как тебя увидел, так и любуюсь все время. Я ж тебя больше жизни люблю! Слушай, выходи-ка ты за меня замуж, а?

– Дурдом! – вдруг сказала Наталья и в голос расхохоталась. – В обществе, если узнают, скажут, что у этой Ухтомской все не как у людей! И сама дылда тощая, и предложение ей делали на пепелище, когда она в одном одеяле сидела. И добавят, что при этом самого завидного жениха ухватила!

– Это надо понимать так, что ты согласна? – осторожно уточнил я.

– Ну разумеется! – нежно глянула на меня моя Натали.

Из мемуаров Воронцова-Американца

«…Разумеется, Натали после всего произошедшего не могла отплыть в тот же день. Так что мы с ней вместе отплыли через неделю, последним пароходом этой навигации.

В Архангельске нас ждал встревоженный Дмитрий Михайлович. Еще бы, весть о том, что дочурку едва не сожгли бандиты, любого заставит поволноваться. И даже переданная с предыдущим пароходом записка, что с ней все в порядке, его не успокоила. Губернатор, прослышав о поджоге, рвал и метал. А Лисичянский-младший, видимо, прознав, что о его участии стало известно, срочно уволился со службы и куда-то пропал. По слухам, скрылся за границей.

В общем, треволнений Дмитрию Михайловичу хватило. Он даже подумывал двинуться к нам берегом, но, на счастье, мы приплыли раньше.

А тут ему еще и второй сюрприз подряд. Я официально попросил руки Натальи Дмитриевны. И попробуй тут возрази. Ведь дочь-то согласна! Да и жизнь я ей спас. Нет, конечно, родительское благословление тут дело не последнее, и без него венчать отказывались. Но ведь как не благословить-то? Я ведь – не из подворотни выполз, человек теперь известный и состоятельный. И, в некотором роде, его благодетель!

В общем, он помялся, но ответил, что зарок себе дал, что дочку замуж только за дворянина выдаст. Или за миллионщика.

На что я ласково объяснил ему, что даже к моменту нашего знакомства у меня было три четверти миллиона. А теперь, когда завод и «Союз солеваров» стали давать мне прибыль, до миллиона мне не более полугода осталось. А потом я картинно так, по-купечески, ударил шапкой об пол и сказал, что и дворянство я тоже себе добуду!

В общем, благословил он. Свадьбу по старой традиции их семьи назначили на сентябрь будущего года. После чего я со своей невестой и грузом, привезенным с последним рейсом, отправились в Питер…»

Санкт-Петербург, 20 октября (1 ноября) 1898 года, четверг

– Так вы и есть тот самый Воронцов! – произнося эти слова, Елизавета Андреевна демонстративно меня разглядывала. – Нечего сказать, красавца наша Натали оторвала. Право слово, многие ей завидуют. Но я всегда знала, что она умница и своего не упустит!

– За это вам спасибо! – вмешалась в беседу Наталья. – Если бы вы меня в Одессу с собой не позвали, я бы его не встретила!

– И мы решили вас по русскому обычаю поблагодарить! – подхватил я. – Мой заводик сейчас многие интересные вещи делать начал. Уверен, они скоро в моду войдут. Но вам мы решили их презентовать первой. Не сомневаюсь, вы потом долго про наши сюрпризы вспоминать будете! Итак, сюрприз первый! Эскимо![148]

Я открыл принесенную с собой коробку и начал раздавать всем мороженое. Разумеется, это не было эскимо из моего детства, а просто мороженое в вафельном стаканчике. Мороженое тут делать умели. Но вот беда, зимой, когда есть мороз и готовить мороженое просто – его совсем не хочется. А летом, когда оно пойдет в охотку, нет мороза. Я всего лишь чуть-чуть доработал свой холодильник, чтобы он мог производить сухой лед[149]. И привез демонстрационный образец в Питер, не сомневаюсь, что после того, как слухи про эскимо разлетятся, ко мне очередь выстроится из тех, кто захочет к лету получать сухой лед.

– А теперь второй сюрприз! Кукла Сиси!

Вокруг раздались восхищенные ахи! Причем потрогать эту куклу рвались не только девочки, но и девушки, и дамы постарше…

Дав им наахаться и наохаться, я объявил главный сюрприз. Общество заинтригованно приблизилось. «Что же такое может быть еще интереснее?» – читалось на их лицах.

– Магический куб! – не заставил их долго ждать я. – Как видите, каждая из шести граней куба окрашена в свой цвет. И все грани могут вращаться вокруг своей оси. Кубик можно легко «разобрать»…

И я продемонстрировал им, как всего дюжиной движений цвета перемешиваются в невообразимом беспорядке.

– Но вот собрать их обратно – та еще головоломка! Берите, попробуйте! – И я начал раздавать в толпу принесенные с собой и разобранные кубики.

* * *

Любая вечеринка рано или поздно переходит в стадию «броуновского движения». Гости свободно перемещаются по помещению, присоединяясь то к одной, то к другой компании. И вот, когда на этой стадии Натали отошла пощебетать с другими девушками, ко мне подошла Елизавета Андреевна.

– Господин Воронцов, вы сделали этот вечер незабываемым. Я, как и вы, не сомневаюсь, что «сюрпризы» ваши будут иметь успех.

– Благодарю вас! – поблагодарил я за добрые слова с легким поклоном.

– Но знаете… Кажется мне, вы слегка поспешили. Эта ваша «кукла Сиси»… Я думаю, стоило бы сначала заручиться одобрением ее мужа. Не думаю, что это будет трудно. Он ведь ее, и правда, очень сильно любил. Так что если правильно все подать…

– Вы правы! – согласился я. Действительно, не додумал. И пустил на самотек. А стоило бы озаботиться. – Но видите ли, Елизавета Андреевна, у меня не те связи, чтобы презентовать куклу самому австрийскому императору.

