Барбара Хоуэлл

Простая формальность

Алану, без которого…

Глава первая

Конечно, если Синтия согласится выйти за него, Клэй будет настаивать на брачном контракте. У нее двое детей; у него трое. Не хочется осложнений в будущем — слишком о больших деньгах идет речь, и слишком много людей готовы из-за них затеять судебную тяжбу. А Клэй уже один раз на этом погорел.

Вообще-то Синтия должна прыгать от радости, что он хочет жениться на ней. Именно такой муж ей и нужен, как он. Ее бывший муж, алкоголик с совершенно непроизносимой фамилией, на содержание детей платил ей всего триста долларов в месяц. Доход от ее магазинчика, наверно, невелик, особенно когда кончается летний сезон и Лонг-Айленд пустеет. А если к этому добавить, что холостяков в Велфорде раз-два и обчелся, то ясно, что выбора у нее просто нет.

А вдруг это не так? В глазах у Синтии иногда появлялись золотистые бесовские искорки, и они смущали Клэя. Она как будто знает что-то, чего не знает он. Да так, собственно, и есть. У нее на уме всякая ерунда, о которой он и представления не имеет. Вроде того, какие цветы в какую вазу лучше ставить, какое серебро стоит подновить, а какое нет, какой узорчик для чего подходит — в общем, обычная чушь, которой забита голова у любой женщины-обывательницы, стремящейся жить «как все».

Конечно, это все не без пользы, подумал Клэй, опускаясь в удобное кресло у камина. Дом Синтия устроила прекрасный, спору нет. Удобные стулья с широкими сиденьями, до блеска натертый паркет. Стоит переступить порог — и уют обволакивает тебя, как теплые объятия.

Однако тут есть и отрицательная сторона: а вдруг Синтия так ко всему этому привыкла, что не захочет переехать в Нью-Йорк? Она ведь упрямая, переубедить ее будет нелегко. Клэй вытер лоб. Даже пот прошиб — как-никак решение-то серьезное.

Клэй решил сделать предложение сразу, не дожидаясь ужина, хоть и есть такое поверье, что за покупками на пустой желудок лучше не ходить, а то накупишь всего подряд, надо — не надо. Может, и вопрос о женитьбе не стоит решать впопыхах? Сравнение, прямо скажем, не очень подходящее, но кто его знает…

Клэй слышал быстрые шаги Синтии у себя над головой: должно быть, выбирает, что надеть, прихорашивается, чтобы еще больше ему понравиться. Да, внешность у нее что надо. Мягкие правильные черты лица. И волосы такие светлые, мягкие. А фигура — фигура женщины в самом соку, не худая и не слишком полная. И прекрасная грудь — высокая, пышная: когда она в обтягивающем свитере, ее так и хочется потискать. К тому же у Синтии масса мелких достоинств. В колледже она получила степень магистра искусств, и это чувствуется: у нее прекрасный вкус, хорошее чувство цвета. В обстановке квартиры масса удачно найденных деталей. А как она составляет букеты! Вдохновенно, быстро, с виртуозностью пианистки, разыгрывающей гаммы.

Ему вообще повезло, что Синтия обратила на него внимание, учитывая его возраст и комплекцию. К тому же его состояние по сравнению с тем, что он имел до развода, уменьшилось на три четверти. Развод по времени совпал с неблагоприятной ситуацией на бирже. Другой на его месте уже давно сиганул бы из окна, доведись ему пережить то, что перенес Клэй за последние пять лет. А он выстоял, мобилизовал все свои возможности и опять довел свой капитал до трех миллионов, хотя бы на бумаге. Он из непотопляемых и вообще сильнее, чем о нем думают. Интересно, что думает Синтия?

По крайней мере по происхождению они из одной среды. Аристократов в числе их предков нет, но за каждым несколько поколений добропорядочных семей среднего класса. У матери Синтии предки в прошлом скорее всего первопоселенцы: лицо у нее тонкое, благородное, манеры интеллигентные. Несколько десятилетий назад их семье принадлежала добрая половина Велфорда, да еще большая фабрика рыбных консервов.

Об отце известно мало: он умер, когда Синтии было всего десять лет. По фотографиям на комоде в столовой видно только, что у него была длинная шея и к сорока годам еще сохранился мальчишеский вихор. Он имел контору по продаже недвижимости, и мать Синтии до сих пор получает приличный доход.

Еще одно достоинство Синтии — она прекрасно готовит. И во всем, что она готовит, обязательно есть какая-нибудь французская хитрость. Наверно, научилась из кулинарных уроков по телевидению. Масло она предпочитает брать очищенное, а вместо обычного лука использует специальный сорт мелкого. В прошлый раз приготовила роскошное блюдо: мясо, запеченное в тесте. Жаль, сказал Клэй, столько возни, а нам вдвоем не съесть. Ничего, ответила тогда Синтия, завтра девочки доедят его в холодном виде за милую душу.

Да, девочки. Бет и Сара, обе блондинки, светлее матери, прирожденные шлюшки. Да, с ними будет хлопотно. Это точно. И школа для них обойдется в пятизначную сумму — придется их куда-то отправить учиться, другого выхода нет. И еще придется тратиться на врачей-психиатров, чтобы те, если уж акселерацию притормозить нельзя, порекомендовали бы какой-нибудь разумный выход для явного избытка энергии.

С учетом всех этих обстоятельств приходится признать, что его избранница далека от совершенства. Но если к пятидесяти пяти годам не научиться довольствоваться малым, с чем тогда придешь к старости? С чем останешься к концу жизни, когда уходит здоровье, слабеет потенция и портится характер? Когда кажется, что все не так, как надо, и собственные привычные представления окончательно заслоняют реальность? Не лучше ли заранее пойти на компромисс, постараться выработать в себе смирение и терпимость, которые понадобятся в будущем?

Скорей бы Синтия спустилась вниз! В камине вовсю полыхало пламя, с шумом вырываясь в трубу, и Клэю было нестерпимо жарко. Может, Синтия, услышав его звонок, плеснула в огонь какой-то химии? Женщины способны на всякие хитрые фокусы, если хотят заманить вас в ловушку. Но его заманивать не надо. Он и так на крючке.

Что она так долго возится? Когда она впустила его в дом, то была уже одета и причесана. Но попросила подождать. Зачем? Может, надевает диафрагму? Сказала, что девочек отправила к бабушке. Зачем? Им самим захотелось. Так он и поверил! Клэй хмыкнул и, как всегда при мысли о ее мягком, податливом теле, почувствовал возбуждение.

— Синтия! — позвал он. — Я соскучился.

— Сейчас! Открой пока шампанское. Я поставила бутылку в холодильник.

Клэй прислал ей ящик шампанского в прошлый уикэнд, когда не смог приехать сам. (Между прочим, из-за Нэнси Крэмер. Часами ныла, что он ее забросил. И когда она уймется? Наверно, никогда.)

Синтия в тот раз не рассердилась, не обиделась, хотя он, конечно, нарушил ее планы. Просто поблагодарила за шампанское и сказала, что будет ждать его через неделю. В этом смысле она молодец.

Клэй пошел на кухню. Столы и полки не новые, но сияют чистотой. На столе три разделочные доски. Неплохой набор ножей из нержавеющей стали. И никаких тебе замороженных овощей в морозилке. Господи, сделай так, чтоб она согласилась!

Какое счастье, если кто-то для тебя готовит! Четыре с половиной года, что он прожил после развода один, отучили его питаться по-человечески: он разрешал себе тратить не больше чем семьдесят пять долларов в неделю (все остальное — его побочные доходы и жалованье от компании ТГТ — было вложено в акции). Поначалу Клэй еще пытался организовать себе какой-то ужин, поджарить гамбургер, разморозить овощи, но чаще ходил в кафе на Мэдисон-авеню и ел там жареную картошку с подливкой, которую подавали к «дежурному блюду», или, если лень было выходить, доедал булочки, купленные утром на завтрак.

В результате он потолстел на двадцать фунтов, и все они отложились на талии. Всякий раз, проходя мимо зеркала, Клэй думал: настоящий кит. Кит в полосатых брюках.

Он осторожно вытащил пробку из бутылки с шампанским. Получилось удачно: не вылилось ни капли. Такими мелкими достижениями Клэй очень гордился; многому он научился за годы первого брака, потому что Мэрион была органически неспособна делать что-то, что требовало внимания и сосредоточенности. Обдумывая все стороны предстоящей женитьбы, Клэй радовался возможности насолить Мэрион, которая так бессовестно обобрала его при разводе. То-то она взовьется, когда он выложит ей эту новость. Наверно, это не очень благородно, но пусть знает!

Теперь Мэрион замужем за одним из самых богатых и влиятельных магнатов в Штатах. Ее даже как-то приглашали на обед в Белый дом, а один раз она завтракала с голландской королевой, и у нее хватило наглости позвонить Клэю и похвастаться этим. Как будто эти почетные приглашения, которыми она обязана только Хэнку — сама она никогда бы их не получила, — могут как-то повлиять на нее как личность, придать ее жизни смысл. Просто смешно.

Мэрион в свои пятьдесят три года так же не уверена в себе, как в двадцать, и в голове у нее царит полная мешанина. И это при том, что у нее трое сыновей и она имеет докторскую степень, хотя свою диссертацию о Камю так и не закончила. Она все еще не может решить, кем быть, все еще способна завести на званном обеде ученую дискуссию о том, какое влияние оказал Хейдегер на Джексона Поллока, все еще пересыпает свою речь словечками вроде «этиология» и «солипсизм». Она так же любит рассуждать о высоких материях, как другие женщины делиться кулинарными рецептами.

К счастью, теперь Мэрион — не его забота. И хотя Хэнк Хендерсон катает ее по всему свету в самолетах своей компании, у нее наверняка под мышкой норкового (теперь, вероятно, собольего) манто светится прореха, а портфель чуть не лопается от рукописи очередного романа, который невозможно читать и от которого отказываются все издатели. Теперь, наверно, ее писания перепечатывает секретарша Хэнка. Бедная, беспомощная Мэрион. Право, ее стоит пожалеть.

Но почему же звонки Мэрион из Бока-Ратона так выбивают Клэя из колеи? Неужели он так низок, что позавидовал ей, когда она сообщила, что заказала платье у мадам Грэ (сорок четвертый размер) или что в модном журнале появилась целая статья об их новом доме во Флориде? Мэрион предложила прислать ему экземпляр, он отказался, но она все равно прислала. Как только Клэй увидел фотографию Мэрион и Хэнка у синего, как Средиземное море, бассейна, у него открылся геморрой, и он долго не мог оправиться. Они сидели в купальных халатах и потягивали минеральную водичку перед этим самым бассейном, по форме напоминающим трилистник, на фоне тропической растительности, перед своим довольно уродливым, стилизованным под старину домом. Интересно, подумал Клэй, сколько его кровных, вытянутых при разводе денег вложено в эту роскошь?

Ладно. Этот брак в прошлом. И никаких сожалений. Рад, что избавился от Мэрион, а ее слезы и рыдания в кабинетах разных психоаналитиков нужны были, конечно, чтобы доказать, что она страдает больше, чем он. Хоть он и довольно часто злился на Мэрион, довести его до слез она не могла.

Конечно, она взяла реванш, полностью отомстила, выйдя замуж за Хэнка. Теперь его очередь.

И тут Синтия — просто находка. Ее преимущество, как представлялось Клэю, в полной ее заурядности.

Женись он на богатой вдове — а таких вокруг полно, — Мэрион сказала бы, что он женится ради денег. А возьми он в жены молодую красивую девушку (если бы такая за него пошла), Мэрион сказала бы, что он болван и это у него возрастное. Но по поводу Синтии, не очень молодой и совсем не богатой, ей сказать будет нечего. Тут уж придется делать вывод, что он женился по любви.

И, конечно, она будет рвать и метать, потому что поймет: скромные, но бесспорные достоинства Синтии куда более ценны, чем ее собственные грандиозные, но такие расплывчатые устремления. И до нее наконец дойдет, что весь его многолетний, тяжелый брак был так мучителен не потому, что Клэй чудовище, а потому, что его, как всякого нормального мужчину, привлекает натура мягкая, женственная, вроде Синтии, а не истеричная, хоть и не лишенная таланта, мужеподобная особа типа Мэрион.

Клэй непроизвольно усмехнулся, представив себе, как взбесится Мэрион, услышав новость. Хэнк после сердечного приступа стал импотентом. Интересно, прошло это у него или нет? Раз Мэрион за последние два месяца ни словом не обмолвилась о том. как бурно они занимаются любовью, — наверно, не прошло. Бедняжка Мэрион, столько бед сразу!

Потягивая шампанское, Клэй оглядывал комнату и пытался представить себе собственную мрачную квартиру из одиннадцати комнат в преображенном виде — сверкающую чистотой и уютом, обставленную добротной старинной мебелью, с дорожками, салфетками, безделушками. На маленьком столике рядом с собой Клэй увидел фотографию Синтии с девочками. На Синтии было темное бархатное платье, эффектно подчеркивающее ее стройную длинную шею. Немыслимая для Велфорда элегантность.

— Ну вот, Клэй, я готова, — крикнула Синтия сверху.

Клэй торопливо отставил фотографию и подошел к лестнице посмотреть, как она спускается.

Она была одета во что-то желтовато-кремовое, только туфли были чисто коричневые. Каблуки легко постукивали по натертым до блеска деревянным ступенькам. Волосы, кое-где с платиновым отливом (она подкрашивала их сама из соображений экономии), падали волнами на плечи. Спустившись, Синтия поцеловала его в щеку. Втянув живот, он крепко прижал ее к себе, как всегда с радостью почувствовав, какая у нее полная, упругая грудь.

— Извини, что я так долго, — сказала Синтия. Ее голос, богатый интонациями, действовал на него успокаивающе.

— Я люблю тебя, — пробормотал Клэй. Он уже произносил эти волнующие и ко многому обязывающие слова две недели назад, но не получил тогда определенного ответа. Самое большое, чего он добился — неубедительно произнесенное «я тоже к тебе хорошо отношусь, Клэй, дорогой».

— Ну скажи! Скажи! — добивался Клэй, не разжимая рук.

— Что?

— А ты?..

— Люблю ли я тебя? Конечно! Но мне страшно. Я… А где шампанское? Я не слышала, как вылетела пробка.

Она выскользнула из его объятий и прошла в гостиную. Заметив, что фотография лежит на столике лицом вниз, Синтия поставила ее на место.

— Опять упала.

— Нет, это я брал посмотреть. Какая ты красивая!

Она засмеялась:

— Скажи это девочкам. Им все кажется, что я не так выгляжу, как надо. О, Господи, я забыла орешки!

И она опять исчезла.

Клэй снова посмотрел на фотографию. Слева и направо от Синтии, прижавшись к ней, стояли ее дочери, тогда еще дошкольницы, в платьях с рукавами-фонариками. У всех был одинаково безмятежный вид — чистое притворство: он знал, что как раз в это время муж Синтии (Герек? Токук? что-то похожее на магазин товаров для дома, запомнить фамилию было невозможно) беспробудно пил, хлестал виски бутылку за бутылкой. Синтия подробно рассказывала ему про это ужасное время.

Такая царственная безмятежность наверняка далась ей нелегко — тут требовалось немалое мужество и умение (опять умение!), благородная решимость любой ценой противостоять реальности. Такой дар бывает у королев, президентских жен и великих актрис. И Синтия, в меру своих возможностей, к ним примыкала. Важнее всего стиль и чувство собственного достоинства, провозглашали эти фотографии; мелодрама потом. Такие люди всегда служили примером, своего рода знаменем, высоко поднятым над полем боя: вопреки превратностям судьбы, они напоминали, каким может и должен быть человек и каким он обязательно станет, когда все войдет в норму.

А он сам? Он-то, конечно, не знамя. В его характере слишком много услужливости, желания угодить, тут уж не до собственного достоинства. Ему еще не встречалась женщина, которая не хотела бы заполучить его больше, чем он ее, — включая Мэрион.

— Орешков? — Синтия опять стояла перед ним — крупная, пышная, желанная.

Но отнюдь не безмятежная. Он взял из ее рук блюдо с орешками и поставил на столик. Сжав ее локти, он заставил ее, как маленькую девочку, опустить руки вниз. Ее глаза смотрели куда-то в пространство, губы застыли в неопределенной улыбке, кончик носа чуть-чуть подрагивал. Она сказала правду: ей действительно было страшно.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — объявил Клэй.

Она открыла рот, закрыла, опять открыла.

— Серьезно. Ты меня слышишь?

— Да.

Глядя в сторону, Синтия выскользнула из его рук и отошла налить себе шампанского. Наливала она ужасно долго, но когда бокал наполнился, Синтия подняла его твердой рукой.

— Клэй, нужно как следует все взвесить. Мы знакомы всего три месяца… Надо еще подумать. Ты берешь на себя такую огромную ответственность. — Голос у нее прервался.

Он еще крепче сжал ее руки и понял, что надо поскорее снять с нее этот плотный костюм. Медленно, с нежностью и опытностью, которую приобретает мужчина, сменив за последние тридцать лет своей жизни дюжину любовниц и не один десяток случайных подружек, он снял с нее жакет, свитер, блузку и лифчик. Хотя она почти не двигалась, только подняла руки, когда он снимал свитер, он знал, что это доставляет ей удовольствие. Разумеется, в такой ситуации она не впервые; ей наверняка приходилось испытывать наслаждение от того, что ее раздевает сильный и властный мужчина, на котором она может испробовать собственную силу и власть. Эта мысль не пробудила в нем ревности. Он всегда предпочитал иметь дело с профессионалами.

Она стояла перед ним в тяжелых туфлях и твидовой юбке, с обнаженной роскошной грудью, и Клэй заметил, что взгляд ее направлен на что-то за его спиной. Да, конечно, окно! Занавески не задернуты.

Он не обернулся, а продолжал расстегивать на ней юбку и стягивать колготки. Пусть решает сама, задернуть занавески или погасить свет.

Синтия не двинулась с места. Она позволила ему раздеть себя до конца. Статная, полногрудая, сейчас, в ярком свете, она казалась ему еще более привлекательной. Не спеша раздеваться, Клэй опустился на колени, притянул ее к себе и начал целовать. Она замерла, улыбнулась; ее тело просыпалось и оживало. Чуть погодя она выключила свет — выключатель был совсем под рукой — и, страстно постанывая, опустилась на пол.

Ему показалось, что пролетело всего несколько минут. Но когда он потом посмотрел на часы, то понял, что прошло больше получаса, — а он так и не снял костюм, на который сейчас налипли длинные бледные шерстинки с ковра.

Она собрала свою одежду, ушла в ванную и вернулась через пару минут совершенно одетая, с одежной щеткой в руке.

— Я предвидела, что этот ковер будет линять, но он был такой дешевый и пушистый — я не удержалась и купила!

Спокойно и деловито, как всегда, она сняла с него пиджак и почистила. Руки у нее были энергичные, сильные.

— Это было прекрасно. Я надеюсь, тебе тоже было хорошо? — спросил Клэй, наливая еще шампанского. Он согрелся, расслабился и не прочь был поужинать.

— Не надо тебе носить рубашки с короткими рукавами, — заметила Синтия, — ты в них кажешься…

— Слишком мясистым?

— Немножко простоватым. Дай я почищу брюки.

Пока она орудовала щеткой, Клэй думал: я должен ее заполучить. Обязательно. Почему она не отвечает на мое предложение? Неужели ждет, чтоб я ее упрашивал? Он вздрогнул, когда она провела щеткой по ширинке.

Кончив чистить, Синтия отложила щетку, села, скрестив ноги, и спросила:

— Что такое, по-твоему, любовь?

— Ну, такое приятное чувство. Когда двоим хорошо вместе. Не беспокойся. Я знаю, что тебе со мной хорошо.

— Да, ты прав. Мне с тобой хорошо.

— Вот поэтому я и считаю, что нам надо пожениться. — Он старался, чтобы в его голосе не прозвучало недовольство или обида.

— Ты действительно любишь меня?

— Да. Конечно, да. Разве ты не чувствуешь?

— И ты серьезно хочешь на мне жениться?

— Да. Ты самая удивительная женщина в моей жизни.

— Не может быть.

— Клянусь! Я…

Она не дала ему договорить.

— Сама не знаю, чего я добиваюсь. Просто ты меня застал врасплох. Я люблю тебя и, конечно, выйду за тебя. Я согласна.

Улыбнувшись впервые с тех пор как она спустилась вниз, Синтия поднялась и быстро подошла к нему, опрокинув по пути букет искусственных цветов на кофейном столике. Рассеянность? Неловкость? Такой он ее еще не видел. Может быть, это от любви? Во всяком случае, вид у нее был абсолютно счастливый.

Клэй обнял ее крупное, упругое тело и погрузился в беспредельное блаженство. Они тесно прижались друг к другу, ощущая ток крови по жилам и разливающееся по телу тепло.

Он не сразу понял, что Синтия продолжает ему что-то объяснять. Голос ее звучал приглушенно — она говорила, уткнувшись носом ему в плечо:

— Не забывай, что нас трое. Девочек надо будет отправить в колледж. Им ни за что не получить стипендию, если я буду замужем за таким богатым человеком, как ты. А Джон скорее всего перестанет платить алименты, как только им исполнится восемнадцать. Прости, что я сейчас тебе об этом говорю.

— Нет, нет, правильно, ты правильно делаешь. Я же люблю тебя. И девочек люблю, и сделаю для них все, что смогу.

Они еще немного постояли обнявшись, как бы снимая напряжение. Наконец Синтия высвободилась.

— Хорошо, что мы обо всем договорились. Мне теперь намного спокойнее. — Опустив голову, она шмыгнула носом и откашлялась. — Господи, мне так хочется немножко счастья!

Он взял ее за подбородок и повернул к себе. Глаза ее были взволнованы и полны слез. Она пыталась справиться с собой и не могла. И тут Клэй почувствовал внезапный холодный ужас. В его душу закралось страшное подозрение: неужели, несмотря на свою видимую заурядность и непритязательность, на атмосферу надежности и покоя, которую она, такая большая и уютная, распространяла вокруг себя, — неужели Синтия по натуре ничуть не лучше прочих женщин?

Глава вторая

Проведя почти все утро в размышлениях о том, не заработает ли она рак кожи на предательском флоридском солнце, а также о том, какой презренный тип Клэй Эдвардс, Мэрион испытала радостное облегчение, когда ровно в полдень увидела мужа. Он шел к бассейну по выложенной каменными плитками дорожке, и она, лежа на животе под пальмами, должна была приподняться на локтях, чтобы увидеть мужа в полный рост. Его худое мускулистое тело всегда доставляло ей радость.

Хэнк шагал, то и дело задевая головой листву кустов, слишком буйно разросшихся вдоль дорожки к бассейну. На нем был легкий серый костюм; и хотя он надел его только утром, брюки уже имели довольно мятый вид, а рубашка у воротничка была несвежая из-за его привычки без конца расстегивать и застегивать верхнюю пуговицу. Хотя он сделал блестящую карьеру, вид у него всегда был немного обтрепанный. Может быть, именно поэтому он нравился не только Мэрион, но и профсоюзным лидерам, — неясно только, как он ухитрялся преуспевать в своем бизнесе.

Узнав за завтраком, что сегодня Мэрион не сможет работать, так как у нее сломалась машинка, он догадался, что она скорее всего решит позагорать у бассейна. И вот он бросил свои бесконечные важные заседания и презентации и примчался за двадцать миль, чтобы просто побыть с ней. Мэрион все еще не верила своему счастью — найти такого человека, как Хэнк!

Она поднялась ему навстречу. Ее бледное, намазанное маслом для загара тело поблескивало на солнце. Гимнастика и постоянное нервное напряжение помогли Мэрион сохраниться лучше многих сверстниц; она носила эластичные купальники и никогда не забывала втягивать живот. Когда она улыбалась, вокруг глаз собирались морщинки, а шею портили три отвратительные поперечные складки. Она хотела сделать себе подтяжку, но Хэнк заявил, что докторская степень и пластическая хирургия — две вещи несовместные. Она уважала такие парадоксальные суждения и пошла на компромисс, ограничившись небольшими инъекциями силикона.

— Господи, как я рада тебя видеть, — сказала Мэрион. — Сегодня звонил Клэй. Догадайся, зачем?

— Зачем? — спросил Хэнк, поцеловав ее в щеку и слегка замаслив при этом губы.

— Он женится на женщине с двумя детьми.

— Потрясающе! Кто она? — Хэнк снял пиджак и положил его на спинку шезлонга.

— Некая Синтия Мур. Она из Велфорда, представляешь? Из местной знати. Он познакомился с ней прошлым летом, когда плавал на яхте по «нашим старым любимым местам», как он изволил выразиться.

— А ты ее тоже знаешь? — поинтересовался Хэнк.

— У нее магазинчик на Главной улице, называется «Приют гурмана». Я смутно припоминаю пышную блондинку за прилавком. С коровьими глазами.

— С коровьими? Ну, ты несправедлива.

— Ничуть. Одна мысль о том, что Клэй опять нацелился на семейное счастье, выводит меня из себя.

Ее неутихающая, яростная злость на Клэя была излюбленным предметом шуток и полусерьезных обсуждений, которые их обоих развлекали. Хэнк не очень верил в то, что Мэрион действительно ненавидит своего бывшего мужа. Ему было непонятно, как можно подолгу испытывать какое-то негативное чувство, не стараясь его подавить или дать ему выход. Но он любил поддразнивать Мэрион, посмеиваться над ее злостью, как посмеиваются над какой-нибудь безобидной привычкой, вроде привычки есть в постели мороженое.

— Я спокойна и счастлива только если знаю, что Клэй чудовищно несчастлив. И знать это мне нужно каждый день. Знать, что он живет на жалкие семьдесят пять долларов в неделю, что слоняется по огромной, полупустой квартире, где осталась только самая захудалая мебель, а вместо обеда ест всухомятку булочки из соседней кондитерской.

Мэрион знала, что Хэнка такие речи забавляют; она пыталась и себя убедить в том, что ее неприязнь несерьезна, поверхностна. Но себя не обманешь — сердце начинало колотиться сильнее, грудь сжимала знакомая боль.

— А я рад за него, — сказал Хэнк, опускаясь в шезлонг и смяв при этом пиджак.

— Просто ты добряк. Хочешь окунуться?

Мэрион подошла к нему и расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Кардиолог сказал, что Хэнку необходима физическая нагрузка — не меньше трех часов в неделю. Купанье перед ланчем займет десять минут. До воскресенья придется проявить изобретательность и заполнить физической нагрузкой еще два часа пятьдесят минут.

— Я попрошу Хиро принести бутерброды и чего-нибуть выпить.

Своего слугу Хиро Хэнк вывез из Японии, где был в качестве консультанта во время войны с Кореей. Временами Мэрион думала, что даже если бы она так не любила Хэнка, за него стоило бы выйти замуж ради Хиро. Таких слуг теперь просто нет.

Хэнк начал раздеваться. Он был на редкость мускулист. То, что и у нее, и у Хэнка эффектная внешность, доставляло Мэрион не меньшее удовлетворение, чем их любовь, богатство и благополучие. Почти все знакомые их возраста похвастаться наружностью не могли. Теперь Мэрион все завидовали, и это придавало ее самоощущению особую остроту; а когда она была замужем за Клэем, многие ее жалели.

— Сколько лет его невесте? — поинтересовался Хэнк.

— Тридцать восемь. Для него слишком молода.

Хэнк собрал свою одежду в кучу и голышом нырнул в бассейн. Мэрион взяла телефонную трубку и позвонила Хиро. Она смотрела, как Хэнк плывет, и невольно морщилась, видя, как много сил он тратит попусту. Он до сих пор плавал старомодным кролем — так, как научился пятьдесят лет назад в каком-нибудь общественном бассейне в Нью-Йорке.

Какой у него счастливый вид, думала Мэрион. Бултыхается в своем крохотном бассейне и счастлив. И ничего ему больше не нужно. Его первая жена, от которой и в молодые годы было мало радости, десять томительных лет болела лейкемией и умерла, вконец измучив Хэнка жалобами и капризами. Ко всему прочему, красотой она тоже никогда не отличалась.

Если счастье покупается ценой страданий, то можно твердо сказать, что они оба сполна заплатили за все, что имеют сейчас. Только Мэрион не очень верила в такую справедливость. Одни всегда несчастны и при этом вечно только платят. А другие счастливы — и все.

Хэнк подплыл к краю бассейна и ухватился за лесенку. Его жидкие седые волосы прилипли ко лбу, а толстый, бесформенный нос наморщился от напряжения.

— Клэй говорил что-нибудь про мальчиков? Приедут они в октябре? Если нет, то я поехал бы в Мексику.

— Нет, мальчики приглашены на свадьбу. Вот так. Клэй не собирается жениться тихо-скромно в ратуше на своей велфордской любовнице. Они закатывают свадебный прием в ресторане «Лютеция». И он хочет отправить ее дочерей учиться в Хоуп-Холл. Это возмутительно! Я сама училась в Хоуп-Холле. Чего ради посылать их именно туда?

— А почему бы и нет? Ты сама ему говорила, какая это хорошая школа.

— Да он специально посылает их туда, чтобы заставить меня думать о нем, о них, об их семейной жизни, их проблемах. Погоди, он еще попросит, чтобы я написала девочкам рекомендательные письма для школы. Он считает, что им нужно «помочь». — Мэрион усмехнулась, и на лице ее появилось озорное мальчишеское выражение, прочно забытое за двадцать семь лет жизни с Клэем. — Он спросил, не знаю ли я хорошего специалиста по психологии подростков. Разве не прелесть? Собирается перевоспитывать ее дочерей с помощью психоанализа!

— Как по-твоему, он в нее влюблен?

— Это Клэй-то влюблен? Он понятия не имеет, что это такое. Правда, уверяет, что в постели с ней невероятно хорошо. Якобы раньше у нее никогда не бывало оргазма, а тут он ее пробудил. Ему теперь все время кажется, будто он спит с девственницей.

— Такое может быть?

— Да нет, конечно! В наше-то время, когда в любой аптеке продаются вибраторы! Или он имеет в виду вагинальный оргазм, или просто врет. Во всяком случае умом она, по-видимому, не блещет: подписала брачный контракт, по которому в случае развода не получит ни гроша. Вывод ясен: из велфордских шлюх она не самая сообразительная.

— Почему тебя так волнует контракт? Он ведь уже один раз потерял много денег.

— При разводе со мной. Потрясающе! Отличное оправдание! Уверяю тебя, причина не в этом. Он придумал контракт, чтобы показать ей, кто хозяин положения. Предотвратить возможную атаку с ее стороны.

Тут Мэрион услышала у себя за спиной быстрые легкие шаги Хиро и замолчала. На японце была ослепительно белая рубашка, белые шорты и красные сандалии. Самой заметной чертой его наружности были тоже ослепительно белые фальшивые зубы, а самой привлекательной — глаза, в которых светилось беззаветное обожание и преданность хозяину. Он нес поднос с двумя бокалами «кровавой мэри» — в каждом зеленел стебелек сельдерея — и два толстых сэндвича с ростбифом и стручками зеленой фасоли. Увидев, что хозяин в голом виде, он тактично отвернулся, но успел кинуть на стул у самого бассейна полотенце. Быстрыми, ловкими движениями он накрыл под зонтиком столик на двоих, вложив в каждую салфетку цветок, и ушел так же молча, как появился.

— Во Франции брачные контракты существуют уже несколько веков, — заявил Хэнк, который после войны учился во Франции по союзному договору и навсегда остался франкофилом.

— Она же не француженка. Она велфордская лавочница, мать двоих детей, и она выходит замуж за человека, которому пятьдесят пять и который имеет трехмиллионное состояние. Эту цифру, между прочим, он называет сам. Не знаю, разделить ее пополам или удвоить. Чтобы пробиться через его вранье, надо знать его сегодняшнюю политику. Короче, шесть у него миллионов или полтора — все равно это сумма немалая, и на месте его избранницы я почувствовала бы себя оскорбленной.

— Он имеет полное право обезопасить себя.

— Тогда почему ты не предложил мне составить контракт? — спросила Мэрион — эта мысль пришла к ней только сейчас.

— Как-то ни к чему было. Ты имела свой капитал после развода. Да и вообще мы оба были уже не молоды и лучше знали друг друга. А для Клэя все совсем иначе.

— Это-то и ужасно. Если бы они были в равном положении, тогда другое дело.

— Может быть, он ей не доверяет.

— Может быть? Разумеется, не доверяет! Если бы доверял… А ты мне доверяешь? — Мэрион с очень серьезным видом подошла к Хэнку и, сорвав полотенце, прижалась к его прохладному влажному телу своим разгоряченным, намасленным.

— Ничуть. Женщине, которая так себя ведет средь бела дня… Господи, ты меня распаляешь… Нам это не по возрасту.

Мэрион чмокнула его в ухо, села и взяла бокал.

— Почему не по возрасту? Просто тебе надо возвращаться на работу, командовать там всем и всеми, поэтому сейчас не время. Надо смотреть фактам в лицо, раз мы с тобой такие тщеславные.

Он снова завернулся в полотенце и задумчиво произнес:

— Предположим, я хочу жениться на девушке…

— Помилуй, на какой девушке? Ей тридцать восемь лет!

— Хорошо, на женщине в стесненных обстоятельствах, с двумя детьми; и предположим, я в нее страстно влюблен… даже тогда, если я не полный кретин, я могу заподозрить, что она выходит за меня ради денег. И предприму все необходимые, законные шаги, чтобы она не обогатилась за мой счет, если вдруг решит со мной развестись. — Хэнк пожевал стебель сельдерея и бросил его в бокал.

— Если бы мне было тридцать восемь и я выходила бы за человека на семнадцать лет старше меня и несравненно богаче и он вынуждал бы меня подписать подобный брачный контракт, я бы сразу поняла, какого он обо мне мнения. И я бы этого не потерпела.

— Зачем же она подписала?

— По глупости? По неразборчивости? А может, она просто отчаянно хочет замуж?

— Или собирается его прикончить через год-другой? — предположил Хэнк.

— Надеюсь, у нее есть в запасе какой-то план. Иначе ей несладко придется, как только она обнаружит, что за мерзкая личность Клэй Эдвардс.

— Ты не допускаешь, что он изменился?

— Мужчина в пятьдесят пять лет не перестанет лгать и бегать по бабам только потому, что женился на какой-то лавочнице из Велфорда. Нет, с ней он будет проделывать то же, что со мной. Будет говорить, что уезжает в соседний штат по делам, а через три дня позвонит из Барбадоса. Или пригласит на обед десяток гостей, а сам явится в десять вечера, весь пропахший чужими духами. О-о-о! — Мэрион надкусила сэндвич и принялась яростно жевать. — И будет каждый уик-энд оставлять ее одну, и вечно опаздывать на поезда, и будет то терять, то набирать вес — не успеешь порадоваться, что у него приличный вид, как он снова превратится в бегемота. Нет, пусть она попробует, каково жить с человеком, если у него в шкафу висят костюмы пяти разных размеров, а на маскараде он желает появляться только в виде Генриха VIII.

Мэрион хотела было встать, ударилась коленкой о шезлонг Хэнка, передумала и опустила спинку своего шезлонга.

— Райское блаженство! — засмеялся Хэнк и взял ее за руку.

Мэрион попыталась улыбнуться в ответ.

— Она будет, как я, сходить с ума, только ее никто не спасет. Тут шансы у нее нулевые: во-первых, она из Велфорда, а во-вторых, если она подписала такой унизительный брачный контракт, значит, она круглая дура и просто неспособна найти себе такого мужа, как ты.

— Очень уж мрачно у тебя получается.

— Такой уж он есть, вот и мрачно.

— А я все вижу иначе. Мне кажется, что они должны вполне друг друга устроить. Ты только представь себе — добродушный толстяк, который любит, удовлетворив свою даму, полакомиться в постели булочкой с паштетом, водит ее детей к психоаналитикам, чтобы избавить их от комплексов, а летом по субботам и воскресеньям стоит за прилавком в ее магазинчике и рассказывает посетителям, как он счастлив, и знаете, как ни странно, у нее раньше не бывало оргазма, а теперь…

— Она продает свой магазинчик. Они переезжают в Нью-Йорк. Я не могу ее осуждать, но, по-моему, это еще одна глупость.

— Клэю легче с людьми, которых он вырвал из их привычной среды. Из него еще может получиться прекрасный муж: он будет хозяином положения, а как раз этого ему всегда и не хватало.

Полотенце Хэнка развернулось, обнажив его тощие, поросшие седыми волосками бедра и небольшой, аккуратный пенис. Мэрион нахмурилась. Ее раздражало, когда Хэнк говорил о Клэе дружеским тоном и вникал в его проблемы. Она наклонила зонтик к себе и укрылась в тени.

После ланча, надев свежий костюм, который Хиро по настоянию Мэрион принес в раздевалку у бассейна, Хэнк поехал назад, в контору. Одно из преимуществ его нынешней службы в качестве президента фирмы «Пластмассы Беллами» заключалось в том, что правление компании находилось в двадцати милях от его дома. Когда годовой оборот фирмы Беллами перевалил за пятьсот миллионов долларов, прежний глава компании перевел правление во Флориду, сманив Хэнка из небольшой корпорации в Нью-Йорке, которой тот успешно руководил пятнадцать лет.

Хэнк и Мэрион не очень жаждали жить во Флориде, но предложение от «Беллами» совпало с окончанием бракоразводного процесса. Хэнк ухватился за возможность уехать подальше от Нью-Йорка, где все слишком напоминало ему и Мэрион о невеселом опыте прежней семейной жизни. Он повторял, что им обоим надо начать все сначала. Мэрион согласилась, хотя понимала, что дело не просто в переезде. Нужно было дать новый ход собственным мыслям — этот поворот постепенно, хотя и медленно, уже происходил в ней. И Мэрион не спешила, стараясь использовать редкие моменты вдохновения.

Проводив Хэнка, она почувствовала, что сегодня как раз такой момент. Ей сразу же захотелось обдумать свои новые идеи. Она поспешила в дом и поднялась наверх, в свой «кабинет».

После рождения третьего сына Мэрион завела себе кабинет, где она работала. Много лет подряд она с завидным рвением сочиняла рассказы и даже пыталась написать роман, но напечататься ей не удавалось. Ее творения носили слишком явственные следы неимоверных усилий автора, чересчур изобиловали автобиографическими моментами. Гораздо лучше ей удавались короткие статьи для женских журналов: разные жизненные советы, проблемные очерки («Десять способов избавиться от навязчивых идей» и тому подобное). Хотя Мэрион ни за одну статью не получила больше тысячи долларов и в них, как правило, не содержалось особенно оригинальных мыслей, сам факт, что ее статьи появлялись в журналах два-три раза в год, неимоверно повышал престиж Мэрион в глазах жен и вдов руководителей компании Беллами, с которыми она теперь общалась. Она понимала, что восторг их направлен не совсем по адресу, но тем не менее ей это льстило.

В последние месяцы она забросила беллетристику и даже не стала посылать издателям, как делала обычно каждый месяц, заявки на очередные статьи. Она нуждалась в передышке, чтобы собраться с мыслями. Она была почти уверена, что вот-вот примется за диссертацию. И диссертация будет совсем не о Камю.

Пока что у Мэрион был только голый остов ее теории. Остальное — исследовательская часть, документальные материалы, сопоставление с другими направлениями социальной мысли — добавится потом.

Иногда ее пугала грандиозность выбранной темы. Она тщательно скрывала свою работу от Хэнка. Он всегда был очень осторожен в своих высказываниях, но все же мог повлиять на ход ее мыслей или отбить у нее охоту продолжать.

Впервые с двадцатитрехлетнего возраста, когда она мечтала о славе «самой умной женщины» в университете Маунт-Хилл, штат Мичиган, Мэрион чувствовала, как ее ум, забитый — после двух замужеств подряд — смутными идеями и подавленными интуициями, вновь, как в те далекие годы, устремляется на поиски истины.

Она вошла в кабинет и включила большой вентилятор под потолком, который установила потому, что он напоминал ей о Сомерсете Моэме и заодно заглушал вечное гудение пылесоса Хиро. Разбросанные по столу бумаги зашуршали и зашевелились в струях воздуха от вентилятора. Мэрион быстро поставила на них пресс-папье.

