Кренев Павел

Мишка

Николай Семенович морщит загорелое, обветренное лицо и, скобля ногтем воблину, довольно покрякивает, ерзает по табуретке. Всем своим видом выказывает радость от того, что опять приехал «сусед», как именуюсь у него я, что можно будет снова по вечерам «покалякать», перекинуться в «петушка», в котором Николай Семенович мастер непревзойденный. Мы сидим в моем не протопленном еще доме, попиваем привезенное мною жигулевское и уже калякаем о том да о сем. Неторопливо судачим и о предстоящем небывалом сенокосе, потому что травы в этом году самолучшие, и о селедке, которая «куда-то деется» и нынче рыбакам трудно по ней брать план, и о сыне Николая Семеновича Саньке, который удумал жениться до армии, а теперь вот взяли, и жена его Галинка, должно быть, загуляет.

— Как думаешь, Василий, загулят али нет? — спрашивает меня сосед явно с надеждой, что я утолю его сомнения. Я бы и рад, да не могу поручиться за Галинку, потому что ни разу в жизни не видел ее.

— Загуля-я-т! — И Николай Семенович с обреченным видом пригубляет стакан.

Чтобы перевести разговор в русло, более приятное для нас обоих, я интересуюсь:

— А как Мишка поживает, дядя Коля?

Но это тоже не вызывает у Николая Семеновича обычного возбуждения, хотя речь и идет о его собаке. Он лишь вяло машет рукой:

— Аа-а, никак уж. Решил я его.

Я таращу глаза:

— Как это?

— Как собак решают. Кокнул, да и всё.

Тут я начинаю всерьез волноваться.

— Да ведь он красавец у тебя был, умница! За что ты его?

— Кобель он был, кобель.

— Ну кто же за это?..

Николай Семенович нервничает, видно, что ему неохота о Мишке. Но я, наверно, в таком замешательстве от услышанного, что он рассказывает:

— Сам знаешь, какой он был. Ни одной проходу не давал, как время у той подходило. А тут весной пристал к Зосимкиной Стрелке. Ну а та чистопородная, ты ж знаешь.— Сосед почмокал губами, помолчал.— Зосимка ее на повети закрыл. «Не допушшу, говорит, породу портить». Дак Мишка, дьявол, подкоп под поветью сделал, а до суки добрался...

...Наши с ним отношения развивались далеко не гладко. Когда я после долгой отлучки приехал той осенью в деревню и увидал у соседа этого необычного для здешних мест пса, целый день ходил вокруг него и восторгался. Все-то было у него, что называется, не как у людей: голова лобастая, короткоухая — волчья, окрас — совершенно белый, а размеры просто поражали — раза в полтора крупнее любого здешнего кобеля. Только хвост, настоящий «калач» лайки, свидетельствовал о том, что хозяина его не надо путать с каким-нибудь там неведомым доселе белым волком. Мишка довольно равнодушно, если не сказать наплевательски отнесся к моим восторгам, потом, выказывая крайнюю снисходительность, пришел ко мне в гости и с независимым благородством съел кулек пряников, которые я высыпал перед его симпатичной волчьей мордой.

Дни в отпуске летят как прекрасные мгновения. Чтобы не терять времени попусту, я решил на следующее же утро пройтись по Старым Логам за рябчиками. Встал на зорьке, быстро собрался и вышел за деревню. Уже вошел в лес, когда услышал за собой топот о промерзшую за ночь землю: меня догонял Мишка. Хотя и надо было теперь менять дневные планы (какие уж тут рябчики, когда с тобой собака? Встретишь выводок — перегоняет всех сразу), однако я обрадовался. Ведь Мишка сам вызвался идти со мной, совсем не знакомым для него человеком, и тем выказал мне доверие, а может, и уважение. Я должен был это оценить. Решил идти за Бекетов Мох на Брусничные Угоры. Там всегда жили глухари.