– Ну, за этим дело не станет! – улыбнулась хозяйка дома. – Вы, главное, подготовьте саму куклу. И текст поясняющий. А я уж найду, как передать, не волнуйтесь…

Мне осталось только склониться в глубоком и благодарном поклоне.

Вена, 14 ноября 1898 года, среда

Франц-Иосиф, император Австрии и король Чехии, король Богемии и апостолический король Венгрии, бывший президент Германского Союза и бывший король Ломбардо-Венеции сидел, запершись в своем кабинете. Бремя власти – тяжелое бремя, и он это знал, еще даже будучи наследником. В двадцать четыре года он захотел жениться на дочери наместника Венгрии и нарвался на жесткую отповедь матери: «Венгрия – наша подданная провинция и должна таковой оставаться! Венгерка не может делить с тобой трон!»

Со временем он и сам понял, что о подданных надо заботиться, но никто из них не должен видеть своего монарха слабым. И уж тем более – никто не должен видеть его плачущим. Хотя… Слезы уже прошли. На столе перед ним лежала вскрытая коробка, а на коленях была кукла. Точь-в-точь повторяющая его ненаглядную Сиси. Именно такой он увидел ее впервые. Даже платье точно такое же!

А кроме куклы в коробке только записка: «Чтобы люди помнили!»

Эпилог

Я был уверен в успехе. Отец не раз рассказывал мне, какое безумие охватило мир, когда венгерский инженер и изобретатель Рубик «выбросил» в мир свое изобретение. Сам Рубик в результате стал долларовым миллионером на одних только отчислениях за патент. Одним из немногих в социалистическом лагере.

И этот мир должен был отреагировать так же. Про манию «пятнашек»[150] тут немало писали газеты. Но я не собирался ограничиться только отчислениями за патент, вовсе нет! В настоящий момент только я один владел технологией производства как комплектующих для головоломки, так и производства основного материала для них – ацетилцеллюлозы[151].

Конкурировать со мной некому! И я собирался открыть свои торговые дома по всей Европе и Америке.

Так что, хотя моя официальная биография описывает следующий год, как триумфальное шествие «магического куба по миру», на самом деле и я, и мой штаб, состоящий пока что из моей невесты и Марка Вальдранда, племянника того самого Рабиновича Полтора жида, пахали как про́клятые. А все эти балы, встречи со знаменитостями и презентации были лишь яркой стороной медали.

Впрочем, были и плюсы. Например, австрийский император, тронутый популярностью нашей куклы Сиси, присвоил мне венгерское дворянство. Пожизненное и наследуемое. Хотя и без земли. Так что это свое обещание я выполнил всего за три месяца.

Про миллион я уж и не говорю. Как показали расчеты, за 1899 год, «год триумфального шествия Магического куба», я заработал двадцать пять с половиной миллионов рублей. Правда, большая часть этих денег находилась в оборотных средствах разбросанных по всему миру торговых домов, где я имел контрольный пакет.

Но были и полезные знакомства. Менделеев, Зелинский, Попов, Шухов, Кузьминский – эти имена у многих на слуху. Но были и другие, тогда мало известные широкой публике. Например, тот же Графтио. Естественно, окрепли и связи с управляющей верхушкой империи. Энгельгардт, например, теперь при встрече здоровался за руку и всем с гордостью рассказывал, что это он «первым разглядел мой потенциал». Ну а с великим князем Александром Михайловичем у нас сразу обозначился прочный и взаимный деловой интерес. В общем, все еще только начиналось!

Санкт-Петербург, 23 июня 2013 года, воскресенье, вечер

– Привет! Ну, чего застыл?

Когда Леночка открыла Алексею дверь, он был потрясен. Нет, она и раньше ухитрялась блистать и покорять его, но сейчас… И ведь не было никаких особых изысков. Обычное вроде бы легкое платье светло-голубых тонов, белые туфельки и элегантная прическа, но… Что-то новое появилось в ее глазах, в ее выражении лица и манере держаться. Алексей не раз слышал, что в день своей свадьбы любая девушка становится принцессой. Слышал, но не верил. Однако теперь – убедился. Как и в том, что у его невесты этой магии, похоже, хватит и на другие особые дни.

Наконец Алексей вручил Лене букет и нашел в себе силы оторвать взгляд от нее и перевести его в глубину прихожей. За спиной его любимой торчал невысокий мужчина лет сорока, с живым и энергичным лицом, совсем, правда, не похожим на лицо Лены, и женщина весом за центнер. Зато в лицах Лены и этой женщины сходство угадывалось.

«Хотите узнать, как ваша жена будет выглядеть через двадцать-тридцать лет, – посмотрите на тещу!» – в невольном шоке припомнил Алексей неоднократно слышанную народную мудрость.

– Знакомьтесь, это Алексей Воронцов, мой хороший знакомый, а это – тетя Марина, сестра моей мамы, и ее муж, дядя Лева. Они приехали в гости из Одессы.

«Уфф, так это тетя!» – облегченно подумал Алексей. Впрочем, он тут же подумал, что рано расслабился. Будущей-то тещи он еще не видел!

– Просим к столу! – тут же вклинился в разговор дядя Лева. – Заодно и с родителями Леночкиными познакомитесь.

Родители Лены не разочаровали. Они, как и полагается потомственным жителям Питера и родителям такой умницы и красавицы, как его Леночка, были культурны, образованны и элегантны.

Алексей пытался соответствовать, и в результате разговор поначалу не клеился. Напряженность сохранялась до тех пор, пока не подали дижестивы[152].

После нескольких глоточков армянского коньяка четвертьвековой выдержки дядя Лева вдруг непринужденно спросил, подпустив одесского акцента в свою речь:

– Молодой человек, вы тут так и будете сидеть и молчать? Я себе думаю, что вам пора сказать пару слов за то, что вы просите руки и сердца Леночки!