Эта комната — ее личная комната! — больше всего напоминала Мэрион запущенный сад. Книжные полки, заставленные журналами и книгами, грозили вот-вот рухнуть. Ее громадный письменный стол был загроможден неочиненными карандашами, авторучками, пузырьками засохших белил для исправления опечаток, коробочками со старыми лентами для машинки. Пол был усыпан скомканными листами бумаги. Вместо того чтобы бросить испорченную страницу в корзину, она просто вытаскивала ее из машинки, как выполотый сорняк, и, смяв в комок, кидала на пол. Ей казалось, что так она дольше сохраняет живую связь с написанным. В конце недели Хиро или приходившая в дом уборщица собирали весь бумажный мусор с пола в большой черный полиэтиленовый мешок и тем самым клали конец всем ее бесчисленным началам.

Мэрион смотрела на темную зелень под окном, ждала и чувствовала, как медленно, постепенно у нее в крови начинает вырабатываться адреналин. Ей казалось, что, открывая блокнот, она молодеет и обретает новую остроту зрения. Сам воздух становился другим — не таким удушливым, более легким и чистым. Она перечитала три последние странички, то, что написала на прошлой неделе. На первой странице наверху была нарисована схема:

БОГ — ПРИРОДА

мужчина — общество

женщина — дом

Под схемой четким мелким почерком, который, по словам одного графолога, напоминал почерк Ньютона и некоторых других гениальных людей, было написано:

«Во Вселенной существуют три сферы власти. Средоточие высшей власти — Природа, то есть та часть реальности, которая не контролируется человеком: небо, земля, язык обезьян, смена времен года — все это данности природы, с которой человек сталкивается при рождении (включая само рождение).

Поскольку мы мыслим категориями причины и следствия, мы полагаем, что Природа создана и организована тем, кого мы именуем Богом — кем-то абстрактным и непознаваемым, чье могущество подавляет и унижает человека.

Осознание могущества Бога порождает в человеке «религиозное чувство», а также всевозможные домыслы — о любви Бога к человеку, о божественной воле и т. д.

Вторая сфера власти заключена в той совокупности разных институтов, которые мы называем Обществом (религия, право, искусство, политика, экономика и др.). В разных частях земного шара и в разные эпохи характер общества различен, но один его аспект остается неизменным — оно управляется мужчинами (за исключением малоизвестных и скорее всего мифических матриархатов).

Третья сфера власти распространяется на дом, где растят детей, готовят пищу, заботятся об одежде и о состоянии самого дома. Этой сферой ведают женщины. Дом — это самая малая единица власти».

Мэрион послюнила палец, перевернула страницу, взяла ручку и торопливо принялась писать:

«Власть мужчин над жизнью людей, отличных от них, т. е. над жизнью женщин и детей, столь же реальна и ощутима и столь же унизительна, как власть Бога над всеми людьми. И отношение женщин к мужчинам есть по существу отношение скрыто религиозное, хотя это само по себе позор и святотатство.

Задумаемся, что сильнее влияет на жизнь женщины или ребенка: война, развязанная мужчинами, или ураган, посланный Богом? Депрессия в экономике или засуха? Сердитый муж или разгневанный Бог в исповедальне?»

Глава третья

Юбка тесная, подкладка болтается, талия неровная — разве можно справлять свадьбу в «Лютеции» в таком платье? Материал обошелся в сто долларов, а ты превратила его в тряпку. Да, в тряпку! — кричала Синтия, стоя посреди тесной, захламленной гостиной Мэри Тинек.

Она с восторгом чувствовала, как с нее спадают жесткие тиски самообладания, в которых она добровольно жила три недели; с почти сладострастным наслаждением она дала волю гневу. Обвислые белые щеки Мэри мелко дрожали. Синтия всегда ее терпеть не могла. И наконец-то есть повод, вполне обоснованный повод высказать ей все начистоту.

Но Мэри, старейшая и единственная портниха в Велфорде, вовсе не собиралась это выслушивать. В считанные секунды она оправилась от удивления и страха, вызванного тем, что Синтия у нее в доме орет как оглашенная. Она взяла себя в руки и смерила Синтию своим не раз испытанным, убийственным взглядом. От этого ледяного спокойствия истерика Синтии утихла, и вопли сменились горькими вздохами.

Пытаясь одернуть платье на талии — вернее, там, где, по мнению портнихи, она была, — Синтия вспомнила, что все дома на этой улице стоят почти впритык друг к другу, а стены довольно хлипкие. Через час из дома в дом разнесется новость о том, что Синтия Мур совсем сошла с ума. Та самая Синтия Мур, у которой магазинчик на Главной улице и которая была замужем за этим пьяницей с иностранной фамилией, а потом спуталась с молодым Джадсоном, а теперь выходит замуж за такого богача, что он скупил все шампанское в винном магазине Велфорда. Бедная Мэри Тинек, чего ей только не приходится сносить. Бедная, бедная Абигайль Мур — не повезло ей с дочерью. Да и внучки совсем заброшены, а ведь они почти взрослые. Развод, вечные перемены, никакой надежности, сразу видно, что… и так без конца.

Как только Синтия вообразила себе все эти пересуды, она переменила тон:

— Я так мечтала об этом платье! — Она отлично помнила, что со слова «бедная» или «бедные» неизменно начинался в Велфорде всякий разговор о ней самой или о ее семействе. И сейчас, стоя перед огромным зеркалом, она в отчаянии смотрела на изуродованное платье и на Мэри. — Дело не в деньгах, жалко идею.

Синтия нашла этот фасон в журнале «Вог». Модель Хэлстона, и цена чудовищная — восемьсот долларов. А стиль совсем простой. И тогда она подумала — конечно, это было глупо и наивно с ее стороны, — что Мэри Тинек сможет сшить ей такое же. Мэри обшивала велфордских дам уже сорок лет. Ей и ножницы в руки! Правда, мать предупреждала Синтию, что Мэри уже не та, что раньше, но Синтия решила по-своему. Уповая на мастерство портнихи, она купила дорогой шелк абрикосового цвета. Удача наверняка улыбнется Мэри, и она продемонстрирует Хэлстону, Нью-Йорку и всему миру, что в Велфорде живут такие женщины, которым любая задача по плечу — в том числе модное вечернее платье.

В этом смысле она не лицемерила, говоря, что дело не в ста долларах.

Синтия рывком сняла платье, так что материя затрещала, и протянула его Мэри:

— Оставь себе. Пригодится на шарфики. Я куплю что-нибудь у Ломана. У них всегда есть индивидуальные модели, которые они не выставляют. Извини, что погорячилась.

— Со мной никто так не разговаривал. — Глаза Мэри все еще сохраняли ледяное выражение. Она посмотрела на платье, потом снова на Синтию, словно подумывала, не швырнуть ли ей платье в лицо.

— Понимаешь, я нервничаю — готовлюсь к переезду в Нью-Йорк…

— Нельзя же так себя распускать!

— Ты же знаешь, я такой не была. Всегда была тихая, застенчивая девочка — помнишь, ты же приходила к нам шить?

Мэри презрительно пожала плечами. Ей не нравилось, когда напоминали о таких мелочах. Мэри прекрасно понимала: значительная доля ее популярности в Велфорде объясняется ее репутацией неутомимой труженицы. Считалось, что она всегда так поглощена работой, что не успевает заметить, как меняются поколения детишек, которые мельтешат под ногами среди ниток, булавок и лоскутков.

— Конечно, я заплачу тебе за труд, — сказала Синтия.

— Не надо. Я не беру денег, когда моей работой недовольны. Можешь не платить.

— Нет, я непременно заплачу. — Синтия опять разволновалась. Ей совсем не хотелось, чтобы весь город судачил о том, как несправедливо она обошлась с Мэри Тинек. — Сколько ты потратила времени? Часов двенадцать-тринадцать?

— Около того.

Вынув кошелек и отсчитывая деньги, Синтия сообразила, что напрасно отдала Мэри платье.

— Пожалуй, шелк я заберу. Когда разбогатею, отдам сделать из него пеньюар, — сказала она, передавая Мэри деньги.

Портниха молча сунула платье в пакет и протянула Синтии.

— Как угодно.

Повернувшись спиной, она неподвижно ждала, пока Синтия надевала юбку, блузку и свитер. Она была похожа на рассерженную кариатиду. Синтия пробормотала жалкое «пока» и вышла.

Ноги едва несли Синтию, когда она шла к машине. Она провела у Мэри целый час и еще надо было до шести часов успеть к сапожнику, но у нее ломило все тело. То напряжение, которое выплеснулось в бурной сцене у портнихи, вернулось и давило на позвоночник с утроенной силой. Синтии казалось, что на спину ей взвалили большой тяжелый камень.

На какое-то мгновенье, как бывает при наплывах в кино, она увидела себя до встречи с Клэем. Тогда, в июне, она была спокойнее, уравновешеннее. Такие мгновенные возвраты в прошлое бывали у Синтии и раньше. Она, как правило, видела себя за самым обыденным занятием — в саду, где выпалывала сорняки, в своем магазинчике за прилавком, на солнце у дома, когда сушила волосы после мытья. Как и прежде, когда ее посещали эти «видения», Синтия подавила клубившиеся в глубине души сомнения, глубоко вздохнув и еще раз повторив себе, что встреча с Клэем Эдвардсом — величайшая удача в ее жизни.

Увидев свет в домах, соседних с домом Мэри Тинек (это укрепило ее подозрение, что соседи слышали, как она скандалила у Мэри), Синтия поняла, что ненавидит удушливую атмосферу Велфорда. Брак с Клэем даст ей, по крайней мере, больше пространства. В Нью-Йорке, если захочется, можно выйти на любой перекресток и орать благим матом — никто тебя не остановит, пожалуй, даже не заметит.

Каждый раз, приезжая в Нью-Йорк, Синтия видела на улице таких людей. Особенно ей запомнилась одна женщина — она стояла на углу Сорок первой улицы. Подагрические ноги, седые, жесткие, как волчья шерсть, волосы. Брызжа слюной, она кричала: «Дерьмовый мир! Дерьмо!», и звуки ее хриплого голоса, полного отчаяния, разбивались об асфальт, как тухлые яйца. Неужели она специально приехала в Нью-Йорк выкричаться?

Глядя на эту женщину, Синтия поддалась чувству, какое бывает, когда стоишь на краю обрыва и тебя так и тянет прыгнуть вниз. Куда? К свободе? Разве свобода дается только ценой прыжка в неизвестность? Да — если понимать свободу как отсутствие ограничений и если источник всех ограничений находится в твоем собственному мозгу.

Синтия села в машину и долго глядела на ветровое стекло. Потом сунула руку в сумку за ключами и опять застыла.

Господи, да что же со мной делается? Это ненормально, подумала Синтия. Кто же за десять дней до свадьбы мечтает о том, чтобы вволю выкричаться на перекрестке? Кто способен закатить скандал какой-то ничтожной портнихе, а потом казнить себя за это и тосковать по утраченному спокойствию и самообладанию? Ее беда в не том, что она поступает безрассудно, не думая. Наоборот — она чересчур много рассуждает. С того самого момента, когда Клэй появился в «Приюте гурмана», Синтия только и делала, что думала, сомневалась, надеялась.

Когда в конце длинного июньского дня, после бесконечного потока покупательниц, которые заглядывали «только посмотреть», в магазин вошел Клэй, Синтии послышались звуки фанфар. Чуть не смахнув полой блейзера на пол стопку закусочных тарелок, Клэй начал с комплиментов — какой у нее прелестный магазин и какая у нее прелестная улыбка.

Синтия смотрела, как легко он движется, как пышет здоровьем и хорошим настроением его загорелое лицо, и думала: такой мужчина и в старости не потеряет вкус к хорошей еде и франтоватой одежде — и уж наверняка не утратит интерес к сексу. Она провела его в отдел одежды, благо других покупателей не было, прислонилась к прилавку и с удовольствием наблюдала за ним. Он напоминал медведя панду — неуклюжий, но славный, добродушный, но сильный.

Много лет назад у него был здесь загородный дом, объяснил он, перебирая в корзине купальники по десять долларов — один, розовый, нейлоновый, он вытащил и повертел в руках. Это было еще до развода. Синтия слушала внимательно и время от времени кивала. Дети выросли. Сейчас он немного подзаработал — удачно сыграл на бирже — и решил взять напрокат яхту и устроить себе на пару недель каникулы. Яхта небольшая. Сколько футов? Сорок. Вообще-то у него раньше была своя яхта, он держал ее в велфордском яхт-клубе, но после развода пришлось ее продать. После развода — он повторил это еще раз, рассматривая желтое пляжное платье за тридцать девять долларов девяносто пять центов. Свою «команду» — местного парнишку — он отпустил на пару дней: захотелось задержаться в Велфорде. Так что сейчас он совсем один. Кстати, он забыл представиться: Клэй Эдвардс.

— Меня зовут Синтия Мур, — ответила она и пожала ему руку более сердечно, чем просто покупателю. Они разжали руки и улыбнулись друг другу.

— Может, заглянете поужинать на яхту? — спросил напоследок Клэй, покачиваясь на пятках. — Я готовлю неплохой бифштекс.

— С удовольствием, — согласилась Синтия.

Он помахал ей на прощанье и, широко улыбаясь, вышел; он шагал по улице уверенно, жизнерадостно, как шагает человек, только что назначивший свидание женщине, — наверняка такой же жизнерадостной, как и он.

Мозг Синтии мгновенно заработал. Смотри, сказал он, не упусти свой шанс. Когда еще такой Клэй Эдвардс тебе подвернется? Давай, шевелись, действуй!

Синтия закрыла магазин без четверти шесть, на пятнадцать минут раньше обычного, и через семь минут была уже дома. К шести она успела втереть в волосы питательный лосьон. Полчаса — и волосы, вымытые и уложенные, совершенно преобразят ее внешность. Да к тому же у нее красивый загар. Длинные шелковистые волосы и загорелая кожа. Потом накрасить ногти на ногах, потереть пемзой локти, погладить голубое полотняное платье без рукавов, найти французский лифчик, который так отлично держит грудь. Грудь, кожа, волосы. Все женские прелести. И ум.

На ультракоротких волнах звучал Бетховен. Синтия сделала звук погромче. С волос капало. Она носилась по дому взад и вперед — доставала из холодильника еду на ужин девочкам, ставила ее в духовку, торопилась, хлопала дверьми, ящиками, поскользнулась и чуть не упала, потом помчалась наверх сполоснуть и высушить волосы. Сквозь жужжание фена прорвалась «Ода к Радости». Хорошее предзнаменование. А собственно, почему бы и нет?

Впервые за долгие годы, когда не происходило ничего, Синтия почувствовала, что судьба подготовила ей что-то новое. И как еще не раз в последующие месяцы будет повторять Дорис Румбах — «Давно пора, давно пора».

В ее жизни, как она считала — и как считал бы любой — было мало хорошего. Когда она раздумывала о своей жизни, что случалось не часто, она приходила к выводу, что ее жизнеописание можно уместить на одной странице.

Родилась в Велфорде, в городке, которому почти четыреста лет, между проливом Лонг-Айленд и бухтой Грейт-Пеконик-Бей, на северной оконечности Лонг-Айленда, известной своими пляжами, приличным яхт-клубом, родовитыми англосаксонскими семьями и коротким, но погожим летним сезоном. Бесконечные мили плоской просоленной равнины, спускающейся к морю на северо-востоке. Далеко от роскошных курортов — Ист-Хэмптона, Вест-Хэмптона — и от северного побережья, прославленного Гэтсби.

Родители — средний класс. Однако предки достойные. Не простые рыбаки, как у большинства жителей Велфорда.

Образование — средняя школа в Велфорде, женский колледж в Род-Айленде, ныне не существующий. Окончила колледж в двадцать лет: то есть была еще слишком молода, чересчур умна и ничего на свете не боялась.

Сразу после колледжа — перемена, тогда казавшаяся необычайно важной: она уехала из Велфорда в Бостон, где ее тетка — та самая, которая впоследствии оставит ей наследство и даст возможность уйти от Джона, — подыскала ей работу художника-оформителя в большом универмаге.

Она снимала квартирку вместе с двумя одинокими, как и она сама, работающими девушками. На вечеринке познакомилась с Джоном Роджаком.

Пять месяцев спустя — беременна от Джона Роджака.

На третьем месяце беременности — свадьба с Джоном Роджаком. В общей сложности она отсутствовала в Велфорде двести шестьдесят пять дней. Брак длился двенадцать с половиной лет.

Несколько слов о Джоне, чтобы поскорее с ним покончить. Родился в Бостоне, американец во втором поколении, по образованию юрист. Неглуп. Смуглая кожа, широкие скулы; склонен к самоедству. Уже в двадцать пять лет довольно много пил; но, с другой стороны, кто не пьет? Очень активен и предприимчив, особенно в машине и в темном кинозале. Ей казалось, что она влюблена. Джон был так необычен, в нем было что-то трагическое и загадочное, как в лабиринте. Лишив ее невинности, он как бы тем самым признался ей в любви — решительно и бесповоротно.

Однажды, наблюдая, как Джон идет через зал автобусной станции, Синтия решила, что внешне он типичный недотепа. Она имела в виду вполне определенный типаж: худой, узкоплечий, с легкой походкой, может быть, с неплохой фигурой. Мужчины такого типа, при всей своей сексуальности, редко бывают агрессивны. Нос у них как правило длинный. И вообще они похожи на собак, вроде таксы. У них всегда такой вид, будто они ждут нападения сзади и потому поминутно оглядываются.

Джон воображал, что сможет избавиться от острого недовольства собой, поселившись в таком городке, как Велфорд. Ему казалось, что его ум, немного экзотическая внешность и чувствительная восточноевропейская душа будут не так заметны в провинциальной, несколько чопорной атмосфере англосаксонской северной части Лонг-Айленда. Синтия и младенец, которого она носила в своем чреве, должны были послужить ему пропуском в этот мир резких соленых ветров, капустных полей, крытых черепицей домов и переменчивой, непредсказуемой погоды.

Джон оставил свою работу в Бостоне (это была крохотная, малоперспективная фирма — стеклянные двери, кафельный пол и абсолютно непроизносимые фамилии партнеров на табличке) и открыл в Велфорде юридическую контору на деньги, доставшиеся ему от родителей (они держали бакалейную лавку и погибли в автокатастрофе, когда Джону было двадцать два года).

Они купили домик, стены которого были еще тоньше, чем в доме у Мэри Тинек, приобрели разрозненную мебель, тахту на поролоне с поролоновыми же подушками, поролоновые матрацы и шлепанцы на поролоне. Родилась Сара, потом Бет. Дом заполнился резиновыми мячиками, сосками, пеленками, запахом дешевой пищи, детской мочи и всепроникающим запахом поролона.

А потом — телевизор, детский плач, пластмассовые игрушки, манежики, детские коляски. Закрыв глаза, она всегда видела себя с коляской. В гору, под гору, побелевшие суставы пальцев на ручках коляски. И острое, пронзительное чувство любви к детям — маленьким, трогательным, с шелковистой кожей, с огромными глазами. Какие неисчерпаемые возможности заложены в этих малышках! Что из них вырастет? Предки Синтии жили в Америке уже триста лет, но она мечтала, как иммигрантка: мои дети будут жить лучше меня!

Когда Саре было года четыре, в доме появились новые запахи — запах перегара, запах рвоты. И примерно в это же время Джон бросил мысль о профессиональной деятельности в Велфорде. Клиенты к нему не шли — их смущала его странная фамилия и явная неуверенность в себе. Вышеупомянутый перегар тоже не добавлял ему популярности.

— Ты что, раньше этого не знала? — повторяла Синтии мать, удивляясь, что та с самого начала не разглядела его полную неприспособленность к жизни. Синтия действительно не разглядела. И не потому, что была ослеплена любовью. Просто на каком-то примитивном биологическом уровне она была убеждена, что отец ее детей не может не преуспеть.

Все вышло не так. Его последнее место — в адвокатской конторе в Порт-Джефферсоне — стало началом конца его карьеры. Небольшое жалованье, которое ему предложили на первых порах, таким и осталось. Главной заботой Джона и главной статьей семейных расходов стало спиртное. Начались ссоры. Остатки денег от его наследства быстро исчезли, и они стали жить на то, что украдкой подсовывала им мать Синтии. Этого хватало только на самые необходимые добавки к повседневным тратам — фрукты, мыло и последнюю роскошь, от которой Синтия не в силах была отказаться: мягкую туалетную бумагу.

День за днем Синтия убеждала себя, что жизнь — это бремя обязанностей, это чувство ответственности. Что посеешь, то и пожнешь. Значит, надо еще больше мужества, еще больше самоограничения. Штопать свитера девочкам. Самой натирать линолеум. Зажигать в гостиной одну лампу, а не две. Не менять старый черный телефон на модный белый.

Синтия научилась стойкости. И, как многие стоики, стала замкнутой. В последние годы они с Джоном почти не разговаривали. Постепенно недовольство самим собой он перенес на нее; как ей объяснили врачи-наркологи и социальные работники, к которым она обращалась за помощью, это называется «процесс отождествления».

Проснувшись как-то ночью, она увидела, что он стоит над ней и смотрит остекленевшим, безумным взглядом. На лице у него плясали темные уродливые тени.

— Ты мне противна! — заявил он ликующим, дрожащим от радости голосом человека, сделавшего потрясающее рткрытие. Синтия подняла руку, чтобы его оттолкнуть. Он отшатнулся, выключил свет и, спотыкаясь, ушел. Утром она обнаружила его внизу, в подвале; он спал сидя, прислонившись к высокому детскому стулу, и Синтия почувствовала настоящий ужас при мысли, что он, вероятно, пытался на него взобраться.

Это был предел падения. Синтия могла только повторять себе, как заклинание: никто не заставлял тебя за него выходить. Теперь ты мать его детей. Терпи и утешайся тем, что ты живешь в самой богатой, самой свободной стране в мире. Ничего не поделаешь.

Каждый вечер они, сидя рядом, смотрели телевизор — и каждый при этом дорого бы дал, чтобы оказаться в другом месте, подальше отсюда. Джон сидел развалившись, свесив с подлокотников длинные вялые руки, стараясь сдержать отрыжку от пива (при ней он ничего крепкого не пил). На носках у него какой-то пух, щеки подернуты красноватой сеткой лопнувших сосудиков. Синтия, в шлепанцах располневшая, листает журналы с моделями одежды, вспоминает себя прежнюю и свою прежнюю фигуру — и тут же торопится забыть. Ее мозг все время напряжен и чем-то стянут, как волосы, которые она уже много лет зачесывает назад и стягивает в пучок тугой резинкой.

В субботу они куда-нибудь шли, чаще всего в кино, а потом заходили выпить пива, но ненадолго, потому что надо было успеть отпустить очередную няньку, которая сидела с петьми. Сколько их перебывало в доме — этих самоуверенных молодых девиц с неизменными сумочками через плечо! Из года в год Синтия, прощаясь, провожав каждую завистливым взглядом — и мечтала поменяться с ней местами. Оставить ее тут, а самой уйти.

Так она и жила бы до скончания века — стиснув зубы и машинально толкая вперед воз своих повседневных обязанностей, как катят тяжелую тележку в супермаркете, если бы не получила наследство от тетки и не смогла купить собственный дом, если бы не начались волнения, не взбунтовались негры, если бы женщины не последовали их примеру и не стали выходить на демонстрации, писать книги и заражать воздух — до самого Велфорда — своим гневом и неоспоримой логикой. И если бы Синтия в один прекрасный день не стряхнула с себя оцепенение и не поняла бы наконец: нет у нее на совести таких грехов, нет таких непоправимых ошибок, в наказание за которые она должна гробить свою жизнь, продолжая терпеть рядом с собой такое ничтожество, как Джон Роджак.

Существует ведь где-то красота, сказала она самой себе однажды вечером, глядя из окна своей гостиной на желто-розовое закатное небо, и поняла вдруг, что небо в Велфорде — огромное, близкое, беспрестанно меняющееся — гораздо важнее, чем плоская песчаная суша под ним. Под таким небом невозможно жить без надежды.

И она ушла от мужчины, который плакал пьяными слезами, обняв холодильник, и напоминал ей, как они были счастливы в Бостоне в первое время их совместной жизни. А потом звонил ей ночью из автомата, осыпал непристойными оскорблениями и при этом орал на весь Велфорд. Он ходил жаловаться попеременно ее матери и собственным дочерям, говорил им, что Синтия тиранша, потаскушка, — все это было непросто и тянулось безумно долго. Но она все вытерпела. Она возбудила бракоразводный процесс и выиграла его, получив на содержание детей алименты — триста долларов в месяц; тогда эта сумма казалась целым состоянием. Джон выполнял свои денежные обязательства аккуратно — то ли из старомодного чувства фамильной чести, то ли из страха перед судебным преследованием, то ли из гордости.

Поскольку за жилье теперь платить было не надо, Синтия кое-как сводила концы с концами. Одно время она вела занятия по искусству в городской средней школе, а летом подрабатывала в лавочках для туристов. Мать Синтии подала ей идею завести собственный магазин; на деньги матери и ссуду из банка Синтия открыла свой «Приют гурмана».

Дело пошло. Синтии нравилось закупать товар, украшать витрину, внимательно и вежливо обслуживать покупателей. Хорошо, конечно, быть талантливым, известным художником, но она понимала, что у нее талант скорее по части коммерции. И еще у нее была жизнестойкость.

Синтия любила свой дом на одной из самых старых улиц Велфорда и не уставала украшать его изящными вещами: расписными тканями, пышными подушечками и дорожками, добротной старой мебелью.

Ее развлечения сводились к общению с матерью и дочерьми, с Дорис Румбах (Дорис дружила с Синтией еще в школе и сейчас, хотя была замужем, все еще решалась проникать в чисто женское гетто — прибежище велфорд-ских вдов, разведенных и просто одиноких женщин); и, конечно, она встречалась с Элом Джадсоном.

Рано или поздно они должны были найти друг друга. Она: в прошлом девушка из приличной семьи, которая вышла замуж за алкоголика, родила двоих детей и испортила себе жизнь. Он: единственный приличный холостой мужчина в Велфорде, который несколько лет проучился в Йейле, получил профессию биржевого маклера, но не удосужился ни разбогатеть, ни уехать из Велфорда.

Бедняга Эл! Он все время надеялся найти себе жену получше Синтии — и прямо ей об этом говорил, — но в постели он был великолепен. Она тоже знала в этом деле толк. За все четыре года, пока они встречались, речи о женитьбе никто из них не заводил. Ночи с ним были хороши, иногда даже прекрасны, однако они лишь вносили приятное разнообразие в монотонную повседневность велфордской жизни. В тот вечер, когда Синтия спустила Эла с лестницы (а это случилось как раз накануне ее встречи с Клэем), она поступила так же естественно, как и тогда, когда начала с ним встречаться.

И понятно, что, готовясь к ужину с Клэем в тот июньский вечер, Синтия мысленно взвешивала возможности, которые открывало новое знакомство. Ее мозг усиленно работал, подсказывая, о чем она должна просить судьбу.

Господи! Сделай так, чтобы он оказался приличным человеком, молилась она про себя, сбривая на ногах волосы. Чтобы он оценил мой паштет. Она решила отнести ему паштет в горшочке, который обнаружила в холодильнике. Он был приготовлен по особому рецепту из кулинарной книги для гурманов. Пан — или какое-то другое божество, распоряжающееся судьбами разведенных женщин не первой молодости, — надоумил ее три дня назад сделать этот паштет. Эл уговаривал ее пойти на вечеринку к каким-то приезжим курортникам, а она упиралась, потому что ее туда никто не приглашал. Кому нужно, чтобы среди гостей была тридцативосьмилетняя загорелая незамужняя блондинка? Этот вопрос Синтия задавала себе не раз — и заранее знала ответ. Лестно, конечно, что в ней по-прежнему видят опасную соперницу. Она еще не опустилась до постыдного чувства жалости к самой себе, хотя нередко ее подмывало дать волю этому чувству — вместо того чтобы без конца повторять себе, как она хороша, и как ей хорошо, и как все будет еще лучше.

В тот первый вечер с Клэем, у него на яхте, она и впрямь была хороша: сидела на палубе, скинув туфли, и беззаботно болтала обо всем на свете — о навигации по звездам, о том, как лучше готовить французский соус, и голос ее звучал как в те времена, когда еще не было в ее жизни ни Джона Роджака, ни Эла Джадсона. Ноги красивые (педикюр, никаких мозолей!), волосы мягкой волной рассыпались по плечам, бюст чуть ли не выпирает из лифчика… Клэй отвечал ей из каюты, где жарил бифштексы, жадно поглядывая на нее, как большой панда, довольный тем, что обнаружил заросли молодых, нежных бамбуковых побегов.

Когда Синтия привела Клэя познакомиться с дочерьми, он принял это как должное. Впрочем, и девочки вели себя невозмутимо и сочувственно наблюдали, как Синтия пляшет вокруг него и старается произвести хорошее впечатление — не ругается, не чертыхается, вся во власти возвышенных чувств.

Девочки понимали и одобряли намерения Синтии. В его присутствии они не ссорились между собой и не грубили матери. Они даже стали чаще мыть голову и привели в порядок руки. Всеми доступными способами они давали Синтии понять, что этому богачу самое время взять на себя заботы об их семействе и обеспечить им место под солнцем, а матери пора перестать бегать по ночам к Элу Джадсону, раздобыть денег и отправить их в хороший колледж — словом, начать наконец жить нормально.

Весь остаток своего отпуска Клэй виделся с Синтией каждый день. В последний вечер девочки с готовностью отправились ночевать к бабушке, понимая, что Синтии и Клэю надо хоть одну ночь провести на кровати, которую не качает на волнах и которая достаточно широка.

Эти две недели, счастливо завершившиеся в ее спальне, и все последующие его наезды в Велфорд — до конца лета он не пропустил почти ни одного уик-энда — были сладостны и безмятежны, как в старомодном бродвейском мюзикле. Они вели долгие разговоры, поначалу легкомысленные и веселые, как опереточные дуэты, позднее более серьезные и осторожные, когда он рассказывал ей о Мэрион, своей бывшей жене, а Синтия ему о Джоне. Оба пытались как-то оправдаться, представить себя в более выгодном свете, и находили друг у друга поддержку и сочувствие: ободряющие слова, поцелуи, красноречивые взгляды. Всякий раз цветы, мелкие подарки: золотое сердечко на цепочке, флакончик духов «Радость» — как символ их собственной радости. Ужины при свечах. Одиночество кончилось.

Синтия вздохнула, завела машину и отъехала от дома Мэри Тинек, едва замечая дорогу перед собой. Если бы улицу перебегала собака, она наверняка бы на нее наехала. Она повернула налево и остановилась перед велфордской городской библиотекой. По изношенным каменным ступенькам спускались дети с книгами под мышкой и с тем добродетельным видом, который появляется у детей после посещения библиотеки.

Почему теперь, получив от Клэя все, что она хотела, она готова рвать и метать? Почему ее чувства не воспарили к тем заоблачным высотам, которые привиделись ей, когда Клэй переступил порог ее магазина?

Риторические вопросы! Ясно почему. Все дело в брачном контракте. Она так старалась свыкнуться, смириться с мыслью об этом злополучном контракте. Но сколько ни думай, как ни старайся его оправдать, все равно это низость. И защититься нечем — Клэй понимал это не хуже нее.

Больше всего она досадовала на то, как ловко Клэй припер ее к стенке. В субботу огорошил предложением, а в понедельник подсунул этот гнусный документ.

В воскресенье, между двумя этими событиями, он пригласил ее съездить в Нью-Йорк — выбрать ресторан для свадебного торжества и посмотреть его квартиру, по его словам, очень большую и очень запущенную. Синтия обрадовалась поездке. В воскресенье, в отличном настроении, она заехала в свой магазин, прикрепила на дверях табличку «закрыто», позвонила матери и попросила ее подержать у себя девочек еще пару дней.

Поездка в Нью-Йорк была просто рай: сплошные надежды, сплошная благодать. Самый счастливый день в ее жизни! Небо было безоблачно синее, а воздух просто опьянял — как и страстные речи Клэя об их блестящем совместном будущем. Шоссе, не запруженное бесконечным потоком машин, как летом, казалось гладкой серебристой лентой, ведущей к новой, яркой, богатой событиями жизни.

Синтия не отрывала от Клэя сияющих глаз. Его лицо в профиль (чем не профиль президента?), густые седые волосы, которые ерошил ветер, живые, внимательные глаза нравились ей, возбуждали, но притягательнее всего было то, что он ведет такую жизнь!

Он много ездил по свету, побывал в Европе, Китае, Индии, Африке. Велфорд — всего лишь одна из точек на его жизненном пути. А она сама — всего одна из сотен женщин, которых он знал. Он большой человек, финансовый директор компании ТГТ. У него в подчинении целый отдел, и все перед ним трепещут. Судьба сорока человек в его руках. Сам Клэй не очень доволен своей карьерой: он мог бы подняться гораздо выше, если бы не просчеты с капиталовложениями и другие сторонние интересы. По натуре он игрок: то выигрывает миллионы, то теряет, то выигрывает снова. Но играл он не за карточным столом и не на людном ипподроме, а по телефону, сидя за внушительным письменным столом, отдавая распоряжения брокерам, производя в уме вычисления — быстро и точно, как счетная машина.

Клэй отлично разбирался в самых разных предметах — в политике, бизнесе, истории, мореходстве, — тогда как Синтия имела обо всем этом самое смутное понятие. Он на голову выше меня, думала она виновато. И предвкушала, что рядом с ним сама будет расти, а не падать все ниже, опускаясь до примитивного, чисто биологического уровня, как с Джоном Роджаком или Элом. Она станет духовно богаче, если будет замужем за Клэем.

Воскресным вечером они поужинали в ближайшем к его дому ресторанчике. В понедельник, когда он уходил, она еще спала, и они встретились за ланчем в «Лютеции». Посмотрев на цены в его меню (в меню, которое подали ей, цены не были указаны), Синтия поняла, что этот ланч обойдется в такую сумму, которой хватило бы на недельный запас продуктов для целой семьи.

Потом они поднялись посмотреть верхний зал и решили, что он им подойдет. После церемонии бракосочетания здесь накроют праздничный стол. Синтия выберет меню и разошлет приглашения, а Клэй все оплатит. Пока что все шло прекрасно, и Синтия в душе ликовала.

После ланча она пошла побродить по магазину Блумингдейла и старалась привыкнуть к мысли, что когда-нибудь и она будет ездить сюда за покупками. Потом вернулась в квартиру Клэя и приняла ванну.

Эта огромная квартира — одиннадцать комнат — была действительно запущена, и здесь пригодятся ее знания и вкус. Стулья и диваны с ободранной обивкой, столы и комоды в пятнах и царапинах (правда, среди хлама попадались и добротные вещи), ванны с ржавыми потеками на стенках, еще довоенный эмалированный газовый холодильник. Но сама квартира — выгодное помещение капитала. Клэй купил ее, когда жилье стоило еще дешево. Безобразие, что Мэрион вывезла почти всю хорошую мебель, а у него была даже антикварная, в стиле Людовика XVI. После развода Клэй продал их дом в штате Коннектикут, отдал часть денег Мэрион и разрешил ей вывезти все, что она захочет. Подумать только! Как он мог сделать такую глупость?

Квартира оставалась в том же виде, в каком он ее купил. Стены в гостиной были ядовито-зеленого цвета, как воды Нила; в местах, где у прежних жильцов висели картины, зелень была чуть светлее. Повсюду грязь, мерзость и запустение. Но она отнеслась к этому спокойно. То, что квартира у него неблагоустроенная и Синтии. придется приводить ее в порядок, предусматривалось заранее, и ее роль в предстоящем союзе от этого только повышалась. А сложность задачи ее даже воодушевляла.

Клэй пришел домой ровно в пять тридцать, по дороге купив продукты на ужин.

— Четыре бараньи отбивные, свежая спаржа, спелая дыня и четверть фунта отличной ветчины, — приговаривал он, вынимая покупки из мешка и гордясь тем, что придумал такое изысканное и малокалорийное меню. Синтия была не голодна, но оттого, что он позаботился о еде для них обоих, ей стало весело и легко на душе. Она обняла его — такого образованного, умудренного опытом и, как теперь оказалось, такого заботливого и хозяйственного, — и от умиления, что в нем соединялись все эти несоединимые черты, вновь испытала к нему прилив нежности.

Мартини они пили в гостиной. В слабом свете сорокасвечовых ламп огромная комната казалась не такой обшарпанной. Густая шевелюра Клэя отливала серебром — прямо Зевс, но немножко и панда.

Сидя рядышком на диване, они говорили о том, что Синтия видела в Блумингдейле, как она нашла остановку нужного автобуса, попробовала войти в дом через черный ход, познакомилась с симпатичным швейцаром, осмотрела мусоропроводную систему. Было ясно: впереди у них счастливая совместная жизнь. Потом Синтия готовила ужин на старой плите с шестью конфорками, и они обнаружили, что оба любят отбивные с кровью, а спаржу чуть жестковатую.

Ужинали они на кухне. Клэй помог Синтии убрать со стола и сделал кофе — растворимый (он привык к нему с того времени, когда жил на семьдесят пять долларов в неделю и не мог позволить себе покупать натуральный кофе).

— Поженимся — купим посудомоечную машину. Или вообще оборудуем кухню заново. Как ты думаешь?

— Пожалуй, — согласилась Синтия.

Пить кофе они вернулись в гостиную. Чашечки были простые, щербатые — весь лиможский фарфор увезла Мэрион. Клэй решил затопить камин. Глядя, как он возится с дровами, Синтия тихо ликовала: наконец-то ей удалось найти человека с такими достоинствами — и такого доброго. Многие женщины, наверно, восприняли бы это как должное, но Синтии, после горького опыта с Джоном и Элом, мужская доброта казалась чудом.

Огонь в камине разгорелся. Раньше она не представляла себе, чтобы в городской квартире мог быть действующий камин. Когда Клэй снова сел рядом с ней на диван с линяющей темно-красной обивкой, Синтия заметила, что настроение у него неуловимо изменилось.

— Мне пришлось сегодня заглянуть в контору к Эду Розену, — начал он. — Это мой адвокат. Я тебе о нем уже рассказывал, помнишь? Он вел мой бракоразводный процесс.

— Что-нибудь стряслось?

— Ничего особенного. Просто когда я позвонил ему утром и сказал, что женюсь, он стал поздравлять и вроде был очень рад за меня. А после обеда позвонил уже сам и предложил к нему заехать.

Клэй замолчал. Вид у него был подавленный.

— И что же?

— Он хотел, чтобы я тебе передал… подожди, я принесу. — Клэй нехотя поднялся, пошел за своим «дипломатом» в прихожую и вынул оттуда сложенные вдвое листы.

— Что это такое?

— Брачный контракт.

— А-а…

— Это в наших общих интересах. Чтобы обезопасить и тебя, и меня.

— Обезопасить? От чего?

— Эд считает, что после того как Мэрион меня так обобрала, а я, как последний идиот, выложил столько денег, надо заключить контракт.

— А в чем он, собственно, состоит? — Голос Синтии звучал совершенно ровно и спокойно. Она здорово научилась говорить ровно и спокойно.

— Обычный брачный контракт — они их составляют для всех своих клиентов. Вот почему Эд так быстро сумел его подготовить. В основном речь идет о моем капитале, который останется после моей смерти. Это для твоего же блага. Ты ведь не хочешь, чтобы мои сыновья подали на тебя в суд за то, что ты использовала свое влияние на меня с корыстными целями. Контракт подтверждает, что я в здравом уме и твердой памяти и все такое. — Клэй говорил так гладко, так безупречно вежливо.

— А что, твои мальчики будут со мной судиться? — Пока Синтия видела только одного — Алекса, «менее одаренного», как выразился Клэй. Ей не верилось, что Алекс, у которого было красивое лицо и несколько отвлеченный вид человека, давно смирившегося с собственной бездарностью, способен хоть на кого-то подать в суд.

— Никогда не знаешь, что выкинут дети. А вдруг я умру через десять лет и оставлю тебе десять миллионов? Маловероятно при нынешнем состоянии экономики, но тем не менее возможно, если мне не изменит удача. Так вот, мальчики могут заподозрить, что ты вынудила меня составить завещание в твою пользу, и опротестовать это завещание. Контракт исключает такой вариант.