Мы шли с Мишкой без дороги через косогорье, поросшее можжевельником и высоким осинником. Я вдыхал прохладный воздух осеннего леса, напоенного крутыми, настоянными запахами, и на сердце лежала радость новой встречи с родными местами. Мишка восторгался не меньше меня и носился по лесу неустанно. Истосковался по охоте, понимал я собаку, хозяин-то и ружья в руках не держал. Пес пустился тем временем в заядлый поиск: натыкался на наброды и ходил кругами мягкой размашистой рысью, пригнув к земле огромную свою голову и насторожив уши. Иногда с его стороны слышались хлопки взлетающих крыльев и даже одиночные басовитые Мишкины взлаивания. Сердце мое в такие мгновения отбивало в груди ликующую барабанную дробь. Но Мишка смолкал; видно, поднимал с земли тетеревов и рябчиков, а те редко сидят «под собакой». Лишь перед мхом, когда пошел негустой сосняк, он залаял впереди вязко и задиристо.

Хоть руки и дрожали от напряжения и нетерпения, я сделал подход по всем правилам: тщательно подкрался, высмотрел низом, куда лает Мишка, и, осторожно выглянув из-за дерева, долго шарил глазами по высоченной елке. Глухаря на ней не было: обычно его огромное черное туловище хорошо выделяется на фоне хвои. Но Мишка лаял с остервенением, морда его была устремлена в одну точку. В конце концов я вышел из-за укрытия и, уже обходя осторожно ель, разглядел беличий хвост, свисающий с лапины на самой макушке. Стрелять белку не хотелось: едва ли «дошел» еще мех, но Мишкины усилия надо было как-нибудь вознаградить, и я, отойдя подальше от дерева, чтобы не портить сильно шкурку, поднял ружье...

Все происшедшее потом запечатлелось в памяти кадрами комедийного фильма с драматическим финалом. Сначала я увидел, что белка падает. Следующий кадр: она почему-то в пасти у Мишки и тот смотрит на меня, весело скаля зубы. Потом я не терпящим возражений тоном кричу ему: «Фу, фу!», но Мишкина пасть делает глотательное движение, и хвост белки исчезает за двумя рядами великолепных, оскаленных в смехе собачьих зубов. Затем я страшно злюсь на Мишку и бегаю за ним с хворостиной...

В ту осень я больше не брал его на охоту. Да он и сам не стремился. И когда я с ружьем на плече спозаранок проходил мимо взвоза, под которым он обычно спал, Мишка чуть приподнимал голову, сонно открывал глаза и начинал сладко потягиваться, выказывая полное равнодушие. А однажды дал выволочку какой-то деревенской собачонке, которая за мной увязалась. Это меня и возмутило и развеселило: «Надо же, ни себе, ни другим!..»

— ...Зосимка подкараулил, да и треснул Мишку слегой по загривку.— Дядя Коля скрипит чешуей, запивает жигулевским. Остренький кадык его при этом бойко бегает по длинной, давно уже не бритой шее, словно поршень заборного насоса.— Заболел псина. Лежит на повети да стонет, лежит да стонет. Из уха у ево потекло, провонял совсем. Ну, я думаю, куды дальше? Да и Афия, женка моя, востребовала: «Изведи, и все!» Ну куды дальше? Дальше некуды.

Соседу в тягость разговор о Мишке и, со смаком хлопнув о стол очередной пустой бутылкой, он решительно встряхивает плечами.

— Ну чего все об ем да об ем. Чего было... Давай, сусед, обо што другое покалякаем.

Ни о чем другом мне с дядей Колей говорить сейчас не хочется, и я будто не замечаю его решимости.

— А лечить, выхаживать как-нибудь ты его не пробовал?

Дядя Коля кипятится, похоже, всерьез.

— Ну, Василий, ну как ты не понимаешь! Он же провонял весь, а Афия пристала: «Изведи да изведи!»

Я понимаю, что мои вопросы о Мишке сейчас некстати, что нельзя так с соседом, что можно обо всем узнать и потом, постепенно, когда обживусь, но нервничание Николая Семеновича мне доставляет в эти минуты непонятное удовлетворение.

— А чем кончилось-то, дядя Коля?

— Вот заталдычил — как да чем,— машет устало рукой сосед.— Тем и кончилось, что привязал я на вешалах[1] капронову петельку, да и пошел за ним...

...В следующий раз, после той осени, когда у нас с Мишкой так и не сложились отношения, я приехал в деревню не один, а со старым приятелем, тоже заядлым охотником. Стояла та нежная ароматная пора входившей в силу осенней поры, когда ушедшее бабье лето почти растрясло уже золото с еще недавно богатых берез, и только на нагретых за лето солнечных склонах угоров догорали последние пожары обожженных морозами рябин и осин.