Тетя Марина отреагировала немедленно, будто сотни раз репетировала этот диалог с мужем:

– Лева, ша! Ты опять спешишь! На секундочку, я думаю, что сердце нашей Леночки молодой человек уже имеет. И просить ему осталось только ее руки.

Немудреная шутка, казалось, разрядила обстановку и общение дальше пошло живо. Впрочем, тетя Марина периодически продолжала встревать с не совсем деликатными, но важными для молодой семьи вопросами вроде: «А вот я интересуюсь спросить, а какое у вас образование? А где вы работаете?»

И Алексей рассказывал, что сперва закончил колледж при Ольгинском Физтехе, а потом и сам Физтех, и что специализировался по специальности «Физика плазмы». А работает теперь начальником департамента в «Русском космосе».

«Ольгинский Физтех? А почему не в Питере учились? Денег не хватало, или вы оттуда родом?»

И он снова объяснял, что Ольгино сегодня – это часть Санкт-Петербурга, туда даже метро ходит. А полное название у него – Санкт-Петербургский Императорский Физико-Технический институт[153], один из самых престижных вузов планеты.

«Начальник департамента? Такой молодой? Разве так бывает?»

И Алексей снова объяснял, что сотрудничает с Корпорацией уже тринадцать лет, что они обратили на него внимание в ходе одного конкурса и даже оплачивали обучение, весьма недешевое, кстати сказать. Так что ему даже кредит брать не пришлось, так отучился.

«Не пришлось? Ну, тогда, наверное, вы ипотеку взяли? Как у вас с жильем? Есть куда жену привести и где детей растить?»

И снова Алексей со вкусом излагал, что у него есть квартира-студия, подарок от прадеда, и что на двоих жилплощади вполне хватит, а вот позже, когда Лена окончит университет и придет пора подумать о детях, он квартиру поменяет на большую, потому что «Русский космос» уже не раз предлагал ему кредит на подобные цели с рассрочкой на тридцать лет, причем пока он работает в компании, процентов платить не надо.

– Надо же! – фыркнул дядя Лева, успевший к этому времени уже слегка поддать. – В этой вашей компании с вами так носятся, будто вы – из тех самых Воронцовых.

– Дядя! – негодующе сказала Лена.

Алексей поставил коньячный бокал на стол, обвел взглядом комнату, глубоко вздохнул и наконец громко произнес:

– Во-первых, у нас в компании так относятся ко всем сотрудникам, проработавшим более двух лет. А во-вторых, извините, но я не как будто, а на самом деле из тех самых Воронцовых. И Юрий Анатольевич Воронцов – мой прапрадед!

В воцарившейся после этих слов тишине Алексей явственно расслышал жужжание мухи, летавшей по соседней комнате.

Когда секунд через пять звякнула о паркет выроненная кем-то ложечка, Алексей с юмором припомнил то место в мемуарах, где предок рассказывал, как и при каких обстоятельствах прозвучали слова про «того самого Воронцова».

И подумал, что надо бы спросить у деда, не было ли еще тетрадок.

Сноски

1

Название главы, как и остальных глав данной книги – это часть литературного перевода надписи на статуе Свободы. Надпись сделана по сонету Эммы Лазарус «Новый колосс».

2

Обстоятельства ссоры Алексея с девушкой и содержание мемуаров предка изложены в первой книге серии «Американец».

3

Авторы в курсе, что в нашем мире просто так во двор Санкт-Петербургского университета не проникнешь. Но в альтернативной реальности мир более спокоен, и вход на территорию охраняется менее сурово.

4

Придуманный в XIV веке способ изготовления оконного стекла. Особенностью была неровность и мутность стекла, но других технологий во времена Меншикова не знали. В результате эти окна, для нашего времени крошечные и мутные, во времена строительства были вызывающей роскошью именно в силу своей «огромности» и, соответственно, огромной цены.

5

В этом доме на Миллионной улице и в нашей реальности расположены кафе и салон красоты.

6

Младшая сестра жены Теда. В первой книге упоминалось, что она осталась на Крите, чтобы не расставаться с женихом.

7

Баоцзы – популярное блюдо китайской кухни, аналог среднеазиатских мантов или русских пельменей. Готовится на пару. Начинки бывают самые разнообразные – мясной фарш, капуста, грибы, тыква или их сочетание. Чаще всего используют свиной фарш с капустой. В Китае баоцзы особенно любят есть на завтрак, но употребляются они и в другое время дня.

8

До турок Крит был под властью Венеции с XIII по XVII в.

9

Митрофан Петрович Беляев, купец первой гильдии, известный лесопромышленник. С 1884 года устранился от дел, передав их брату, сам же посвятил себя музыке.

10

1 лира = 100 курушей. 1 куруш = 40 пара́. В период с 1844 по 1855 год были выпущены монеты в 1, 5, 10, 20 пара, ½, 1, 2, 5, 10, 20 и ¼ куруша, а также ½, 1, 2½ и 5 лир. Кроме монет, имели хождение и банкноты. Текст на банкнотах размещался на турецком и французском языках. В описываемое время имели хождение банкноты в 1, 2 и 5 лир, в 1, 5, 10, 20, 50 и 100 курушей. Лира равнялась примерно 4,5 доллара США.

11

В переводе с турецкого имя означает Лев сын Мехмеда, а прозвище – Черный Барс, юзбаши – сотник, капитан.

12

Kaymakam (каймака́м) – подполковник. (Звание устаревшее. Теперь вместо него Yarbay – Ярба́й.)

13

Onbaşı (онбаши́) – помощник старшины, ефрейтор, капрал.

14

По инициативе «Критского комитета», созданного христианами, 18 мая 1896 года в округе Вамос были окружены около полутора тысяч турецких солдат и блокированы в казармах. Только чудом туркам удалось спасти большую часть гарнизона. В ответ в мае же была устроена резня греческого населения.