— Можно взглянуть? — Синтия потянулась к бумагам, но Клэй не выпускал их из рук. Главный камень был у него за пазухой.

— И второе: этот документ дает нам некоторые гарантии в случае развода.

— Развода? Ты считаешь, что мы можем развестись?

— Нет, конечно. Я слишком стар, чтобы опять разводиться. И я буду так тебя холить и нежить, что тебе и в голову не придет со мной развестись! Поверь, это простая формальность. На, прочти.

Он протянул ей контракт — всего три странички на машинке через два интервала. Синтия попыталась просмотреть текст, но глаза застревали на всех этих «исходя из чего» и «в соответствии с вышеупомянутым».

— Я объясню тебе в двух словах, — предложил Клэй. — Тут говорится, что пока мы женаты, ты и твои дочери находятся на моем полном обеспечении, и что после моей смерти ты унаследуешь одну треть моего состояния плюс всю мою пенсию от компании ТГТ. Но если ты захочешь со мной развестись, ты обязуешься не требовать по суду алиментов или денежной компенсации, и я тоже обязуюсь не предъявлять никаких претензий.

— Какие претензии? У меня ничего нет.

— У тебя есть дом и магазин.

Синтия допила кофе и налила себе еще. Обычно после такого количества кофеина она плохо засыпала, но сейчас решила, что перед сном примет таблетку транквилизатора, а может, даже две.

— Одна твоя квартира стоит вдвое больше, чем мой дом и магазин вместе взятые. Со мной судиться смысла нет. Но я хочу знать… — Синтия замолчала, поняв вдруг, что уже давно не испытывала такой беспомощности и растерянности, даже когда жила с Джоном Роджаком. Но ей необходимо было получить ответ сейчас же. — Я хочу знать: дает ли этот документ тебе право развестись со мной, когда мне будет пятьдесят, и оставить меня без гроша?

Синтия встретилась с ним взглядом. Она старалась ничем не выдать гнева и обиды, но сердце у нее колотилось, и в венах бушевал адреналин. Если она не успокоится, все это плохо кончится.

— Не говори ерунды. Я никогда тебя не оставлю, и к тому же ты всегда можешь опротестовать развод.

— А что будет, если я не соглашусь подписать? Как ты к этому отнесешься? — поинтересовалась Синтия.

Клэй улыбнулся и покачал головой.

— Ну, не знаю. Думаю, мы могли бы жить вместе, даже не женясь официально. Примерно на тех же условиях. Я обеспечиваю тебя и девочек, но не обязан помогать, если мы расстанемся. Но в таком случае мы будем платить налог, которым облагают одиночек, и у нас не будет ни статуса, ни респектабельности законных супругов. А в моем возрасте это имеет значение. И к тому же ни ты, ни я не будем иметь права возражать, если кто-то из нас захочет уйти. — Клэй протянул руку и рассеянно постучал кончиками пальцев по ее груди, как по столу.

— Понимаю, — сказала Синтия и отодвинулась.

— Нет, ты вряд ли понимаешь. Тебе не понять, в каком кошмаре я жил последние четыре с половиной года. Мэрион буквально обобрала меня до нитки. Может, я поступаю эгоистично, когда прошу тебя это подписать, но мои адвокаты знают, как я опростоволосился. Они просто требуют заключить контракт.

— И требуют, чтобы ты потребовал от меня его подписать?

Клэй кинул на нее взгляд, в котором блистательно сочетались наивность и упрямство.

— Они на меня не давят. Я и сам признаю их правоту, потому что чувствую, что все время буду внутренне настороже — вдруг после свадьбы ты превратишься во вторую Мэрион. Это что-то подсознательное. Я не могу отделаться от страха, что на старости лет останусь один и без гроша в кармане.

Монолог был длинный, честный, искренний — Клэй открыто и недвусмысленно дал понять, что он ей не доверяет. Синтии было ясно: он говорит всерьез и не отступит ни на шаг. И точно так же было ясно: он уверен, что она подпишет. С той минуты, как он положил эту бумагу на стол, оба знали, что она ее подпишет.

Что еще можно сказать? Она сидела молча, чувствуя, как колотится сердце в груди. Клэй принял ее молчание за знак того, то он победил. И он был прав.

Постепенно выражение его лица изменилось. Упрямство исчезло, и теперь его взгляд излучал только наивность. Действительно, чем он виноват? Он взял ее душу, взвесил, оценил и пришел к выводу, что его избранница недостойна доверия. И вид у него столь же невинный, как у ребенка, который дразнит соседскую собаку, прикидывая, бросится она на него или нет.

— Послушай, дорогая, я хочу, чтобы ты подписала контракт только в том случае, если он тебя полностью устраивает, — сказал Клэй после длительной паузы. — Мне все это очень неприятно. Черт бы побрал Мэрион! Это она меня довела. Я бы не дошел до такого состояния, если бы она меня не облапошила и не вышла потом замуж за человека в четыре раза богаче. Она уже знала, что выходит за этого Хендерсона, а ее адвокаты продолжали меня обрабатывать. Я тебе рассказывал, как она велела мальчикам не говорить мне, что она выходит замуж, чтобы я не оспаривал условия развода?

Синтия вздохнула. Она уже не раз слышала печальную повесть о том, какая Мэрион двуличная и нечестная, и как мальчики все время были в курсе дела, и какое у Хендерсона огромное состояние. Она пыталась понять гнев и обиду Клэя. Но к самой Мэрион Синтия испытывала невольное уважение и даже восхищение. И, пожалуй, ревность. Да, конечно, и ревность.

Чем больше Клэй уговаривал ее не торопиться и подумать как следует, тем больше ей хотелось поскорее подписать документ. Она попросила Клэя помолчать и дать ей прочесть до конца. Она перечитала текст дважды. Все было так, как он сказал. Никаких каверзных примечаний мелким шрифтом, никаких хитрых оговорок. Условия вполне четкие: если она подает на развод, она ничего не получает. Если она останется женой Клэя до конца, то после его смерти разбогатеет.

Вот и все. На следующий день они пошли к адвокату Клэя, который посоветовал ей на всякий случай проконсультироваться со своим адвокатом, но Синтия отмахнулась. Она сама себе адвокат. К тому же ей не хотелось, чтобы в Велфорде кто-нибудь знал про этот контракт. И в присутствии секретарш, привлеченных в качестве свидетелей, она его подписала.

Какие, собственно, были у нее причины отказываться?

Никаких.

После всего, что Клэй испытал во время развода с Мэрион, он имел право — и юридически, и психологически — обезопасить себя и свое состояние.

В последнее время брачные контракту вошли в моду — почему для нее надо делать исключение? Миллионеры ввели их в практику давным-давно. Синтия даже читала где-то, что Барбара Хаттон заставляла всех своих мужей обязательно подписывать брачные контракты, и это доказывает, что не одни только мужчины защищаются от посягательств на их деньги. Естественное и вполне понятное проявление инстинкта самосохранения.

Но важнее всего было вот какое соображение: Синтия хотела показать Клэю, что выходит замуж не ради денег, что она выше подозрений, короче, что она, как говорится, бедная, но честная.

Из дверей библиотеки вышла Дорис Румбах. Волосы у нее отливали медью, а всего неделю назад были каштановые. Помада была подходящая по тону, но слишком густо намазана. Когда Дорис в первый раз увидела Клэя — он нес цветы и целую кучу пакетов с едой, — она тут же сказала Синтии: «Не упускай его! Не зевай! Действуй!» Синтия не говорила ей про контракт. И не скажет. Шестилетний сын Дорис тянул ее за руку к машине. Неожиданно, решив проявить родительскую власть, Дорис вырвала свою руку из руки сына, остановилась и посмотрела на него таким взглядом, каким — Синтия была в этом уверена — не стоило бы смотреть при свидетелях.

Синтия быстро завела машину и поехала было к обувному магазину, но передумала и свернула на двадцать пятую автостраду. Ей не хотелось примерять туфли, возвращаться домой, готовить обед, слушать девочек, читать им нотации, открывать им душу.

Она вспомнила, что неподалеку от автострады открылась новая большая закусочная, прибавила скорость и немного приободрилась. Она редко заезжала в придорожные закусочные, но сейчас ее манила перспектива посидеть полчаса за простым столиком в блаженном оцепенении, ни с кем не препираясь, просто посидеть, выпить чашку-другую кофе и наконец ответить самой себе на тот вопрос, от которого она пыталась уйти с момента подписания брачного контракта: способна ли она на то, чего так опасается Клэй?

Способна ли она выйти за него замуж, а через несколько лет подать на развод и потребовать алименты или солидную денежную компенсацию? Ответить на этот вопрос Синтия не могла. Когда она пыталась думать о том времени, когда они поженятся, ее воображение отказывалось работать. Ей трудно было предвидеть собственное поведение или реакции. Они знакомы всего три месяца, она еще так мало его знает. А вдруг он окажется садистом? А вдруг он начнет ее бить? Под его жирком скрывались неплохие мускулы. Под добродушием, возможно, вспыльчивость. Откуда ей знать, как он будет вести себя в будущем? Через пять, через десять лет? Она и с настоящим-то разобраться не может. С настоящим, которое заполнял, вдобавок к предсвадебным волнениям, чудовищный, испепеляющий стыд.

В закусочной, разделенной красными виниловыми перегородками на кабинки, стены были отделаны пластиком под дерево, а сверху спускались вьющиеся растения (настоящие). Обстановка была вполне знакомая и успокаивающая, как телевизионный сериал. К сожалению, из-за наплыва посетителей свободны были только две кабинки. Нет, сказала кассирша с любезной улыбкой, там можно сесть только если Синтия закажет обед и будет не одна. Маленькая накладка — ну ничего, Синтия возьмет кофе и сядет с краю у стойки. Там ей никто не будет мешать.

Взобравшись на удобное вертящееся кресло, Синтия облокотилась на прохладную, отделанную под мрамор стойку. Официантка улыбнулась ей так радушно, как улыбаются только в недавно открытом заведении. Через считанные секунды перед Синтией уже дымилась чашка кофе. Она осторожно сделала несколько глотков и уже начала было отключаться, как вдруг увидела, что к ней идет Эл Джадсон, загребая на ходу руками, как веслами. Такая у него была привычка. За те месяцы, что Синтия не видела Эла, она успела отвыкнуть от этой его манеры, от обилия родинок у него на лице, от эскимосской куртки, которую он уже третий год носил не снимая. Неужели она всерьез думала выйти за него замуж? Нет, не так: неужели она могла так низко пасть? Ответ на оба вопроса утвердительный. Эл был совсем не так плох, особенно в первые годы, когда они вместе ходили на пляж, ездили на рассвете в Монтаук на его старой машине, а зимой по воскресеньям выбирались в кино; когда она жарила ему бифштексы, а он мыл салат. Все это было обыкновенно, непритязательно, по-дружески. И она сама все испортила, потому что ждала, что он сделает ей предложение, потому что мечтала о замужестве, идею которого он отвергал — сперва со смехом, потом со злостью, дергая плечами, словно пытаясь сбросить с себя какую-то тяжесть. Постепенно, от ссоры к ссоре, они все больше ожесточались и в конце концов уже видеть друг друга не могли — взаимная ненависть утихала только когда они напивались или когда были в постели.

— Синди! Неужели ты? Как живешь? Как девочки?

Эл наклонился и поцеловал ее мокрыми губами в затылок. Синтия ответила ему взглядом, похожим на ледяной взгляд Мэри Тинек, но Эл уже усаживался на вертящееся кресло рядом с ней.

В сотый раз Синтия порадовалась, что у нее хватило здравого смысла спустить его с лестницы в июне, как раз накануне ее встречи с Клэем.

Девочки видели, как это произошло.

Эл явился часа в два ночи. Развалясь на ее постели и потягивая принесенный с собой коньяк, он стал рассказывать ей, как вчера переспал с рыженькой веснушчатой женой Гарольда Лемке, покуда Гарольд — самодовольный, пухлый любитель гольфа из Нью-Джерси, у которого был в Велфорде загородный дом, — жаловался на свои незадачи в клубном баре.

Синтия велела Элу заткнуться, но он непременно хотел вспомнить каждую мелочь. Он ужасно гордился: это было его первое любовное приключение с курортницей.

Он подъехал прямо к дому средь бела дня (кстати, дом роскошный, в колониальном стиле) и застал миссис Лемке врасплох. Он тискал ее прямо в гостиной, полулежа на диване, — между прочим, грудь у нее вовсе не веснушчатая, а белая-пребелая, — и все это в каких-то считанных метрах от корта, где ее дети играли в теннис.

Синтия осатанела. Не говоря ни слова, она вытащила старый револьвер Джона Роджака, принадлежавший еще его родителям, которые держали в Бостоне бакалейную лавку, и пригрозила пристрелить Эла на месте, если он тут же не уберется. Эл выскочил на лестницу. От шума проснулись девочки, вышли из спальни — и их взорам представился голый зад Эла и его болтающийся член. Когда Эл, смутившись двух юных свидетельниц, повернулся спиной, Синтия бросила револьвер, который все равно не был заряжен, и столкнула Эла вниз.

Он покатился по лестнице, уронив рюмку с коньяком и хватаясь за перила, но удержаться не смог и шмякнулся в самом низу, как тряпичная кукла.

Бет засмеялась, а Сара как-то странно всхлипнула. Синтия сбежала по лестнице, подбирая по пути осколки.

Он не шевелился. Даже не стонал.

— Нельзя его здесь оставлять, — закричала Синтия. — Господи, надо убрать его отсюда!

Бет замерла в нерешительности, но потом стала действовать энергично и быстро. Она помчалась в спальню матери и вернулась с его одеждой. Втроем они натянули на него брюки и кое-как просунули негнущиеся руки в рукава рубашки. Он был почти без сознания.

Затем, волоча и подталкивая, они вытащили его на улицу, погрузили в машину и кинули туда же его ботинки и носки. Вернувшись в дом, Синтия закрыла все окна и двери и легла спать, чувствуя неимоверное облегчение. Наутро ни его самого, ни машины у дома не было.

После той ночи Синтия ни разу его не видела. Они не сталкивались даже случайно — значит, он намеренно избегал ее: ведь магазин Синтии был на Главной улице. Но сейчас Эл радостно улыбался и явно хотел поговорить. Он подозвал официантку и заказал пива.

— Я слышал, ты выходишь замуж. Потрясающе! Поздравляю! Хотя, кажется, до свадьбы поздравлять не полагается.

— Все равно спасибо.

— Мне в клубе сказали. Синтия Роджак, урожденная Мур, выходит замуж. Даже не верится. И за кого? За Клэя Эдвардса! Я его знал, когда у него здесь был дом. Я тебе не говорил? Я и жену его знал. Очень хорошо знал.

— Как удачно. За знакомого человека и выходить спокойней.

Эл ухмыльнулся. Он явно готовился сказать что-то еще, но Синтии это совсем не улыбалось. Ничего, кроме гадостей, от него все равно не услышишь. Она попыталась его отвлечь.

— Говорят, ты вернулся к прежней профессии. Как идут дела?

Эл уже много лет подряд вместе с каким-нибудь своим партнером по гольфу открывал маленькую брокерскую контору, когда конъюктура была благоприятная, и снова закрывал ее, когда наступал спад. В промежутках он жил на проценты от небольшого капитала, оставшегося от матери.

— На этот раз полный порядок.

— Прекрасно.

— Угу, — отозвался Эл и посмотрел на нее долгим печальным взглядом — обычно за такой увертюрой следовало мрачное предсказание: например, что ее дочки вырастут шлюхами, если она недоглядит, или сомнительный комплимент: руки у нее что-то уж слишком… того… располнели. — Знаешь, Синтия, я ведь тебе никогда худого не желал. До женитьбы у нас не дошло, но я тебя по-своему люблю.

— Приятно слышать. Очень трогательно.

— Я собирался тебе звонить. Хотел тебе кое-что рассказать.

— Что я чертовски хороша в постели? Это?

— Ну, это уж слишком интимная информация. — Эл усмехнулся и посмотрел на свою ширинку, а потом на официантку, которая отошла к другому концу стойки. — Нет, насчет Клэя. Мы с его женой довольно много общались. Я пару раз катал ее на яхте, и она…

— Прекрати. Я не желаю ничего знать про тебя и его бывшую жену.

— Да нет, я вовсе не про нас. Я про него. Это кошмарный тип. Он ее чуть не доконал.

— Вот как?

— Он врет на каждом шагу. Уезжает в отпуск один и путается со всеми шлюхами подряд. Говорить дальше?

— Тебе, конечно, не приходило в голову, что врет-то как раз она? — Синтия сказала это бодрым тоном, но в душе поверила Элу. Ей с самого начала казалось, что Клэй слишком, неправдоподобно хорош. И она была внутренне готова к чему-то такому.

— Его жена отличная баба. Тебе бы понравилась.

— Из них двоих я предпочитаю его.

— Послушай, Синди, я не собираюсь расстраивать твой брак. Я считаю, что ты поступаешь вполне разумно. Просто хочу тебя по-дружески предостеречь. Этот человек — подлец. — Эл подвинулся поближе, все родинки на его лице пришли в движение. — Пообедаешь здесь? Хорошо бы посидеть, поболтать.

— Я еду домой. — Кровь отхлынула у нее от головы, когда она встала с кресла. — Заплати за мой кофе, ладно?

Поставить одну ногу, потом другую. Думать только об этом. До двери всего пятнадцать ярдов. Надо шагать, шагать, не оборачиваясь.

— В чем дело? Эй, Синди! — позвал Эл. Он, как всегда, реагировал медленно и двинулся вслед за Синтией, когда она была уже у дверей. Синтия вышла и побежала к машине.

Кто там был, в этой закусочной? Кто будет трепать направо и налево, что Синтия Мур и Элкот Джадсон держатся так, как будто они все еще любовники? Кто успел услышать, что Клэй чуть не доконал Мэрион? Кто видел его в компании шлюх?

Еще одна неделя, и ей будет все равно. Всего неделя — и она будет замужем, и уедет из Велфорда, и получит полную свободу, и сможет выйти на любой перекресток и выть в голос.

Глава четвертая

Пока Синтия ехала домой, она немного успокоилась. За эту неделю перед свадьбой она великолепно научилась владеть собой. Какая бы проблема перед ней ни вставала, она ухитрялась свести ее к чему-то простому, приемлемому, не нарушающему ее планов, и все опять становилось прекрасно. Весь фокус в том, чтобы найти другой угол зрения.

Мэрион, конечно, действовала из самых подлых, эгоистических побуждений и оговорила своего бывшего мужа вероятнее всего для того, чтобы соблазнить Эла.

Не исключено, что и Эл, этот неудачник и интриган, мог соврать Синтии, бывшей своей любовнице, которая так неожиданно, исключительно благодаря собственному обаянию, обручилась с человеком в десять раз умнее, привлекательнее и богаче самого Эла.

Впрочем, может быть, Клэй не без греха и вел себя с Мэрион низко. Но какое это имеет значение? Важно одно настоящее. Ведь именно так учат дзен-буддисты, йога и разные пособия по аутотренингу. Разве неправда, что существует только настоящее, а прошлое и будущее — злейшие враги разума?

Синтия нажала ручку входной двери и заставила себя полюбоваться начищенным до блеска дверным молоточком, желтыми листьями, усыпавшими землю, и ярким цветом еще оставшихся на клумбах бархатцев. Настоящее. Она не поддастся всяким ничтожествам, Элам и Мэрион, даже если они вступят в сговор против нее. Она выше этого, светловолосая Афродита из Велфорда, она выходит замуж за повелителя панд…

Я совершенно спокойна, сказала Синтия вслух и открыла дверь. В прихожей, держась за перила, стояла Бет и делала арабески. Любовь Синтии к дочери — жертвенная, всепоглощающая — мгновенно вытеснила у нее из головы наветы Эла. Стоило ей взглянуть на Бет, как в силу вступала иная шкала ценностей, иной набор жизненных правил: в конечном счете смысл жизни Синтии был в ее детях.

Ее охватила гордость при виде сосредоточенного лица Бет и ее маленькой ладной фигурки, обтянутой трико, при виде того, как невидимые мускулы, подчиняясь силе духа, приводят в движение ее руки и ноги.

Юные девушки и балет. Есть ли на свете что-нибудь более трогательное, божественно прекрасное? Старый развратник Дега это отлично понимал. Мать Синтии тоже была ценительницей красоты: четверть ее страховки уходила на оплату внучкиных занятий.

— Привет, мам! Посмотри! — Оторвавшись от перил, Бет высоко подняла левую ногу и согнула правую руку над головой изящным полукругом.

— Прекрасно! И ты твердо стоишь, не качаешься.

Удивительно четким движением Бет согнула ногу и присела в глубоком плие.

— Ты делаешь огромные успехи. Да ты и сама это знаешь! — Синтия обняла дочь и погладила ее влажные волосы. — Я тебя люблю.

Бет получала высшие оценки по математике и английскому. А еще она прекрасно плавала, играла в волейбол и возвращалась из школы в окружении толпы поклонников. Хорошая ученица, спортсменка, да еще и красавица. Так одарена и внутренне, и внешне, что прямо светится вся. Синтии с Джоном и не снилось, что они могут произвести на свет такого талантливого ребенка. Может быть, счастливый жребий (именно так Синтия объясняла генетическое совершенство Бет) выпал им только раз — в ту самую ночь, когда единственная удачно спустившаяся яйцеклетка встретилась с единственно необходимым сперматозоидом.

— Ты где была? Мы с Сарой хотим тебя кое о чем спросить.

— Я была у Мэри Тинек. Она испортила мне платье. — Синтия бросила пакет на самый верх вешалки. Откровения Эла да еще то, что она наорала на Мэри, помогли ей выкинуть из головы этот досадный эпизод. Подумаешь, кусок тряпки!

— Бабушка же тебя предупреждала, что Мэри уже старая, плохо соображает и не сумеет справиться с таким фасоном.

— Я знаю. Ладно, куплю что-нибудь у Ломана, у них всегда есть индивидуальные модели, которые они не выставляют. О чем вы с Сарой хотели спросить?

Сара — тоненькая, похожая на горную козочку, совершенно другая, чем подтянутая тренированная Бет, — появилась в дверях кухни. У нее было лицо богини с картины Боттичелли, даже такая же крохотная ямочка на подбородке, сейчас измазанная шоколадом.

— Я сделала суфле.

— Оно и видно.

Со смертельно оскорбленным видом Сара вытерла ладошкой рот и подбородок.

— Очень вкусное.

— Я не буду есть суфле, мне надо похудеть на пятнадцать фунтов, — заявила Бет.

— Только этого мне не хватало! Чтобы у меня дети отказывались есть! — Синтия сняла пальто и засмеялась, радуясь простоте и налаженности их жизни, которую пронизывали и скрепляли заботы о здоровье, питании, об одежде и обуви для девочек.

— Отбивные из морозилки вынули?

Не отвечая, Бет снова принялась за свое плие. Сара зевнула и отвернулась. Благодать в доме Синтии никогда не длилась более минуты.

— Действительно, смешно было на вас рассчитывать и оставлять на холодильнике записку. У кого же хватит сил ее прочесть? Она ведь по-английски написана, да еще печатными буквами.

Сарказм не действует. Дети все равно его не понимают.

Синтия прошла через прихожую в кухню, где тошнотворно пахло шоколадом после Сариной стряпни.

— Бет, пойди оденься. Сара, накрывай на стол. Разогреем на ужин сосиски с бобами, черный хлеб у нас кончился.

Синтия понимала, что ей нечем бороться с такими обидными для нее мелочами, как незамеченная записка (скорее всего ее заметили, но не обратили внимания). Чего можно добиться с помощью сарказма, укоров и надоедливых замечаний? Если бы девочки бросили школу, забеременели или открыто взбунтовались, Синтия, может быть, сумела бы показать, кто в доме главный. Но пока она довольствовалась ролью не слишком придирчивого комментатора.

Девочки поплелись за матерью на кухню. Там, где Сара пыталась вытереть брызги шоколада, на плите остались коричневые полосы. У Сары всегда был рассеянный, отсутствующий вид, и Синтию огорчала ее полная неспособность сосредоточиться. Неужели то, что Сара была первым ребенком, что именно она первой обнаружила мертвецки пьяного отца на полу в столовой, первой увидела Синтию в ярости, как-то повлияло на ее мозговые функции? Догадывается ли Сара, какой у матери комплекс вины перед ней? Вряд ли. В свои семнадцать Сара вся была в мечтаниях и фантазиях, она не представляла себе, что существует такое мрачное понятие, как чувство вины.

Бет вытащила из-под стола табуретку и уселась на нее верхом.

— Послушай, мам, мы хотим знать, и папа тоже: ты хочешь, чтобы мы поменяли фамилию, когда ты выйдешь за Клэя?

— Почему? Вам разонравилась фамилия отца? — Теперь уже Синтия перешла в атаку.

Сразу после развода она взяла свою девичью фамилию — как она говорила, вовсе не потому, что ей противна фамилия Роджак, а потому, что противен ее бывший муж. Никто, и в первую очередь девочки, ей, конечно же, не поверил. И хотя она предложила дочерям тоже взять фамилию Мур, они с негодованием отказались.

Синтия не раскаивалась, что вернулась к девичьей фамилии, но знала, что девочки жалеют, что тогда отказались. Прошло время, они стали больше задумываться о своем положении в обществе, а перспектива поехать учиться в такую престижную школу, как Хоуп-Холл, тоже на них повлияла: они поняли, как важно иметь хорошую фамилию.

— Впрочем, мысль неплохая, — продолжала она, понимая, что если дразнить девочек дальше, последует ответный выпад, а этого ей не хотелось. — Мне кажется, Клэй тоже будет доволен, если вы захотите взять его фамилию. А что говорит ваш отец?

— Он сказал «валяйте», но пригрозил перестать платить алименты, если мы поменяем фамилию.

Синтия вздрогнула. Те триста долларов, что присылал Джон, держали их выше уровня бедности целых пять лет. Отказаться от алиментов немыслимо. Нелепо требовать от Клэя, чтобы он целиком взял на себя их содержание.

— Что ж, значит, вам придется жить с фамилией Роджак, надо было раньше думать и менять ее вместе со мной.

— Но зачем нам теперь папины деньги? Ведь он бедный, а Клэй богатый, — сказала Сара, гремя посудой и роняя нож.

— Эти деньги нужны вам, потому что он ваш отец.

— Но он бедный. Ты ведь знаешь, ему трудно тебе платить.

Сара отличалась идеализмом и вечно была во власти туманных идей, немало раздражавших Синтию. Сегодня она жалела бедного папу, завтра могла пожалеть бедных курочек, которых они ели, или бедного мусорщика, которому забыли дать на чай под Рождество, а в последнее время все чаще жалела себя.

— Ваш отец платит не мне. Он дает деньги вам. Или вы думаете, что я трачу их на собственные нужды?

— Мы все понимаем, мам, но раз у нас будет достаточно денег, зачем нам еще папины?

Синтии пришлось повысить голос, чтобы перекричать гудение электрического консервного ножа:

— Вилку кладут слева от тарелки, Сара, сколько раз говорить? Бет, почему ты еще не одета? Потому что каким бы ни был ваш отец — хоть алкоголик, хоть безработный — он вам отец, и я не позволю ему увильнуть от своих обязанностей только потому, что мне удалось урвать немного счастья. — Зазвонил телефон, и она почти выкрикнула последние слова.

Сара сняла трубку:

— Квартира Мур и Роджак. Кто говорит? — Она хихикнула.

— Если это кто-то из подруг, ты сейчас не можешь говорить, мы обедаем, — строго сказала Синтия.

— Это Клэй. Сказать, что ты занята? — спросила Сара, прикрыв ладонью трубку. При этом у нее было такое издевательское, нахальное выражение лица, что Синтии захотелось влепить ей пощечину.

Но она взяла трубку и торопливо заговорила:

— Клэй? Можно я перезвоню? Я готовлю… Нет, подожди. Я поднимусь наверх. — Она положила трубку на столик. — Сара, поставь бобы на маленький огонь и вскипяти воды для сосисок. Бет, в последний раз говорю — оденься. И повесьте трубку, когда я начну разговаривать.

Синтия побежала наверх, перепрыгивая через ступеньки, закрыла дверь спальни и взяла трубку. Клэй разговаривал с Сарой.

— Очень рад это слышать. Мне и в голову не приходило, что вы захотите взять мою фамилию. — Его голос звучал как-то отчужденно. И Синтии показалось, что он вовсе не рад, а подозревает, что попал в ловушку.

— Сара, отойди от телефона, — скомандовала Синтия.

— Уж и поговорить нельзя? — Сара повесила трубку, пробормотав то ли «черт», то ли «что».

— Она хочет взять мою фамилию. Странно! — сказал Клэй.

— Что тут странного? Они к тебе хорошо относятся. — Щадя себя, она не стала вдумываться в подоплеку его реакции и поскорее перевела разговор. — Лучше поговорим о нас. Ты меня любишь?

— Обожаю! Ты улыбаешься?

— Да. Какая у вас погода?

— Потрясающая. Прозрачный солнечный день. Просто невероятно, до чего Нью-Йорк красив осенью. Тебе понравится.

— Ты позвонил в «Лютецию», заменил рыбное желе на мидии?

— Да. Они сказали, что ты с ума сошла — заказывать такое примитивное блюдо.

— Но девочки не будут есть рыбное желе. Уж если желе, так только шоколадное. Я весь день о тебе думаю. Что ты сегодня делал?

— Дай вспомнить. Утром ужасно хотел тебя и думал, какая ты роскошная, когда лежишь перед камином. А потом пошел в контору, сидел на заседаниях, вышел на ланч, потом в банк, побыл еще в конторе, пришел домой и сейчас говорю с тобой.

— А я весь день проторчала в магазине, занимаюсь инвентаризацией. И конца этому не видно. Но я хочу все сделать до свадьбы, иначе не подготовить магазин к продаже. Представляешь, у меня с лета осталось шесть непроданных купальных халатов. А куда ты выходил на ланч?

— В «Лютецию». Заодно договорился насчет желе.

— Один?

— Нет, я думал, ты знаешь. Моя старая секретарша, Джейн Торино, пригласила меня на ланч. По случаю моей предстоящей свадьбы.

— Она тебя пригласила в «Лютецию»?

— Да.

— И платила сама?

— Нет, разумеется, платил я. Но я позволил, чтобы на чай официанту дала она.

— Какая она, эта Джейн Торино? — Синтия что-то не помнила такого имени. И про приглашение он ей не говорил. Неважно. Старая секретарша — это же не шлюха какая-нибудь. Старая секретарша — это вполне надежный человек. Не надо об этом думать, приказала себе Синтия, но, конечно, продолжала думать.

— Славная, трогательная, но очень невезучая. Жаждет с тобой познакомиться.

— Может, мне приревновать? Она хорошенькая? — спросила Синтия.

— Нет, нет. Скорее наоборот — довольно бесцветная. Но мы дружим уже двадцать лет. Она помогала мне улаживать разные сложности с Мэрион. Тебе абсолютно незачем ревновать. Я всегда буду говорить тебе правду.

— Не знаю, захочу ли я знать всю правду! Нет, это я глупость сказала. Не обращай внимания. Я хочу, чтобы ты мне все рассказывал. Я хочу, чтобы мы были откровенны друг с другом. А что твои сыновья? Они приедут на свадьбу?

— Пусть попробуют не приехать! Приедут как миленькие. Их мать звонила из Бока-Ратона, полчаса говорила мне гадости.

— По поводу чего?

— По поводу мальчиков. Они должны были ее навестить. Она даже предлагала прислать за ними самолет компании Хэнка. Лишь бы не дать им присутствовать на нашей свадьбе.

— А на ее свадьбе они были?

— Конечно. Еще она сказала, что если у нее будет рак матки, то это я буду виноват, потому что мне не делали обрезания.

— С ума сойти можно!

— С тех пор как они переехали во Флориду, она ужасно боится заболеть раком.

— Но почему она тебе звонит?

— Потому что она победила по всем статьям, когда отсудила у меня деньги и вышла за Хэнка. Ей доставляет удовольствие позвонить и позлорадствовать.

— Я никогда не звоню Джону.

— Ты не была в ее ситуации.

— И ты еще со мной разговариваешь?

Он засмеялся:

— Потому что сейчас победитель я. Я отвоевал тебя. Мэрион старается не показать, до чего ей интересно знать о тебе. И как ее все это бесит. Я прямо удивляюсь.

— Могу себе представить.

Клэй помолчал и вздохнул.

— Ты в спальне? Я тоже звоню из спальни. — Новая пауза. — Ты когда-нибудь занималась любовью по телефону?

— Что?

— Ну… потрогай себя немножко.

— Господи, милый, компания отключит нам телефон, а девочки внизу сожгут обед. — Синтия хихикнула и помолчала, надеясь, что Клэй поостыл. — Знаешь, у меня неприятность. Мэри Тинек, которой я заказала платье, испортила его.

— Какое платье?

— Свадебное. Помнишь, я показывала тебе фасон в журнале «Вог». Модель Хэлстона. Так вот, она его безнадежно испортила.

— Безобразие. Но что за важность? Надень другое.

— У меня нет другого. — Неужели Клэй думает, что у женщины ее возраста и с ее доходами шкаф набит платьями, которые не стыдно надеть на свадьбу?

— Ну так купи другое. У тебя есть целая неделя.

Впервые после истерики у портнихи Синтии пришло в голову, что Клэй может купить ей настоящую модель Хэлстона. Он оплачивает свадебный прием в «Лютеции», два лимузина, почему бы не прибавить к этому и платье?

— Но я так мечтала именно об этом платье. Оно такое красивое. Клэй, а ты не можешь… я подумала…

— Что?

— В Нью-Йорке есть магазин Хэлстона. Может, ты зашел бы и посмотрел?

— Но я видел картинку в журнале.

— Я имею в виду — если бы оно тебе понравилось и ты решил, что оно того стоит, может, ты бы купил его мне? Если я позвоню в магазин и скажу, какое платье и какой размер, они тебе его покажут. О, дорогой, я была бы просто счастлива!

— Придется съездить в обеденный перерыв. Где этот магазин?

Синтия взяла журнал, который уже две недели держала на тумбочке у кровати, и продиктовала ему адрес на Мэдисон-авеню.

Клэй послушно повторил адрес.

— Договорились. Завтра съезжу. Сколько оно стоит?

— Боюсь, что ужасно дорого. Восемьсот долларов.

— Ничего. А оно подойдет, если купить без примерки?

— Да, там талия на резинке, с напуском. Я знаю — оно будет потрясающе на мне смотреться.

— Мам, можно мы начнем есть? — крикнула снизу Бет.

— Ох, милый, меня зовут девочки. Нужно идти. Я очень без тебя скучаю. Ужасно, что ты так далеко.

— Я люблю тебя. Я позвоню завтра еще. Когда ляжешь спать, думай обо мне.

— Обещаю. И я тебя люблю. — Синтия чмокнула губами, изображая поцелуй, и' повесила трубку. Ну и ну!

Восемьсот долларов за платье!

Ничего себе!

Но как легко и естественно это у нее прозвучало. Как спокойно она пропустила мимо ушей это «придется съездить в обеденный перерыв».

Синтия подошла к зеркалу, втянула щеки и стала думать о том, что сможет купить и другие модели Хэлстона; о том, как Клэй прикидывает, покупать или не покупать ему тысячу акций какой-то компании, и жалуется на огромный подоходный налог: о том, как в семьдесят первом году Джон Роджак сделал ей последний подарок — букетик полуувядших цветов; о том, какое спокойствие и уверенность излучают теплые объятия Клэя и его туго набитые карманы…

— Мама! — опять позвал кто-то из девочек.

Синтия вернулась на землю: обед, обязанности — .это настоящее. Принимайся за дело. Зато какое будущее! Послав поцелуй своему отражению в зеркале, Синтия прошлепала в одних чулках вниз, чувствуя пьянящий восторг, какой испытывает начинающий преступник после первого удачного дела. Но к восторгу примешивался страх. — В отличие от Клэя, Синтия знала, что не может лгать самой себе и верить в свою полную невинность.

Глава пятая

Сначала Джон Роджак, потом Эл Джадсон, а теперь еще этот контракт! Слышать больше ничего не хочу! — Отчаянно размахивая руками, миссис Мур промчалась через кухню Синтии и выбежала черным ходом. Спотыкаясь и что-то бормоча, она пробежала прямо по цветочным клумбам, игнорируя вымощенную каменными плитами дорожку.

Она замешкалась, доставая ключи от машины, уронила их, подняла и уронила уже сумочку. Садясь в машину, она нервно оглянулась: не видел ли кто на этой приличной улице, где Синтии посчастливилось купить дом, как миссис Мур бежит к машине, растрепанная и раскрасневшаяся от гнева, словно какая-нибудь торговка рыбой.

Синтии она не стеснялась. Абигайль Мур уже давно перестала сдерживаться в присутствии дочери, но она надеялась, что в Велфорде мало кто догадывается о том, какой взрывчатый южный темперамент вдруг прорезался у нее на старости лет оттого, что Синтия делает глупость за глупостью.

Она нечаянно нажала локтем на сигнал и от этого резкого звука вздрогнула всем телом, окостеневшим от злости, старческого артрита и всяких других болячек. Когда миссис Мур была в последний раз у врача, результаты обследования показали, что у нее прекрасное здоровье и жить она будет долго. Но ведь доктор Хаммер, вынося этот оптимистический прогноз, не знал, какие эмоциональные взрывы и стрессы возникают у нее из-за Синтии.

Глядя в окно, Синтия ужасно досадовала, что рассказала матери про брачный контракт. Ей совсем не нужно об этом знать. Недоверие Клэя — одно, а здоровье матери совсем другое. Ведь контракт — ее сугубо личное дело, пусть даже это удар по ее гордости. Но Синтия решила, что раз мать уже давно является почетным членом их маленькой, чисто женской компании, она должна все знать. Дочери и внучкам предстояло переехать в Нью-Йорк, начать там новую жизнь, а старая миссис Мур останется в Велфорде. Если у них будут трудности на этом новом пути, только она могла поддержать их и помочь советом. Короче, Синтия рассказала матери все, потому что хотела, чтобы та знала.

Синтия пригласила мать на обед сразу же после встречи с Элом Джадсоном. Когда Абигайль приехала, Синтия, надев передник поверх джинсов, готовила мясо по-бур-гундски, с мелким луком и красным бургундским вином. Абигайль сидела на кухне за столом, пока Синтия обжаривала мясо на плите.

Мать была одета в различные оттенки цвета беж. На ногах у нее были открытые босоножки из крокодиловой кожи, купленные еще тогда, когда на нее не было запрета. Как всегда, в жаркой и тесной кухне мать выглядела совершенно неуместно.

Хотя Абигайль давно поняла, что и Синтия, и другая ее дочь Памела нужны ей для моральной поддержки не меньше, чем она им, она продолжала вести себя как строгая наставница. В доме все должно быть не просто чисто, а выскоблено до блеска, одежда должна быть не просто добротной, но элегантной. Было время, Абигайль и самой приходилось несладко — когда дети были маленькими. В ее жизни тоже хватало и пеленок, и детского рева, и детских болячек.

От матери Синтию отделяло всего несколько метров и — непреодолимая разница взглядов. Синтия осторожно завела речь о Клэе и о свадьбе. Клэй не нравился Абигайль, и в июне, когда он только начал появляться в Велфорде, она решительно высказала свое мнение. Ей не нравилось, что ему столько лет, что он толстый, и его привычка сорить деньгами тоже ее раздражала. Она бы ужаснулась, узнав, что Синтии будет куплено платье от Хэл-стона.

Но как только Синтия объявила о том, что они с Клэем поженятся, мать сразу же перестала его критиковать, постаралась смириться и держалась в рамках приличий. В последнее время Абигайль начала видеть в нем и хорошее: его покладистый характер, его живые голубые глаза — уже не мало, в его-то возрасте.

Стоя спиной к матери и помешивая соус в кастрюле, куда она подлила бульона, Синтия глядела в окно и рассказывала о брачном контракте, о том, как преподнес ей это Клэй, и о том, как она его подписала. Сначала мать молчала. Сидела и слушала, как булькает соус в кастрюле. Потом началось.