Мишка словно забыл о прошлогоднем разладе, и мы, выйдя на следующее утро из дома, увидели его у крыльца. Морда у Мишки выражала самое искреннее к нам расположение и радушие, хвост приветливо летал из стороны в сторону. Он, улыбаясь, поднялся с земли, отряхнулся и нетерпеливо запританцовывал, будто высказывал всем видом: ну и спать же вы, ребята, заждался я...

— Не-е-е! — сразу заволновался мой напарник, еще в городе наслышавшийся от меня о Мишкиной бесцеремонности.

Я его поддержал, хотя и был почему-то обрадован перспективой восстановления отношений с этой все равно уважаемой мною собакой, но встал вопрос уязвленной в прошлый раз чести. Надо же выдержать характер, нельзя же так — сразу в объятия.

— Нет уж, Миня, повремени, не выдержал ты испытания, — сказал я Мишке и в знак неколебимости своего решения подтолкнул его в сторону дяди Колиного дома.

Гордость знающего себе цену кобеля не позволила Мишке сразу же побежать нам вслед, и мы оставили его у крыльца, хмурого, опешившего от неласковой встречи.

На выходе из деревни приятель мой не удержался, пожалел:

— Это мы зря, наверное. Кобель-то вроде справный.

Я промолчал, потому что думал так же, и с надеждой оглянулся.

Мишка, поняв, что я его увидел, сразу активно замахал хвостом и опустил голову. Он, видимо, унял свою гордость и теперь бежал следом, надеясь на нашу отходчивость. Мы для порядка решили быть непреклонными и погрозили Мишке кулаками, мол, и не надейся, бесполезно, мол… Он же помчался вдруг галопом куда-то в сторону, и мы, довольные, не могли не заметить, что бежит он, огибая нас по окружности, радиус которой чуточку превышает возможный бросок камня или палки.

Вот он обогнул нас, вот бежит по мосту через речку, которая отделяет деревню от леса, вот сидит перед лесом, глядит на лес, задирая от радости морду, взлаивает.

— Ну и нахал! — восхищенно отмечает мой напарник.

Та охота была похожа на сказку. В самом начале леса, в первых, что называется, деревьях, Мишка облаял первую белку. Повел он себя при этом до невероятности галантно. После выстрела сел перед ней и терпеливо ждал, когда будет снята шкурка и ему преподнесено законное мясо. На нас взглядывал при этом возбужденно-весело и озорно. Потом, не успели пройти и полкилометра по прибрежной, заросшей сосняком кошке[2], Мишка залаял снова, потом еще и еще… Ошалевший приятель мой носился туда и сюда с вытаращенными глазами, с ружьем наперевес и только выдыхал: «Ну и собака! От ты, надо же!» А перед самым озером Чевакиным, где обычно кормятся тетерева и глухари, Мишка запринюхивался к земле, начал ходить по кустам кругами и наконец, в сотне метров от нас, затаившихся, дрожащих от азарта, с гулкими частыми хлопками поднялся глухарь. Мишка бросился за ним. В таких случаях главное: далеко ли птица улетит, сумеет ли собака «усадить» ее на дерево и облаять. Это чудо, конечно, но глухаря мы взяли тоже. Мишка сработал красиво и, как говорится, выложил дичь на блюдечке. Напарник мой целовал его в нос и растроганно причитал:

— Ну, псина, ну, разбойник! Я ж тебя теперь всю жизнь помнить буду.

Мишка держался солидно, но восторги в свой адрес принимал с видимым удовлетворением.

Потом мы, уставшие, сидели на берегу у костра, глядели на воду и слушали лес. У того берега озера в траве маленьких лахт плескались и ссорились из-за корма утки. Мишка, устроившись у самой воды, прислушивался к их возне и иногда взлаивал для острастки. Кряканье прекращалось ненадолго, скоро начиналось снова. Мишку это забавляло, и он опять негромко лаял.

Солнце начинало прятаться за высокие раззолоченные березы, что росли на угоре над ручьем. С другой стороны горизонта ранний осенний вечер потихоньку, украдкой разливал по небу мутноватый фиолет сумерек...