15

Mülâzımı evvel (читается как Мюлязымы́ эвве́ль. Использовалось в то время, сейчас не используется) – старший лейтенант.

16

Çavuş (чаву́ш) – старшина.

17

Ажио – финансовый термин, означающий прибавочную стоимость или излишек, который в некоторых случаях платят за монету, денежные знаки или государственные облигации сверх их номинальной цены.

18

Инквизиция – это «гвоздь от другой стенки», от католической… Но, во-первых, и в православии неумение перекреститься и незнание основных молитв и «Символа веры» вызвало бы недоумение. А во-вторых, Воронцов на тот момент был настолько «не в теме», что даже это путал.

19

Пара – два академических часа, т. е. полтора обычных часа. В вузах принята именно такая продолжительность одного занятия. А поскольку предшественник Воронцова был университетским преподавателем, ему дали учить так, как он привык.

20

Шаббат – седьмой день недели, суббота. В этот день иудеям предписывается воздержаться от всякой работы. Отказ евреев от работы в шаббат является, согласно Пятикнижию, напоминанием о седьмом дне творения и провозглашением Бога творцом мира.

21

Реальная история. Император не стал финансировать греков-беженцев, поднимавших восстание против османов. Но вместо этого уплатил за поставленные ими к его двору три тысячи апельсинов десять тысяч рублей, совершено неимоверную сумму по тем временам. Эти деньги греки разместили в бюджете Одессы в долг под очень выгодный процент.

22

Виктор Суворов – друг Воронцова в США, с которым они вместе снимали апартаменты. Погиб, вытаскивая Юрия из горящего дома. Именно его именем Воронцову пришлось назваться на Крите.

23

Голубой мундир носили жандармы.

24

Яхуди (с ударением на второй слог) – (турецк.) еврей.

25

Ислам запрещает мусульманам заниматься ростовщичеством. Поэтому даже банки у них кредитуют клиентов своеобразно, не давая деньги в долг, а скорее участвуя в бизнесе, как соинвестор. Ссужением же денег под процент в мусульманских странах исстари занимались евреи.

26

Карманы-кобуры были необходимы Воронцову для скрытого ношения оружия. Подробнее о карманах-кобурах см. в книге «Американец».

27

Подробнее о том, как Генри Хамбл наставлял Воронцова в искусстве ведения огневого контакта, можно прочесть в книге «Американец».

28

Самый популярный в Греции крепкий напиток, около 40 градусов.

29

Реально процветавший в Одессе XIX века бизнес. Девицам признавались в страстной любви, уговаривали бежать из дома и тайно венчаться, потом увозили в «свадебное путешествие» по Черному морю и где-то в Турции продавали перекупщикам. Причем, как правило, аферисты действовали не в одиночку, фактически это были первые ростки организованной преступности в Одессе.

30

Выкресты – перешедшие в христианство из другой религии; чаще всего употребляется по отношению к крещеным евреям. У Софы же случай для России совсем тяжелый – ее папа принял не православие, а лютеранство, т. е. другую ветвь христианства.

31

Данциг (ныне – Гданьск) располагался в той части Польши, что отошла Германии. Поэтому неудивительно, что Софа знала немецкий язык, а ее отец принял именно лютеранство.

32

Воронцов упоминает, операцию «Орлиный коготь», проведенную 24 апреля 1980 года вооруженными силами США на территории Ирана с целью спасения 52 заложников из посольства США в Тегеране. Операция представляла собой целую цепь провалов, в результате в пустыне были брошены все: трупы пилотов и других членов экипажей, вся секретная документация по проведению операции и книги радиокодов. К освобождению заложников даже не приступили.

33

Калибр примерно 11,2 мм. Один из самых популярных на то время. Двенадцатизарядными, как у начальника полиции, делали винтовки с заряжанием «через боковое окошко». Модель славилась высокой скорострельностью. Рекламные материалы компании говорили, что опытный стрелок способен выпустить весь магазин за 15 секунд. К тому же дюжина патронов в магазине – солидное по тем временам преимущество. Что же касается «где добыл», Воронцову неоткуда знать – винчестеры состояли на вооружении турецкой армии еще со времен Плевны.

34

Городки – русская народная спортивная игра. В этой игре необходимо с определенных расстояний «выбивать» метанием биты «города» – фигуры, составленные различным образом из пяти деревянных цилиндров (чурок), называемых «городками», или «рюхами».

35

Подробнее о пребывании Воронцова на острове Эллис и подробностях пропуска через эти «ворота для иммигрантов» см. в книге «Американец».

36

Хаш – жидкое горячее блюдо, суп, получившее распространение по всему Кавказу и Закавказью. Игредиенты: говяжьи ножки, рубец, чеснок.

37

Речь идет о событиях и героях книги «Американец». Подробнее см. там.

38

Один из героев «северных рассказов» Дж. Лондона. Прошел путь от абсолютно не приспособленного к северу новичка, «чечако», как их там называли, до уважаемого и авторитетного старожила.

39

Нам нечем доказать, но данный отрывок написан не только задолго до Минских соглашений, но даже и до начала евромайдана в Украине. Похоже, некоторая преемственность в политике существует. И под солнцем в самом деле случается мало нового.

40

На самом деле со времени коронации Николая II не прошло и года, так что заслуга, скорее всего, не его, но Воронцову, жившему в отрыве от России, простительно пренебречь такими деталями.

41

«Mauser C96», он же «Маузер К-96», знаменитый маузер, разработанный Паулем Питером Маузером совместно с братьями Федерле и старшим мастером Гайзером. Для своего времени пистолет поражал как техническими характеристиками, так и ценой. Продавался с конца 1896 года и стоил две с половиной тысячи золотых марок. Но, несмотря на высокую цену, первое время была очередь, т. е. желающих купить было больше, чем могли произвести.