— Как можно быть такой дурой? — презрительно бросила мать.

— У меня не было другого выхода.

— Всегда существует какой-то выход. А это никуда не годится! — Она с шумом отодвинула стул и хлопнула ладонью по столу. — И надо же, как раз сейчас, когда так хорошо идут дела в магазине!

— Приходится чем-то жертвовать, — сказала Синтия с вызовом.

Вот тогда-то ее мать и ринулась из кухни, прижав к бокам согнутые в локтях руки и бормоча невнятные ругательства.

Синтия снова взглянула в окно: мать сидела в своей старой машине «додж-дарт» семьдесят второго года — закрыв глаза, опершись локтем на руль, подперев голову рукой.

Синтия знала, о чем думает сейчас мать, сидя вот так, одна. Вовсе не о контракте, а о смерти. Всякий раз, когда у ее дочерей возникали проблемы, не поддающиеся мгновенному решению, Абигайль думала о смерти, о том, как она умрет прямо здесь, сейчас, старая и беспомощная, и советов ее никто не слушает, и горевать, наверное, тоже не будут.

— Что стряслось? — Это Бет зашла в кухню. Ее круглое нежное личико так и сияло. Откуда она взялась? Неужели все слышала? Скорее всего так.

— Бабушка расстроилась из-за контракта. Иди, скажи, что я делаю ей коктейль, пусть вернется.

Бет выскочила из кухни.

— Бабушка!

Влажная после недавнего дождя трава казалась гуще и зеленее под темно-голубым небом. Со стороны, наверно, кажется — какая красота и идиллия, подумалось Синтии: жизнерадостная миловидная внучка выбежала встретить старую даму, из трубы соседнего дома вьется дымок и смешивается с терпкими осенними запахами облетающих листьев. Вся осень простояла чудесная, а этот день был просто замечательный.

В жизни Абигайль, как и в жизни всех стариков, погода играла очень важную роль. Синтия надеялась, что в эти минуты покоя и одиночества, оказавшись вне кухни со всеми ее запахами и обыденностью, освободившись от необходимости читать дочери мораль, Абигайль успокоилась, оправилась от обиды, которую Клэй нанес Синтии, а значит, косвенно, и самой Абигайль.

Синтия смотрела, как Бет идет к машине. Только Бет была способна уговорить Абигайль. Хотя так было не всегда. Когда девочки появились на свет, Абигайль заявила, что из нее не получится бабушки, которая, забыв обо всем на свете, готова с утра до вечера нянчиться с внуками. Ей еще не было шестидесяти, и она активно работала в комитете, занимающемся благотворительной помощью больнице, состояла в клубе садоводов и увлекалась всякими другими делами, которым обычно посвящают свободное время вдовы.

Но позже, когда девочки подросли, в ее душе произошла чудесная перемена. Бет и Сара стали для нее дороже всего на свете. Она буквально жила ради их блага и счастья. И девочки всегда говорили о ней тепло, с улыбкой. Всех троих связывала глубокая спокойная любовь.

Когда Бет подошла, Абигайль покачала головой и завела мотор. Рука Бет мгновенно просунулась в окно, и мотор смолк. Бет зашептала что-то бабушке на ухо, поцеловала ее в щеку и засмеялась. Наконец и сама миссис Мур, с трудом сдерживая смех, вылезла из машины и пошла назад, к дому, положив руку на плечо Бет — то ли опираясь на нее, то ли направляя.

— Мама делает для тебя мясо по-бургундски и пирожные со сливами, — донеслось до Синтии.

— Могла бы и сама выйти.

— Нет, не могла. Все сгорит. Мама правда переживает, что ты расстроилась.

Какая Бет умница! Откуда только она научилась таким тонкостям, недоумевала Синтия. Только не от нее. И не от Джона Роджака. Может, от отца Синтии? Она представила себе на минутку его лицо, мягкую, добродушную улыбку. Но тут, как всегда, и улыбка, и все лицо растворились — эти воспоминания Синтии не хотелось оживлять.

— А ты не против, чтобы мама вышла замуж за этого человека? — услышала Синтия голос матери.

— Почему я должна быть против?

— Ты знаешь, что ему от нее надо?

Бет усмехнулась и смущенно отвела глаза.

— Я не о том. Я говорю про контракт.

Когда миссис Мур опять оказалась на кухне, вид у нее стал какой-то жалкий. Бет остановилась на пороге, под-боченясь.

— А что страшного в этом контракте? Там просто говорится, что если мама с Клэем не поладят, мы вернемся, и все будет как раньше.

— Не бывает как раньше после двух замужеств.

— Да ну, все будет хорошо. Клэй от мамы просто без ума, ты бы видела их вместе! Господи, бабушка!

— Не желаю видеть их вместе. И не произноси имя Господа всуе.

— Бет, пойди приготовь бабушке мартини, — приказала Синтия. Интересно, подумала она, давно ли бабушка и внучка обсуждают ее дела и ее саму, как будто она какое-то непонятное существо, от которого можно ожидать чего угодно — главное лицо в доме и в то же время прислуга, чья судьба, к сожалению, влияет на их собственную.

— Я не хочу мартини, — заявила миссис Мур.

— Тогда шампанского?

— Нет. — Как всегда при упоминании даров Клэя, рот матери искривила гримаса отвращения. — Лучше чуточку виски. Совсем слабого. Ты что, всю бутылку выльешь в жаркое?

Синтия поставила бутылку на стол — задумавшись, она вылила в кастрюлю чуть ли не половину.

— Это не жаркое, это такое французское блюдо — специально для гурманов.

— Пахнет, по крайней мере, вкусно. — Абигайль хотела было облокотиться на стол, но заметила, что он запачкан жиром, и опустила руки на колени.

Синтия закрыла кастрюлю крышкой, подошла к матери и поцеловала ее в макушку, в легкие, как пух, седые волосы.

— Извини, что я тебя расстроила. Давай пойдем в гостиную, поговорим там.

Теперь, почувствовав усталость, мать тяжело привалилась головой к Синтии. Она казалась слабой и беспомощной, но на самом деле это была игра, и Абигайль прибегала к ней всякий раз, столкнувшись с чем-то непонятным. Тут она сразу превращалась в старушку, ни на что якобы не годную, разве только на то, чтобы тихонько копошиться по хозяйству. Много ли ей надо — жизнь идет к концу.

— Я ведь тебе счастья хочу, Синтия, только счастья. Ты это понимаешь, правда?

— Да, конечно.

Рука об руку они прошли в гостиную через небольшой холл, стараясь ступать по коврикам, чтобы не испортить до блеска натертый паркет. Вот так и в жизни, подумала Синтия, мы обе, как и все, стараемся спрятаться от неизведанного, шагая по заранее постеленным коврикам.

— А ты сообщила Пэм?

Синтия накануне звонила сестре в Лос-Анджелес и выложила ей все как есть: про свадьбу, про то, что Клэй старше ее, и про брачный контракт, про то, что девочки уезжают учиться, и про платье от Хэлстона. Хотя они с сестрой не очень ладили, Синтия всегда сначала все рассказывала Памеле, а уж потом матери. Сестра была как бы пробным камнем. Иногда, как теперь, она оказывалась союзником. Мать мнение Памелы уважала. Памела достигла в жизни большего, чем Синтия, она была благоразумна, спокойна, умела сделать наиболее подходящий для себя выбор и добиться того, что хотела. Она вышла замуж за инженера, родила троих детей — жизнь ее была надежна, скучна и не допускала отклонений. В колледже она изучала экономику.

— Пэм считает, что мне надо поскорее выйти за Клэя, — ответила Синтия матери. — Она сказала: «Ты же не молодеешь». Прямо так и заявила.

— Ерунда. Тебе только тридцать восемь.

— А ей тридцать пять, и она считает, что тридцать восемь — это уже старость.

— Ты ей рассказала про контракт?

— Конечно. Она говорит, что сейчас все так делают. И раз Клэя один раз уже обобрали, в таком контракте есть определенный смысл.

— Да, есть — для него.

— Ну, конечно, для него. Его адвокаты не зря настаивают на этом.

— Ну как ты не понимаешь, что он тебя ставит в полную зависимость? Другого слова не подберешь. Почему было с кем-нибудь не посоветоваться, хотя бы со мной, прежде чем что-то подписывать?.. Нет, я не думаю, что ты с ним обязательно разведешься, но как раз страх, что ты можешь это сделать, и останавливает мужчину, поддерживает стабильность семейной жизни.

— Ну, в пятидесятых годах, наверное, так и было.

— Это и сейчас так. А ты как думаешь? Может, мужчины стали другими от того, что некоторые женщины — какой-то ничтожный процент — перестали носить бюстгальтеры? Подумаешь, революция!

— Но тьГ же понимаешь, что я выхожу замуж не для того, чтобы держать Клэя в постоянном страхе. Он меня любит. И я не хочу, чтобы его чувство было поколеблено из-за боязни, что я могу развестись с ним ради алиментов. Сейчас все ясно. Просто два человека встретились, полюбили и решили соединить свои жизни, потому что им вдвоем хорошо. Никакой сделки тут нет.

— Разве? Ты продаешь магазин и переезжаешь в Нью-Йорк, чтобы взять на себя заботы о человеке, который и в подметки тебе не годится. И это не сделка? Да, ты права, для тебя это не сделка — ничего не выгадываешь, только теряешь.

Синтия покачала головой, давая матери понять, чтобы она замолчала, потому что вошла Бет с двумя бокалами виски. Она сделала круглые глаза:

— А мне понравится жить в Нью-Йорке! И Саре тоже. В школе девчонки прямо позеленели от зависти, когда узнали, что мы будем учиться в Хоуп-Холле. — Она положила на кофейный столик салфетки, а уж потом поставила бокалы. Бет хорошо знала, как угодить матери и бабушке. — И будет здорово наконец иметь деньги!

Да, трепать нервы она тоже умела.

— Я знаю, ты считаешь, что Бет цинична. — Синтия взглядом попросила у матери прощения. — Но вся наша жизнь цинична.

— Почему, если говоришь правду, это цинично? — Бет скрестила руки на груди и приготовилась к долгому спору, если взрослые примут вызов.

Миссис Мур вжалась в кресло и провела рукой по лбу — один из самых ее изысканных жестов.

— Как ты их воспитала, так они и думают. В их возрасте вообще не полагается рассуждать о деньгах.

Этого Синтия вынести не могла.

— Да ты хоть знаешь, на что я живу? У меня в банке четыреста четырнадцать долларов, а я должна по кредитной карточке около девятисот и банку две тысячи, не считая ссуды на магазин, да еще их папочка позвонил и ска зал, что, наверно, потеряет работу.

— Папа считает, что маме повезло найти такого богача.

— У тебя собственный дом и процветающий магазин, — ответила миссис Мур, пропустив реплику Бет мимо ушей.

— А девочки на какие деньги будут учиться в приличном колледже? На доходы от магазина, так что ли? В лучшем случае я смогу отправить их в местный колледж на два года.

— Но если он решит, что ты ему надоела, ты же ничего не сможешь сделать!

— Нет, смогу. Если он потребует развода, я могу не соглашаться и требовать компенсации.

— Это уже кое-что.

— Я думала, что говорила тебе.

— Но если ты захочешь развода, тогда дело худо.

— Ас чего мне хотеть развода? Он прекрасный человек. Я больше не хочу быть одна, хочу иметь мужа, надоело ходить в разведенных. До встречи с Клэем я даже не возражала бы, чтобы на мне женился Эл.

— Господи! Не напоминай мне о нем. — Миссис Мур возвела глаза к потолку.

— Бабушка, не упоминай всуе имя Господа, — вставила Бет.

Синтия удивленно подняла голову, она и не заметила, что Бет еще здесь. Она думала, дочь давно ушла.

— Сара говорит, что Эл к ней приставал.

— Замолчи и иди накрой на стол, — скомандовала Синтия.

— Уже накрыла.

— Тогда иди включи телевизор.

— Там нечего смотреть.

— Тогда просто оставь нас в покое и не действуй мне на нервы: — взорвалась Синтия.

Лицо Бет сморщилось, как будто она вот-вот заплачет. Она кинулась к бабушке. Быстро глотнув виски и поставив бокал на стол, миссис Мур протянула ей руку. Они тесно прижались друг к другу, как бы ища друг у друга защиты.

— Да я просто сказала, что нечего смотреть, — пропищала жалобно Бет.

— Не в этом дело. Ты правду сказала, будто Эл приставал к Саре?

— Ну, не знаю. Сара любит приврать, — ответила Бет. Она перевела взгляд на Синтию и часто-часто заморгала. — Он ее вроде ущипнул за попку.

— Не может быть, как же он… — растерянно сказала миссис Мур.

Синтия со вздохом пригладила волосы.

— Да ерунда все это.

По правде сказать, не такая уж ерунда. Всю зиму в семействе Роджак-Мур возникали разговоры о пострадавшей попке Сары. Эл начисто все отрицал: если что и было, то случайно. Сара утверждала, что он врет и демонстрировала всем синяк на ягодице. Синтия склонна была поверить обоим — да, было, но это ничего не значит, просто случайность. Но и Сара права — это возмутительно. А то, что Бет сейчас заговорила об этом — подлое предательство. Или она хотела показать, что Клэй лучше Эла? Бет умела поставить всех в тупик.

Миссис Мур не сводила с Бет скорбных глаз:

— Не дразни мать, Бет. Это низко, отвратительно. Пойди-ка лучше пока в свою комнату.

Бет не тронулась с места.

— Ох, Синтия, лучше бы никто из них не попадался тебе на пути! — простонала миссис Мур.

— Но Клэй очень хороший, — заявила Бет, оглянувшись на Синтию.

— Я ему не доверяю.

— Почему? И потом, другого ведь нет? — спросила Бет.

— Это еще не причина. Ты постараешься не повторять маминых ошибок, правда?

— Я буду балериной.

— Хорошо. Только не забудь, о чем я тебя прошу.

— Бет, марш к себе в комнату, сейчас же!

Миссис Мур слегка подтолкнула Бет к двери.

— Делай, как мама велит, детка.

Пожав плечами и что-то пробормотав, Бет пятясь вышла из комнаты. Синтия подождала, пока раздались ее шаги на лестнице, поднялась, зажгла все лампы и смахнула несуществующую пыль.

— Может, скажешь наконец, приедешь ты на свадьбу или нет? Мы договорились, что это будет во вторую пятницу октября. Верхний зал ресторана «Лютеция».

— Это обойдется тысяч в пять, не меньше.

— Нет. По сотне на человека, а нас будет всего четырнадцать.

— А потом?

— Потом мы поедем в свадебное путешествие на Ка-рибские острова, а девочек отправим в Хоуп-Холл. Их обещали принять, хоть учебный год уже начался. Мы будем жить в Нью-Йорке, я продам магазин, а летом приеду в Велфорд.

— Значит, ты все уже решила?

— Да.

— Тогда о чем же разговаривать?

— Действительно не о чем. Все решено. Я просто хотела, чтобы ты знала.

Синтия взяла свой бокал и села в кресло-качалку рядом с матерью. Голова миссис Мур была опущена, и она вертела кольца на пальцах, а это всегда означало, что она сдается.

— Поможешь мне известить всех о свадьбе или мне этой самой сделать?

— Да ладно, я сделаю.

Они замолчали. Миссис Мур погрузилась в свои мысли, затем снова заговорила.

— А если он заведет интрижку с другой, или окажется подлецом, или просто у него обнаружатся какие-нибудь отклонения?

— Не буду обращать внимания.

— А если не выдержишь?

— Скорее уж он не выдержит — он такой толстый, у него фунтов тридцать лишних.

— Причем тут его вес?

— При том.

Синтия увидела, как поджались в крокодиловых босоножках пальцы ее ног.

— Ты думаешь, он скоро умрет? — спросила миссйс Мур шепотом.

Синтия промолчала. Она с трудом сохраняла на лице безмятежное выражение, как будто она только и сказала, что хочет перекрасить волосы. Мысли смешались у нее в голове, она была в ужасе от того, что произнесла. Нет, это неправда. Правда… Безумие. Она вовсе не думает, что Клэй умрет. Она хочет прожить с ним двадцать лет, а то и больше, создать семью. Она не хочет вдовства, одиночества, необходимости все решать и делать самой. Она хочет, чтобы был Клэй и чтобы им было хорошо вместе. Ей с ним хорошо. Он похож на большого застенчивого мед-ведя-панду, и она может, должна, уже любит его.

Но ведь сумела же она представить, что он умер. Разве не об этом она только что говорила? Умер? Ну да, когда-нибудь, через много лет, от ожирения, старости, воспаления легких, мало ли от чего. Получается, она выходит замуж и может спокойно представить, как ее жених лежит мертвый в гробу, а ей достаются все его деньги.

— Давай зажжем камин, — предложила миссис Мур, которую колотила нервная дрожь.

— Не могу, я в прошлую субботу извела все дрова, когда Клэй был здесь.

Миссис Мур открыла сумку, жадно посмотрела на сигареты, вытянула одну из пачки и закурила. Она позволяла себе четыре сигареты в день. С тех пор, как она пришла к Синтии, она выкурила уже пять, а Синтия всегда следила, чтобы мать не курила слишком много. Миссис Мур глубоко затянулась.

— А у него крепкое здоровье? Ты не в курсе?

— Конечно, он совершенно здоров, это все глупости. У нас с Клэем все будет хорошо. Уж я постараюсь.

Синтия понимала, какое замешательство и боль ощущает ее мать, которой открылось сейчас, как плохо она знает собственную дочь, как трудно ей представить, что таится на дне ее души — там, где у всякого человека личные интересы сталкиваются с общепринятыми нормами морали.

Извини, мама, я ничем не могу тебе помочь, сама про себя ничего не знаю. Спроси через месяц-другой, может, тогда разберусь.

Миссис Мур сказала со вздохом:

— Мне будет без вас скучно, когда вы уедете в Нью-Йорк.

— Понимаю, но мы же приедем летом. А ты можешь навестить нас в Нью-Йорке.

— Я не приеду.

— Почему?

— Потому что ты не захочешь, чтобы я тебе мешала. Не захочешь, чтобы я убедилась, как была права насчет Клэя.

Синтия со стуком поставила бокал на столик и почувствовала, как от гнева у нее вспыхнуло лицо.

— Если окажется, что я права, разумеется, — быстро добавила миссис Мур и с испугом посмотрела на дочь.

Глава шестая

Свадьба состоялась в самый солнечный день октября. Когда были произнесены слова торжественных клятв и Синтия с Клэем обменялись скромным поцелуем в губы, Клэй поспешил к покрытому белой льняной скатертью сервировочному столику в конце элегантного зала на втором этаже «Лютеции». Вид у него был спокойный, довольный: судьба послала ему приятное и удобное решение серьезной жизненной проблемы.

Синтия тревожно оглядела их маленькую компанию. Похоже, все предпочли бы сразу сесть за стол, а не разыгрывать после свадебной церемонии двадцатиминутную интермедию с закусками и шампанским, как она спланировала. Жаль, подумала Синтия, зря старалась. Она очень хотела, чтобы все прошло гладко, как полагается.

Персиковый шелк ее платья — оно сидело превосходно, и вообще, такого красивого платья у нее никогда не было — шелестел при каждом движении. Она двинулась вдоль длинного обеденного стола в центре зала, по пути принимая поздравления сначала от своей матери и дочерей, затем сыновей Клэя, и, наконец, от двух приглашенных пар, Румбах и Лори.

Она чувствовала, как взгляд Клэя с гордостью следит за ней, знала, что он стоит, покачиваясь на пятках. Быстро поцеловав Синтию, миссис Мур встала в сторонке, как и подобает настоящей бабушке. Опершись дрожащими руками на спинку стула, она придирчиво наблюдала, как два официанта, держась необыкновенно прямо, разносят подносы — словно это были ее собственные слуги.

Закуски — что-то запеченное в тесте — были немного пересолены, но шампанское было настоящее, очень сухое, и анемоны в низких серебряных вазах в центре стола были великолепны. Как и золотой солнечный свет, весело играющий в хрустальных гранях высоких бокалов и на шелковистых длинных волосах девочек. Бет и Сара стояли у окна, они были прелестны в своих светлых шерстяных платьях и со смущением, а может, и с некоторой брезгливостью смотрели на этот праздник любви и плотского влечения, где главными действующими лицами были два не очень молодых человека.

Дорис Румбах относилась к происходящему совсем иначе. Для нее эта свадьба означала несомненную победу Синтии в чисто материальном плане. «Как приятно видеть вас вместе! — неоднократно восклицала она. (На ней был вязаный костюм цвета лаванды и такого же цвета тени на глазах.) — И обед в «Лютеции»! Когда мы бываем в Нью-Йорке, мы никогда не попадаем в такие модные рестораны». Ее муж Тэд молчал. На нем был светло-голубой костюм. Своей короткой стрижкой ежиком и крепким телосложением он напоминал боксера-професси-онала. Два поколения его семьи владели банками, но в начале двадцатого века женская линия породнилась с португальскими скотопромышленниками, и финансовая деятельность была вытеснена менее интеллектуальным семейным бизнесом.

Памела позвонила и сообщила, что не приедет, просто не сможет осилить дорогу из Калифорнии. Глупый предлог. Синтия начала было уговаривать ее, но остановила себя. Чего она ждет от сестры? Благословения? Но как может Памела со своими прямолинейными представлениями о жизни и мужчинах благословить этот непростой, осложненный всякими нюансами союз? Один лишь взгляд на жениха и невесту — и она увидит, насколько они разные, может даже не удержится и выскажется по этому поводу. Нет, Дорис куда лучше. Она этот брак одобряет. Она просто в восторге! Ее подруга Синтия выиграла приз в шестьдесят четыре тысячи долларов! И к черту вопросы, которые появятся потом. Синтия не может позволить себе упустить такой шанс. Обязана им воспользоваться.

Низкорослые супруги Лори — пастор и его жена — дополняли их компанию из двенадцати человек. Они были не выше пяти футов и шести дюймов и сутулились. У миссис Лори вид был совсем больной. Много лет подряд с ней случались маленькие удары, которые все никак не могли ее доконать. Мистер Лори стоял во главе приходской церкви Велфорда. Синтия хотела, чтобы именно он совершил обряд венчания не потому, что она так уж регулярно посещала местную церковь; по ее мнению, тот факт, что она привезла с собой священника, придавал особую респектабельность этому дню и создавал необходимый противовес всему тому, что безошибочно угадывалось в Дорис Румбах — и чему, пусть робко, могли противостоять супруги Лори.

Расцеловавшись со всеми, Синтия вернулась на свое место рядом с Клэем и вложила свою руку в его.

— Этот зал слишком велик для нашей компании, никто ни с кем не разговаривает, — сказала она тоном хозяйки, которая видит, что вечер не удался и гости заскучали, но в действительности ей казалось, что она терпит поражение в чем-то более серьезном.

Но что можно было сказать? Что все не так? Спасибо всем и до свиданья?

— Народу в самый раз, и ты все сделала прекрасно, — ответил Клэй.

Сыновья упорно смотрели ему в спину.

— Ты меня любишь?

— Еще сильнее, чем раньше. И вообще мне повезло. Нам обоим повезло.

— Хотя ты мне и не доверяешь? — Это вырвалось само собой. Совершенно неуместный, неприятный, но краткий и вполне законный вопрос. На который он, конечно, не мог ответить. Возможно, и никто бы не смог.

— О чем ты говоришь? Ты теперь мой лучший друг.

Он притянул ее к себе, взяв обе ее руки в свои, больно прижимая пальцы к бриллианту в обручальном кольце.

Она посмотрела на его руки, которые так жали и мяли ее пальцы, не желая смотреть ему в лицо, поскольку знала, что она увидит.

— Синтия…

Она подняла голову. Ну, точно — в глазах так и светится эта его проклятая наивность.

Синтия лихорадочно огляделась. Дорис подходила к сыновьям Клэя, выставив бюст и чуть больше, чем следовало, покачивая бедрами. У миссис Лори лечебные эластичные чулки сморщились на лодыжках. Мать Синтии недовольно хмурилась.

Синтия обернулась к Клэю и как бы издалека услышала свой голос:

— Спасибо за платье. Оно мне очень нравится.

— Синтия! Я люблю тебя. Ты должна мне верить.

Он призывал к доверию!

Она погладила его по щеке. Он расценил этот жест как возвращение ее обычного ровного настроения и просиял — опасность миновала.

Синтия вновь посмотрела на гостей, слишком разных и оттого чувствующих себя неловко, и заметила, что девочки переминаются с ноги на ногу, робко поглядывая на своих новых сводных братьев, от которых так и веяло холодом.

— Жаль, что твои сыновья не хотят поговорить с девочками.

— Поговорят, поговорят. Не нервничай. У нас сегодня такой день!

Мальчики стояли тесной группкой у дверей, глядя прямо перед собой и плотно сжав губы, придавая всей компании элемент мужественности и силы. На них были безукоризненные костюмы от братьев Брукс и тонкие шелковые галстуки. Накануне они сказали Клэю на маленьком «мальчишнике», который он устроил, что им безразлично, женится он или нет. Синтия охотно в это поверила. Они, казалось, вообще ничего не испытывают, кроме упорной решимости не допустить, чтобы женитьба отца хоть как-то затронула их жизнь.

Они, конечно же, и пальцем не шевельнули, чтобы как-то разрядить сковавшую всех разобщенность. Синтия была благодарна официантам, которые перемещались по комнате, роняя французские словечки и улыбки, создавая хоть какое-то оживление и шум.

Даже Дорис сникла после неудачной попытки поговорить с миссис Лори. Старушка, тяжело дыша, отвечала лишь «о да, конечно» и бросала быстрые испуганные взгляды на потолок, как будто опасаясь, что на покрытые лаком волосы Дорис вот-вот опустится какая-то большая птица; это никак не способствовало общению.

— Как ты думаешь, мальчикам нравятся мои девочки? — спросила Синтия.

— Конечно, что за вопрос!

— Жаль, что я им не нравлюсь.

Синтия сама вздрогнула от этих слов. С чего это она все время проявляет свою закомплексованность? Дочери никогда так себя не ведут. Или его сыновья. Да и он тоже. Неужели желание показаться ранимой и чувствительной свойственно всем разведенным женщинам — как некое бесполезное украшение — и когда им подкатывает под сорок, они наивно воображают, что это их молодит?

Но Клэю нравится, когда она такая.

Он притянул ее к себе и стал прижиматься к ее бедру. Машинально она придвинулась к нему поближе. Что ж, возбуждение еще может сделать этот день приятным для нее, если она перестанет себя терзать.

К сожалению, Бет заметила. Она взглянула на мать с отвращением. Тэд Румбах, который тоже обратил на них внимание, казалось, хотел что-то сказать, но передумал. Синтия отодвинулась от Клэя. Что с ней происходит? Господи, да понимает ли Клэй, как ей хочется счастья? Есть у него хоть малейшее представление о том, что творится у нее в голове?

— Я хочу сказать тост, — заявил Джеральд, старший сын и шафер Клэя.

Все обернулись к нему. Он был собран и самоуверен. Поджарая фигура, вес сто семьдесят фунтов, сильные ноги, безукоризненные манеры. Недостатки: слишком громкий голос, лицо бледное, тонкие губы и брови. Но у него острый ум, а сластолюбие закомуфлировано более искусно, чем у Клэя. В той огромной корпорации, где он работал, он уже четыре раза получал повышение по службе.

— Я хочу предложить тост за Синтию и за отца в этот счастливый для них день от имени моих братьев, а также Бет и Сары — двух очаровательных дочерей Синтии. Как дети жениха и невесты, мы хотим пожелать… — Его громкий голос, ставший звучным и доброжелательным, уверенно плыл по комнате. У него так все чертовски гладко получалось, просто жуть.

Двадцать шесть лет воспитания и обработки не пропали даром. Клэй рассказывал Синтии, что Мэрион с самого начала смирилась с тем, что Джеральд принадлежит Клэю, и очень часто в разговорах с друзьями называла его «Клэев сыночек». Она довольствовалась тем, что полностью подчинила себе двух других сыновей. Лэнс — двадцати трех лет, скрипач, натура романтичная, одаренная, но, как оказалось, одаренная недостаточно; теперь он писал диссертацию по музыковедению. Алекс — двадцати одного года, продукт генетической ошибки. Сколько бы тестов умственных способностей ему ни устраивали, результат всегда был один: развитие ниже нормы, короче говоря — дурак. Огромный удар для родителей, особенно для Мэрион с ее университетским дипломом. У них были такие надежды на «малыша», как Клэй все еще иногда его называл. Сейчас самое большое, на что они могли рассчитывать, это что он бросит заниматься керамикой и танцами и пойдет по торговой части.

Как странно, подумала Синтия, что Мэрион вдвойне проиграла в борьбе за сыновей. Отвоевала себе двух неудачников, а Клэю достался Джеральд — несокрушимый победитель. Синтия не могла бы объяснить, почему и как это произошло, но с этого момента она почувствовала какую-то непонятную смутную симпатию к Мэрион.

— Внимание, внимание! — закричала Дорис, когда Джеральд кончил говорить и все выпили.

— Внимание, внимание, — робко вторил ей мистер Лори.

Он придерживал за талию свою жену, она была ужасно бледна. Хотя муж и подстраховывал ее, все-таки она пошатывалась.

— Я хочу предложить тост за самую красивую пару в «Лютеции», в Нью-Йорке, в штате Нью-Йорк, в Соединенных Штатах, на Северо-Американском континенте, на Земле, в солнечной системе, во вселенной! — прокричала Дорис, широко улыбаясь влажным ртом.

Все вежливо засмеялись этой допотопной школьной шутке, и какой-то шумок прошелестел по комнате. На мгновение показалось, что эта самая обычная свадьба не очень молодых людей.

— Разве тосты говорят не за столом? — спросила миссис Мур. Она отошла от группки Дорис и стояла теперь рядом с Клэем.

— Да нет, не обязательно. Это не важно, — ответил Клэй. Но это было важно, особенно когда все увидели, что Джеральд направляется к ним неестественной походкой человека, который идет на сцену получать награду. Не обращая внимания ни на Синтию, ни на ее мать, Джеральд тронул длинными белыми пальцами Клэя за рукав.

— Мне очень жаль, папа, но мне нужно уйти. У нас экстренное совещание, ровно в два. Не исключено, что от этого зависит вся моя карьера.

— В пятницу после обеда? Что ж, ты человек занятой, — голос Клэя был сладок, как глазурь на свадебном торте. Он попытался подмигнуть. Не получилось.

— Мне ужасно жаль, отец.

— Иди, иди. Понимаю. Не смею мешать твоей карьере. Все нормально.

Он обнял Джеральда, задержав на какую-то секунду дольше, чем следовало, словно Джеральд был опорой или могучим дубом и мог спасти его. От чего? Синтия не знала. От нее и ее дочерей? От гибельной, засасывающей Клэя женской трясины, в которой он увяз и для защиты от которой ему потребовался брачный контракт.

Синтия ужасно рассердилась на Джеральда. Ее дочерям тоже не хочется быть здесь, но они же не уходят. И он не должен.

— Мне кажется, это очень невежливо, Джеральд, — сказала она и тут же поняла, что это прозвучало как объявление войны.

— Мне очень жаль, Синтия, просто очень, — ответил Джеральд с видом самого искреннего раскаяния, который, однако, никого не обманул. Но ведь ему всего двадцать шесть. Кем же он станет в пятьдесят? Талейраном?

Синтия не могла успокоиться.

— Разве ты не сказал на работе, что сегодня у твоего отца свадьба? Они бы вошли в твое положение.

— Я сказал, но они все равно настаивали на том, чтобы я был на совещании. Я вам объясню все подробно, когда вы вернетесь из путешествия. И тогда даже вы согласитесь, что мне нужно было туда пойти.

— Все в порядке. Иди, Джеральд, — заявил Клэй твердо. — Пожалуйста, Синтия, не переживай так.

Синтия поняла, что, по мнению Клэя, ей не следовало реагировать на этот эпизод так эмоционально. Он не хотел, чтобы она вмешивалась в его отношения с сыном. Но Синтия действительно переживала. Ужасно.

— По-моему, ты должен остаться ради отца, — сказала она, и теперь уже это было не просто объявление войны — она отрезала себе все пути к примирению.

Джеральд отступил на шаг и посмотрел на Синтию так, словно она была мусором под его ногами, мусором, который разносит по улицам ветер.

— Не обращай внимания на Синтию, — сказал Клэй, — просто уходи и… гм… попроси официанта убрать со стола твой прибор. — Тут Клэй обернулся к Синтии: — Все в порядке.

Синтия почувствовала, как кто-то мягко положил ей руку на рукав. Это была ее мать, которая стояла рядом и сейчас давала понять, что ей пора замолчать и оставить молодого человека в покое.

— До свидания, Джеральд, — сказала миссис Мур, крепко пожимая ему руку. — Нам очень жаль, что ты не можешь остаться, но дела есть дела, я понимаю.

Если Клэй надеялся, что никто не заметит ухода сына, то теперь эти надежды рухнули. Гости были полностью поглощены тем, что происходит. Все молча наблюдали, как официант убирал прибор и стул Джеральда, и оставшиеся одиннадцать мест за огромным столом показались еще более отдаленными друг от друга.

Наступило молчание, еще более тягостное, чем прежде. Сара, прислонившись к подоконнику, грустно смотрела на Алекса и Лэнса. Не замечая ее взгляда, они держались рядом друг с другом, рослые, мрачные, молчаливые. Бет вертела бусы на шее и смотрела поверх голов собравшихся. Она сразу сказала Саре, что сыновья Клэя окажутся снобами, и нечего зря тратить на них время, и теперь упивалась своей правотой. Супруги Лори, как и подобает воспитанным людям, сохраняли полную непроницаемость. Миссис Мур вернулась к тому стулу, на который ей нравилось опираться.

Клэй постучал ножом по бокалу, отчаянно пытаясь создать хоть какой-то шум. Как насчет шампанского, кому налить? Кто-нибудь хочет еще закусок? Через пару минут подадут обед. Он покачался на пятках, хмыкнул и откашлялся.

— Прекрасно! Да-да, шампанского! Прекрасно, изумительно! — прокричала Дорис, протягивая бокал и звеня при этом семью золотыми браслетами. Официант опрометью бросился к ней.

Интересно, подумала Синтия, догадывается ли Тэд Румбах, как все мы благодарны его жене за то, что она так по-дурацки себя ведет?

Вдруг миссис Лори с виноватым видом плюхнулась на один из стульев расставленных вокруг стола. В ту же минуту краска вновь прилила к ее лицу. Каждый воспринял ее поступок как сигнал к действию, все кинулись искать свои места, и наконец в зале возникло небольшое оживление.

Клэй выдвинул стул Синтии и при этом шутливо поклонился. Чокаясь с ним шампанским, Синтия поцеловала его, затем вытянула анемон из вазы посреди стола и воткнула ему в карманчик с платком. Он храбро улыбнулся в ответ и потянулся за маслом.

Вокруг них завязался разговор. Мать Синтии спросила у Лэнса что-то про скрипку. Тэд заговорил с Алексом про лес. Синтия дала знак подавать горячее.

Официанты оживленно заговорили по-французски, и все деловито принялись за обед стоимостью сто долларов с персоны.

Глава седьмая

Мэрион Хендерсон передвигалась по бальному залу отеля, лучезарно улыбаясь коллегам и подчиненным своего мужа, и изо всех сил старалась держаться без высокомерия, на равных — в общем, играла в демократию. Уже были произнесены все речи и подан кофе. Участники банкета встали из-за стола, обрадовавшись возможности уйти от запачканных скатертей, переполненных пепельниц и приставших к локтям крошек. Над головами из невидимых динамиков неслись звуки фокстрота. Служащие фирмы «Пластмассы Беллами», их жены, гости — все общались, танцевали, то и дело натыкаясь друг на друга. Мэрион помахала директору по сбыту и вице-директору по производству, они помахали ей в ответ.

Молодчина эта Мэрион! Заботится о муже, следит, чтобы он хорошо спал, вовремя ел, не переутомлялся. Без нее он бы не смог так эффективно руководить фирмой, уступил бы лидерство, ушел бы в себя, заболел или стал неврастеником. Держу пари, она еще и в постели на что-то способна. Хэнку Хендерсону повезло.

Да нет, это ей повезло.

— Сколько лет, сколько зим! — прокричал прямо в ухо Мэрион управляющий по рекламе.

— Привет, Сэм! Как дела? Где твоя жена? — Лицо Мэрион расплылось в широкой улыбке. Единственная профессия, о которой она никогда всерьез не думала, была профессия актрисы, и сейчас, в конце жизни, Мэрион иногда подозревала, что именно это и было ее призванием. Может, Синтия Мур тоже актриса?

— Привет! Прошу к нашему столику. Хэнк сказал замечательную речь! — Он подвинул ей стул и сделал размашистый жест длинными руками в сторону жены:

— Мардж, знакомься, это Мэрион.

— Привет, Мэрион! Вы шикарно выглядите! Это платье из Парижа?

— Нет. А я собиралась вам на днях позвонить.

— Посидите с нами.

— С удовольствием. Только подождите минуточку, мне нужно поговорить с Хэнком. Сейчас вернусь. — Мэрион послала им свою самую сердечную улыбку и помахала рукой. Ее голос звучал так же неестественно и оживленно, как бойкая мелодия в репродукторе.

Она вовсе не собиралась искать Хэнка. У него был твердо установленный ритуал обмена рукопожатиями после банкета, и этот ритуал не предусматривал присутствия жены, которую надо было бы со всеми знакомить. Мэрион направлялась в туалет, посидеть в одной из кабинок и перечитать то, что она записала сегодня в свой маленький блокнот, который сейчас лежал у нее в сумочке.

— Привет, Мэрион! Ты уже привела в порядок бассейн? — Это говорил кто-то из отдела сбыта — вспомнить бы еще как его зовут?

— Да, бассейн сияет как новенький.

— Ты воспользовалась моим советом? Обратилась в компанию Макгрегора?

— Кажется. Да нет, точно, я же к ним и обращалась.

— Они не подведут. Но если вдруг что не так, позвони мне, ладно?

— Обязательно. Спасибо. Извини, пожалуйста, меня ждут.

— Нет, это ты прости, что задержал, — ответил он обиженно.

Обиделся. Но почему? Она ведь сказала только… Мэрион попыталась спасти положение.

— Да ты меня ничуть не задерживаешь. Я просто хочу… Можешь подождать минуточку? А за совет насчет Макгрегора — спасибо. Ну как, подождешь?

— Ладно, увидимся, — ответил он.

Мэрион пробилась сквозь толпу и вышла в длинный зеркальный коридор, где находились туалеты. Навстречу шла женщина с рыжими волосами и со сверкающей золотом сумкой в руках. Она уже было открыла рот, но Мэрион успела юркнуть в дверь женского туалета.

— Черт, — пробормотала Мэрион, испытывая отвращение к самой себе. К счастью, в уборной никого не было. Мэрион осмелела. — Гады! Сволочи! Дерьмо собачье! — крикнула она, с наслаждением слушая, как ее слова отскакивают от розовых кафельных стен. Склонившись над раковиной, она пыталась прогнать назойливую мелодию фокстрота, которая еще звучала в ее ушах, хотя сюда музыка не доносилась.

Ее насторожил звук шаркнувшей по полу подошвы. И тут же она заметила выглядывавшую из-под двери самой дальней кабинки огромную босоножку, из которой торчали пальцы с ярко-красным лаком на ногтях. Зашелестела туалетная бумага.

А вдруг ее голос узнали? Нет, не может быть. Очень даже может. Быстрее! Мэрион шмыгнула в ближайшую кабинку и поджала ноги так, чтобы ее туфель не было видно. Ее итальянских туфель. Продавец клялся, что в радиусе тысячи миль дрУгих таких не сыскать.

Если она просидит в кабинке достаточно долго, владелица босоножек наверняка уйдет. Кто бы там ни был, это либо служащая фирмы, либо жена служащего, потому что этим туалетом пользовались только приглашенные на банкет. Мэрион не могла допустить, чтобы про жену Хэнка говорили, что она в туалете ругается, как грузчик.

Она заставила себя отключиться, выбросить это нелепое происшествие из головы. В конце концов, не она же служит в компании Беллами, и они ей не указ. Пусть будут довольны, что она вообще пришла.