— ...Мишка-то, слышь, на повети лежал. Ну я к ему, это, с веревкой и ступаюсь.— Николай Семенович порядком уж захмелел, зарумянился и рассказывал теперь с азартом.— А он голову как взнял, да и глянул, Вася, так, не дай осподи. Ну я назад. «Афийка, говорю, растуды-т-твою, или сама иди вешай, или дай хлебнуть для задору. Тебе, говорю, надо-то, не мне. Мне-то чего, пусь, мол, и живет, коли желат. Ты же все гундишь, что корову вонь пугат!» Налила, куды ей деваться, — Николаи Семенович хохотнул.— А уж хлебнул, тогда дело спорей пошло.

Потом сосед скуксил морщины на щеках и огорченно хлопнул пятерней по колену.

— А вот как глядел, сукин сын, все помнится! Буди и собака, а тоже видит, что смерть пришла...

— ...Вот зараза, чуть палец не отгрызла. Дядя Коля, выноси дробовку, счас вмажу ей. Ох, связался я!..

Серега Щеколдин, колхозный тракторист, как пуля выскочил из-под дома и теперь, обматывая палец тряпицей, ругался почем зря и проклинал собаку. Пропадала обещанная Николаем Семеновичем поллитровка.

— Не-е, Серега, стрелять опасно, дом спалишь! А промажешь? Подумал?

— Эт-то я-то промажу? — уязвлялся Серега и кипятился еще больше.

— Дак темнота же,— смягчал ситуацию Николай Семенович и предупреждал: — Она тебе тагды неизвестно чего откусить может. Давай уж, Сергеюшко, подрядись-ко снова. А в холодильнике сам знаешь, чего стоит.

Сопротивляться последнему аргументу Серега не в силах. Он запахивает старенькую пыльную фуфайку, поправляет уши поношенной ушанки, которых не жалко, если изгрызет собака, в правую руку берет опять длинную лыжную палку, в левую — фонарик и опасливо подходит к дыре, ведущей в поддом. Оттуда сразу доносится злобный хрипящий лай. Серега съеживается, как перед броском на амбразуру, и, поправив на боку холщовый мешок, ныряет на четвереньках в дыру. Лай под домом стервенеет.

Николай Семенович стоит у крыльца и удрученно поругивается. Напасть какая-то. Егорушкина Венка не могла найти другого места ощениться, как у него под полом, растуды-т ее в хвост. Что, ей своего дома мало? Почему именно его выбрала? Сначала и не заметил, ну бегает собака около дома и бегает, черт бы с ней. Потом уж жена ночью расслышала возню под полом у печки и писк какой-то. Думали, померещилось. А как наутро нашел под стеной дырку, как сунул туда нос, а оттуда как взвоет. Ужас! Стало ясно: сука гнездо себе сделала. Щенков надо бы как-то вынуть, да как? Самого Егорушку не подключишь, тот на тоне селедку ловит, жена его, Лизка, сама собака, каких свет не видывал, знамо дело, послала Николая Семеновича, куда он и предполагал. Он и сам хотел отлынить от этого дела, да Афия заела: щенки, говорит, всех куриц сожрут, потом и сам домой не попадешь. Надо, говорит, истребить. Хорошо вот Серега за бутылку соблазнился. Только, почесал голову Николай Семенович, за палец он может и другую востребовать. Не доведи господи, Венка ему еще какое увечье нанесет. Злая, вся в хозяйку, в Лизку.

Из-под дома доносятся беспрерывный лай и угрозы Сереги в адрес Венки. Николай Семенович ежится, представив сейчас себя на Серегином месте, и в этот момент думает о нем с уважением. Затем лай переходит в тоскливый вой, и наконец слышится шебаршение под Серегиными коленками. Видимо, тот возвращается. Вот уж видны из-под стены каблуки кирзачей, потом измазанный в земле Серегин зад. Николай Семенович помогает ему выкарабкаться из дыры. Вид у тракториста самый что ни есть взъерошенный, возбужденный. Сам он уже вылез, но никак не может вытянуть мешок, потому что в него зубами вцепилась Венка и тянет обратно в подпол, оскалившись, рычит.