42

Нами намеренно употреблен европейский эквивалент. Для немца логично переводить звания в привычную шкалу.

43

Швайнехунде – свинособака, свинская собака – немецкое ругательство.

44

Намек на анекдот. Гаишник задержал нового русского, осматривает машину. В багажнике обнаруживает автомат Калашникова. Тычет в него и спрашивает: «Это что такое?» – «Это? Калькулятор!» – «Да нет же. Я знаю, калькулятор, он маленький такой, с кнопочками!» – «То калькулятор для предварительных расчетов! А этот – для окончательных!»

45

Напоминаем, в Российской империи в то время действовал юлианский календарь, поэтому, если действие происходит на территории империи, дата указывается по обоим календарям.

46

Название главы, как и остальных глав данной книги, – это часть литературного перевода надписи на статуе Свободы. Надпись сделана по сонету Эммы Лазарус «Новый колосс».

47

Из-за разницы часовых поясов в Нью-Йорке в это время было два часа ночи.

48

Это не совсем так. В природе широко распространены сульфиды, в которых кислорода может вообще не быть. Но кислород в связанном виде действительно нетрудно найти на всех планетах Солнечной системы и даже на астероидах.

49

«Белый лебедь» – в нашем мире – сверхзвуковой стратегический бомбардировщик Ту-160. Наверное, в альтернативном мире была аналогичная машина.

50

1 мая 1850 года (по старому стилю) вышел запрет на ношение еврейской одежды, а также на исполнение ряда других национальных обычаев. В частности, еврейкам запретили обривать голову. Наверное, это казалось престарелому Моше крушением основ.

51

Амбал – портовый грузчик. Как правило, отличались крупным телосложением и большой физической силой. В середине XIX века, когда и родился Полтора жида, роль грузчиков в Одессе делили между собой греки и евреи, старательно вытесняя представителей иных национальностей.

52

Никчемные. Ничего не стоящие.

53

Данное общество является выдумкой авторов. Любые совпадения с реальностью являются случайностью. Но аналогичные общества в Российской империи существовали и процветали.

54

Саквояж (фр. sac (de) voyage – буквально дорожная сумка) – багажная принадлежность, как правило, кожаная. Сумка среднего или чуть больше среднего размера с небольшой ручкой. Примерно в описываемое время до Соединенных Штатов докатилась мода на кожаные саквояжи, до того пользовались «ковровыми сумками», в буквальном смысле сшитыми из старых ковров.

55

Нормальная цена. Автомобиль в США в начале XX века стоил от двух тысяч долларов, т. е. почти четыре тысячи рублей. И подешевел только после начала Фордом конвейерной сборки. Электромобиль мог стоить чуть дешевле.

56

Буквально «брат в законе». В данном случае – свояк.

57

Шкалик – мера объема, равная примерно 61,5 мл. Половина чарки.

58

Хотя в конце XIX века иностранные подданные и были в основном равны в своих правах на предпринимательскую деятельность с российскими подданными, существовал ряд ограничений. Например, в ряде регионов иностранцам запрещалось заниматься предпринимательской деятельностью или приобретать недвижимость. Кроме того, иностранцы еврейской национальности, чтобы «производить в империи торг, учреждать банкирские конторы и устраивать фабрики», а также приобретать недвижимость, должны были получить особое разрешение министерств финансов, внутренних и иностранных дел. Наиболее быстро эта процедура проходила для тех, кто был «известен по своему положению в обществе и по обширным торговым оборотам». Понятно, к Гольдбергу, который только что приехал, это не относится. И ему затруднительно получить разрешение на приобретение или открытие производства.

59

Распространенная практика в те времена.

60

Воронцов прав, это самый центр. В самом конце XIX века дом купил солидный одесский предприниматель Менделевич и построил на его месте знаменитый одесский Пассаж. В те годы его так и называли: «Пассаж Менделевича».

61

Подробнее об этом можно прочесть в книге «Американец».

62

Жюль Верн в то время еще был жив и продолжал писать. Причем невероятную популярность его творчества в России отмечали очень многие творческие люди того времени. Спрос на его творчество был так велик, что порой переводы в России издавались раньше, чем оригиналы во Франции.

63

Название не имеет никакого отношения к Новороссийску. Просто Одесса была административным центром Новороссии, и многое в Одессе именовалось «новороссийским» – газета «Новороссийские ведомости», Новороссийский университет и т. п.

64

Это факт. Места, удобные для строительства небольших ГЭС, у нас сосредоточены в Ленобласти, Карелии, Мурманской области, на территории Финляндии и на Северном Кавказе. Ну, кроме того, есть еще удобные места и на Дальнем Востоке, но про него Воронцов забыл.

65

ТРИЗ – теория решения изобретательских задач.

66

Генрих Осипович Графтио (14 (26) декабря 1869, (Динабург) – 30 апреля 1949, Ленинград) – российский инженер-энергетик, специалист по электрификации железных дорог, строитель первых гидроэлектростанций в СССР, академик АН СССР (1932), автор плана ГОЭЛРО. Окончил физико-математический факультет Новороссийского университета в Одессе в 1892 году и Петербургский институт корпуса инженеров путей сообщения в 1896 году, с 1896 года по 1900 год изучал гидроэлектрические станции и электрические железные дороги в Европе и США.

67

Компаунд-машина (англ. compound – составной) – паровая машина многократного расширения пара. Компаунд-машина имеет два (или больше) рабочих цилиндра разного диаметра. Свежий пар из котла поступает в меньший цилиндр высокого давления. Отработав там (первое расширение), пар перепускается в больший низкого давления. Такая схема работы позволяет более полно использовать энергию пара и повысить коэффициент полезного действия двигателя.