Она открыла сумку, достала небольшой блокнот и пролистала его до последней записи. Во рту у нее пересохло, строчки ползли и извивались перед глазами, как песок в пустыне. Мэрион заставила себя сосредоточиться и начала читать.

«Мужчина, охваченный религиозным порывом, утверждает, что любит Бога-творца.

На самом деле эта любовь — лишь слабое прикрытие огромного желания быть любимым кем-то могущественным и таким образом иметь возможность оказывать на него влияние и разделять с ним его могущество.

Отношение к мужчине у женщин такое же, как у мужчин к Богу. Они испытывают страх и молят о помощи, делают вид, что поклоняются и любят, но в действительности желают быть любимыми, желают оказывать влияние на мужчин и разделять с ними их власть.

Подлинным богом женщины является мужчина. Достаточно оглядеться вокруг: вот телефон, которым она пользуется — его изобрели мужчины; вот еда — ее производят фермеры-мужчины; улица — ее охраняют полицейские-мужчины; границы страны — их защищают мужчины. Так она начинает осознавать, что все ее существование зависит от хорошего отношения к ней мужчины и ее умения сохранить его расположение — так же, как жизнь мужчины зависит от благоволения Бога.

Рядовая женщина задыхается от давления мужской власти. Это ощущение удушья зачастую именуют депрессией.

Такое положение вещей не изменится, пока женщина не начнет сама участвовать в управлении обществом. Но как добиться этих перемен? Что будет с детьми?»

Где-то рядом спустили воду, и босоножки прошагали мимо кабинки Мэрион. В эту минуту дверь открылась, и в туалет вошел еще кто-то.

— Привет, Лулу. А я недавно о тебе вспоминала.

— А-а, Пэтси. Ты чего здесь? — Голос у Лулу был совсем пьяный.

— Представляешь, тут в туалете какая-то сумасшедшая баба такое орет — уши вянут!

— Где? — спросила Лулу. Не совсем твердо шагая, она прошла мимо кабинки Мэрион. — Она здесь?

— Я не знаю — ответила Пэтси шепотом. Она прошептала что-то еще, но Мэрион не расслышала, что именно.

— Щас разберемся! — сказала Лулу, готовясь перейти в наступление. — Тут есть кто? Выходи! — Она громко забарабанила в дверь кабинки М. рион.

Вся эта история была просто унизительна, нелепа, абсурдна. Мэрион яростно дернула слив.

— Минуточку, — сказала она, потом открыла дверь и с негодованием посмотрела на Лулу.

— В чем дело?

— О, миссис Хендерсон… Я думала вы…

— Что случилось?

— Да здесь одна сумасшедшая…

— Сумасшедшая?

Пэтси, которая, очевидно, была большим дипломатом, задумчиво покачала головой.

— Знаете, все выпили — с кем не бывает… У вас новая прическа, миссис Хендерсон?

— Странно. По-моему, когда я вошла, здесь никого не было, — решительно заявила Мэрион. Только сейчас она вспомнила, что так и не пописала, пока сидела в кабинке.

— Хэнк произнес потрясающую речь.

— Да, мне тоже понравилось. — Некоторые благодарят, когда хвалят их мужей, но Мэрион никогда этого не делала. Она красила губы, а обе женщины молча смотрели на нее. — Ну, я пошла искать Хэнка.

— Мне кажется, я его видела в баре.

— Спасибо. До свидания.

Пэтси слегка помахала рукой, явно в замешательстве оттого, что миссис Хендерсон, судя по ее словам, ничего не слышала. Но она-то слышала — слышала собственными ушами.

Мэрион вышла в коридор, но вспомнив, что оставила сумочку на полке у раковины, ринулась обратно. Лулу уже держала сумочку в руках.

— Благодарю вас. Я за ней и вернулась. — Мэрион схватила сумку и прижала ее к груди.

Вот уж повеселились бы все, прочитай они то, что тут написано! Вот уж дали бы волю своему злорадству! Можно себе представить, как яростно стали бы ее осуждать. Ну и дамочка — типичный синий чулок, бунтарь-одиночка, все жалуется на судьбу, а сама небось своего не упустит, будьте уверены! Стерва зажравшаяся — бунта ей захотелось, а на деле только бы бумагу марать, чтоб самой же потом было что почитать на горшке в общественной уборной. Интересно, насколько «эмансипирована» Синтия Мур? Способна ли она повязать фартук вокруг толстого животика Клэя и щелкнуть его по носу?

Свадьба состоялась неделю назад. Девочки Синтии уже уехали в Хоуп-Холл. Когда Мэрион было двенадцать лет, ее мать сбежала из дома, и отец отправил дочь учиться на восточное побережье. Хоуп-Холл избавил Мэрион от необходимости терпеть тяжелый характер отца и помог ей найти свое место в жизни. Мэрион была невыносима мысль, что дочери Синтии ощутят благотворное влияние ее старой школы. Она не могла простить Клэю, что он послал их туда.

Может, нужно было сделать ему свадебный подарок? Нет, это дурной тон. Хуже того — это проявление интереса. Но ей действительно интересно. Ужасно интересно. Ей просто необходимо знать, сумеет ли Синтия Мур понять, каков Клэй на самом деле. Если он будет хранить ей верность и если Синтия сумеет достаточно долго удерживать его при себе благодаря своей сексапильности, может, и сумеет. И тогда ей удастся то, что не удалось Мэрион за все двадцать семь лет совместной жизни с ним — разгадать, что он за человек.

Да когда же кончится вся эта толчея? И где найти Хэнка? Хиро ждал их в машине, чтобы отвезти в Бока-Ратон, домой, в ее крепость. Мэрион смотрела на свое отражение, повторяющееся в зеркалах длинного коридора: миллионы Мэрион посылали улыбки сотням миллионов служащих фирмы. Краска на лице у нее размазалась. Лицо казалось молочно-белым и бесформенным — она выглядела на десять лет старше, чем четыре часа назад. Но и у всех остальных был бледный и усталый вид. Никто не мог так долго выдерживать пустое светское общение. К полуночи они будут готовы биться своими глупыми головами об эти ужасные зеркала.

Мэрион хотелось еще подумать над тем, что она написала, развить эту тему, рассмотреть ее со всех сторон. А вместо этого она попусту тратит время на этом дурацком банкете. Совершенно ненужное приложение к этому сборищу.

— Привет, Мэрион! — Круглый человечек с лицом, похожим на «фольксваген», близоруко щурясь, смотрел на нее поверх своего галстука-бабочки. Кто же это?

— Как дела? — пробормотала Мэрион. — Ты не видел Хэнка?

— Постой, я видел его в конце зала. — Он задумчиво прижал палец к пухлой щеке.

Мэрион скользнула мимо.

Что если она потеряет сознание? Она никогда в жизни не падала в обморок. Вот будет переполох. Позовут Хэнка. О ней будут судачить во всех машинах по дороге домой. «Господи, я и представления не имела, что миссис Хендерсон пьет!» или «Ну и ну, бывает же! Хендерсон опять женился на какой-то больной». Мэрион очень хотелось в уборную. Сколько еще времени будет длиться этот идиотский праздник? Где же Хэнк?

Нет, потерпи. Прекрати! Баста!

И наконец доброе, все понимающее лицо Хэнка вынырнуло из-за спин двух женщин, которые несли цветы (наверно, прихватили со столиков). На одном из атласных отворотов его смокинга было пятно от крема. Волосы торчали в разные стороны. Он вскинул руки в приветственном жесте. Все его некрасивое лицо светилось любовью — настоящей любовью. Мэрион улыбнулась и, приподняв брови, посмотрела в сторону дверей. Он кивнул. Он тоже хотел уехать. До чего он замечательный! Что за важность, если даже он считает себя богом? Она его так любит. Кто бы еще от души посмеялся ее рассказу о том, как хранители нравов женской уборной застукали ее, когда она ругалась последними словами? Кто кроме него понял бы, что надо остановиться на заправочной станции, потому что Мэрион нужно было в уборную? Она могла рассказать ему все, кроме своих навязчивых мыслей о Клэе и его лавочнице.

Глава восьмая

Я понимаю, после красок Ка-рибского моря тут все выглядит довольно мрачно, но как только ты подберешь тона, мы все перекрасим, — сказал Клэй Синтии.

Загорелые, отдохнувшие, они стояли в его спальне с чемоданами в руках. Эта неделя на острове Антигуа, полная жаркого солнца и пылкого секса, казалось, троекратно увеличила жизнелюбие Клэя.

— Может, нужно поменять занавески, как по-твоему?

Синтия с грохотом поставила свой чемодан на пол, вышла из спальни и пошла по длинному зеленому холлу. Казалось, квартира протягивала к ней свои грязные мохнатые лапы. Прислонившись к ободранным пустым книжным полкам в библиотеке, Синтия на мгновение прикрыла глаза. Потом снова открыла их и включила верхний свет.

Отчего у нее так дрожит все внутри? Она вытянула выигрышный билет, уехала из Велфорда, и теперь, если у нее вдруг испортится настроение, она всегда может выпить бокал шампанского. Она получила все, что хотела: возможность все бросить и уехать, мужчину, деньги, надежные объятия и безопасность. Пять лет она ждала и теперь, казалось бы, должна была испытывать удовлетворение и покой. Почему же тогда у нее возникло безудержное желание выбежать из дверей и помчаться по улице куда глаза глядят? (Куда? В гостиницу? В какой-нибудь второразрядный ресторан, черт его побери?)

Синтия окинула взглядом комнату. Все те же коричневые коробки с книгами, все тот же поцарапанный паркет, который напоминал дно птичьего гнезда, те же подгнившие оконные рамы и жуткие пружины, торчащие из всех стульев и диванов. В общем — ничего нового.

И все же по человеческим стандартам она достигла многого. Теперь, чтобы выполнить свою часть сделки, ей надо создать красивый интерьер, пару раз в неделю приготовить что-нибудь вкусное, отдавать ему свое тело, когда он этого захочет, поддерживать в доме чистоту и хорошо выглядеть. Но она его больше не любила, и ей не хотелось здесь оставаться.

Синтия посмотрела на сводчатый потолок прихожей. Как будет красиво, подумала она, если выкрасить его в темно-голубой цвет, цвет неба, цвет его глаз, а стены сделать кремовыми и, может быть, постелить на пол восточный ковер в голубых тонах. Ну, сказала Синтия самой себе, у меня уже появляются кое-какие идеи.

Но какой ценой! Какой ценой я должна платить за все! И не то чтобы я чего-то там боялась, но я не знаю, что делать с собственным раздражением. А это уже опасно.

Клэй пришел к ней в прихожую. Он провел рукой по облупившейся и потрескавшейся краске.

— Мне кажется, мы смогли бы отремонтировать всю квартиру за пятьдесят тысяч.

— Не знаю. Цены так подскочили. Одна кухня, наверно, обойдется тысяч в сорок. Просто ободрать обои и заново оштукатурить этот коридор будет стоить долларов триста.

Клэй опустил руку и с каким-то даже уважением посмотрел на стену.

— Сварить кофе? Люблю выпить чашечку кофе после долгого перелета.

— Не надо, я сама. — Синтия направилась на кухню. Она уже давно не пускала в ход эту стандартную формулу, не говорила таким заботливо-материнским тоном, выражающим одновременно и ласку, и готовность кинуться на помощь. И произнесла она это по своей доброй воле. Он не давал ей команды: «Принимайся за дело, отрабатывай свой хлеб». В этом не было нужды.

Он прошел за ней в кухню, сел на один из простых стульев у деревянного стола, покрашенного при Мэрион в цвет фуксии по крайней мере лет двадцать назад.

— Вот увидишь, мы с тобой отлично заживем, — заяви… Клэй.

— Мне так странно — я отвыкла быть женой. Наверно, нелегко будет снова привыкать.

— Со мной будет легко. — Клэй, расставив руки, взялся за край стола, как будто это был поднос, который он хотел поднять.

— Я знаю. Конечно, с моей стороны глупо даже сравнивать — ты совсем не похож на Джона Роджака. Ты более открытый и умный, и у тебя есть чувство долга, — отозвалась Синтия и подумала: Все то же самое, что и с Джоном. О Господи Боже мой, все то же самое!

Она положила кофе и налила воды в электрический кофейник, который сама подарила ему еще до свадьбы.

— Не знаю, найдется тут что-нибудь к кофе?

Поискав в ящиках буфета, она нашла размякшее имбирное печенье, положила перед ним на тарелку и поняла, что не хочет быть его женой.

Такие дела!

— Спасибо. — Он надкусил печенье и потянулся к ее бедру.

Ее охватило безумное раздражение. Только не злиться. При мысли о том, что теперь ее всегда будет охватывать раздражение, Синтия пришла в отчаяние. Она поставила на стол две чашки и с возмущением отметила, что он сидит, а она стоит. Но ведь он предлагал сварить кофе? Разве она не сама отказалась от его предложения? И почему бы ей не сесть, если так не хочется стоять?

— Мальчики, наверно, приедут на уик-энд, — сказал Клэй.

— Прекрасно, — ответила Синтия. Какая разница? Только на уик-энд. Пустяки. Часть ее работы. Не думай о том, что ты его жена. Лучше считай, что просто работаешь, работаешь у доброго приятеля.

Проглотив кусочек печенья, Синтия сказала:

— Мне кажется, было бы неплохо покрасить потолок в прихожей в голубой цвет — как твои глаза. Не возражаешь?

Мне тридцать восемь, и у меня не хватило ума прислушаться к голосу сердца.

— Потрясающе! Я люблю голубой. — Клэй просиял от мысли, что Синтия уже планирует что-то изменить в его квартире. Синтия ощутила, как от него исходят волны счастья, удовлетворения и покоя. Казалось, они заливают кухню, подступают все ближе и ближе, поднимаются наверх и душат ее.

— У тебя такой довольный вид, — только и выговорила она. Отвернувшись, она сполоснула свою чашку.

Что делать, если человек решает быть честным с самим собой с опозданием на месяц?

Клэй поднялся, подошел к раковине и поцеловал Синтию в шею.

— Давай еще разочек, а? Отметим конец медового месяца? — Он прижался животом к ее ягодицам.

Синтия послушно качнулась к нему, когда его крупные руки обвились вокруг ее талии. Было не так уж и противно. Он человек добрый. Нужно выполнять свою работу.

Наверняка со временем она научится контролировать себя и скрывать то раздражение, которое она испытывала, подавая ему кофе, и сейчас, когда он терся об ее зад — круглый, пухлый, очень даже приятный зад, как ей об этом не раз говорили мужчины. Все-таки это лучше, чем переживать, что снова подорожал кофе, что дорожает все вокруг, даже свобода, и лучше, чем быть по ночам одной.

Факты таковы: у нее нет никаких талантов. Она никогда не могла бы войти в ту небольшую группу женщин, которые считают, что мужчина — это роскошь, а не предмет первой необходимости, группу женщин вроде миссис Ганди, Тэтчер или Луизы Невельсон или вроде всех этих деловых женщин, уверенных, улыбающихся, жестких (такой, она надеялась, станет когда-нибудь ее Бет). Ей самой было далеко до этих потрясающих женщин. Она, Синтия, была обычной разведенной женщиной из Велфорда, у которой двое детей, которой нужна нормальная семейная жизнь, свой мужчина, то есть более привлекательная для нее сторона медали — если представлять в виде медали человеческую жизнь.

Синтия повернулась и обвила шею Клэя руками. Вид у него был совершенно счастливый. Как ему повезло найти жену, которая знает, что ему нужно! И готова ему это дать.

Я не должна его разочаровывать, думала Синтия, расстегивая его ремень. Казалось бы пустяк, а какую он вызвал реакцию! Клэй сдавил ее в объятиях, прижав к своей выпуклой твердой груди, и проговорил почти со всхлипом:

— О, Синтия, мне так хорошо! Я так благодарен судьбе, что нашел тебя!

Двадцать второго ноября был продан «Приют гурмана». Синтия поехала в Велфорд на новом «мерседесе» Клэя. Ей хотелось переночевать в своем старом доме, но Клэй и его коллеги устраивали ужин, на который были приглажены и жены.

Агент, который продавал магазин, предупреждал ее, что покупателя удастся найти не раньше чем через несколько месяцев. Однако — вы только представьте, себе, миссис Эдвардс! — Фред Абернети сразу захотел его купить. Фреду уже принадлежало кафе-мороженое и бюро путешествий в Велфорде, и, по отзывам, он был настоящий царь Мидас: все, к чему он прикасался, превращалось в золото. И это лишний раз подтвердило, что старая миссис Мур была права и Синтия сделала глупость, так легко отказавшись от магазина.

Фред, которого она знала со школьных лет, пришел в вельветовых брюках и куртке на молнии. Теперь это был бледный пухлый мужчина в очках. Пока они ждали, когда адвокаты покончат с бумагами, он сказал Синтии, что у него масса планов, как сделать «Приют гурмана» по-настоящему прибыльным, как он все наладит и выжмет из этого участка все, что можно. Магазин расположен в таком удачном месте, что он удвоит, а то и утроит ту прибыль, которую получала Синтия.

Синтия смотрела на него и кивала после каждого его слова, но когда чек был у нее уже в руках и все документы подписаны, она сказала:

— Может, секрет успеха «Гурмана» не только в его местоположении, но и во мне тоже?

— Не-a, — сказал Фред и засмеялся. Потом он пригласил ее перекусить в придорожный ресторанчик. Синтия отказалась. Она обещала матери приехать к ней на ланч.

Выплатив банковскую ссуду, Синтия положила остаток на свой счет, и теперь у нее было пять тысяч сорок три доллара двадцать два цента в банке плюс дом. Ей очень хотелось взглянуть на свой дом, посмотреть, как они с ним научились обходиться друг без друга. Она ехала со скоростью шестьдесят миль в час по пустым ноябрьским улицам. Полицейские ее не останавливали. Посмели бы они! В эти минуты она чувствовала, что ей закон не писан. Она спешила на свидание со своим домом, целиком во власти неведомых дум и несбыточных желаний. Деревья на улицах были голые и напоминали скелеты, ветер сырой и резкий, а небо — цвета алюминия. Прекрасно. Все под настроение.

Медный молоточек на входной двери начал тускнеть, а лужайка, покрытая опавшими листьями и полусгнившими сливами, пожухла, пожелтела и заросла. На глаза навернулись слезы. Синтия сморгнула, подавила вдруг подступившее откуда-то из живота опасное желание вернуться назад, в то время, когда она еще не спустила с лестницы Эла, не повстречала Клэя, не рассталась с магазином, в общем, вернуться назад.

В доме пахло пылью и мастикой и было так холодно, что Синтия видела, как у нее идет пар изо рта. Она включила обогреватель и открыла все окна. Влажный морской воздух хлынул в дом, очищая его, обновляя. Синтия хотела вновь испытать радость от того, что вдыхала знакомый солоноватый запах, но для полного удовольствия ей не хватало разбросанных по холлу свитеров и шарфов, звуков музыки из комнаты Бет, размякших кусков мыла в мыльницах.

Она вспомнила, что двадцать второе ноября — это годовщина смерти Джона Ф. Кеннеди. Тогда, в 1963 году, она была одна в маленьком стандартном домике, где они в то время жили. Она возилась с Сарой, когда услышала сообщение по радио. Сначала ей стало страшно. Потом она почувствовала жалость к стране и бедной миссис Кеннеди и отчаянно возненавидела всех жителей Техаса.

Ее патриотизм был безоговорочным и безграничным. Это был тот редкий случай, когда она была уверена, что все вокруг разделяют ее чувства. Джон ощущал то же самое. Целых три дня они не ссорились. Он даже не воспользовался этим поводом, чтобы напиться. Они сидели на поролоновом диване и смотрели по телевизору церемонию похорон — из головы не выходило слово «трагедия»; оба испытывали благоговение перед той общей скорбью, тем светлым чувством утраты, на которое оказались способны американцы, в иное время люди беспечные и не сентиментальные.

Когда Кеннеди похоронили и жизнь опять вошла в привычную колею, Синтия поняла, что все это ей очень понравилось и она не прочь еще раз пережить подобное когда-нибудь в будущем. А все почему?

Потому что в эти сладостно-горестные дни она была, как все, патриоткой. Она разделяла со всеми скорбь по республике, по павшему герою, современному рыцарю Камелоту. Неужели нужно обязательно пережить катастрофу, чтобы ощутить полную гармонию с окружающим миром?

Синтия посмотрела в окно на задний дворик. Там царило запустенье. Она столько раз собиралась опрыскать от гусениц фруктовые деревья, подрезать ветви, подновить живую изгородь и устроить настоящий сад — посадить много цветов, поставить каменную скамеечку.

Клэю хотелось иметь дом побольше. До сегодняшнего дня она думала, что и ей этого хочется. Они никак не смогут разместить летом в этом маленьком доме его сыновей и ее дочерей.

Клэй уже не раз говорил, что им придется продать ее дом. Поскольку он согласился уплатить все налоги и страховку за дом, он имел право на собственное мнение в этом вопросе.

Скрестив на груди руки, Синтия смотрела, как с больной яблони спикировал вниз дрозд и распугал воробьев. Наблюдавший за этим кролик ускакал на соседний двор. Неужели она так глупа, что продаст собственный дом ради другого — большого, более комфортабельного, может, даже с бассейном, но ей не принадлежащего?

— Ну и как? — спросила ее мать, ставя на стол сэндвичи с ветчиной. В этот день она не выходила за порог, но все равно на ней были серьги, браслет, красивая серая юбка и джемпер. Она всегда следила за собой, независимо от того, ждала она кого-нибудь или нет. Синтия подумала, что после смерти матери люди будут вспоминать именно это ее правило. Никто никогда не заставал ее врасплох. Кроме того, раз в неделю она ходила в парикмахерскую и раз в месяц чистила все столовое серебро и драгоценности особым составом. Раз в год она мыла все стены в доме, включая кладовки. И хотя Синтия понимала, что все это еще не повод, чтобы судить о людях, она все равно считала: мать — человек достойный.

— Со следующей недели я собираюсь всерьез заняться ремонтом квартиры, — ответила Синтия, жуя кресс-салат и чувствуя, как ей приятно здесь находиться. Погода улучшилась. Пробившись сквозь серые облака, луч солнца упал на полированную поверхность стола красного дерева. Мать положила на стол португальские салфетки ручного плетения и достала фарфоровые чашки.

— Девочки пишут из школы? — поинтересовалась она. У нее было напряженное выражение лица. Такое выражение появлялось у матери только тогда, когда она что-то обдумывала.

— Они иногда звонят.

— Ты скучаешь без них?

— Нет, не особенно. Я знаю, что у них все в порядке, они учатся.

— Расскажи про магазин. Как прошла продажа, нормально?

— Без осложнений. Фред пригласил меня на ланч. Мне было ужасно противно, когда он заявил, что у него в таком районе дела пойдут куда лучше, чем у меня.

— Тебе будет скучно без магазина, как ты думаешь?

— Откуда я знаю! Стоять весь день за прилавком не так уж весело. Хотя, с другой стороны, там все было устроено по моему вкусу и разумению.

— Ты могла бы открыть другой магазин, тогда тебе не было бы так скучно.

— О, конечно! Только где взять деньги?

— Банк дал бы тебе новую ссуду.

— Ладно, перестань. Банк ни за что не дал бы мне новой ссуды. Мне нужно было бы по меньшей мере пятьдесят тысяч.

— Почему ты так думаешь, ты же не пыталась. Я говорила с мистером Шмидтом, и он считает…

— Мистеру Шмидту семьдесят пять лет, и он давно уже на пенсии. Во всяком случае сейчас, по-моему, немного поздно об этом говорить. Пожалуйста, давай сменим тему.

— Когда ты пришла, мне показалось, что ты расстроена. Клэй в порядке? — спросила миссис Мур, переключаясь, как это ей было свойственно, с одной неприятной темы на другую, еще более неприятную.

— Он в полном порядке. На Рождество хочет подарить девочкам «тойоту».

— Ну, это просто глупо.

— Нет, не глупо. Они могут ездить на ней в Хоуп-Холл и обратно.

— Он хоть немного похудел?

— Не знаю.

— Его сыновья приезжали к вам?

— Перестань, ради Бога, меня допрашивать!

Миссис Мур поднялась, взяла серебряный поднос, который стоял на серванте, и с грохотом поставила на него грязные тарелки.

— Еще кофе?

— Только если сама будешь. Послушай, не сердись. Я совсем не хочу с тобой ссориться.

Мать скрылась в кухне и через несколько минут вернулась с кофейником. Потом, как это часто бывает с одинокими людьми, она торопливо заговорила, словно опасаясь, что ее не дослушают, опять оставят одну и она не успеет выговориться до конца:

— Мне пришло в голову, что я, может быть, из ревности была так против этого брака. Я хочу сказать… то есть я не чувствовала ревности, когда ты мне рассказала про брачный контракт. Но потом, когда я увидела вас вдвоем в «Лютеции», и ты была такая красивая, и этот лимузин, и вы так целовались… в общем, я подумала, может, это ревность. И мне стало так стыдно!

— Мама, не надо. Не мучай себя. — Синтия очень ценила бескомпромиссность и честность матери, но до сих пор не научилась спокойно реагировать на проявление этих ее драгоценных качеств.

— Я знаю не хуже тебя все преимущества замужества. Когда я вижу, как держатся за руки, выходя из кино, люди, которым за семьдесят, я, признаюсь, завидую им самой настоящей примитивной завистью.

— Я тоже завидовала, когда не была замужем. — Синтия взяла кофейник из рук матери и наполнила чашки. — Я же понимаю, ты всегда желала мне только самого лучшего.

Мать помолчала, глядя поверх головы Синтии в гостиную, где на письменном столе стоял портрет ее покойного мужа.

— Странно, что при всей зависти к этим пожилым парам я не тоскую по твоему отцу. — Синтия вдруг поняла, что мать обращается к портрету. — После его смерти я плакала дни и ночи целый месяц, но потом вдруг перестала тосковать. Я как раз на днях подумала об этом, когда стелила постель — с моей стороны. Я всегда сплю только на своей стороне. Я сказала самой себе: я совсем не тоскую по Генри. Может быть потому, что он был такой тихий, незаметный. Я почти все время ощущаю свое одиночество — но не его отсутствие. Ужасно, правда?

— Не знаю, я не хочу об этом слышать. Я любила его.

— Ты не знала его. Он никогда с тобой не разговаривал. Он был холодный человек.

— Неважно. Мне не нужно было, чтобы он разговаривал. — Синтия мысленно увидела, как рука отца сжимает ее руку, как ее толстые ножки старательно пытаются поспеть за ним, увидела каменистый пляж, по которому они шли.

Мать села, облокотившись на стол. Она высказала все, что у нее наболело, и выражение ее лица смягчилось. Она помолчала, собираясь с силами. Потом сказала:

— Синди, я не хотела допрашивать тебя. Я просто хочу знать, как ты. Скажи, у тебя все хорошо?

— Конечно, мне еще надо привыкнуть. Я столько лет не была замужем, но в общем, все хорошо. Я вполне довольна.

На полированную столешницу упала хлебная крошка. Синтия осторожно прижала ее пальцем и перенесла на блюдце.

— Я встретила в аптеке Эла Джадсона. Он интересовался, как ты. Я сказала, что у тебя все хорошо, а он ответил: все хорошо, что хорошо кончается, или еще какую-то глупость.

— Значит, по-твоему, Клэй мне подходит больше, чем Эл?

— Не обязательно.

Синтия шумно вздохнула, совсем как в юности, совсем как Бет, и унесла чашку в гостиную. Здесь царила викторианская мебель, среди которой она выросла. Конечно, она уступала тем немногим старинным вещам, которые остались после Мэрион в квартире Клэя. Но мебель была солидная и знакомая, и она испытывала невольное почтение к этим вещам. Когда они были детьми, мать уверяла их с Памелой, что все вещи в гостиной бесценные, что все их крохотное королевство, где мать была бесспорной королевой, содрогнется, если чуть поцарапать ножку продавленного дивана или пролить каплю чернил на вытертые пакистанские ковры.

Погремев на кухне тарелками, миссис Мур вернулась в гостиную, явно намереваясь спросить о чем-то еще. Синтия отвела взгляд. С матерью невозможно разговаривать. Она мечется от одной щекотливой темы к другой, не зная, на чем остановиться. Такое впечатление, будто пытаешься поймать какую-то дикую птицу, а она никак не сидит на месте, перелетает то туда, то сюда. Ладно. Каких-нибудь пятнадцать минут, и она кончит пить кофе и уедет. Чеоез двадцать пять минут она будет уже на шоссе. Не пройдет и трех часов, как она приедет «домой».

— По правде говоря, мне не верится, что ты счастлива в браке с Клэем.

Вот и сюрприз! Это уже не вопрос. Прямая атака.

Синтия в ответ огрызнулась — замечание матери задело ее больше, чем она ожидала.

— Наконец-то ты высказалась напрямую. Как же тебе хочется все испортить! Давай-давай. Продолжай.

— Ты только уступаешь все время, ничего не получая взамен, — сказала миссис Мур, опускаясь в кресло напротив Синтии и кладя ногу на ногу.

— Мама, милая, ты не понимаешь о чем говоришь. Клэй сама щедрость. Не ты ли только что высказывалась против того, чтобы он подарил девочкам «тойоту»?

— Я имею в виду не вещи. Я говорю о чувствах. Ты его не любишь. По крайней мере с тех пор, как подписала этот контракт. По-моему ты больше даешь, чем берешь.

— Давай прекратим этот разговор. Я уезжаю. Мне надо быть дома к ужину, к семи. Послушай, я тебя очень люблю. Мне жаль, что уже пора ехать.

Миссис Мур быстро поднялась, в глазах у нее читалось разочарование. Голова ее как-то отчаянно, горестно дернулась, и она закрыла лицо ладонями.

Выйдя из дома, Синтия увидела, что небо посветлело и стало бледно-голубым. На землю падали мохнатые снежинки. Синтия вытянула руку, пытаясь поймать их. Ничего удивительного, подумалось ей, что Бет и Сара, да и все дети, так любят снег. Разве может произойти что-нибудь плохое в мире, где с неба падают такие красивые пушистые снежинки?

Синтия села в машину и включила дворники. Они громко стучали, счищая снег с лобового стекла, на глазах превращая его в грязные полосы.

Если бы только она могла снова полюбить Клэя, думала — нет, просила, умоляла — Синтия, выводя тяжелый, но бесшумный «мерседес» на шоссе. Но как можно любить человека, который не умеет доверять? В конце концов, что такое любовь? Почему никто не потрудился определить это раз и навсегда? Может быть, любовь — так по крайней мере ей казалось — это то, что она испытывает к своим дочерям, отчаянно желая им счастья, даже когда она их распекает?

Интересно, может быть, именно это чувство испытывают другие женщины к мужьям? Желает ли она счастья Клэю? Может, она желает ему несчастья? Тьфу ты, черт!

На дороге, покрытой свежим снегом, было скользко, но не слишком. А в машине с обитыми кожей сиденьями было тепло и уютно, и она двигалась по шоссе прямо, как танк. Машина Клэя. Клэй дает. Она берет. Но мать утверждает обратное. Разве это так трудно — делать вид, что любишь? Может, перестать притворяться? Покончить с разными дурацкими нежностями, прекратить без конца повторять «люблю»? Но ведь по отношению к нему это так жестоко — обнажать свои подлинные чувства. И даже опасно. Нет, нужно взять себя в руки. Жесткий контроль над собой, не говорить правды, держать себя в руках. Может, настоящим проклятием Евы были вовсе не родовые муки? Может, проклятием была как раз необходимость такого вот контроля?

Она включила радио. Слушая слащавую танцевальную музыку, она заставляла себя думать об отделке комнат и подборе цвета для стен. Желтое в контрасте с бледно-голубым. Терракота с темно-оранжевым. Бледно-желтые тона с ярко-желтыми. И так далее. И все время ей мешало лицо Клэя — улыбающееся, веселое лицо щедрого человека.

Когда он догадается об ее подлинных чувствах? Что он тогда предпримет?

На следующий день после возвращения из Велфорда она всерьез занялась квартирой. Начала с того, что разделила всю деревянную мебель на две части: то, что можно было спасти, и то, что спасти было нельзя.

Она отправила мебель первой группы в ремонт, чистку, полировку. Остальное отдала в магазин Армии Спасения — примерно три четверти всей мебели Клэя. Когда он пришел домой, в квартире остались только кровати и один диван. Она отдала ему квитанцию Армии Спасения и посоветовала включить эту сумму в подоходный налог как истраченную на благотворительные цели. Он пришел в ужас, увидев, что она сделала. Почему она не посоветовалась с ним, прежде чем отдавать вещи, к которым он так привык? Они ему были дороги как память.

— Ты хочешь, чтобы я привела квартиру в порядок, или нет?

— Конечно, хочу, дорогая. Я просто думал, что мы займемся этим вместе.

— Нужно, чтобы у меня были развязаны руки. Если я буду тебя спрашивать о каждой мелочи, я никогда ничего не сделаю.

Еще немного поворчав, Клэй рухнул на оставшийся диван и признал, что она права.

Хоть что-то сдвинулось с места — она, правда, не знала, к чему это все приведет, но прогресс явно наметился.

Проведя несколько дней в хождениях по мебельным магазинам и выставкам на Третьей авеню, она решила, что задача слишком сложна, и наняла Альфреда Лорда — художника по интерьеру, у которого в Велфорде была со вкусом отделанная дача. Синтия была с ним знакома много лет, и он казался ей очень славным — вечно бегал на своих упругих ногах со складным метром и образцами. Она знала, что поладит с ним. У него были пушистые седые усы и пристрастие к галстукам-бабочкам. Возможно, он гомик. Но какое это имеет значение?

Едва она обмолвилась, что за отделку квартиры готова выложить сто пятьдесят тысяч (именно на этой сумме она в конце концов решила остановиться), как он проникся к ней таким почтением, что в любом случае ничего, кроме чисто деловых отношений, между ними быть не могло.

Альфред нашел ей бригаду прекрасных и очень дорогих обойщиков и столяров, которые сразу же принялись за стены, книжные шкафы и окна. Синтия обнаружила, что в Нью-Йорке, в отличие от Велфорда, можно сделать все очень быстро — надо только приплатить. Это называлось плата за срочность. Глядя, как деловито снуют взад и вперед рабочие, как и они, и Альфред готовы в ту же секунду выполнить любое ее распоряжение, Синтия подумала, что со своими ста пятьюдесятью тысячами долларов, которые она намерена истратить, она получила такую власть, какой у нее никогда в жизни не было. Власть потребителя, но все-таки власть.

Глава девятая

Сидя за письменным столом, Мэрион Хендерсон стиснула зубами шестнадцатую за это утро сигарету. За последние две недели она перестала заниматься абстрактными рассуждениями о положении женщины и снова билась головой о толстую непробиваемую стену, какой ей представлялась конкретная реальность.

Однако несмотря на все усилия, Мэрион никак не удавалось создать сколько-нибудь удовлетворительного, занимательного или поучительного художественного произведения, которое могло бы понравиться другим или хотя бы ей самой.

За что ей такие страдания? Ведь никто так не мучается! Во всяком случае никто из ее знакомых. У всех довольный, спокойный вид, никакого самокопания, вполне объяснимый интерес к собственному благополучию и искреннее желание приобщиться к чему-то большому, значительному — конечно, в разумных пределах. Никто из них, однако, не стремился приобщиться к искусству и тем более вступить с ним в какие-то особые, личные, требующие полной самоотдачи отношения.

Почему же, почему она не может написать рассказ, настоящий рассказ с сюжетом и смыслом? Это оправдало бы само ее существование. Короткий рассказ, который понравился хотя бы нескольким читателям. Это же не трудно. Что ей мешает?

Стоит ей сесть за письменный стол, как ее фантазия отправляется в далекие странствия, но в результате она всякий раз пишет о какой-нибудь женщине, имеющей дело с человеком, который или выглядит, или ведет себя, или говорит как Клэй Эдвардс.

Толстый, лживый Клэй, который всю жизнь водил ее за нос, почему он так неуклонно возникает в ее воображении, словно огромная скала, которую не обойдешь и вокруг которой невозможно выстроить сюжет? Так случилось с ее романом, так случилось и неделю назад, когда она задумала рассказ, который надеялась предложить в журнал «Макколз» или в какой-нибудь другой женский журнал. Это была история молодой женщины, у которой ребенок болен церебральным параличом. Мэрион описывала, как молодая мать мучается от сознания собственной вины, а муж, сам того не понимая, ведет себя недостаточно отзывчиво — в женских журналах мужья всегда недостаточно отзывчивы (правда, в силу недопонимания). Вдруг врач, совётующий молодой женщине не падать духом, ни с того ни с сего приглашает ее в маленький французский ресторанчик, где вкусно готовят и где можно поговорить. При этом оказывается, что он чрезмерно толст и любит раскачиваться на пятках. Не успевает молодая женщина проглотить первый кусок, как он предлагает вернуться к ней домой и спокойно все обсудить. И Мэрион, испытывая такое же чувство, как заядлый игрок, который делает безнадежную ставку на последние десять долларов только потому, что не может остановиться, писала все дальше и дальше о том, как рухнула вся жизнь ее героини, как только доктор, он же Клэй, переступил через порог. Просто так, ни причины, ни следствия. И никакой мотивации. Просто, милые мои, все так и получается, если вы замужем за человеком вроде Клэя Эдвардса и рожаете ему детей, а он вас обманывает.

Вчера она разорвала этот рассказ в мелкие клочки и решила, что никогда больше писать не будет. Займется абстрактными философскими рассуждениями — это у нее лучше получается, и до весны закончит диссертацию.

Плохо только, что собственное исследование начало ее пугать. Она все больше и больше отдалялась от той доброжелательной дружеской атмосферы, которая составляла основу их с Хэнком отношений, все дальше ступала по зыбкой, неверной, забытой Богом территории. Даже от простой мысли, что Хэнк увидит ее записи, Мэрион приходила в ужас. Каждый вечер она заново перепрятывала свой блокнот. А если она как-нибудь ночью умрет?

Мэрион перечитала последнюю запись.

«Женщины обожествляют мужчин, потому что им так удобнее. Так удобно иметь бога рядом, в собственном доме. Бога, которым можно управлять, а иногда и помучить.

И тогда понятен восторг девушки, когда ее любимый ведет себя как бог (и мой восторг, когда Клэй — ему было двадцать три и он плавал лучше меня — спас меня на море, принес домой, положил на кровать и потребовал любви, не сомневаясь, что я уступлю).

Каждый удар, который наносит ей богоподобная рука, убеждает девушку, что она нашла существо более высокого порядка. Он сможет защитить ее, будет любить, успокаивать и не давать задумываться над единственно важным вопросом: по чьей воле мы находимся здесь? И для чего?

Такова величайшая мечта женщины, и величайший самообман, и причина, объясняющая, почему женщины всегда сами, добровольно, помогали мужчинам себя поработить.

Потому что если мужчина — это бог, женщине совсем не надо задаваться мучительными вопросами бытия. Они избавлены от экзистенциального ужаса Кьеркегора и могут не задумываться над леденящим душу вольтеровским «почему». Их бог у них в кровати, проникает в их тело, распространяет благость внутри каждой из них. А поскольку он слаб и ослеплен своим могуществом, женщина время от времени обманывает его, а иногда даже использует. И, пусть на короткое время, становится могущественнее своего бога.

Но зато какое блаженство, когда он, раскрыв обман, подвергает ее наказанию! Какое наслаждение, когда тебя наказывает твой мужчина! Ибо через акт наказания он снова утверждает свое сияющее золотом величие. И женщина опять в безопасности.

Мои мысли, когда мы с Хэнком в прошлом году весной переправлялись на пароме из Алжира в Танжер. У всех мужчин-арабов, стоящих на палубе, озабоченный вид, они кажутся стариками. На их лицах прорезаны глубокие вертикальные складки, похожие на шрамы, в глазах застыла боль. А у женщин, что сидят рядом и возятся с детьми, пухлые розовые лица с насурьмленными бровями и гладкая, без морщин, кожа. Глаза у них глупые, черные и пустые, глядящие в никуда. Может быть, это следствие того, что ислам так возвышает мужчину? Может быть, мужчины старятся быстрее, если имеют богоподобную власть над женщинами? Может быть, именно потому, что мужчина-араб является абсолютным, неоспоримым господином одной или нескольких полностью с этим смирившихся женщин, в глазах у него такая бездонная тоска?