— Вот ты у меня поскалисся! Отдай, зараза! — радостно кричит Николай Семенович, помогает Сереге и тычет Венку в морду палкой. Та наконец отступает и только заходится в лае и вое из дыры.

Николай Семенович и Серега, вооруженные на случай нападения Венки жердьем, бегут с мешком к морю. Серега, запыхавшийся, взъерошенный, на ходу рассказывает жуткие сцены из только что пережитого («На вторую напрашивается»,— думает Николай Семенович), сообщает, что щенков было пять. Уже у воды он вдруг предлагает:

— А Венка-то в лесу — лучше некуда. Может, себе возьмешь какого, покуда не поздно?

— Да куды мне с им, я ж не охотник,— отмахивается Николай Семенович.

Покуда не прибежала Венка, Серега торопливо тянет за палку рыбацкий карбас, который стоит у берега на рейде, подтянув, прыгает туда вместе с мешком и отталкивается на глубь веслом. Метрах в пятнадцати — двадцати от берега он кидает мешок в воду и плывет обратно. Николай Семенович вздыхает облегченно и, заулыбавшись навстречу трактористу, достает «беломорину», поразмышляв малость, вынимает еще одну, для Сереги.

Потом они сидят на бревнышке у воды с видом людей, завершивших нелегкую работу, опустив меж коленей руки, покуривают. По кромке берега уже бегает, нервно принюхивается к воде и скулит Венка. Мужики над ней потихоньку и уже отрешенно посмеиваются.

Николай Семенович первым замечает белый комочек, который будто бы приближается к берегу, начинает по этому поводу волноваться и показывает Сереге. Тот вглядывается и узнает:

— Ну точно, белый щенок. Самый злой из выводка был. Тоже хотел меня кусить, змей. — Серега привстает с бревна и предлагает: — Может, его камнем огреть, а? Доплывет не то.

Николай Семенович испуганно его останавливает:

— Не-е, Сергеюшко, с Венкой лучше не связываться... Она и тебя и меня тогды...

Белый щенок, видимо, крайне устал и почти уж захлебнулся морской водой, маленькая мордочка его едва видна на поверхности. Он тяжело перебирает лапками, соленая вода то и дело перекатывается ему через голову, заливает глаза. Щенок порывисто свистит маленькими ноздрями, с трудом отфыркивается и медленно-медленно все же приближается к берегу. Потом его хватает за шиворот мать, поднимает над водой, и он, совсем уж в забытьи, не перестает в воздухе упорно перебирать лапками.

Николай Семенович, увидев, как Венка затащила щенка обратно к нему под дом, вконец расстроился и снова заприступался к Сереге:

— Может, его еще раз, ето, коли взялся уж...

Тот вытаращил глаза, схватился в неподдельном страхе за палец, обмотанный тряпкой:

— Венка теперь ученая, всего искромсает! И бутылки не надо!

Это Николая Семеновича мало-мальски успокоило.

...Белый щенок лежал под полом рядом с матерью и тянул из сосца густое молоко, которое возвращало ему силу. Потом он прильнул к ее теплому животу и, обласканный, успокоенный, забылся в глубоком детском сне. Мать подняла над сыном голову и долго вылизывала из его пушистой шерсти остатки соленой воды.

Белый щенок начинал свою полную запахов и охотничьих страстей, радостей и обид, дружбы и драк, редких похвал и нередких пинков, свою недолгую собачью жизнь, исполненную любви и преданности Человеку.

— ...А опосля чего, сам понимаешь, отвел я его на берег, надел на голову петельку. Бьется и бьется, не задавится никак... Послал сына за дробовкой и хлопнул заряд в его, чего собака мучится. Не то жалко. А с другого боку, чего тут такого. Собака, она собака и есть. Жись у ей така.

Николай Семенович помолчал, потом встрепенулся:

— Зато шкура у его, Вася, спасу нету! Как шуба. Афийка на спине носит от радикулиту. Грит, помогат. Нда. Ну ладно, все про ето да про ето. Плесни-ко лучше пивка, Вася, за твой приезд.

[1] Вешала — приспособление для сушки рыбацких сетей.

[2] Кошка — прибрежная часть суши, заросшая лесом.

Content

Кренев Павел Мишка