68

Авторы помнят, что большинство штаб-квартир указанных корпораций или их аналогов в нашей реальности располагаются в Москве, а «Кукурузный початок» запретили ставить на Охтинской стрелке. Но в альтернативной реальности столица осталась в Санкт-Петербурге. А Охтинская стрелка идеально подходит для размещения делового центра. В деловых же центрах земля стоит дорого, и без небоскребов не обойтись.

69

Калория – единица измерения энергии, достаточная, чтобы нагреть один грамм воды на один градус Цельсия, равна 4,183 Джоуля.

70

Цикл Ренкина – термодинамический цикл преобразования тепла в работу с помощью водяного пара. Предложен в середине XIX века инженером и физиком У. Ренкином.

71

Из нашего времени коэффициент полезного действия котла в 75 % и электрический кпд цикла в 12,5 % смотрятся низкими, но для того времени, с учетом того, что котлы были небольшие, со слоевым сжиганием угля, а паровые машины – поршневого типа и с относительно низким давлением, это очень высокие показатели, практически на пределе. Недаром Воронцов отзывался о них одобрительно.

72

Тищенко пришел к так называемому физическому методу разнесения топливных затрат при комбинированной выработке тепла и электроэнергии. Существуют и другие. Но в данном случае, когда тепла требуется все равно больше, применение физического метода разнесения затрат оправданно.

73

В данном случае устройство для удаления растворенных газов из воды.

74

Аршин составлял 71,2 см, русский дюйм – 2,54 см, пуд – 16,3 кг, т. е. рост героини около 175–176 см, а вес около 54–55 кг. По меркам наших дней, Наталья Дмитриевна была настоящей красавицей. Но в те времена был иной канон красоты. Средний рост мужчины был около 160 см, и мало кто соблазнялся невестой на полголовы выше. К тому же была мода на «женщин в теле».

75

Доходный дом – многоквартирный жилой дом, построенный для сдачи квартир в аренду, а также тип архитектурного сооружения, сложившийся в европейских странах к 1830–1840 гг.

76

Наталье Дмитриевне в этом году исполнялось 16 лет. В то время выдать замуж в 16–17 лет было обычным делом.

77

В 1894–1895 годах произошел серьезный биржевой кризис. К примеру, цены на паи товарищества «Нобель» в 1895 году поднимались до 13 600 рублей и падали до 4800 рублей. Не менее резко менялись цены других бумаг.

78

Сергей Петрович Беляев – известный лесопромышленник. Брат уже упоминавшегося в этой книге Митрофана Петровича Беляева. Анна Валерьевна Беляева, вымышленный персонаж романа, приходится им дальней родственницей по мужу.

79

Перезаложить – отдать в залог, заложить вторично или на новых условиях. В данном случае имеется в виду, что Ухтомские увеличили сумму долга и срок. Как правило, это сопровождалось увеличением процента по сумме, занимаемой под залог.

80

Туркестан – «Страна тюрков» – название историческо-географического региона Центральной Азии в XIX веке и начале XX века. В состав этого региона входили территории следующих современных государств: Узбекистана, Туркмении, Таджикистана, Киргизии и Казахстана, Синьцзян-Уйгурский автономный район Китая, тюркоязычные регионы юга Сибири, а также север Афганистана и Ирана. Во второй половине XIX века Туркестан условно делился на Западный (Русский), Восточный (Китайский) и Южный (северная часть Афганистана и Ирана).

81

Разумеется, Морган еще не был миллионером, да и схему придумал не он. Но надо учитывать, как искажается информация, пройдя через сито СМИ.

82

Неофициальное прозвание Одессы в то время. Подчеркивало родство Одессы с Северной Пальмирой, то есть с Санкт-Петербургом – она тоже изначально строилась как административный центр, много общего было и в архитектуре.

83

Это должно было быть очень непросто. Достаточно сказать, что супруг Елизаветы Андреевны был близким другом императора Александра III, а Николай II буквально рос вместе с ее детьми, чтобы понять, что к этой властной и влиятельной женщине было не так-то просто пробиться. Особенно если учесть, что в те годы ее не раз обвиняли в том, что она принимает все решения за своего супруга на его службе.

84

Иван осенью того же года умер от холеры.

85

Вексель – ценная бумага и средство платежа. Вексельное право основано на принципе «чего не написано на векселе, то не существует». В частности, при передаче векселя новому владельцу на нем (как правило, на обратной стороне векселя) делается передаточная надпись, иначе называемая индоссамент.

86

А мог бы и отметить, сумма была значительная. В то время за эти деньги можно было купить двухэтажный дом в Киеве, например.

87

И до сих пор так приговаривают. Причем имея на то основания.

88

Молдаванка – один из районов Одессы.

89

Чаклунство (укр.) – колдовство, чародейство.

90

«Без второго слова» – одесское жаргонное выражение. Наиболее близкий смысл – «без вопросов», «без возражений».

91

Дмитрий Иванович Менделеев действительно отличался религиозностью и приверженностью монархическим взглядам, что немало смущало тогдашнюю профессуру, в массе своей склонную к либерализму и «религиозной терпимости, а то и к атеистическому мировоззрению.

92

Николай Дмитриевич Зелинский (1861–1953) – русский и советский химик-органик, создатель научной школы, один из основоположников органического катализа и нефтехимии. Реакция Зелинского – Казанского – реакция тримеризации ацетилена. То есть три молекулы ацетилена превращаются в молекулу бензола. Открыта в 1924 году.

93

Подростки, помогавшие Воронцову сбывать стрептоцид в Нью-Йорке. Подробнее см. книгу «Американец».

94

Стандартная бочка того времени вмещала один английский баррель, т. е. чуть менее 164 литров, плотность бензола – около 0,88 кг/л.

95

Гашеная известь – гидроксид кальция.

96

Князь Дмитрий Васильевич Ухтомский (1719–1774) – русский архитектор, реставратор, главный архитектор Москвы в период правления императрицы Елизаветы Петровны, мастер елизаветинского барокко.