Я перевожу взгляд на Хэнка: он стоит, облокотившись на поручни, и ведет разговор о тарифных ставках в Гибралтаре. Он не по возрасту моложав и улыбчив. У него добрые и невинные глаза. Интересно, в какой мере американские женщины взваливают на себя заботы богов-мужчин? Может в этом кроется причина их раздражительности?»

Она закрыла свою записную книжку, и ей захотелось плакать. Она пыталась понять: действительно ли она пишет диссертацию или это просто бред? Возможно, другие женщины не разделяют ее метафизических измышлений, ее страхов? Но разве можно не испытывать страха перед великой тайной бытия? Но тогда сколько женщин подавляют в себе этот страх? Что происходит, когда наступает старость, вдовство, и они остаются одни, без своих богов, и этот страх вырывается из подсознания?

Она поставила локти на машинку и посмотрела в окно, из которого был виден их бассейн необычной формы, вычурный, как на картинах Миро. Из-за своей пронзительной синевы бассейн был похож на кусок пластика, повисшего в густом влажном воздухе. Полосатые шезлонги манили к себе. Мэрион захотелось спуститься, полежать у бассейна, стать просто женой, богатой, трусливой, ленивой женой, которая живет без всяких угрызений совести и использует все преимущества своего замужества. Какой покой! Просто жить ни о чем не думая, проводить день за днем под властью своего бога, обдумывать званые обеды, выращивать цветы и продвигаться по социальной лесенке вместе с ростом доходов мужа, без счета тратить деньги на благотворительность и завести роман со своим парикмахером-гомосексуалис-том и с художником по интерьеру, тоже гомиком, а иногда для разнообразия с кем-нибудь, кто еще, слава Богу, нормален.

Мэрион отшвырнула карандаш и взъерошила обеими руками волосы. И тут же вспомнила, что до ужина надо вымыть голову и изобразить как бы французскую прическу, потому что на этой неделе она не сходила к парикмахеру. Она терпеть не могла покорно сидеть, пока кто-то возится с ее волосами, дергает их, накручивает на бигуди; потом еще надо неподвижно сидеть под феном, отчего у нее всякий раз начинается прилив. Ей хотелось обрезать волосы, но Хэнку нравились длинные. Он говорил, что так она выглядит моложе. У его первой жены перед смертью волосы все вылезли. Клэю было все равно, какие у нее волосы. Клэй сказал, что она отлично выглядит, когда ее подстригли почти «под ноль», — и она вдруг обнаружила, что не у всех череп имеет красивую овальную форму, а у некоторых (как, например, у нее) затылок совсем плоский. Клэй прекрасно понял, что эта стрижка — серьезный шаг к освобождению хотя бы от одного признака женственности, но он не возражал.

Не возражал!

Она медленно напечатала эти слова и глядела на них, пока желудок не стал давить на диафрагму — началось сердцебиение. Она соскочила со стула и спустилась по узкой лестнице, которая вела из ее кабинета на кухню.

— Хиро! Хиро! Где вы? — позвала она, проходя по залитой солнцем кухне, где на столе лежали свежевымытые овощи. Нигде ни звука. — Хиро! — позвала она еще раз.

Она открыла входную дверь и, не увидев Хиро у бассейна, перебежала дорожку, зачерпывая босоножками раскаленный гравий. Она подошла к выкрашенной в голубой цвет двери его бунгало, вокруг которого были посажены цветы, постучала, подождала немного, повернула дверную ручку. Заперто. Ей очень хотелось посмотреть, как у него там, в доме. Интересно, висят ли у него над кроватью японские плакаты с девочками? Наверняка повсюду разбросаны плавки и презервативы. А может, стоят цветы в фарфоровых вазах? С тех пор, как они с Хэнком купили дом, она ни разу не была в жилище Хиро. Все поведение Хиро говорило о том, что он требует уважения к собственной личности. И хотя Мэрион легко могла бы открыть дверь, она ни разу этого не делала. Ей казалось, что вторгаться в его личную жизнь значило бы то же, что осквернить святыню.

Она повернулась и понуро побрела к бассейну, вспомнив, что отправила Хиро купить свежих французских батонов в новой булочной, которая не доставляла товар на дом. Вечером придут гости. Восемь человек. Восемь разговорчивых голодных гостей, которые придут оценить по достоинству ее саму, ее прическу, ее семейную жизнь и мясо, которое подадут к столу. Восемь интеллигентных гостей, которых она хотела приветить и обласкать, чтобы они приходили и впредь, звонили бы ей, любили ее и слушали ее остроты, восторгались ее умом и, самое главное, убеждали бы ее в том, что она чего-то стоит, что она заслуживает всяческого уважения и вообще человек творческий.

Почему Хэнк не сумел спасти ее? Мягкий жизнелюбивый Хэнк, который так мило барахтается в бассейне, крупный босс, под началом которого восемь тысяч служащих и который, расчувствовавшись, мог заплакать от восторга, — он должен был спасти ее от этих изматывающих душу мыслей.

Она стояла на газоне и смотрела, как спокойно летит пчела к бугенвилеям, сплошь покрывавшим одну из стен бунгало. Пчела показалась ей безмятежно счастливой. У нее не было никаких особых устремлений. Единственное, что она должна делать — исполнять свою каждодневную задачу: убедиться, какая погода, перелететь с цветка на цветок, перенося пыльцу, снести ее в улей, передать рабочим пчелам. Все дни исполнены смысла, гармонии и подчинены законам природы. Никакой метафизики, столь чреватой ошибками. Никакие эмоциональные порывы не нарушали ее безмятежности, когда она делала свое дело — наполняла наши горшочки медом.

Она перевела взгляд на свои короткие худые и бледные ноги, торчащие из шорт. Большинство склеротических узлов были скрыты шортами, но два маленьких торчали над коленками! Мускулы во всем теле стали дряблыми, ткани обвисли вокруг костей, кости словно усохли, волосы поседели — только краска и спасает — и без очков она уже не могла читать, а до сих пор ничего в жизни не поняла!

Господи, когда же придет мудрость?!

Когда-то она думала, что к пятидесяти годам многое поймет и найдет ответы на все вопросы, настанет долгожданный покой, и она научится быть рассудительной, терпимой, спустится с небес на землю. Что, прожив полвека, не будет больше брести наугад, все еще не желая соглашаться с наиболее простым и ясным выводом: когда вам за пятьдесят и на коленях возрастные утолщения, воспринимать человеческую жизнь можно только скептически.

Но ведь она любит Хэнка.

В нем залог ее спокойствия. Когда он рядом или где-нибудь поблизости, все хорошо. Когда он обнимал ее и, помимо радости, дарил иллюзию, будто она живет в нормальном мире, и возможен какой-то осмысленный порядок, и ум может подчиниться плоти, и слияние мужчины и женщины и есть лучший ответ на все вопросы — тогда ей казалось, что она счастливейшая из женщин. И все-таки он не сумел избавить ее от замешательства и боли, только дал передышку. Без него она вновь становилась прежней, такой, какой она была с Клэем — так же искала ответа, боролась с отчаянием, если только ее не отвлекали разные дела, которые, собственно, и доводили ее до отчаяния: визиты к парикмахеру, приемы, хлопоты по дому, с которого и начинается власть одного над другим.

Было только два часа. Хэнк придет не раньше половины восьмого и едва успеет принять душ и переодеться к приходу гостей. Нужно взять себя в руки. Она перебрала в памяти меню. Креветки, ростбиф, спаржа, картофель и салат. Ее никогда не привлекали кулинарные изощрения. Простая здоровая пища из высококачественных продуктов — вот все, что она может предложить Бока-Ратону.

Черт побери! Чего ради она живет в огромном белом особняке с бассейном, окруженным такой густой тропической зеленью, что в ней могли бы укрыться штук сто крокодилов? Почему же она, первая дама в этом захолустном болоте, жарится на канцерогенном солнце и дрожит от страха? Квартирка в СоХо — пусть даже у нее не будет друзей, вкусной еды и волос на голове — и то было бы лучше. Но нужно додумать все до конца, заглянуть в ужасающую бездну и не отвести глаз. Роскошь, вот что ее доконает. Она словно домашняя прислуга-рабыня на Юге, избавленная от изнурительного труда на плантации, обленившаяся, изнежившаяся в комфорте, которая стоит на пороге дома и с тоской смотрит вдаль, на расстилающееся перед ней широкое поле и никак не решается его пересечь.

Синтия Мур. Это имя ворвалось в ее сознание, как огненная комета. Синтия! Неутомимая пчелка. Вот она шагает по Мэдисон-авеню и покупает продукты для Клэя в дорогом магазине, где продаются всякие деликатесы, редкие специи, каких не купить в супермаркете Велфорда, подбирает ткани и обои, проверяет в конце месяца счета, нетерпеливо постукивая по столу наманикюренными пальцами.

Синтия Мур, рослая, светловолосая, относительно молодая и вниманием мужчин, конечно, не обделенная. Днем носит скромную юбку и блейзер. Вечером выставляет напоказ свой пышный бюст.

Она счастлива с Клэем. Мэрион прижала пальцы к вспотевшему лбу. Господи, не может быть, это неправда! Но это правда. Она не желала этого признавать, но мальчики сказали ей, что так и есть. Не зря она боялась. Синтия не была несчастна, как была несчастна Мэрион все двадцать семь лет. Да взгляни же правде в лицо, приказала она себе. Синтия, умеющая жить обычной заурядной жизнью, Синтия со своим курортным магазинчиком и двумя красивыми дочерьми, спокойная и сексуальная — добилась успеха. Синтия Мур сумела приспособиться.

Когда Синтия и Клэй вернулись из свадебного путешествия, Лэнс и Алекс были приглашены на ужин, приготовленный ею собственноручно: цыпленок в винном соусе (не перетушился и не пересох). Все изображали веселье, пытались острить. Обсуждали отделку квартиры. Ели на кухне, потому что она выбросила почти всю мебель Клэя, кроме (подчеркнул Алекс) стульев эпохи Франциска I, которые Мэрион по глупости оставила, когда увозила мебель из дома в Коннектикуте.

Для Синтии это великая победа после ее неудачного замужества, житейских передряг, возможно, слез и финансовых затруднений. И вот полюбуйтесь! Эльдорадо на блюдечке с каемочкой!

Еще одна пчела прилетела и устроилась рядом с первой. Они спокойно трудились, не обращая внимания друг на друга, не соперничая и не толкаясь. Пот, стекая по лбу Мэрион, скапливался над бровями — того и гляди попадет в глаз, едкий, как слеза. Земля была горячая и мягкая, камешки в босоножках впивались в ступни. Она с удовольствием скинула бы с себя одежду и нырнула в бассейн, но если Хиро вернется как раз тогда, когда она будет выходить из воды и увидит ее обнаженной, он может истолковать это как намек — и не без оснований.

Она сняла босоножки, помочила ноги в ножной ванне и включила в сеть телефон. Откинувшись на одном из шезлонгов, она набрала рабочий номер Клэя.

— Милый, как ты? Я решила позвонить и узнать, как тебе нравится семейная жизнь.

— Потрясающе! Рад тебя слышать, Мэрион, — загремел в трубке голос Клэя.

— Я думала, ты пришлешь открытку с Карибских островов. Как прошел медовый месяц?

— Прекрасно. У Синтии до сих пор держится загар. Все идет отлично.

— Говорят, Синтия заново отделывает квартиру?

— Да. Она бесподобно разбирается в тканях и колерах. Дом в Велфорде отделан прекрасно. Жаль, ты не видела. Так что квартира будет хоть на выставку!

— С нынешними ценами тебе придется раскошелиться.

— Конечно. Я просто глазам своим не поверил, все стало в три раза дороже с тех пор, как ты отделывала дом в Коннектикуте.

— Ты сможешь выдержать такие траты без ущерба для твоих инвестиций?

— Надеюсь. Видишь ли, для меня главное — где и как я живу, что меня окружает. И почему не потратить деньги, если они есть.

— Это ты так считаешь или все-таки она?

— Мы оба.

— Мальчики говорят, она очень красивая, даже соблазнительная.

— Все верно. И с ней легко. У нее такой спокойный характер. Никто ее не понукает, сама делает все, что надо.

— Как пчелка. Какие у вас планы на Рождество?

— Мы будем дома, в Нью-Йорке. Синтия купила прекрасный обеденный стол со стульями — восемнадцатый век, английская работа. Елку поставим, все как полагается.

Она привезет свои елочные украшения, ведь наши ты забрала. Представляешь, она чуть не все сделала своими руками.

— Не может быть!

— Да-да. Кстати, я устроил девочек в Хоуп-Холл. Они уже учатся.

— Ты сослался на меня, чтобы их приняли?

— Нет.

— Ну и хорошо. — Он, конечно, врет, но в конце концов не это главное. — Послушай, я хочу познакомиться с Синтией. Ты не возражаешь, если я приглашу ее на ланч, когда буду в Нью-Йорке?

— Какие могут быть возражения! Я буду только рад, если вы подружитесь.

— Я постараюсь.

— Честно говоря, я не уверен, что она согласится. Моя прошлая жизнь ее не интересует. Но я попробую уговорить ее.

— Не слишком утруждай себя, дорогой. Это так, просто пришло в голову. Расскажи ей, какая я хорошая, ладно? — Мэрион вытянула руку, подняла ее вверх, к небу, и держала так, чувствуя напряжение мускулов. — У нас сегодня в гостях один сенатор и еще Дюпон, тот самый, который однажды удрал из Уилмингтона погреться на солнышке, да так здесь и остался.

— Очень романтично.

— Просто удивительно, как в здешних краях люди тянутся к нам. Стоит им услышать интеллигентную речь — и они тут как тут. Конечно, немалую роль играет положение Хэнка и богатый дом, но я по-прежнему угощаю всех мясом с картошкой, а люди все равно приходят, звонят, зазывают к себе.

— Хиро все еще у вас?

— Конечно, почему бы и нет?

— Да так. Я подумал, может, он взял расчет.

— Из-за меня?

— Да ладно, не придавай значения.

— Мы с Хиро отлично ладим.

— Ну и славно.

— Знаешь, на мой день рождения он сделал трехслойный торт, хотя Хэнк и не просил его об этом. И я с ним не сплю, если тебя это волнует. Мы с Хэнком считаем, что нужно хранить верность друг другу.

— Замечательно. Послушай, тут ко мне пришли сразу три человека. Ты сейчас что делаешь? Загораешь?

— Нет, я у себя в кабинете, работаю. Просто захотелось тебе позвонить.

— Прекрасно. Но мне нужно идти. Пока.

Он повесил трубку. Повесил и все. К нему пришли люди. Нужно идти. Сейчас не до нее. Почему это так обидно? Ведь он ничего для нее не значит. Он ей не нужен. Завтра утром она проснется и увидит, что превратилась в таракана.

Она услышала, что подъехал Хиро. Ей не хотелось говорить с ним о хлебе и цветах для стола и видеть его поклоны. Она соскочила со стула, вбежала вверх по лестнице и целых десять минут искала самое надежное укромное место для своего блокнота.

Глава десятая

Поговорив с Мэрион, Клэй повесил трубку и повернулся к Нэнси Крэмер, которая лежала на большом сером диване в его кабинете под картиной, изображающей сцену охоты. У нее была новая прическа «под негритянку», слишком молодежная для ее возраста, и вообще она всем своим видом давала понять, что она женщина независимая и эмансипированная. Он мечтал о новой любовнице — мечтал познать еще одну женскую душу, сжимать в объятиях молодое упругое тело, а вместо этого приходилось довольствоваться болезненнобледной, увядшей, костлявой Нэнси.

— Кто звонил? — поинтересовалась она, скрестив гладко выбритые ноги и опершись локтем на колено. Тощие груди свесились до живота. Ей было скучно, и она этого не скрывала.

Он не приглашал Нэнси вернуться после ланча в офис. Его гораздо больше устраивало провести с ней несколько часов в гостинице. Но ей взбрело в голову поиграть в их давнюю, сильно приевшуюся ему игру.

Три года назад ему казалась дерзкой и новой сама мысль о том, чтобы отослать секретаршу, запереть двери и делать деловые звонки, в то время как Нэнси, раздевшись донага, ласкала его. На протяжении нескольких зимних недель это доставляло ему огромное удовольствие — как раз в это время он чувствовал себя особенно несчастным и питался исключительно сдобными булочками и пончиками с джемом в служебном кафетерии. Но потом он как-то посмотрел фильм, герой которого получал сексуальное удовлетворение, развлекаясь подобным образом с хорошенькой девушкой лет на пятнадцать моложе Нэнси, и это сразу убавило интерес Клэя к новой игре. Почему-то в кино даже разврат выглядит гораздо пристойнее и изысканнее, чем в жизни — по крайней мере, в его жизни. Наверно, генералы с таким же чувством смотрят фильмы про войну.

— Кто звонил? — снова спросила Нэнси.

— Мэрион. Она что-то затевает. Я это нутром чувствую.

— Вот смеху будет, если Хэнк с ней разведется!

Хотя Нэнси никогда не встречалась с Мэрион, она до мельчайших подробностей знала историю ее повторного замужества и считала, что триумф Мэрион является одной из величайших вершин в истории семейных скандалов двадцатого века.

— Смеху? Ты хочешь сказать, что на радостях будешь прыгать до потолка и хлопать в ладоши?

— А что? И буду! — Она улыбнулась, очень довольная своей откровенностью — конечно, зависть чувство недостойное и надо быть выше этого, но зато она говорит правду в глаза. Она потянулась за жакетом, который был аккуратно сложен на стуле рядом. — Я замерзла.

— Иди сюда, сядь ко мне на колени, я тебя согрею.

Она накинула жакет на плечи.

— Может быть, я продам квартиру — ту, на Саттон-Плейс, помнишь, я тебе говорила? — одним богатым грекам.

— Давай под столом, хочешь?

— Потом. Мне больше нравится работать с европейцами. Благодарный клиент, не то что наши американцы.

— Европейцы считают, что их деньги здесь будут целее, — пробормотал он автоматически.

С каждой минутой разговор принимал все более тоскливый характер, и Клэй пытался сообразить, как вернуть ему ту сексуально окрашенную тональность, которая так приятно щекотала нервы во время их совместного ланча. Но Нэнси уже вышла из игры. Она была слишком стара, слишком обеспокоена идеей собственной независимости и вдобавок невероятно, непроходимо твердолоба. Если бы он не женился на Синтии, он мог бы позволить себе завести любовницу по высшему разряду (чего-чего, а этого добра в Нью-Йорке пока хватает) — такую, чтоб она целыми днями только и думала, как ему понравиться, готовила бы себя к вечернему свиданию — массажи, ванны, кремы — и, главное, не лезла бы со своими дурацкими откровениями.

— Ну, а как быть с твоей женой — женой, с которой так легко и спокойно? Если забыл, напоминаю: ты только что так отозвался о ней, когда говорил с Мэрион.

— Как быть? Никак. А в чем дело?

— Не нравится она мне. За целый обед рта не раскрыла, разве что заказ сделала. А я, значит, поддерживай беседу! С какой стати?

Он-то считал, что это блестящая идея — свести их друг с другом. Синтия скучала без подруг в Нью-Йорке, а Нэнси была общительная, очень неглупая и самостоятельная. Конечно, он бы предпочел познакомить Синтию с кем-нибудь другим, с кем у него еще не было романа, но он переспал со всеми своими приятельницами, и на общем фоне Нэнси показалась ему самой подходящей. Выходит, он ошибся. Клэй вздохнул.

— Она о тебе хорошо отзывается.

На самом деле Синтия ни словом не обмолвилась ни про Нэнси, ни про ланч, как будто его и вовсе не было.

— Она, наверно, догадывается про нас. Она знает, что ты погуливаешь?

— Я ей объяснил, что должен чувствовать себя свободным и не собираюсь порывать со старыми друзьями. И она сама может встречаться с кем хочет.

— Неужели она приняла это за чистую монету?

— Не знаю.

— Может быть, она так же разочаровалась в тебе, как и ты в ней?

— Откуда ты взяла, что я разочаровался? И тем более не думаю, что она разочаровалась. У нее вся голова сейчас забита ремонтом.

Синтия выполняла свою программу по переустройству квартиры с необычайным рвением: с самого утра на ногах, бесконечные переговоры с плотниками и малярами, образцы обоев развешены в каждой комнате, каждый вечер мучения над рисунками будущих интерьеров, придуманных ею. Казалось, она никак не может привыкнуть к столь новому для нее ощущению богатства. Время от времени она считала нужным выразить свою благодарность. Но он-то видел, что какая-то частица ее души не принимает участия во всем этом. Это была она и в то же время как будто не она.

— Зря ты на ней женился. Женился бы уж лучше на мне.

— Да вообще не нужно было жениться! Но в какой-то момент мысль о браке показалась мне привлекательной. Я хотел, чтобы она была рядом, чтобы создала мне уютный дом. Я даже был не против заботиться обо всей ее семье. Мне казалось, что она такая домашняя, милая. Еще и сейчас иногда так кажется.

— А ты возьми и скажи, что тебе с ней скучно. Пусть придумает что-нибудь. Представляешь, приходишь вечером домой, а она в костюме горничной, в передничке, и без трусиков. Или — чем плохо? — ботфорты, пояс с резинками и хлыст в руке. Я как-то читала в «Таймсе», что только так жена может подогреть угасающее желание мужа.

— Это не для нее. И кроме того мне с ней не скучно. Тут что-то другое.

Он уставился на охотничью сцену над головой у Нэнси. Благородные коричневые тона и элегантные всадники, как и следовало ожидать, не могли помочь ему разобраться в собственных чувствах.

Одно только было ясно: в интимных делах у них с Синтией проблем не было. Они занимались любовью все еще очень часто и подолгу. И ей не надо было надевать ботфорты, чтобы возбудить его. Но даже и в этой сфере произошла едва уловимая перемена, словно какая-то безнадежность, будто трясина, стала медленно засасывать их обоих. И днем, как бы компенсируя смутные ночные тревоги, она бывала особенно оживлена, задириста, но и уязвима — нажми посильнее, и защитная оболочка хрустнет, как корочка у поджаренного бекона, который, кстати, она перестала подавать ему на завтрак. Но как все это рассказать Нэнси, даже если у нее хватит терпения его выслушать?

Он следил, как она медленно натягивает колготки. Только когда она их надела и взялась за лифчик, он спросил:

— Уже одеваешься? Что так?

— Наверное, сегодня не наш день. Извини. Мне надо домой.

Он ничего не имел против того, чтобы она оделась, но от мысли, что через несколько минут она уйдет и оставит его одного, ему сделалось тошно. Ей-то что — встанет и пойдет, а он сиди тут один и мучайся, раскладывай по полочкам отношения с Синтией. Да, все-таки зря он не настоял на гостинице. Как задумал, так и надо было действовать. В конце концов ей же нравятся гостиничные номера.

— У меня тут есть кое-что, я тебе не показывал? — спросил он, открывая боковой ящик письменного стола и вынимая оттуда баночку с красными таблетками. — Это нембутал, тут на двоих таких как я хватит. Уснешь и не проснешься.

— Где ты это взял? — Она посмотрела на него с тревогой, как обеспокоенная мамаша. Он не поверил в ее искренность.

— Одна знакомая медсестра дала. Когда Мэрион от меня ушла, я попросил ее достать таблетки.

— Зачем ты держишь их здесь?

— Чтобы были под рукой. Вдруг понадобятся.

— Откуда такие мрачные мысли? Да еще теперь, когда у тебя и с личной жизнью, и с финансами вроде все в порядке?

Он улыбнулся печально и поставил баночку на стол перед собой.

— Сам не знаю — а может, знаю. Может, не все у меня в порядке с личной жизнью. Я возлагал на Синтию слишком большие надежды. Думал, женюсь на ней, и все проблемы исчезнут. Как говорится, сценарий придумал и роли распределил.

— Ну, значит, сам и виноват, коли придумал такой бездарный сценарий!

— М-да. Единственное, что мне бесспорно удалось — это позлить Мэрион. Тут никакой осечки. Но ведь главная задача была не в этом. Не для того я все это затевал.

Конечно, не для того, какие могут быть сомнения? Он поднял глаза. Нэнси повязывала вокруг шеи шарфик.

— А где ты встречаешь Рождество? — поинтересовался он.

— Не знаю. Может, съезжу домой в Мэн, а что?

— Приходи к нам. Посмотришь на детей — все будут в сборе.

— То-то Синтия обрадуется!

— Она не будет против, вот увидишь. Попросту не

посмеет.

— Я подумаю, ладно? Если наскребу денег на билет, я все-таки хотела бы повидаться с матерью. Ей в будущем году шестьдесят девять.

Она подкрасила губы. Потом, улыбаясь, подошла к столу, приложилась ярко-красными губами к его щеке, схватила баночку с нембуталом и положила к себе в сумочку.

— Если это шутка, то не самая удачная.

Он достал носовой платок, яростно потер щеку и выбросил платок в корзинку для бумаг.

— Ну не сердись. У тебя был такой мрачный вид! И потом мне нужно было тебя как-то отвлечь, чтобы забрать таблетки.

— Это еще зачем?

— Пусть побудут пока у меня. Если соберешься кончить жизнь самоубийством, тебе придется мне позвонить. Разве не для этого существуют друзья?

И вновь в ее взгляде промелькнуло сочувствие и беспокойство. И он вновь усомнился в ее искренности. Но бутылочку отбирать не стал. Зачем? У него в столе была еще одна точно такая же. А ей будет приятно сознавать, что в каком-то смысле его жизнь в ее руках — пусть думает, что ей отводится важная роль, что он нуждается в ее поддержке. Несправедливо было бы лишать ее даже этого. Да и вообще ей не повредит иметь при себе такие таблетки. Он искренне верил, что каждый человек (особенно люди типа Нэнси и его самого) должен иметь возможность по собственному усмотрению свести счеты с жизнью.

Глава одиннадцатая

Синтия наряжала елку и украдкой плакала. Был канун Рождества, и она наконец осталась одна. Девочки готовили на кухне закуски. Двое сыновей Клэя — Алекс и Лэнс — в задней комнате смотрели телевизор и попутно заворачивали подарки. Клэй, проходив по магазинам пять часов, прилег в спальне отдохнуть. Он вернулся домой с сияющим видом, притащив в каждой руке по три пакета, набитых красиво упакованными коробками и коробочками. Расцеловавшись со всеми по очереди и каждому пожелав «Веселого Р-р-рож-дества!» на манер Санта-Клауса, который приветствует покупателей в магазине, он объявил, что обожает Рождество, что это самый веселый день в году и для полного счастья не хватает только снега.

Миссис Мур, которая приехала провести с ними праздник, была немало обескуражена всем этим шумом и гамом и еще присутствием волевого мужского начала в квартире дочери. Приготовив салат и поставив в духовку пироги с мясом, она ушла в отведенную ей комнату для гостей и принялась выпускать подол платья, купленного лет двадцать назад.

Синтия взяла в руки елочную игрушку (она смастерила ее примерно тогда же, когда мать купила себе это платье) — ярко-розовый атлас, искусно расшитый блестками и бисером под жемчуг. Ей вспомнились тихие рождественские праздники, которые они с Джоном Роджаком столько лет проводили вместе. Она бросила игрушку на пол, но той ничего не сделалось. Тогда она наступила на нее ногой и давила, давила каблуком, пока пластмассовые жемчужины не раскрошились в пыль.

На глаза снова навернулись слезы — как всегда под Рождество, ужасно хотелось плакать. Каждый год, едва наступал декабрь, все повторялось заново: ей начинало казаться, что она никогда не сумеет оправдать ожиданий своих близких, что она недостаточно их любит и от них тоже не получает должной отдачи, а тут еще это вымученное веселье, в котором хочешь не хочешь — обязан принимать участие, и в результате — глухое раздражение и протест (и все это на фоне ужасающей статистики самоубийств — традиционный декабрьский скачок). Как всегда, она изо всех сил старалась побороть эти настроения — как всегда, безуспешно. Сейчас, находясь в своем новом доме, она снова делала еще одну отчаянную попытку — заставляла себя любоваться елкой, которую купила накануне в цветочной лавке на Лексингтон-авеню, когда над городом навис густой туман. В Велфорде за самое распрекрасное деревце она заплатила бы в десять раз меньше.

Продавец знал свое дело. Может быть, она возьмет заодно и веточки пойнсеттии и веночки, предложил он. И остролист, и омелу, чтобы украсить комнату?

— Давайте все, — согласилась она. — Украшать так украшать! В коридоре повешу.

И они оба рассмеялись.

С приближением Рождества город становился все более непереносимым. Лица у прохожих на Мэдисон-авеню приобрели выражение суровой озабоченности, за которой она ясно видела так хорошо ей знакомое нежелание всенепременно радоваться, веселиться и принимать фальшивые поздравления только потому, что так заведено. Почтовые ящики на улицах были переполнены. Хиппи, ставшие на это время почтальонами, волочили за собой огромные мешки с рождественскими открытками — будто трупы оттаскивали. Это же надо, сколько на свете охотников пожелать друг другу всего наилучшего, заверить в неизменной симпатии — еще бы, вон и денег на марку не пожалели!..

Искать подарок Клэю она отправилась в центр. Может, в магазине Марка Кросса найдется что-нибудь подходящее. Хотя она ни разу там не была, знала, что магазин этот из дорогих, и ей впервые в жизни было проще потратиться, чем ломать себе голову.

Пятая авеню ошеломляла суетой и светом. Вся проезжая часть была забита машинами, автобусами, которые стояли с незаглушенными моторами, отравляя мокрый воздух выхлопными газами, полицейские ожесточенно свистели, подгоняя застывшее движение, но толпы покупателей были сильнее машин. Они устремлялись вперед и скапливались на перекрестках. Синтия слилась с толпой и попыталась настроиться на праздничный лад, откликнуться на призывы красноносых розовощеких Санта-Клаусов и других персонажей, которые улыбаются вам со всех рождественских реклам.

Запретив себе думать, она села на диван, единственный предмет обстановки гостиной, если не считать уродливого кофейного столика с верхом из дымчатого стекла. Она уже решила, что при первой же возможности заменит и то, и другое на что-нибудь более приличное.

Она критически посмотрела на елку. Игрушки были уже развешены, но еще одна нитка бус — белые и красные деревянные шарики, которые дочери по детской привычке называли «ягодки», — не помешала бы. Правда, бусы и так висели на елке в шесть рядов, но ей показалось что слева внизу как-то голо.

Она потянулась за коробкой с бусами. Коробка упала. Бусы рассыпались по дивану. Она подошла к окну и стала смотреть вниз на вечернюю Парк-авеню. В резком белом свете фонарей улица выглядела надменной, неприступной. В этой сплошь каменной респектабельной улице было что-то такое, о чем она интуитивно догадывалась, хотя и не могла бы точно определить. Казалось, будто и сами здания, и живущие в них люди задались целью во что бы то ни стало соответствовать некоему «шикарному» имиджу, сути которого она не понимала, но безошибочно угадывала, когда принимала решение, что подавать на стол, какую мебель покупать, в какой цвет красить стены. Это была амбиция столь же поверхностная, как и рождественское веселье Клэя.

От ее дыхания стекло запотело. О чем думают счастливые люди, глядя из окна на темную улицу? Глупый вопрос. Счастливые люди вечерами не стоят у окна.

На углу компания из двенадцати человек — женщины в мехах, мужчины в смокингах — весело разбивалась на группки, чтобы водители могли рассадить их по лимузинам. Их оживленные голоса и смех доносились даже к ней на девятый этаж. Она сжала пальцы в кулак и в отчаянии поднесла руку ко рту. Стоит дать себе волю, и бессмысленная невыразимая тоска прорвется наружу, да так, что слышно будет в каждой комнате.

— Ма-а-ма! Мама! — позвала Бет.

— Да?

— А яйца фаршировать или пустить их на салат? — спросила Бет в дверях.

— Фаршируйте, — ответила она, не оборачиваясь.

— А что ты там делаешь?

— Смотрю, что это за шум на улице. От кого-то расходятся гости, сейчас сядут в лимузины и поедут дальше. — И, как в детстве, взмолилась про себя: возьмите меня с собой, увезите отсюда!

— Я думала, ты наряжаешь елку.

— Я и наряжаю. Не видишь, уже почти все сделано.

— Кричать-то зачем?

— Пожалуйста, займись яйцами. Оставьте все меня в покое!

— Хорошо, хорошо! Господи Боже ты мой! — Бет с ужасным грохотом хлопнула дверью. Елка задрожала на своей подставке.

Синтия тут же перестала думать о себе и переключилась на Бет, чего та и добивалась в последнее время. Бет что-то тревожило, но в чем дело — она не говорила, а может, и сама не знала. Дочь утверждала, что ей нравится в Хоуп-Холле, наверно, даже искренне, но оценки у нее были неважные, и в записке директрисы, присланной вместе с табелем, говорилось, что учителей беспокоит ее «настроение». Она ни с кем в школе не подружилась, даже не записалась в кружок современного танца, а уж здесь-то она могла бы блеснуть и заработать какой-то авторитет у одноклассниц.

Во время каникул она вела себя очень неровно и вызывающе. Иногда вдруг подсаживалась к Клэю, совсем близко, чуть ли не на колени. А иногда Синтия перехватывала ее взгляд, обращенный в его сторону — какой-то затравленный, враждебный. И при этом Бет всегда ухитрялась выжать из него больше денег, чем он собирался ей дать. Скажем, если он давал Бет и Саре поровну на кино и автобус, она приставала к нему до тех пор, пока он не раскошеливался ей и на такси. Несколько дней назад она пожаловалась, что все девочки в школе очень хорошо одеваются, а ее гардероб не соответствует тамошнему уровню и она выглядит провинциалкой. Клэй с ходу попался на удочку и послал обеих девочек в магазин Закса, где они накупили шерстяных кофточек, юбок, сумок и туфель — аж на две тысячи! В общем, отвели душу. Кажется, должна бы радоваться, а она вернулась из магазина мрачнее тучи.

Легче всего было бы объяснить все это тем, что она ревнует мать к Клэю, страдает от недостатка внимания к себе, но все обстояло не так просто. В ее манере держаться сквозил оттенок торжества, так и слышалось самодовольное «ну, что я тебе говорила!» Казалось, она каким-то шестым чувством уловила смутную неудовлетворенность, которую испытывала мать. Неужели она захочет говорить с ней на эту тему? Синтия надеялась, что этого не произойдет.

Одно только ее утешало: похоже, Сара сумела приспособиться к жизни в новых условиях. Она записалась в школьный хор и без памяти влюбилась в Лэнса. Лэнс не отвечал ей взаимностью — и Клэй, и Синтия единодушно считали, что оно и к лучшему. Ни тот, ни другой не горели желанием упрочить родственные связи между представительницами семьи Мур и мужчинами из рода Эдвардс. Но, по крайней мере, влюбившись в Лэнса, Сара охотно адаптировалась к новой семейной ситуации, воспринимала ее не без удовольствия. В ней не чувствовалось того скрытого протеста, который назревал в душе Бет и грозил в один прекрасный день разрешиться бунтом.

Синтия услышала приближающиеся легкие шаги Клэя. Она повернулась к нему навстречу и с ее губ уже готовы были слететь слова: «Счастливого Рождества, дорогой!»

— Я услышал, как хлопнула дверь, — сказал Клэй. — Что-нибудь случилось?

— Разве? Я не слышала. Может, это наверху.

— Ты уже совсем закончила, я вижу. Как красиво! Спасибо, любимая. Спасибо, что устроила мне такое прекрасное Рождество!

Он стоял перед елкой, раскинув руки. Выпятив живот. Вот-вот лопнет от радости.

— Ну как, обедал с Нэнси Крэмер?

— Да.

— Что она подарила тебе к Рождеству?

— Книгу.

— Правда? О чем?

— Не помню.

— А ты что подарил ей?

— Тоже книгу.

— Но ты не помнишь какую, правда? Потому что на самом деле ты подарил ей белье.

— Ну не надо так.

— Нэнси придет к нам завтра на обед?

— Постарается.

— Не придет. Она ревнует тебя ко мне. Ты разве не знал? За бывшими любовницами такое водится. Они ревнуют к женам.

— Она не бывшая любовница. Она — друг. Я не знаю, почему ты так холодно отнеслась к ней. Она могла бы стать твоей подругой.

— Не надо мне таких подруг.

— Почему нет? В Нью-Йорке ты никого не знаешь, надо же потихоньку обзаводиться друзьями.

— Спасибо. Я лучше начну с кого-нибудь другого. Боюсь, мне трудно будет объяснить матери, почему к нам на рождественский обед приглашена твоя бывшая любовница. По правде говоря, мне совсем не хочется ее здесь видеть. Так и скажи ей, если она позвонит.

Уже через десять минут после знакомства Синтии стало ясно, что Нэнси спала с Клэем. Излишне панибратским тоном они разговаривали друг с другом и слишком уж осведомлена была Нэнси о ее жизни. Синтия сама не понимала, ревнует она Клэя к его прошлым любовницам или нет. Но с этим можно разобраться потом, еще успеется. Сейчас она понимала только одно — ей до смерти хочется затеять ссору.

— Но я уже пригласил ее, — возразил Клэй.

— Так отмени приглашение.

— Послушай, ты ведь тоже можешь пригласить кого хочешь. Любого своего знакомого. Смешно меня ревновать. В конце концов женился-то я на тебе, а не на ней. И я люблю тебя!

— Я хочу, чтобы у нас было нормальное занудное Рождество — и никаких бывших любовниц! Не желаю ее видеть! — Голос ее звенел от гнева. Все лучше, чем плакать в одиночку.

— Но когда я пригласил ее неделю назад, ты не возражала. — Он пытался сохранять спокойствие, но она видела, что он злится: вместо того, чтобы во всем его поддерживать, вздумала портить праздничное настроение!

— Так это было неделю назад.

— Послушай, я не могу бросить всех друзей и перевернуть свою жизнь с ног на голову только потому, что женился на тебе. Нэнси мне нравится, и она будет с нами обедать.

— Позвони ей и скажи, что мы решили уехать в Вел-форд.

— Нет.

Он стоял у двери, расставив ноги. Двести тридцать фунтов упрямства, самодовольства и ощущения собственной власти. Настоящий памятник.

Она подошла к нему и занесла руку для удара — Удара по его мощному телу, удара по его власти над ней. Как бы предостерегая ее, взметнулась и его рука, вдвое больше и сильнее, чем ее собственная. И Синтия это предостережение поняла. В бессильной ярости она повернулась, посмотрела на елку и толкнула ее с такой силой, что заныло плечо. Нетвердо закрепленная на подставке елка упала, раздался звон разбившихся игрушек, елочных ламп и злобное восклицание Клэя. Комната погрузилась во мрак, запахло хвоей.

Он щелкнул настенным выключателем. Ничего. Короткое замыкание.

— Ну, видишь, что наделала?

Он достал из кармана спички, чиркнул. (Нэнси не курит. Значит, у него есть еще кто-то.)

— Да, ты здорово изменилась, — произнес он многозначительно и зловеще. Словно в голове у него зрело какое-то решение.

— Света нет. В чем дело? — крикнул Лэнс из глубины квартиры.

Клэй зажег другую спичку и приблизился к ней. Глаза его бешено, злобно сверкали. Она отступила, но взгляда не отвела и посмотрела на него, как она надеялась, с не меньшей злобой.

— Что, пробка полетела? — В дверях, щелкая зажигалкой, появилась ее мать. — Где у вас пробки? Есть запасные?

— Маленькая неприятность. Елка упала, — объяснил Клэй. Голос спокойный, уверенный, как у медицинской сестры.

— Какой ужас! Неужели все игрушки разбились? — Огорченно причитая, миссис Мур обошла упавшую елку и только тут заметила, что Синтия стоит у окна.

— Синтия! В чем дело? Ты ушиблась? — Она подошла ближе, держа перед собой зажигалку, и увидела, что рука дочери — та, которой она ударила по елке, — в крови.

Синтия поднесла руку ко рту и пососала ранку на большом пальце.