97

Термин «в сухую» означает отработку навыка без собственно выстрела и без патронов, но спусковой крючок при этом нажимается.

98

Альтер эго (букв.) – второе «я».

99

У евреев, да и не только у них, воскресенье – первый день недели, а не последний.

100

Чарка – два шкалика, примерно 123 мл.

101

Багерный насос (от галл. Bagger – грязь, ил) – гидравлическая машина для перемещения воды со взвешенными частицами золы, шлака, песка и т. п.

102

К известной в наши дни компании «Джонсон и Джонсон» отношения не имеет. Просто совпадение.

103

Так и есть. Сто долларов в неделю – это около 780 рублей в месяц. Генерал, командир корпуса, получал в то же время 720 рублей в месяц. Генерал же, стоявший на дивизии, получал менее семисот.

104

Историю любви Воронцова к Мэри Мэйсон и ухаживания за ней можно прочесть в книге «Американец».

105

Не только этого. Во времена позднего СССР «подработка» рисованием чертежей была развита в куда большей степени. Тем не менее не можем не отметить, что виденные нами чертежи конца XIX века восхищают техникой исполнения.

106

Троицкая улица – в нашей реальности ул. Рубинштейна. В той реальности она сохранила старое наименование.

107

Воронцов об этом впрямую не упоминает, но такая установка, кроме поваренной соли, расходует и воду. А производит, помимо едкого натра и хлора, еще и водород. Судя по всему, соляную кислоту Воронцов получал реакцией водорода с хлором.

108

Четвертной – двадцать пять рублей.

109

Воронцов об этом не упоминает, но этот процесс полностью в его коронном стиле – отходов не дает, образующийся в ходе ее раствор поваренной соли снова идет в электролизер.

110

Бикицер – быстро (одесское жаргонное выражение). Классическая версия происхождения слова – от идиш «бикуцер» – быстро. Но есть и версия насчет происхождения от компании «Быстрая доставка. Компания Симон Бикицер и сыновья».

111

Карболка – раствор фенола, одного из продуктов реакции, проделанной Воронцовым. Отличалась резким, неприятным запахом. В описываемые времена широко применялась для дезинфекции помещений, например ей обрабатывали полы в больницах.

112

Это для нашего времени Воронцов относительно обычен со своими 187 см роста, а в то время люди такого роста и ширины плеч считались людьми с выдающимися физическими показателями.

113

Исторический факт. Одним из источников финансирования строительства монастыря была продажа беломорской соли. Как факт и то, что примерно с 1896–1897 годов оптовые цены на соль резко упали. В результате к началу XX века объемы производства беломорской соли резко сократились.

114

Ошибаться свойственно всем фантастам, и Воронцов зря так напирает на Ж. Верна. Но, с другой стороны, он прав в том, что именно в области электричества и химии знаменитый фантаст ошибается наиболее часто.

115

Реакция была открыта русским химиком М. Г. Кучеровым в 1881 году.

116

Воронцов шутит. Обыгрывается тот факт, что фамилия Степана – Горобец переводится с украинского как «воробей».

117

Степан ошибается. Элита рабочего класса в Одессе того времени могла иметь и семьдесят рублей в месяц. Но он, простой парень с Молдаванки, с такими рабочими просто не сталкивался.

118

Стехиометрия – система законов, правил и терминов, обосновывающих соотношения между количеством веществ в реакции.

119

Около 1,55 тонны.

120

Градирня – устройство для сброса тепла в атмосферу. «Сухой» называют градирню, в которой передача тепла от воды к воздуху осуществляется без непосредственного контакта, через материал трубы. Как правило, «сухие» градирни» отличаются более компактными размерами и меньшим весом.

121

«Или» в одесском жаргоне – выражение уверенности. Если на вопрос вам ответили «или» – это означает «разумеется! Иначе и быть не может!»

122

«И где у нас случилось?» в одесском жаргоне означает «А что произошло?». Слово «где» одесситы вообще использовали довольно своеобразно, в зависимости от фразы оно могло означать и «что?», и «куда?», ну и, разумеется, «где?».

123

«Пара пустяков» – в одесском жаргоне означает «ничего особенного».

124

ЖРД – жидкостно-реактивный двигатель. Формула для движения реактивного аппарата в вакууме была в реальной истории несколько позже выведена Циолковским.

125

В Одессе принято обращение «мадам», «мадемуазель» и «мосье». Последнее слово произносится именно с четко артикулируемым звуком «о».

126

Это не опечатка. В Одессе говорят «бежите» вместо «бегите». Произносится со звуком «и», а не «ы».

127

Как уже отмечалось ранее, в этот момент Гаевский с Поповским оборудовали свою знаменитую впоследствии «Аптеку Гаевского» по адресу Садовая, 21. Но пока все еще «жили на два дома». Расходы резко возросли, а доходов вторая аптека пока не давала. Авторам показалось логичным, что именно в этот момент партнеры наделают множество долгов.

128

«Пустить красного петуха» – жаргонное выражение, означающее устроить поджог.

129

Энгельгардт Александр Платонович. Губернатор Архангельской губернии с 1893 по 1901 год. В Архангельске особенно ярко проявил себя как сторонник прогресса и ученый-практик. Он обеспечил представительство Архангельской губернии на Всемирной выставке в Париже в 1900 году; оснастил экспонатами Архангельский публичный музей (многие из этих экспонатов он привозил из собственных поездок по губернии). Он поддерживал гидрографические работы по трассе будущего Северного морского пути; участвовал в строительстве первого отечественного ледокола «Ермак» и в строительстве Мурманской биологической станции и т. д.

130

Устье реки Сороки, где расположены солезавод Ухтомского и лесопилка Беляева, относилось в те времена к Кемскому уезду. А Кемский уезд входил в Архангельскую губернию.

131

Ли́зинг (англ. leasing от англ. to lease – сдать в аренду) – вид финансовых услуг, форма кредитования при приобретении основных фондов предприятиями или очень дорогих товаров физическими лицами.

132

Работая над циклом «Американец», авторы не раз удивлялись количеству ученых, изобретателей и благотворителей среди губернаторов Олонецкой и Арахангельской губерний.

133

Многокорпусный выпариватель основан на том, что пар, полученный от выпаривания в первом корпусе, конденсируясь, греет второй, тот третий и т. д. Воронцов ознакомился с принципом работы многокорпусного выпаривателя в своей прошлой жизни, на Бокситогорском глиноземном комбинате.

134

Товарищ Воронцова по МГУ. Воронцов участвовал в проработке проекта опреснения воды методами тригенерации, т. е. с применением и вымораживания, и выпаривания. А электричество расходовалось на насосы, вентиляторы и т. п. См. книгу «Американец».

135

Авторы знают, что в нашей реальности во внутреннем дворе этого дома никакой кафешки нет. А жаль! Кафе «Театральное» там смотрелось бы очень к месту! И в альтернативной реальности эту ошибку исправили.

136

Насыщенный раствор – раствор, в котором растворенное вещество достигло максимальной концентрации и больше не растворяется.

137

Село Сороки в настоящее время – город Беломорск.

138

В то время крупнейшими нефтедобывающими странами мира были Российская Империя (Баку) и США.

139

Целлюлоза – углевод, природный полимер, белое твердое вещество, нерастворимое в воде, полисахарид, главная составная часть клеточных оболочек всех высших растений. Распространен промышленный способ получения целлюлозы из древесины.

140

Описываемый процесс разработан Д. И. Менделеевым. Хотя гидролиз целлюлозы проводили и до него. Но расход серной кислоты был выше.

141

Горечь придается остатками лигнина. Привкус горечи отмечали и ленинградцы, которым довелось в блокаду поесть хлеба с добавками гидроцеллюлозы.

142

Ацетилцеллюлоза впервые была получена в лаборатории английским химиком Чарльзом Фредериком Кроссом еще в 1894 году. Он заметил, что ацетилцеллюлоза обладает схожими свойствами с нитроцеллюлозой, но при этом не горюча. Однако сразу найти применение для нового материала не удалось из-за высокой стоимости получения. В 1909 году Артур Эйхенгрюн получил целлон, по свойствам схожий с целлулоидом.

143

Ведро в данном случае – мера объема, равная примерно 12,3 литра.

144

Четверть – мера объема, равная четверти ведра, или около 3,07 литра.

145

Действительно, старые куклы имели иные, «детские» формы. И к стройной длинноногой Барби детишек пришлось долго приучать.

146

Анархист Луиджи Лукени ударом заточенного трехгранного напильника в область сердца убил Елизавету Баварскую 10 сентября 1898 года (по новому стилю), когда в сопровождении одной из своих фрейлин, графини Ирмы Шарай, шла по набережной Женевы. Рана была настолько мала, что поначалу Сиси даже не поняла, что случилось. Решила, что он ее просто толкнул. Примечательно, что террорист не знал, кого убивает. Он просто выбрал прохожую, выглядящую достаточно обеспеченно.

147

Брандспойт от нидерл. brandspuit «пожарный насос».

148

Название «Эскимо» перешло к мороженому от холодильной установки «Эскимо» (названной так в честь эскимосов, ассоциировавшихся с холодом), которые неожиданно появились на улицах Санкт-Петербурга, Москвы и других городов Российской империи летом 1900 года. Установки представляли собой адсорбционные аммиачные холодильники, работавшие на угле, и предохраняли мороженое от таяния. То есть в этом случае Воронцов опередил время всего на один год.

149

Воронцов скромничает. Это не «всего лишь». Добавляется целая ступень по получению углекислоты, ее сжатию и сжижению. Да и получение сухого льда из жидкой углекислоты – требует отдельной ступени. Но в принципе ничего сложного.

150

Головоломку «Пятнашка» изобрел американец Сэм Лойд. Однако, по последним фактам, он лишь усовершенствовал головоломку, придумав для нее нерешаемую задачу. В 1870-е забава охватила миллионы людей по обе стороны Атлантики. Суть ее такова. Пятнадцать квадратных шашек с номерами от 1 до 15 лежат в квадратной коробочке размером 4×4. Цель в том, чтобы, передвигая шашки, но не вытаскивая их, расположить шашки по порядку номеров. Сын Лойда описал ажиотаж, вызванный головоломкой: «Премия в 1000 долларов тому, кто первым решит эту головоломку, так и не была никем востребована, хотя тысячи людей утверждали, будто им удалось добиться желаемого. Рассказывали, будто лоцманы сажали суда на мели, а машинисты проскакивали без остановки железнодорожные станции. Известный издатель рассказывал, как однажды он отправился на ланч и обнаружил, что сотрудники редакции и типографии самозабвенно играют в «пятнадцать» с полуночи, гоняя по тарелке кусочки пирога».

151

Как уже отмечалось ранее, Воронцов ошибается. Ацетилцеллюлозу научились получать несколькими годами ранее. Но производство выходило слишком дорогим. И потому массовое производство конкурентам предстояло еще налаживать.

152

Дижестив – общее название напитков, подаваемых в конце еды. Считается, что дижестив помогает перевариванию пищи.

153

Авторы полагают, что в том мире Физтех тоже будут создавать в пригороде столицы. То есть Физтех будет создан не под Москвой, а под Питером. Но, как и в нашем мире, Ольгино к XXI веку будет включено в состав города и обзаведется станцией метро.

Content

Роман Злотников, Игорь Гринчевский
Американец. Путь на Север

Часть 1 «Гремевшие в истории державы»

Часть 2 «Мать изгнанных»

Эпилог

Сноски