— Ничего страшного, я споткнулась и нечаянно толкнула дерево. Поцарапала руку, пустяки. — У нее в это время по руке побежала струйка крови из пореза на мизинце.

— Электрический щит в холле. Надо поискать свечку.

— Что у тебя с рукой? — хором спросили Клэй и миссис Мур.

— Да черт с ней, с рукой!

— Синтия! — захлебнулась миссис Мур.

Вошел Лэнс, неся в вытянутой изящной руке скрипача канделябр из столовой.

— Давайте разберемся со светом, ребята. Мы же смотрим новости.

— Отведи Синтию в ванную. Она порезалась, — приказал Клэй сыну.

В холле девочки смеялись и аукались с Алексом, который, непонятно почему, колотил кулаками в стену. В общем, обитатели квартиры в возрасте до двадцати пяти с удовольствием воспользовались внезапно наступившей темнотой, чтобы наконец выпустить на волю нервную веселость, вызванную противоестественным объединением под одной крышей представителей молодого поколения двух семей.

Схватив с серванта бутылку виски, Синтия вышла вслед за Лэнсом из гостиной и прошла через столовую в спальню. Она с грохотом захлопнула дверь и заперлась на замок.

В семь часов (было уже рождественское утро) она впустила Клэя в спальню забрать подарки — около тридцати свертков, которые он спрятал под кроватью. Он сказал, что спал в комнате для прислуги. Она кивнула. Он вышел.

Она заперла за ним дверь и приняла сразу три таблетки транквилизатора. Решила, что просидит тут весь день, просто не будет выходить. Она сама не знала, почему вдруг так решила. Решила и все. Каким-то образом Клэй и Рождество соединились у нее в мозгу в одно целое, и она никак не могла их разделить. Единственное, что ей оставалось — это запереться и не видеть всей этой фальши.

В предыдущее Рождество, год назад, на нее тоже что-то нашло, но тогда, в отличие от нынешней ситуации, все ее дикие выходки в конце концов помогли ей вернуться в нормальное состояние.

Эл Джадсон пришел к ней, когда девочки уже улеглись. Они решили провести вечер в каком-нибудь из дискобаров для голубых на берегу океана в Лонг-Айленде.

Почти час они кружили на машине в сырой бесснежной ночи, пока не нашли наконец подходящую дискотеку. Она была устроена в старом амбаре, местечко было мрачное, сомнительное, явно под контролем мафии. Мужчины щеголяли во французского покроя рубашках, обтягивающих их плотные мускулистые торсы. У всех была короткая стрижка и гладко выбритые, лоснящиеся щеки. Воздух был пропитан сексом, примитивным и откровенным плотским желанием — тело, только тело, ничего другого для них не существовало.

Они с Элом и еще две-три неуместные здесь нормальные пары танцевали в окружении всех этих распаленных мужчин; ноги дергались от непроизвольных конвульсивных сокращений мускулов, а в голове бились непристойные, похабные мысли.

Потом, возбужденные музыкой, спиртным и откровенно вызывающим поведением всех присутствующих, они вернулись на темное пустое шоссе и решили поехать к дюнам. Соленый холодный ветер сотрясал машину Эла, мысли путались. Когда машина остановилась, она выскочила и побежала по неровному хрустящему песку к дюнам. В этот день они казались круче, чем обычно — какие-то ненормальные горы, словно специально для ненормальных людей с извращенным сознанием.

То и дело оступаясь и падая на мокрый и холодный песок, чувствуя, как руки и нос у нее коченеют от холода, хотя голова работала необычайно четко, она вдруг ощутила себя молодой и свободной, еще не знавшей материнства. Луны не было, только звезды светили, шумел океан, завывал дикий ветер, и она впервые с такой пронзительной ясностью осознала, насколько огромен мир и как ничтожно мал человек.

Сидя на обломке бревна посреди пляжа, она повернулась лицом к океану и начала кричать.

— Нет, нет, нет! — орала она, обращаясь к Млечному пути, медведицам и прочим животным там, на небе. И к Богу.

Хотя она не часто думала о Боге, но в ту ночь на берегу, на черном краю бездны, она знала, что Он там. И она хотела воспользоваться случаем и дать Ему знать, что один ничтожный человечек думает обо всем этом: о жизни, о своем месте в ней, и об этой чудовищной, дикой лжи, которая называется Рождеством.

Эл, который носился по пляжу в поисках бумажника, выпавшего из кармана, принялся трясти ее за плечи:

— Бога ради, перестань кричать, Синди!

Он готов был мириться с чем угодно, но этого крика в пустоту выдержать не мог.

Ей хотелось кричать и кричать, но чтобы не действовать ему на нервы, она побежала к краю воды, надеясь, что шум волн заглушит ее голос, который становился все громче, надсаднее.

— Нет, черт побери, нет, нет!

Ветер подхватил ее крик и унес куда-то вдаль, быть может, на вечное хранение. Ей отчаянно хотелось верить, что где-то каким-то образом будет отмечено, что она сказала «нет» своей судьбе и своему миру. Это были блаженные минуты, лучше всякой молитвы.

Сейчас, лежа в постели — совсем одна, какое счастье! — она пыталась воскресить в памяти этот безумный взрыв эмоций, вновь ощутить мощь океана, его рев. Ее рев. Ничто на свете — ни удар грома, ни пронзительные крики птиц — не могло передать глухой ропот и недовольство мира лучше, чем этот суровый, протяжный, ритмичный рев Атлантического океана в ночи.

Только океан, огромный, угрюмый и неутомимый, мог пробиться к Богу и донести до него все разочарование земли. И выразить Ему признательность, но не за то, что он подарил миру человека, чье рождение надобно почитать за великий праздник. Она считала, что жертва Иисуса оказалась напрасной: ничего не изменилось, и бессмысленные страдания, и неразрешимая тайна бытия как существовали, так и будут существовать вечно — до его рождения, при нем и после него. Да, бедная Вифлеемская звезда, тщетны все твои усилия.

Отыскав бумажник, Эл счел за лучшее поскорей убраться с пляжа. Он взял ее за руку и потащил по дюнам к автомобилю. Они поехали к мотелю у Риверхеда, хозяевами которого оказалась пожилая чета индийцев. У жены из-под искусственной шубки виднелось сари. Муж, кланяясь и потирая худые смуглые руки, приветствовал их в своей пустой гостинице. Оба они, как и вообще все люди иных рас и наций, волею судеб оказавшиеся в Америке, чувствовали себя неприкаянными и подавленными перед лицом охватившего страну повального рождественского безумия. Им все это было чуждо. Единственная веточка остролиста, наспех примотанная к кассовому аппарату, говорила красноречивее всяких слов.

В отведенном им бунгало стояла двуспальная кровать, тумбочка, дверцы которой не закрывались, и маленький столик с клеенчатой, прожженной сигаретами скатертью. В Синтии сразу же заговорило чувство вины. Что я делаю, твердила она про себя, надо немедленно возвращаться домой. Девочки там одни, тихо спят в своих кроватях и видят во сне прекрасных волшебниц. Они все еще требовали, чтобы она клала подарки им в чулки. Утром приедет ее мать и привезет сливовый пудинг, который она целый месяц пропитывала бренди. На входной двери рождественский веночек, а под ним на крыльце ярко-красные резиновые сапожки Бет и Сары.

Эл повесил куртки в так называемый гардероб, попросту говоря — вешалку, прикрытую дешевой пластиковой занавеской в синий цветочек.

— Давай уйдем отсюда, — предложила она Элу. — Давай вернемся на берег, — и будем кричать, перекрикивая ревущий океан, а может быть, не раздеваясь вбежим в воду, заранее набив карманы камнями, и утопимся, как Вирджиния Вульф и другие безумные женщины.

— Полно, Синди. Я уже заплатил за комнату. Давай используем ее на все сто, — ответил он, кладя руку ей на грудь, целуя ее и подталкивая тихонечко на покрытую ворсистым покрывалом кровать.

Нет, да, не могу, ладно. Противно все. О Боже… Эл, Эл, Эл!

Потом — тили-бом, тили-бом, тили-тили-бом! Он включил радио. Невыносимо жизнерадостная музыка заполнила всю комнату, словно запах аэрозоля, вытесняя ее стоны и мысли, как посторонние малоприятные запахи. По ковровой дорожке пробежал таракан, и затем она услышала, как в ванной скребутся мыши. Началась реклама масла для нагревателей. Эл перевернулся на спину и мягкими ладонями погладил ее влажные от пота обмякшие бедра.

Ей хотелось вместе с ним снова оказаться в дюнах — бегать, прыгать от радости в промокших, запачканных песком куртках, как это делают первооткрыватели, достигшие заветной цели своего путешествия, края земли, того места, где, по представлениям древних, непременно сорвешься в пропасть и упадешь прямо в объятия Сатаны, — и там обнаружишь, что даже здесь, на краю бездны, твоим глазам по-прежнему открывается одна только неизвестность.

И после всех этих мыслей очнуться в грязной комнате мотеля, кишащего мерзкими насекомыми (небось и в матрас забрались) — было от чего прийти в смятение. Она застонала, вздрогнула, заворочалась в постели рядом с Элом. Она, большая грешница, чувствовала себя как никогда беспомощной.

Не сердись, не грусти, нет причин для тоски — Санта Клаус к нам в город идет. Иде-е-е-ет!

Музыка гремела то ли в соседней квартире, то ли в другой комнате, то ли у нее в голове.

Воспоминания об океане и о том, как Эл терпел ее вопли и крики (правда, если по справедливости, он потом вознаградил себя в постели), вызывали у нее приступ чудовищной тоски, ностальгии по чему-то ушедшему безвозвратно.

Закрыв глаза, она приказала себе прекратить бессмысленное самокопание, иначе никакие транквилизаторы не помогут, а она очень на них рассчитывала.

В два часа она все еще спала. Ее разбудил стук в дверь. Потом послышался громкий встревоженный голос ее матери, в котором нетрудно было уловить упрек.

— Клэй приготовил тебе такие прекрасные подарки. Он со мной делился. Слышишь? Вставай быстро! — Она говорила так, словно ее взрослая дочь опять превратилась в девочку.

Синтия отделалась от нее так же, как в детстве, воспользовавшись простейшим приемом — не отвечать. В последний раз она запиралась в своей комнате, когда ей было лет десять, но сейчас, в свои тридцать восемь, лежа в постели, оцепенев от злости и наглотавшись транквилизаторов, она решила прибегнуть к старому испытанному способу. К тому же теперь она могла продержаться подольше, возраст тоже имеет свои преимущества: к спальне примыкала ванная с туалетом. Она налила себе виски и, потягивая его, целый час просидела в горячей воде, по плечи погрузившись в душистую пену.

В четыре часа Клэй сделал попытку заставить ее выйти.

— Звонила Нэнси и сказала, что не придет, так что все в порядке. Когда ты появишься?

— Завтра. Уходи.

— Синтия, не дури. Открой мне. — Она промолчала. — Все тебя ждут. Послушай, я уже поставил индейку в духовку. Сам ее начинял.

— Ну сам и ешь. Я до завтра не выйду.

— Для чего ты все это устроила? Хоть бы девочек пожалела! На них лица нет.

— Завтра они об этом забудут. — Лица на них нет не столько от огорчения, сколько от неловкости, подумала она. Все равно неприятно. Очень жаль. Но они тоже не раз ставили ее в неловкое положение. Она же это пережила. И они переживут.

— Ну и денек ты им устроила! Да и не только им — всем!

Она промолчала.

— Неужели даже есть не хочешь? — Он начинал злиться. После короткой паузы добавил: — Я выломаю дверь.

Она по-прежнему не подавала голоса. Ее мать всегда говорила, что взломает дверь и ни разу этого не сделала, и Клэй не сделает.

Тогда он попробовал зайти с другого конца:

— Не хочешь посмотреть свои подарки? А я-то старался, выбирал!

— Не хочу, — ответила она наконец.

— Зато мне интересно, что ты мне приготовила.

— Твой подарок в шкафу в кладовке. Пойди, достань и распакуй.

Она купила ему у Марка Кросса дорогой кожаный набор для деловых бумаг. Одна только коробка для входящих документов стоила двести двадцать четыре доллара девяносто пять центов.

— Какая муха тебя укусила?

— Не знаю. Уходи.

Рождественскую ночь она провела в спальне. На рассвете, безумно голодная, она открыла дверь и на цыпочках прошла через холл в кухню, как в детстве.

Пол был начищен, кухонные столы и раковины отдраены до блеска, вымытая посуда расставлена по местам. Чувствовалась рука опытной хозяйки — мать потрудилась на славу.

Даже не присев, стоя, она съела целую индюшачью ножку, клюквенный соус и всю оставшуюся начинку. Потом вернулась в спальню, снова легла в постель и открыла дверь только тогда, когда Клэй пришел переодеться перед уходом на работу.

Было видно, что он изо всех сил старается держать себя в руках. Двигался как на протезах, натянуто поблагодарил ее за набор. Выложил перед ней четыре роскошно упакованные подарочные коробки.

Она посмотрела на свертки, потом на глубокие складки, пролегшие вдоль щек Клэя, на его недоумевающие глаза. После виски и транквилизаторов все воспринималось болезненно остро.

— Извини меня за вчерашнее, — поспешно сказала она и, повернувшись к нему спиной, стала застилать постель.

— Разве ты не посмотришь подарки? — Он говорил с ней, как взрослые говорят с дефективным ребенком.

— Потом. Девочки в порядке?

— Нет.

— Я объяснюсь с ними, когда они встанут. Где мама?

— Она уехала вчера вечером.

Синтия оставила его переодеваться и ушла на кухню сварить себе кофе. Останься она с ним, пришлось бы объяснять, почему она так себя вела, но у нее не было вразумительного объяснения. Ей нечего было сказать в свое оправдание, так что на понимание рассчитывать не приходилось.

Он ушел из дома не попрощавшись.

Собравшись с духом, она вернулась в спальню, где лежали его подарки. От одного взгляда на коробки ей стало стыдно. Мучительно стыдно, хотя она и понимала, что именно этого Клэй и добивался.

Она не чувствовала никакой гордости и никакого удовлетворения от того, что сделала. И спустя многие месяцы, когда она вспоминала этот день, она по-прежнему была не в состоянии понять, откуда взялся этот сгусток ярости, этот паралич, сковавший все ее нормальные чувства и заставивший ее запереться в своей комнате. Как было бы удобно сказать, что все произошло из-за Нэнси и приписать все ревности. Но то, что она тогда испытывала, имело совсем иное происхождение, это было куда более примитивное чувство, чем сложная комбинация эмоций, называемая ревностью.

Она медленно разворачивала подарки, разрезая ножницами ленточки и откладывая их в сторону, чтобы потом аккуратно свернуть и спрятать. В коробочках из магазина Картье был массивный золотой браслет и двойная нитка крупного жемчуга с золотой застежкой, украшенной рубинами. В коробке побольше лежала сумочка из мягкой тем-но-серой кожи. И наконец в последней, самой большой коробке лежало норковое манто. Она надела его поверх ночной сорочки. Манто сидело превосходно. Он действительно расстарался. И мех был превосходного качества, шелковистый, блестящий. Она с почтением погладила его. Норковое манто! — мечта домохозяек. Что ж, пусть так. А кто она сама, если не домохозяйка?

Не снимая манто, она надела браслет и жемчуга. Потом долго сидела, съежившись, на кровати, держа на коленях сумочку. Его подарки — она испытывала почти физическое ощущение боли, когда думала о них. Постепенно, как будто по телу распространялась инфекция, ее стало охватывать раскаяние. Не столько из-за того, как она поступила, сколько из-за того, какой никудышный она человек.

Она поклялась никогда больше не запираться в своей комнате. Стать, наконец, взрослой. Научиться управлять собой. Но она понимала, что главное впереди.

Глава двенадцатая

Клэй искренне считал, что у него легкий характер. В сущности именно поэтому он так негодовал, когда Мэрион ушла от него и потом еще стала всем рассказывать, как она была с ним несчастна. У нее не было никаких оснований так его ненавидеть и отсуживать у него такие бешеные деньги.

Даже когда она вела себя из рук вон — скажем, заводила интрижку на стороне, оставляя столько торчащих концов, что и школьник бы догадался, или ела его поедом с утра до ночи, или пренебрежительно отзывалась о нем в присутствии детей — он никогда ничего не делал в отместку. За все эти годы он ни разу ее не ударил, не накричал, не переставал давать ей денег. Не в его характере было причинять женщинам боль.

Он действовал обдуманно, рационально: изо всех сил сдерживал ярость (а она пылала огнем) и старался поскорее выбросить Мэрион из головы. Этого он добивался, пускаясь в какую-нибудь рискованную авантюру с акциями, или, что бывало чаще, целиком отдаваясь завоеванию очередного женского сердца.

Поэтому, когда Синтия испортила Рождество и поставила его в неловкое положение перед детьми и вообще повела себя вопреки всем его представлениям о том, как следует держаться в присутствии всей семьи, он поступил как всегда: постарался быть выше этого и стал ждать, чтобы начался процесс забывания. Ему не пришло в голову ругаться с ней, лишать ее рождественских подарков или мелочно наказывать ее. Он даже ни разу больше не упомянул о том, что случилось. Наоборот, он тщательно следил за тем, чтобы говорить с ней ровно, без натяжки, не допускать взаимных упреков и старался не оставаться с ней наедине. Вечерами он сводил обмен репликами до минимума, первый ложился в кровать и, когда она приходила в спальню, притворялся, что спит.

Реакция Синтии на его уход в себя была в чем-то похожа на реакцию Мэрион. Она рассеянно передвигалась по квартире, словно чувствовала себя не у дел. Начинала говорить и, не закончив фразу, замолкала, и еще готовила превосходную еду. Так вкусно он не ел со времен жениховства. Он ни словом не обмолвился о том, что произошло на Рождество. По опыту своей жизни с Мэрион он знал: стоит только поднять вопрос о причинах этого бунта, как начнутся бесконечные обсуждения их семейной жизни, взаимоотношений и всех тонкостей эмоционального состояния обоих, то есть на самом деле обсуждаться будет его эмоциональное состояние — как она себе это представляет.

По его глубокому убеждению, ничего хорошего из этих супружеских «разговоров начистоту» выйти не могло, хотя психиатры и консультанты по вопросам брака усиленно их всем рекомендуют (не без корысти, будьте уверены: чем больше семейных пар вовлечено в бесконечные выяснения отношений, тем больше у них клиентов), — и если вовремя не остановиться, новые неприятные сюрпризы вам гарантированы.

Ему повезло: позвонил Джеральд и сказал, что одна известная инвестиционная фирма может устроить приобретение контрольного пакета акций государственной нефтеперерабатывающей компании, которая прежде считалась закрытой для частного капитала. Лихорадочная деятельность, вызванная этим важным сообщением, почти не оставляла ему свободного времени — нужно было срочно разобраться с собственным инвестиционным портфелем, шепнуть словечко кое-кому из верных людей в обмен на кое-какую ценную для него информацию и вместе с Джеральдом придумать, каким образом «не засвечиваясь» заполучить желанный контрольный пакет.

Помимо бурной деловой жизни, он дважды встречался с Сэнди Имис у нее дома. Его роман с Сэнди начался в 1974 году, и притом весьма бурно. Сэнди была славная грустная старая дева, примечательная своей застенчивостью и еще тем, что всегда за все благодарила, потому и он относился к ней по-доброму. Возможно их связь продолжалась бы не один год, если бы она сама не порвала с ним, объявив, рыдая, что выходит замуж за актера, в которого была безответно влюблена с двадцати трех лет.

Многие годы он считал, что Сэнди замужем, но вскоре после встречи с Синтией он столкнулся с ней на Мэди-сон-авеню и заметил, что она не носит обручального кольца. Она объяснила, что замужество длилось всего полгода; да, она по-прежнему работает в журнале для женщин заместителем редактора отдела косметики; нет-нет, она ни с кем не встречается. Клэй записал номер ее телефона и обещал звонить. Но не позвонил. Женитьба на Синтии, свадебное путешествие и разные неотложные дела заставили его на время выкинуть из головы саму мысль о том, чтобы повидаться с Сэнди. Но ее телефон был записан на первых страничках его делового блокнота. Он знал, что она существует, сидит в своей комнатушке в редакции журнала, где нормальные мужчины — те, кого интересуют женщины — встречались не чаще, чем «попугаи на Северном полюсе» (среди пишущей братии она славилась своими парадоксальными сравнениями), и от этого на душе становилось спокойнее, как от сознания, что у тебя в нижнем ящике письменного стола припрятана солидная пачка швейцарских франков — чем дольше лежат, тем дороже стоят.

Во время этих двух свиданий он встретил с ее стороны полное понимание: такой пылкой (если к ней применимо это слово) она прежде никогда не бывала. Впрочем, большинство одиноких женщин, по его наблюдениям, становятся легковозбудимыми и податливыми после долгих, возможно, проведенных в одиночестве, праздников.

Все это — крупная афера с акциями и неожиданные пароксизмы страсти у тихони Сэнди — помогло ему пережить безобразную выходку Синтии и даже великодушно простить ее. В канун Нового Года его уже снова к ней влекло.

Поскольку он считал, что скрывать друг от друга добрые чувства крайне неразумно, он постарался устроить так, чтобы в канун Нового Года остаться с ней наедине. Они собирались в гости к одному из тех приятелей, кому он шепнул о продаже акций. Перед уходом он предложил распить бутылочку шампанского. Сидя рядом с ней на диване, он говорил, что не стоит вспоминать про Рождество, гораздо важнее снова начать нормально общаться друг с другом и вернуться к прежним добрым и любовным отношениям.

— Ты правда больше не сердишься? — спросила Синтия, веря и не веря, но все же с явным облегчением.

— Нисколько не сержусь, — ответил он, хотя это было не совсем так. Но если он сумел сдержаться и укротить свой гнев тогда, в Рождество, какой же смысл сейчас признаваться в этом смутном, невнятном недовольстве, которое он все-таки ощущал? Рождество казалось теперь таким далеким, и вообще пора было идти в гости.

— Не знаю, что на меня нашло. Может, и в самом деле из-за этой Нэнси.

— Не смеши меня! Уверяю, тут тебе не о чем беспокоиться, — ответил он, прекрасно понимая, что ко всему произошедшему Нэнси никакого отношения не имеет.

— Скажи честно, ты с ней спишь?

— За кого ты меня принимаешь? Одна ее африканская завивка чего стоит! — Клэй расхохотался. — Неужели ты думаешь, что я не смог бы найти себе чего-нибудь получше?

— Не так уж она и плоха, — сказала Синтия по-прежнему неуверенным, полным тревожных сомнений тоном. (Господи, сколько раз он видел точно такое же выражение на женских лицах!)

— Да брось ты о ней думать! Мы с тобой любим друг друга и нам хорошо вместе, а все остальное чепуха, ну да, естественно, у нас возникают какие-то проблемы. Твой срыв — может, это просто реакция на серьезные перемены в твоей жизни, ко всему ведь надо привыкнуть.

— Какой ты добрый, Клэй, спасибо! — Она выжидательно посмотрела на него, как будто он мог еще просветить ее относительно ее же собственного поведения. Нет, тут ей не повезло. Ему нечего было добавить к тому, что он уже сказал. Поднявшись с дивана, он протянул ей руку и помог встать.

— За нас! — сказал он, и они чокнулись бокалами с шампанским.

Он посмотрел в огромное итальянское зеркало в золоченой раме, которое она купила на следующий день после Рождества и которое ей доставили и повесили спустя еще два дня. На ней было ее свадебное платье абрикосового цвета (роскошная блондинка, иначе не скажешь!), на нем — смокинг с широкими лацканами. В обрамлении золотых барочных завитков они оба выглядели потрясающе. Идеальная пара. Если бы он немного сбавил вес — хоть сейчас на обложку журнала.

— Ты такой милый! Мне было плохо без тебя. — Она поцеловала его. Голос прозвучал чуточку фальшиво — как будто и говорил, и целовал его кто-то другой, а она только при этом присутствовала. Но губы у нее были мягкие, податливые.

Ему ужасно хотелось узнать, что творится у нее в голове: если бы он знал, что на самом деле движет ею и как она к нему относится, он бы предпринял определенные шаги и постарался вернуть ее былое расположение. Но пытаться понять, что у другого на уме, особенно если этот другой женщина — занятие совершенно бесполезное, и он давно от этого отказался.

Вообще-то ему нравилось, когда в людях чувствовалась некая загадка, это его подстегивало. Жизнь тогда становилась рискованнее, острее, и именно этих ощущений он ждал от любовных интриг, именно потому отдавался им так самозабвенно.

Он любил повторять, что если бы люди умели видеть друг друга насквозь, жить было бы невыносимо скучно, ведь все известно заранее. Поскольку человек необычайно склонен к конформизму, каждый стал бы думать как все и мысли стали бы столь же заурядны, как трепотня на вечеринках.

Если бы разум лишился драгоценной непроницаемости, заявил он однажды Джеральду, исчезло бы единоборство с ангелами, тайный экстаз и неожиданное, таящее опасность для устоев озарение. Прогресс был бы невозможен. Разве вчерашние крамольные мысли — молчаливое отрицание догм, бунт против учителей и наставников — не есть основа завтрашних великих идей?

Конечно, сам-то он необыкновенно выигрывал от умения скрывать свои мысли. Правда, научился этому поздновато. Его мать, женщина въедливая, пуританка, превыше всего ценившая честность, обладала умом любознательным и острым. Она сумела убедить своего сына в том, что видит его насквозь. Из-за ее воображаемого всезнания он упустил массу возможностей по части приобретения сексуального опыта и вообще был чересчур послушен и несамостоятелен. И когда он женился, то первое время ему казалось, что Мэрион тоже читает его мысли. Потребовались годы, чтобы научиться успешно лгать и понять, что при некоторой осторожности и продуманности поведения он может спокойно вести свою собственную, скрытую от нее жизнь. Так оно и было до самого последнего года, когда она наняла сыщиков и устроила за ним слежку.

Но ни Мэрион, ни сыщикам не дано было пробиться сквозь надежную стену, ограждавшую его сознание от постороннего глаза. Ах, как радовался он тому, что все эти скрытые замыслы и стремления, эти тайники и извивы его ума доступны только ему, ему одному и никому больше. Он не мог понять, почему современные философы так убиваются по поводу обособленности современного человека, его одиночества, отчужденности и так далее. Ему никогда не бывало одиноко, и когда он думал о том, как жили люди раньше — большими семьями в маленьких сельских общинах, где каждый знал про каждого все, вплоть до снов, — он содрогался от ужаса.

Синтия сунула руки в рукава нового норкового манто, которое он галантно ей подал. Она уже надушила подкладку какими-то дорогими терпкими духами. Ее волосы упали на воротник, словно струи золотого дождя. Как приятно быть рядом с ней! Она никогда не догадается, насколько ему это приятно, а все благодаря волшебному свойству ума оставаться для других тайной за семью печатями. Вот и сейчас он мог, не опасаясь, что она об этом узнает, мысленно сравнить ее упругое, налитое тело с худосочным бледным телом несчастной Сэнди Имис.

Однако ему самому очень хотелось бы знать, какие мысли бродили в эту минуту у Синтии в голове и какие чувства ею владели.

— Я так волнуюсь, — говорила она, — все-таки мой первый выход в Нью-Йорке.

Кто же ты на самом деле? — стучал в его голове невысказанный, отчаянный, бессмысленный вопрос. Она уткнулась подбородком в мех и, войдя в лифт, подняла на него глаза. Он привлек ее к себе и не отпускал, пока лифт не остановился на первом этаже.

На фоне остальных женщин Синтия была самая молодая и привлекательная. Всего собралось человек двадцать пять, в основном люди солидные, пятидесяти- и шестидесятилетние, так или иначе связанные с ним по линии бизнеса. Жены их по большей части были малосимпатичные и чем-то напоминали ему его мать, которая умерла примерно в таком же возрасте. Энергичные, напористые, кожа у них сухая, как пергамент, и от всех почему-то пахло пудрой. На пальцах у них было столько колец, что напрашивалось сравнение с кастетом. Неудивительно, что смуглолицая изящная Мэрион из Маунт-Хилла в Мичигане так и не сумела найти с ними общий язык. И у Синтии тоже ничего не получится.

Мужчины — другое дело. Каждый считал своим долгом подойти к нему и поздравить с женитьбой и с тем, что ему повезло найти такую… м-мм… сногсшибательную подругу. Клэй понимал, что уже один вид Синтии возбуждает их. И неважно, кто из них счастлив в браке, а кто не очень — любой был бы рад на время избавиться от своей страхолюдины и затащить в уголок какую-нибудь аппетитную, пухленькую, молоденькую (в меру, конечно) красотку вроде Синтии.

Он был чрезвычайно доволен, что она производит такое впечатление; он уже давно мечтал с ее помощью обрести в обществе новых друзей. После развода многие коннектикутские друзья порвали с ним. Он не раз слышал, что когда супружеская пара распадается, в стане друзей тоже происходит размежевание, но он и представить себе не мог, что лишится едва ли не всех прежних знакомых: одни открыто приняли сторону Мэрион, другие, стоило ему переехать в Нью-Йорк, попросту вычеркнули его из памяти. Это был болезненный удар по его самолюбию, однако сейчас, чувствуя, как все поддаются обаянию белокурой, женственной Синтии, он приободрился и решил, что у них есть все шансы обзавестись новым кругом друзей.

К сожалению, под конец она слегка опьянела. Миссис Карастен, одна из главных мегер в музыкальном мире, проявила к Синтии повышенный интерес. Стоя возле бара, в узкой шелковой юбке, которая обтягивала то немногое, что у нормальных женщин именуется бедрами, она непрерывно подливала вино в бокал Синтии и требовала от нее все новых рассказов про Велфорд. Синтия, думая, что обрела новую подругу, подробно описывала свой магазин и тот прекрасный городок, в котором жила прежде. Спустя какое-то время к ним присоединились две другие дамы и с той же жадностью стали выпытывать новые сведения. Она рассказала им про своих дочерей, слегка путаясь в именах и датах рождения и не успевая отвечать на градом сыпавшиеся вопросы. Обступив ее плотным кольцом и удовлетворенно кивая при каждом промахе, они с неприязнью пялились на ее бюст и вольготно разместившиеся на нем жемчуга. Во всей этой сцене было что-то отвратительное. Клэй хотел прийти ей на помощь, но когда он протиснулся и стал с ней рядом, она не обратила на него никакого внимания.

На их счастье, хозяйка объявила, что уже полночь, и начался всеобщий бедлам: гости желали друг другу всего наилучшего, супруги целовали друг друга, а заодно и всех, кто оказывался рядом. Клэй заметил, что все мужчины ухитрились расцеловаться с Синтией, стараясь, насколько позволяли приличия, подольше удержать ее возле себя. Глупо, конечно, но ему это льстило.

Дома, едва войдя в лифт, они начали обниматься. Слишком долго они не были вместе. Только сейчас он понял, как соскучился без нее, и, оказавшись в постели, с трудом себя сдерживал. Она была необыкновенно соблазнительна, он словно заново открывал для себя ее восхитительное тело.

Она, наверное, тоже стосковалась по нему за семь дней разлуки — как никогда бурно переживала любовный экстаз и потом долго конвульсивно вздрагивала, а кожа у нее от возбуждения пошла красными пятнами. Он опустил голову на подушку и принялся лениво целовать ее грудь. Полнейшее блаженство.

— Давай больше не будем ссориться, — сказал он. — Зачем лишать себя такого удовольствия?

Она повернулась к нему и ласково пригладила его волосы.

— Пока мы занимались любовью, мне что-то привиделось. Хочешь расскажу?

— Не уверен. Вместо меня был кто-то другой?

— Нет, ты был ты. Но ты меня ужасно бил. Ты страшно на меня рассердился и стегал меня хлыстом.

— Это тебя возбуждало?

— Да, в воображении.

— Хочешь, чтобы я тебя отхлестал?

Она засмеялась и слегка дернула его за волосы.

— Господи, конечно, нет! Не наяву. Но эта фантазия на меня очень подействовала. Может, потому, что я еще не протрезвела.

— Я против этих штучек с хлыстами и всяких разных вывертов.

— И слава Богу! Я же говорю — это просто игра воображения.

— И часто у тебя разыгрывается воображение? — поинтересовался он.

— Все время.

Он быстро откатился от нее, сам поразившись невольной вспышке гнева. Ему вдруг пришло в голову, что ее — такую уютную и милую — можно возненавидеть, и не на неделю, а на всю жизнь.

Самое разумное в такой ситуации, особенно если прозрение осенило тебя в два часа ночи, это постараться ни о чем не думать и поскорее заснуть. Но все же перед тем как выключить ночник, он бросил на нее последний взгляд. Она лежала на спине, уставившись широко открытыми глазами в потолок. Нос и лоб у нее блестели, пышные волосы растрепались, и дыхание отдавало чесноком. Неужели ей все равно, в каком она виде, все равно, смотрит он на нее или нет? Когда она успела стать такой безразличной к нему, к своему щедрому кормильцу? Он почувствовал, что в ней созрело какое-то решение — подбородок напрягся, словно она приготовилась к воображаемому спору. С ним? О чем?

Ему захотелось громко сказать какую-нибудь грубость, вывести ее из оцепенения, но он, как всегда, пересилил себя. Нарвешься на неприятности, потом сам будешь не рад. Так они, по крайней мере, снова стали спать вместе. Для него это была теперь единственная возможность почувствовать близость к ней и, говоря по правде, единственное удовольствие.

Глава тринадцатая

После Нового Года и нежданно-негаданно подаренного ей прощения она на несколько недель с головой ушла в отделку квартиры, стремясь максимально использовать отпущенный ей талант эстетического восприятия цвета и формы.

Альфред Лорд направлял ее, помогал развить вкус. Благодаря ему она научилась разбираться в старинном бархате, определять стоимость и качество китайского фарфора, поняла прелесть великолепных ардабильских и ханских ковров — другими словами, он приобщил ее к миру дорогих изысканных вещей, доступных лишь очень богатым людям.

Очень тактично Альфред объяснял ей, что мебель из клена не вполне… Лучше навсегда забыть, что такая существует. Приглядитесь, говорил он, к творениям великих европейских мастеров. Конечно, конечно — французская и английская мебель прекрасно сочетаются. Вот проведите рукой по спинке этого великолепного кресла времен Директории, проникнитесь этой гармонией и постарайтесь всегда о ней помнить.

Она влюбилась в изысканный стиль Директории. Само это слово зачаровывало ее. Вслед за Альфредом она пыталась произносить его на французский манер, и ей нравилось, что этот стиль возник на закате Революции, в период, когда разум ненадолго возобладал над безумием, прежде чем окончательно уступить помпезному ампиру, с его гнутыми ножками, львиными лапами и обильной позолотой.

Еще одним открытием стал стиль хепплуайт. Она всю жизнь прожила среди тяжелой викторианской мебели, которую так любила ее мать, и не представляла себе, что английская мебель может быть такой легкой и изящной. А когда она попробовала хепплуайт в сочетании со своей излюбленной Директорией, то наконец поняла, что любая гостиная может стать произведением искусства. Она делала сотни набросков различных интерьеров и засыпала с мыслью о различных цветовых сочетаниях.

Она мирилась с существованием Клэя как с необходимым компонентом решаемой ею задачи — задачи создания в короткий срок безупречно элегантного дома для себя — и для него, раз уж он все равно тут. И это позволяло ей держаться приветливо и привлекать его к своим делам, которые приобретали все больший и больший размах.

Почти ежедневно она делала покупки. Зима была слякотная. Каждое утро она со всех сторон слышала, что на улице совершенно нечем дышать, но она дышала, что же делать. Как только она выходила из квартиры, ею овладевала безумная жажда что-то предпринять, что-то купить, лишь бы не останавливаться, не прислушиваться к себе.

Обычно она ехала на такси до Третьей авеню и шла в хозяйственные магазины, где искала себе те обои и ткани, которые ей рекомендовал Альфред. Потом она шла в антикварные магазины на Мэдисон-авеню, заглядывала в салоны Парка-Бернета или Кристи или в универмаги.

Поскольку в центре поймать такси было невозможно, она шла пешком сквозь грохот пневматических молотков, вскрывающих асфальт, сирены полицейских и пожарных машин, машин скорой помощи и бесконечный несмолкаемый шум строительных площадок. Этот шум не только действовал на барабанные перепонки, но проникал во все тело, достигал спинного мозга. И тут с вами происходило что-то непонятное, но что именно — она не знала.

Ветер был холодный и пронизывающий, совсем не похожий на морской бодрящий ветерок в Велфорде. Небо по цвету напоминало китовую ворвань. Ноги скользили по обледеневшему снегу, волосы падали на лоб колючими прядями, окоченевшие руки в карманах норковой шубки сжимались в замерзшие кулаки. Она начинала ненавидеть этот город.

В Велфорде она всюду ездила на машине. Хоть жила и небогато, но у нее была своя машина и по холодным дорогам она передвигалась в тепле и удобстве. В Нью-Йорке, проходя мимо высоченных домов, она чувствовала себя маленькой и беззащитной, и ей казалось, что со всех сторон на нее наступают громадные бетонные фаллосы. В голову лезли мысли о насилии — а может, так специально и было задумано. И она вспоминала церковные шпили Велфорда, устремленные вверх для того, чтобы быть ближе к небу, а не для того, чтобы подавлять то, что внизу.

Спасаясь от этих мыслей, она приноравливала свой шаг к идущим рядом женщинам. Они направлялись в магазины, меся снежную грязь сильными, мускулистыми, затянутыми в нейлон ногами. Это были уже не те недавние рождественские покупатели — исчезло беспокойство, они стали более целеустремленными и решительными. Идя вслед за ними, она чувствовала себя рядовым огромной армии, участницей парада, масштабы которого выходят далеко за рамки окружающего их непристойного серого пейзажа. Левой. Правой. Ноги защищены мозольным пластырем. Лица скрыты под слоем увлажняющего крема. Обрюзгшие груди и зады подтянуты, подобраны с помощью эластика и силы воли. Головы четко фиксируют цены, размеры, фасоны.

Стоило войти в магазин, как она сталкивалась с другой армией женщин — модно причесанной, бренчащей бижутерией армией продавщиц. Переходя от прилавка к прилавку, она не могла отделаться от ощущения, что ее заколдовали. Смотреть, щупать, сравнивать — словно это важнее всего на свете. Каждая вещица казалась волшебной и обещала начало чего-то нового.

На что-то все это похоже. Уж не в рай ли она попала ненароком? — спрашивала она себя с долей цинизма, хотя, с другой стороны, она сама была почти готова в это поверить, вдыхая восхитительные запахи парфюмерных отделов. Может, и ангелы похожи на продавщиц, которые, распознав в ней «стоящего» клиента, одаривают ее почти искренним вниманием и заботой? Может, музыка небесных сфер так же успокаивает, как шелест эскалаторов? И, наконец, может быть, сам Господь Бог это и есть всемогущий, улыбчивый дух торговли, постоянно являющий себя в новом виде, подобно тому, как меняется товар на витрине?

Иногда она ходила по магазинам чуть ли не целыми днями — по шесть часов кряду — не останавливаясь даже выпить чашечку кофе. Ей нужно было купить и принести домой столько всего разного: постельное белье, фарфор, светильники, пепельницы, надувные вешалки, кожаные корзины для мусора, медные кастрюли и сковородки, всякие французские штучки для кухни и, конечно, одежду. Она покупала уйму одежды. Список необходимых покупок растягивался бесконечно.

Все чеки она выписывала на многочисленные банковские счета Клэя. И ей вполне искренне казалось, что она ни за что не платит. Но кто-то же платил? Вероятно, Клэй. Однако о нем она думала меньше всего, когда делала покупки.

Домой она вваливалась чуть живая, спину ломило, суставы пальцев ныли от тяжеленных сумок, она швыряла добычу на пол посреди спальни и ее охватывало блаженное чувство удовлетворения. Иногда она по нескольку дней не притрагивалась к покупкам. Почему-то как только она отрывала ярлык и прятала вещи, они теряли свою волшебную силу.

Время от времени Клэй начинал протестовать. Особенно его раздражали цены. Уж очень ее заносило.

— Восемьдесят долларов за ярд! Зачем такие дорогие портьеры? — спросил он, когда она принесла пятнадцать разных образцов и разложила перед ним на кофейном столике рядом с орешками, которые он пожирал горсть за горстью.

— Я подумала, вдруг тебе тоже захочется поучаствовать, — вместо ответа сказала Синтия.

Ему не захотелось. Он сидел широко расставив ноги и опустив скрещенные руки, живот у него свисал вниз, на лице застыло страдальческое и упрямое выражение.

Она сделала еще одну попытку.

— Я не спорю, цены ужасные. И я не меньше тебя переживаю из-за этой проклятой инфляции.

— Неужели нельзя было купить хотя бы долларов по сорок?

— Почему? Можно. В магазине Шумахера была ткань по сорок, только она мне не понравилась. Какая-то серозеленая, а поярче у них не было, я узнавала.

— Сколько ярдов тебе понадобится?

— На окна в гостиной? Ярдов тридцать, наверно. А если делать оборки, то и побольше.

— Это же минимум две тысячи четыреста!

— Плюс работа. Кому-то надо их сшить, повесить на место. И еще подкладка.

— А подешевле ничего нет?

— Прости, дорогой. Но я уже все обыскала.

— Я знаю одного торговца, он получает ткани из Гонконга — уцененные.

— Пожалуйста, не надо.

— А что? Может, они хорошие.

— Они отвратительные. Послушай, либо мы отделываем квартиру хорошо, либо не отделываем вовсе. Если хочешь, я хоть завтра могу пойти в фирму Мэйси и за шесть тысяч ты получишь полный ремонт. Но какой в этом смысл?

— Ты можешь уложиться в одиннадцать тысяч?

— Постараюсь. Но ведь осталась еще кухня. На эту тему мы уже говорили, помнишь?

— Придется продать часть акций.

— Послушай, ты только скажи — я сразу перестану…

— Нет, ты права, просто хотелось бы…

— Мне больше нравится вот этот, — поспешно сказала она, убирая остальные образцы и не желая выслушивать, чего бы ему хотелось. — Это шелк со льном, очень необычный оттенок — розовато-бежевый.

— Гм.

— Ты потом сам будешь доволен, вот увидишь!

— Это из тех, что по восемьдесят долларов?

— По восемьдесят пять.

Она наняла служанку — худую чернокожую таитянку с тремя детьми и без мужа, которая жила в Южном Бронксе и носила красивое имя, вызывающее ассоциации с богатством и блеском — Мишель.

Она приехала в Штаты когда ей было пять лет, а в тринадцать бросила школу. С тех пор ее жизнь проходила главным образом в поездах метро — она ездила по всему городу, убирала в чужих домах, прятала заработанные деньги в туфли, а в конце недели жутко напивалась, вознаграждая себя за тот жесткий режим, в котором она жила с понедельника до пятницы. Синтия всегда знала, что в Нью-Йорке полно женщин, которые живут ничуть не лучше, но раньше она о них как-то не думала.

Она и представить себе не могла, что ее до такой степени заденет судьба Мишель, которая каждый день, дрожа от страха, спешила по темным улицам к метро, и за каждым углом ей мерещились грязные торговцы наркотиками, хулиганы и насильники. Каждый день она приходила в их огромную, залитую солнцем квартиру на Парк-авеню, взбивала подушки на диванах, на которых ей никогда не сидеть, чистила серебро, с которого ей не есть, мыла ванны, в которых ей не мыться, и вся ее жизнь была сплошная безысходность, лишающая человека всего человеческого. Синтия до сих пор еще не сталкивалась ни с кем, кто влачил бы такое жалкое существование.

Вероятно, она иначе смотрела бы на все это, будь Мишель какая-нибудь старуха, у которой вся жизнь позади. Но она была молода, держалась независимо, ни перед кем не заискивала. Она была в расцвете сил, и силы ее тратились впустую, а Синтия, выходит, извлекала из этого собственную выгоду.

Сколько можно думать о ней, не раз уговаривала себя Синтия, пусть Мишель сама о себе беспокоится. У меня своих проблем хватает. Мишель перебьется. Никто не заставлял ее идти в прислуги. Разве что Господь Бог.

Трое детей. Не боится ли она, что в один прекрасный момент они могут от нее отвернуться? Мечтает ли, чтобы они вышли в люди? Вздрагивает по ночам от мысли, что вдруг они станут преступниками, наркоманами, насильниками, революционерами? Черт побери, ругалась про себя Синтия, в Велфорде мне б такое и в голову не пришло. Надо гнать от себя такие мысли, срочно на что-нибудь переключаться. И она заводила разговор о том, что хорошо бы купить саморазмораживающийся холодильник — «чтобы нам было меньше работы», или о том, чтобы закрыть паркет полиуретановым покрытием — чтобы «нам» не нужно было его натирать.

Дожили! Она, уроженка северо-восточной части Лонг-Айленда, когда-то знавшая нужду, а теперь сама нанимающая прислугу, чувствует себя — вольно или невольно — виноватой. Это факт очень неприятный, поскольку дает Клэю в руки козырь, который он может — вольно или невольно — использовать против нее.

Прошел январь, затем февраль. Почти каждый день она думала бросить Клэя. И каждый день решала остаться. Она постоянно скучала по Велфорду, особенно по тем томительно-долгим июльским дням, когда небо такое синее, а воздух теплый и чистый, и Главная улица предвкушает августовский наплыв туристов, которого из года в год все ждали и почти всегда напрасно.

Рут Даллес, владелица ювелирной лавки недалеко от ее магазинчика на Главной улице, заходила выпить чашечку кофе. Они болтали о своих торговых делах. Интересно, как пойдет медная утварь у Синтии? Не чересчур ли «по-ньюйоркски» оформлена витрина с жемчугом у Рут? Иногда они болтали так целый час, пока из магазина Рут не звонил ее помощник и говорил, что ей нужно срочно вернуться, поскольку кого-то заинтересовало кольцо с бриллиантом.

Синтии так хотелось снова оформлять витрины, снова возиться с бухгалтерией и инвентаризацией — снова почувствовать себя хозяйкой одного из магазинчиков, этих центров притяжения на Главной улице. Ей не хватало тех минут, когда, поглядывая в окно сквозь витрину, на которой были выставлены прихватки для духовки, она думала, не зайдет ли Эл — обнимет, чмокнет в щеку и спросит, что она делает вечером. Она с тоской вспоминала, как торопила его поскорей уйти, не смущать посетителей, и как потом звонила девочкам — сказать, что будет ужинать с Элом, и попросить их убрать с газона подушки, того и гляди дождь пойдет.

Она скучала даже по безрадостным обедам, когда они все втроем — она и две ее дочки — сидели на кухне и вяло переругивались. Крошечное, ненадежное убежище в огромном враждебном мире, но все-таки убежище — и это лучше, чем, выйдя замуж, чувствовать свою полную уязвимость и незащищенность.

Как-то оставшись одна, она вдруг, безо всяких особых причин, поняла, что когда Клэй выложил перед ней брачный контракт, он как бы украл все ее былые представления о себе самой. А она, подписав контракт, стала его сообщницей. И за это она возненавидела его, но еще больше — себя.

Теперь слишком поздно. И нечего об этом думать, приказала она себе. Надо просто жить дальше.

Клэй бродил по квартире как чужой, спотыкаясь о стремянки, доски и инструменты, путаясь в проводах. Иногда Мишель, которая гордилась тем, что знала некоторые магические заклинания, принималась сверлить его взглядом, вероятно, в соответствии с каким-то зловещим ритуалом. Но и без ее колдовских чар он уже сам отдалился от Синтии и всего, что его окружало в этой квартире. Мысленно он был далеко.

Для секса отводился один и тот же час — одиннадцать вечера. Тут она никогда не подводила. Но теперь все происходило быстро и по-деловому. Они больше не говорили «люблю тебя». Отставив сантименты, они пользовались совсем другими словами — грубыми, откровенными, циничными.

Секс несколько снимал возникшее между ними напряжение, но засыпали они каждый на своей стороне огромной кровати с балдахином, которую она недавно приобрела. Ни у кого из них не было желания протянуть руку — перекинуть мост через разделявшее их пространство. Но ни один не уходил в другую комнату, хотя и мог бы — комнат хватало. Словно их связывал немой уговор. Может быть, они еще на что-то надеялись. Может, да. А может, нет.

Иногда ей приходило в голову, что, как и предсказывал Эл Джадсон, Клэй, возможно, пошаливает на стороне. Клэй был достаточно хитер и не давал прямого повода для подозрений. Человек, который в течение двадцати семи лет изменял жене и попался, только когда за ним установили профессиональную слежку, должен был виртуозно владеть искусством уверток и обмана. Маловероятно, чтобы женитьба на такой, как я, рассуждала Синтия, могла его коренным образом изменить.

Конечно, кое-какие мелочи проскальзывали, но серьезных улик не было. Например, его записная книжка: до Рождества он оставлял ее вместе с ключами и мелочью на тумбочке в спальне. После Нового Года она ее больше не видела.

С работы он возвращался более или менее вовремя. Когда задерживался, объяснения были подробные и достаточно убедительные. Джо Манхейм, пожилая жена которого вынуждена сделать аборт, попросил съездить с ним в Бронкс и помочь договориться об операции. Позвонил Джеральд, у него испортился котел парового отопления. Приехала его бывшая секретарша Джейн Торино, которая только-только оправилась после попытки самоубийства.

И конечно, без конца звонила Нэнси Крэмер, действуя по принципу: если ложь повторять очень часто, она рано или поздно станет правдой (а ложь состояла в том, будто они с Клэем никогда не были любовниками). И при каждом разговоре она неизменно приглашала Синтию на ланч, пока Синтия не попросила Клэя сказать Нэнси, чтобы она отцепилась.

В середине марта Синтия поехала в Велфорд на торжественный обед, который в ее честь устраивала мать. Миссис Мур созвала всех своих старинных подруг по благотворительной деятельности — сейчас этот были в основном вдовы — и немногих оставшихся в живых членов бридж-клуба, в котором когда-то состояли и они с мужем.

Сидя в гостиной материнского дома (оконные стекла и хрустальные конфетницы сверкают, плинтусы свежепо-крашены, розы распустились как раз в меру), Синтия ловила оценивающие взгляды гостей и видела, как они исподтишка перешептываются, хотя при этом все одобрительно кивают головой и без конца повторяют: «Ах, Синтия, ах, дорогая».

Одна из дам задержала ее руку в своей и в прямом смысле слова пересчитала бриллианты в ее обручальном кольце. Другая пощупала бархат жакета и сделала ей комплимент по поводу умело подкрашенных волос. Миссис Каллаган чуть не сняла с нее ожерелье, чтобы оценить блеск жемчужин, потом устремилась в холл посмотреть ее норковое манто и стала просить Синтию тут же надеть его для тех, кто не видел. Синтия отказалась: слишком жарко. «Пожалуйста, ну пожалуйста, ну же!» — не то упрашивали, не то приказывали они.

Она сдалась. Улыбаясь и обливаясь потом, она старалась не выходить из себя, пока они гладили мех, поджимали губы, критически склоняли набок головы и изумленно разводили руками. Кто-то из них ездил в кругосветное путешествие, кто-то проводил каждую зиму во Флориде, но баснословный финансовый (и моральный) взлет Синтии Мур затмил всех и все. По их понятиям.

Прощайте, Муры-бедняки. На сцену выходит везучая Синди.

Миссис Мур, слегка ошалевшая от лавины доброжелательных чувств, обрушившихся на ее дочь, звенящим голосом пригласила всех к столу. Они гуськом потянулись в столовую. Салфетки сложены шатром, а букет в центре стола составлен в лучшем цветочном магазине.

Усадив Синтию во главе стола, миссис Мур, не дожидаясь, пока все займут свои места, стала нарезать сочный пирог-киш со спаржей и накладывать салат. Она светилась от гордости. Время ли теперь вспоминать, что когда-то она недолюбливала Клэя и не доверяла ему? Теперь это уже не имело никакого значения. Ее друзья наконец приняли Синтию и стали относиться к ней с уважением.

Такой счастливой миссис Мур была только однажды — в день свадьбы Памелы с ее инженером.

Клэй ел все больше и больше. Раз-другой Синтия подумала, что так и умереть недолго. Его часто мучила одышка. Сердце и легкие наверняка не справляются со всеми этими фунтами лишнего веса. Представьте себе, что каждые семь лишних фунтов — это толстая телефонная книга, которую вы повсюду таскаете за собой, когда-то прочитала она в брошюре одного шутника-диетолога. Если двести сорок фунтов Клэя перевести на телефонные книги, то их получится столько, сколько в Америке крупных городов. Это какой же надо иметь костяк! А при этом рука у него была изящная, меньше, чем у нее.

Как-то вечером, за ужином, когда она держала его руку в своей, она вдруг явственно увидела его скелет и плоть на нем. Она представила, как он лежит в узком длинном гробу, вдвое уже чем надо, и как с двух сторон по краям выпирает его тело. Мало-помалу плоть исчезала и наконец остался крохотный скелетик, намного меньше, чем ее собственный.

О Господи, останови меня, спаси! Избавь меня от этого бреда! — дико, беспомощно, отчаянно взывала она про себя, ничем не выдавая своих мыслей, ничего не сказав, по-прежнему продолжая держать его за руку.

Он тогда рассказывал, как Джеральд нагрубил ему по телефону, а потом о налоге, который снова вырос, а потом пошел переодеться в купальный халат, потому что в брюках ему было тесно.

На другой день она отнесла шесть пар его брюк в мастерскую и попросила выпустить два дюйма в талии, чтобы он не мучился понапрасну. Она это сделала из лучших побуждений. Он рассвирепел. Орал, что собирается похудеть на десять фунтов. Как можно быть такой тупой и бесчувственной? Она обомлела. Раньше он никогда на нее не орал. Ей просто хотелось реабилитировать себя в собственных глазах, избавиться от чувства вины за те гадкие мысли, что нет-нет да и возникали у нее в голове. Но разве ему объяснишь?

У нее появилось навязчивое желание лишиться рассудка. Она замечала, что все чаще поступает вопреки собственным намерениям. Сыновья Клэя безумно раздражали ее — необъяснимо, неоправданно. Она не баловала их ни дружелюбием, ни вниманием, как, впрочем, и самого Клэя. И вообще улыбалась она, только когда разговаривала с Альфредом Лордом.

Я не хочу, не хочу быть такой, мысленно повторяла она, твердила как заклинание. Она чувствовала, что ее разрывают надвое. Но кто? И зачем? Она не могла, не хотела отвечать на эти вопросы. Ей казалось, будто ее подвергают мучительной пытке на дыбе. Воображение рисовало какую-то сложную деревянную конструкцию с веревками и блоками — средневековое, страшное и до жути реальное орудие пыток. А внутри этой конструкции — ее обнаженное тело, кисти и лодыжки закреплены хитроумными узлами, она извивается от боли в лопающихся от напряжения мышцах, руки и ноги все сильнее растягиваются в разных направлениях, но не разрываются до конца, слишком надежно все сочленено и, несмотря на все страдания, ей не дано соскользнуть в спасительное безумие.

Неужели она обречена до конца своих дней жить с ощущением, что сходит с ума, и знать, что этого никогда не случится?

К концу марта она поняла, что Джон Роджак, скорее всего, не будет больше присылать денег на девочек.

В октябре, когда она выходила замуж, он прислал чек на сто пятьдесят долларов и записку, что потерял работу. В ноябре она не получила ничего. В декабре пришла посылка с коробкой конфет, рождественская открытка нию, на какой-нибудь курорт, — сказала она Клэю как-то утром.

Он брился в ванной, которую по ее просьбе облицевали темно-розовым кафелем, чтобы лица с утра казались посвежее.

— Да?

— Хорошо бы и мать взять с собой. Она уже два месяца не может оправиться от бронхита.

— И бросить меня тут одного? — Это было скорее утверждение, чем вопрос. Дураку ясно, что она хочет бросить его тут.

Он взял в руки бритву. Глаза на фоне ослепительно-белой пены были синие и колючие.

— Конечно, я бы не уехала, но…

— Вы вчетвером просто смоетесь, а меня оставите здесь одного вкалывать?

— Не знаю, почему нужно все именно так поворачивать. Я была бы только рада, если бы ты тоже мог поехать. — Она прислонилась к стене и посмотрела на себя в зеркало — волосы нечесанные, глаза настороженные.

— Тебе не кажется, что это довольно-таки эгоистично?

— Нет, я просто думаю, что две недели в этой квартире с девочками, которые от безделья будут постоянно цапаться, сведут меня с ума.

— А мне что прикажешь делать? — Он постучал бритвой о край раковины, потом осторожно провел ею по щеке.

— Я не виновата, что у них здесь нет друзей. Это ты настаивал, чтобы непременно отправить их в закрытую школу.

— Но ты же сама хотела, чтобы они поступили в Хоуп-Холл. Вспомни, как ты радовалась, — ответил он, сердито глядя на нее в зеркало.

Она подождала, пока он не кончит брить шею возле кадыка.

— Я не хочу торчать полмесяца в Нью-Йорке с двумя неуправляемыми подростками.

— Пусть походят в театры, музеи. В Нью-Йорке есть чем заняться.

— Такие занятия их не интересуют.

— Короче говоря, я не позволю тебе оставлять меня тут одного.

— Зачем же одного? Можешь позвать Нэнси Крэмер или еще кого-нибудь из твоих подружек, их у тебя навалом.

— Я хочу, чтобы ты была здесь.

— Как только они уедут обратно в школу, я в твоем распоряжении.

— Какая муха тебя укусила? — Он ополоснул лицо водой и вытерся. Лицо было краснее стен.

— Никакая. Но если ты забыл, я тебе напомню: ты как-то до свадьбы говорил, что супругам полезно время от времени отдыхать друг от друга. Так вот, я хочу отдохнуть одна.

— Господи, Синтия, мы женаты только полгода. Ты говоришь так, как будто мы прожили бог знает сколько лет и уже осточертели друг другу.

— Ах, ну да, вероятно, отдельный отпуск ты планировал только для себя?

— Ничего я не планировал! — закричал он.

— Ты ездил в отпуск без Мэрион?

— Да, но тогда дети были маленькие.

— Она оставалась дома, а ты уезжал?

— Она не хотела никуда ехать с детьми, ей нравилось жить в Коннектикуте и потом в Велфорде. — Он протер лицо одеколоном.

— Понятно. Ну, а я устроена иначе. Я хочу уехать с детьми, а ты пока побудешь дома.

— Но почему?

— Потому что иначе я сойду с ума! — закричала она, сама удивившись этому не меньше, чем Клэй. Она ведь не собиралась терять самообладание. Но потеряла. Что-то взорвалось внутри, и вот она ведет себя как ненормальная. Опять повторялось то же самое, что произошло с ней на Рождество. — Сейчас я закупала бы товары для магазина и готовилась к лету, если бы ты не упросил меня выйти замуж.

— Тебя никто не принуждал соглашаться, если ты не хотела за меня идти.

— Знаю. Не надо было мне уезжать из Велфорда. Мне здесь все противно.

— Тогда возвращайся. Возвращайся туда, откуда приехала. — Он повернулся к ней спиной, чтобы повесить полотенце, и говорил в стену.

— Может, я и уехала бы, если бы ты не заставил меня подписать этот контракт. Завтра бы меня здесь не было. Я совершила ошибку. Я ненавижу Нью-Йорк. Ненавижу эту квартиру. Мне противно быть твоей женой, и я не люблю твоих детей. Но я никогда от тебя не уйду.

Она замолчала — опять поразившись себе. Впервые она додумала все до конца. Но это была чистая правда. И она давно ее знала. Ничто не заставит ее уйти первой.

Он повернулся к ней. На лице обида, голос ровный.

— Ну так в Калифорнию ты не поедешь.

— Ты окончательно решил?

— Да, окончательно.

Глава четырнадцатая

— Приемная доктора Уоллака? Можно поговорить с доктором?

Он уставился на поверхность своего стола красного дерева, попробовал вглядеться в узор, но не сумел — все плыло перед глазами. У него взмокли ладони, в которых он сжимал телефонную трубку.

— Извините, доктор вышел. Что передать? — Он узнал голос жены психиатра, всезнающей особы с бесцветными глазами, которая иногда открывала дверь пациентам.

— Говорит Клэй Эдвардс.

— Вы лечитесь у доктора Уоллака?

— Нет, моя жена, то есть бывшая жена, лечилась у него. Я иногда сопровождал ее. Заходил вместе с ней.

— Вот как! Я могу вас записать только на вторник на следующей неделе. — В голосе появились сочувственные нотки. — Что-нибудь срочное? Может, порекомендовать вам другого врача?

— Нет, не нужно.

— Какой у вас телефон?

— Да, но до вторника я не…

— Доктор обязательно позвонит.

— Нет! — Руки разжались, трубка ударилась о край стола и повисла на гибком шнуре, раскачиваясь, как тело в петле. Он схватил трубку, закрыл глаза. — Извините, телефон упал! — прокричал он и нажал на рычаг.

Раздался гудок селектора.

— Звонит ваша жена. — Чуть хрипловатое контральто мисс Макмиллан резануло уши и эхом раскатилось по кабинету.

— Скажите, что меня нет в городе.

— Я сказала, что вы на месте.

— Тогда пошлите ее к черту.

— Клэй, ну что вы, право! — Она засмеялась грудным смехом и отключила связь.

Он чувствовал, как она усмехается, сидя за своей перегородкой. На второй день работы у него она призналась, что не жалует жен. Что ж, он разделял ее чувства.

Калифорния! Это ж кому сказать — две недели в роскошном отеле, да еще вчетвером! И ведь она не просила — требовала! Стояла и разглядывала себя в зеркало. Само спокойствие. А сколько ненависти к нему! Не нужно и психоаналитика, чтобы понять это — как и то, что она сука каких свет не видывал!

Он посмотрел на пресс-папье, стаканчик для карандашей и коробку для входящих документов, которые она подарила ему на Рождество. Проведя рукой по столу, он смахнул все на пол. Кожаные вещички мягко шлепнулись на толстый ковер. Клэй обошел стол и поддал ботинком стаканчик для карандашей.

Подойдя к окнам с такими толстыми стеклами, что ни один самоубийца — захоти он выскочить из окна — не сумел бы их разбить, он посмотрел вниз с высоты двадцать третьего этажа, подергал несгораемые портьеры, раздвинул их, снова задернул. Они держались на прочных железных кольцах с зажимами. Ухватившись обеими руками за ткань у верхней кромки портьер, он оторвал ноги от пола и повис. Все двести сорок фунтов его плоти. Раздался слабый треск. Уф, наконец-то. Два-три зажима все-таки соскочили.

— Она обещала перезвонить попозже. Я сказала, что вы на совещании. Вам помочь поправить портьеры?

Мисс Макмиллан сделала несколько шагов вглубь комнаты и заметила беспорядок на полу. Очки она держала в руках. Она всегда снимала очки, когда входила в кабинет. По ее словам, ей стукнуло пятьдесят. Клэй полагал, что шестьдесят гораздо ближе к истине. Рано или поздно все выяснится — как только она решит уйти на пенсию.

— Спасибо, не нужно.

— Ну, тогда хоть стол приведу в порядок. — Она начала собирать бумаги, выпавшие из коробки.

— Прошу вас, мисс Макмиллан. Я сам справлюсь. Помогать мне не надо. Вы свободны.

Встревоженная его тоном, она подняла голову, потеряла равновесие и повалилась на бок, а он промчался через кабинет к двери. Под ногами что-то хрустнуло — ее очки. Но он уже выскочил из кабинета и окунулся в пугающую тишину служебного коридора.

Стены были отделаны матовым кожзаменителем. В ковры подложен специальный пружинящий материал. Ворс — толще подошв его ботинок. На Клэя обрушилась тишина. Кабинет президента компании, кабинет председателя, зал заседаний совета.

Отчаянно нажимая на кнопку вызова лифта, он свободной рукой обтирал вспотевшее лицо. Негромкий залп звуков — стук пишущей машинки — показался музыкой. Ноги дрожали. Какое-то разъяренное чудовище бушевало у него в груди — оно пожирало деревья, расшвыривало здания, дышало огнем. Где же лифт?

Дверцы лифта раскрылись. Он вошел и уставился на заднюю стенку. Она была из сверкающего пупырчатого алюминия — по-видимому, предполагалось, что ослепленный пассажир невольно повернется к дверям. Вцепившись ногтями в мерзкие пупырышки, он заставил себя выдержать это нестерпимое сияние. У него сводило челюсти: хотелось зажать весь лифт зубами и расколоть, как орех.

Еще десять этажей. Пусть никто не входит, приказал он. Пусть никто меня не останавливает. На четвертом этаже лифт остановился. Вошли две девушки. Одна жевала резинку, другая грызла ногти, и обе украдкой поглядывали на него.

Вестибюль — отделанный мрамором, высокий, огромный, душный — был пуст. Он промчался сквозь него и — наконец! — улица: шум, солнце, люди, порывистый, полный бензиновых паров ветер. В груди у Клэя заворочалась трехпалая лапа. Так и хотелось разгромить здание компании Пан-Американ, немым силуэтом загромождавшее ярко-синее небо.

Иди, приказал он себе, нет, беги. К Сэнди Имис. К Джейн Торино. К этой мерзкой Нэнси. В Квинс. Ему хотелось оказаться на мосту в Квинсе и заплакать. На углу Пятьдесят третьей улицы и Третьей авеню был вход в подземку. Ринувшись вниз по ступенькам метро, он задел женщину с тележкой коробок из магазина Блуминг-дейла и оттолкнул дрожащего хиппи с безумными глазами, купил жетон, проскочил турникет.

Швырнуть ее под поезд. Нет, схватить за шею, придушить и швырнуть в Ист-Ривер. Нет, нанять яхту, отплыть на середину залива Лонг-Айленд, вколоть ей воздух в вены. Потом привязать к якорю и бросить ее за борт. Смыло волной. Очень просто.

Нет, еще лучше подождать, когда она пойдет в ванную. Встать у края. Схватить за лодыжки. Дернуть на себя. Беспомощная, голая, руки цепляются за края ванны. Тянуть, пока не уйдет под воду. Не отпускать. Сколько секунд? Всплеск, бульканье, судороги. Главное не отпускать.

Синтия Мур Эдвардс. Утонула в собственной ванне.

Поезд с грохотом подошел к перрону. Толпа устремилась в вагоны. В ноздри ударило едким влажным воздухом. Его толкали спереди и сзади, в живот давили чьи-то локти и пакеты. Он пощупал нагрудный карман. Бумажник на месте, целы его денежки, будь они неладны, пока целы — какого страха он из-за них натерпелся, сколько мучений перенес!

Она начала перетаскивать в комнату мальчиков то, что не помещалось у нее в гардеробной. Он насчитал двенадцать платьев — семь шелковых и пять шерстяных, двадцать юбок, а туфель и вовсе не счесть.

Ящики в спальне ломились от коробочек с ее духами. Когда ему нужно было достать щетку для волос, он всякий раз что-нибудь опрокидывал. «Господи, Клэй! От спирта остаются пятна. Ты же знаешь, этой полировке двести лет». Двери поезда закрылись. Он так и не вошел в вагон.

Опустив голову, он расшвыривал попадавшихся ему навстречу карликов и ведьм, летя вверх по ступенькам метро. Легкие у него работали как вулканы.

Клэй смотрел, как прыгают с камня на камне две крысы на берегу реки. Ему показалось, что они играют, но, возможно, они за кем-то охотились. Он стоял, прислонившись к ограде небольшого садика неподалеку от Саттон-Плейс, выходящего на Ист-Ривер. Это был один из его любимых, заветных уголков в Нью-Йорке. Жаль, что сразу не приехал сюда, а потащился в офис звонить доктору Уоллаку.

Напрасная трата времени. Но в какой-то момент, после столкновения с Синтией в ванной, когда он услышал как раз то, чего опасался, у него возникла эта жалкая детская потребность понежиться в горькой пророческой мудрости Уоллака, снова внимать его объяснениям про то, как всем мужчинам приходится время от времени вот так мучиться со своими женами, потому что мужчины, конечно, гораздо рассудительнее женщин и прямодушней, но вынуждены терпеть их дикие выходки, чтобы утвердить свое превосходство. Но все это чушь. Просто трюк, чтобы он оплачивал счета этого шарлатана. Та неопровержимая логика, которая была в словах Уоллака — или любого другого психоаналитика, к которому обращалась Мэрион, — улетучивалась сразу же, как только Клэй уходил из кабинета врача. Потому что ни один врач не мог объяснить ему, как разрешить его личную проблему во взаимоотношениях с женщинами. Она заключалась в том, что он всегда сначала внушал им любовь, потом злость, потом ненависть. Даже Нэнси Крэмер ненавидит его. Она этого не говорила, никто не говорит, но он и так знал. Когда возненавидит его крошка Сэнди? Он отогнал эту мысль.

Для него, как и для любого мужчины, спасением была только работа. Это бесконечное бесполое хитросплетение цифр, фактов, планов и рисков. И без психиатра понятно, что происходит: целительное воздействие работы, в которую он погружается насколько хватает сил, и муки любви и ненависти в остальное время. Еще еда и сон.

Вверх по реке медленно двигалась старая баржа — неуклюжая, проржавевшая, перегруженная. Сердце Клэя наполнилось сочувствием к барже. Потому что в глубине души он понимал, как похож на нее: все время движется против течения, подгоняемый такой же непоколебимой бесстрастной решимостью двигаться. Зачем? Чтобы просто существовать? Неужели в этом вся суть?

Он резко отвернулся, поглядел на чаек, восхитился спокойствием их плавных движений, ощутил прелесть теплого прозрачного весеннего воздуха, обвевавшего его лицо, и подумал: нет, не надо преувеличивать и впадать в уныние. Если честно, в его жизни есть и светлые пятна: удачные сделки, блестящая карьера Джеральда, вкусная еда, его нередкие оргазмы, улыбки и любовь женщин, пока они не начинали злиться. Все это нельзя сбрасывать со счетов, это и придает жизни подлинный смысл. Он научился ценить маленькие радости, как говорится, использовать их по максимуму, отводить им большую, хотя и не до конца понятную, роль. А если когда-нибудь и этого станет мало? На этот случай в ящике письменного стола есть нембутал. В отличие от баржи у него была возможность распорядиться собой подобным образом.

Двое детишек со славными мордашками под присмотром худой, желтой, злой няньки прижимались к прутьям ограды и строили рожицы крысам. Река была черная, неприятная, течение быстрое и безжалостное, как резкая, быстрая реакция Синтии, о чем бы ни зашла речь: «Я от тебя никогда не уйду».

Она хотела, чтобы Алекс и Лэнс отдали свои ключи от квартиры и, приходя, звонили в дверь. «У нас нет ключей от их квартиры, почему у них должны быть ключи от нашей?» — сказала она две недели назад.

Через неделю она выплеснула бренди в лицо Джеральду. А что он такого сказал? «Ты очень неплохо устроилась, правда, Синтия?» — только и всего. Положим, в голосе угадывалась насмешка, но совершенно беззлобная. Синтия схватила свой бокал с бренди и выплеснула ему в лицо. А если бы он ослеп? Залила ему костюм, все кругом пропиталось этим запахом. Взять и плеснуть ей щелоком в лицо, чтобы знала. А почему бы нет? Есть люди, которые за деньги пойдут на что угодно.

Конечно, ничего этого он не сделает.

Крысы забились в узкую щель под камнями. Больше смотреть не на что, кроме скучных воркующих голубей.

Если он разрешит ей поехать в Калифорнию, она не будет мозолить ему глаза целых две недели. Он мог бы каждый вечер приводить Сэнди Имис. Может, она переехала бы к нему на это время, просто взяла бы свои вещи и переехала. Утром они вместе выходили бы на работу. Конечно, швейцар будет болтать, ну и пусть. Синтия все равно никогда от него не уйдет. Он вспомнил золотистые искорки в ее глазах, ее тело, крупное и чувственное. По правде говоря, она все еще нравилась ему. А это достаточная причина, чтобы ненавидеть ее всю жизнь.

Один из детей, мальчик, забрался на ограду и сел верхом, подняв вверх руки.

— Но-о! Но-о! — кричал он, подпрыгивая, словно в седле, и вдруг накренился набок.

Господи! Клэй схватил мальчишку за голую ногу. Костлявая нянька метнулась вперед и рванула его за воротник курточки. Пуговицы отскочили, и мальчик, выскальзывая из куртки, всем телом качнулся вниз, навстречу камням и крысам. Клэй попытался свободной рукой удержать его, но не успел. Нянька и девочка испуганно вскрикнули. Тогда, перегнувшись через ограду, Клэй ухватил мальчика за вторую ногу, вытянул его наверх и передал няньке.

— Gracias, gracias, senior, спасибо, сеньор, — лепетала она со слезами на глазах.

Он почувствовал себя героем, великаном, самим собой.

Мальчик, бледный от страха, вцепился в няньку и уткнулся лицом ей в плечо — ни дать ни взять какой-то паразит, присосавшийся к худой желтой собаке. Она отцепила от себя его руки и опустила ребенка на тротуар. Он начал кричать. Широко расставив ноги, она размахнулась и сильно, очень сильно, ударила мальчика по лицу. Дважды.

Клэй повернулся и быстро пошел из сада. Пошел по Саттон-Плейс, глухой улице, где шансов поймать такси почти не было. Да он и не хотел ехать в такси. Ему нужно было не спеша разобраться в том решении, которое он успел принять, пока спасал ребенка и убегал от няньки.

Во-первых, не спать с Синтией. Ни под каким предлогом. Пусть потерзается. Во-вторых, отобрать у нее кредитные карточки и закрыть ее счета в магазинах Блумингдейла и Закса. В-третьих, уволить этого педика-декоратора, пока он не накупил еще какой-нибудь мебели. Потом как-то заставить ее показаться специалисту (не Уоллаку) и установить, кто она такая на самом деле — подлая баба или просто психопатка и неврастеничка и ее надо лечить.

У него все-таки теплилась слабая надежда, что еще можно сделать жизнь приемлемой. Очень слабая надежда.

Перед домом с внушительным гранитным фасадом остановилось такси, из которого выходила женщина. Одну ногу она уже поставила на тротуар. Шофер переглянулся с Клэем и обреченно кивнул в сторону женщины, которая безостановочно что-то говорила, роясь в кошельке и одновременно пытаясь собрать свои коробки и пакеты. С каждым движением она действовала все более неуклюже, у нее ничего не получалось. Наконец из дома вышел швейцар и освободил такси от нее и от ее пакетов.

Водитель подмигнул Клэю и открыл перед ним дверцу. У Клэя потеплело на душе от приятного чувства мужской солидарности.

— Бабы! — сказал шофер, снисходительно хмыкнув. — Вам куда?

Клэй улыбнулся, назвал свой адрес и с удовольствием откинулся на спинку потертого сиденья. Машина рванула с места, проскочила по зеленому перекресток Пятьдесят шестой, но на Пятьдесят пятой им не повезло. Машина резко затормозила, Клэй ухватился за ременную петлю сбоку и едва не стукнулся лбом о пуленепробиваемую перегородку, отделявшую его от водителя. Дохмыкались!

Пускать или не пускать ее в Калифорнию? Он представил себе, как она останется дол, без художника-оформителя и без счета в банке. Пр, ставил ее злость. Ее дочек, которых силком не вытолкашь ни в какие музеи. Их чудовищную музыку. Бет, которая танцует в своем трико, лезет в холодильник, открывает все банки подряд и никогда их не закрывает и сводит с ума своими лживыми зелеными глазами.

Конечно, на две недели можно куда-нибудь переехать. Можно пожить у Сэнди в ее тесной, заставленной цветами квартирке. Пустит она его? На одну-две ночи, не больше. Снять номер в гостинице? Гостиниц он терпеть не мог. Нет, лучше уж позволить Синтии уехать. Кредитную карточку «Американ-экспресс» надо у нее отобрать, и пускай себе летят всем скопом. Потом, когда она вернется, он установит свои правила.

А он будет наслаждаться двумя прекрасными неделями полной свободы и на время забудет о ней. Квартира была отделана великолепно, такого красивого дома он ни у кого не видел. Мэрион позеленела бы от зависти. Вообще-то надо бы устроить вечеринку, пока Синтии не будет. Назвать побольше гостей, нанять официантов, чтобы разносили еду и напитки. Музыка, шум, суета в каждой комнате, свежие цветы в ее любимых китайских вазах.

Но как это сделать? Кого позвать? Друзей у него не было.

Глава пятнадцатая

Синтия поразилась, что Клэй отпустил ее в Калифорнию. Не иначе Нэнси Крэмер пообещала ему устроить роскошную оргию. А может, он обдумал на досуге ее слова насчет того, что она ни за что на свете не уйдет от него первой, и решил воспользоваться хотя бы двухнедельной передышкой, раз уж ему суждено страдать всю оставшуюся жизнь. Во всяком случае, на следующий день после их объяснения в розовой ванной он позвонил ей из конторы и сообщил, что передумал. Она может ехать в Палм-Спрингс, может, если захочет, жить в номере-люкс. Он без нее обойдется.

Она сказала «большое спасибо», он в ответ — «не стоит». Говорил он холодно и отчужденно — никакого примирения в голосе, не как тогда, после рождественского инцидента.

Когда она укладывала вещи, чтобы ехать в аэропорт, он вдруг объявил ей, что закрыл ее кредитную карточку «Американ-экспресс» и некоторые банковские счета. Его поза и лицо выражали характерную смесь упрямства и наивности, которая была ей теперь, увы, так хорошо известна.

Она ответила: ладно, поговорим об этом после. Она видела, что такая реакция его разочаровала, но спорить ей было просто некогда — она торопилась в аэропорт. К тому же, если в его намерения входило нанести ей сокрушительный удар, то он просчитался. Она уже получила кредит в антикварных магазинах и художественных салонах на Мэдисон-авеню и на Третьей авеню. Этого хватит, чтобы купить там несколько летних платьев, лампы, китайские вазы и другие предметы, которые она наметила приобрести для украшения интерьера.

Отель в Палм-Спрингсе был помпезный и очень скучный, но в такой роскошной и дорогой гостинице они еще никогда не жили и поэтому смотрели на все с интересом. Синтия часами сидела у бассейна и играла в скраббл. Ей было скучно, но скучно по-особому — от избытка комфорта и от безделья. Наверное, похожее состояние испытывает наложница в гареме, почему-то подумалось ей. По крайней мере в одном сходство было несомненное — есть она или нет, от этого ничего не изменится.

За едой она переругивалась с девочками, а ее мать поддерживала попеременно каждую из сторон: если сегодня внучек, то на другой день — дочь. Никто из них не расстраивался всерьез. Они слишком вкусно и часто ели. Никакого душевного покоя у Синтии, конечно, не было, но какое-то дремотное мягкое оцепенение сковало ее сознание.

Ее сестра Памела приехала из Лос-Анджелеса на машине и провела день вместе с ними. За ланчем, сидя под зонтом возле бассейна, они с миссис Мур посмеялись над своими недавними тревогами о будущем Синтии и поахали, что, мол верно замечено — никогда нельзя знать наперед, как жизнь повернется, и все в таком же духе, пока Синтия с девочками не скинули Памелу в бассейн.

Через две недели они вернулись в Нью-Йорк — загорелые, пышущие здоровьем, светловолосые. При взгляде на бледное, постаревшее лицо Клэя, когда он открыл дверь и поздоровался (но не расцеловался) с ними, Синтия, поддавшись первому порыву, уже хотела просить прощения, что-то объяснять, оправдываться за то, что они оставили его одного, но он прервал ее на полуслове и сообщил, что муж Мэрион находится в тяжелом состоянии, без сознания. По-видимому, что-то с мозгом, а не сердце, как все сначала думали.

Она пожалела Мэрион. Клэй всегда утверждал, что Мэрион вышла за Хэнка ради денег, но Синтия понимала, что Клэй неспроста так упорно на этом настаивает. Мэрион любила Хэнка.

Клэй оплатил мальчикам билеты до Бока-Ратона, чтобы они не беспокоили Мэрион из-за денег и побыли рядом с ней, пока она дежурит в больнице. Синтия поехала с Клэем, когда он повез их в аэропорт.

— Не забудьте купить цветы и отнести в больницу, — обеспокоенно сказал Клей. — И передайте матери, что если ей что-нибудь нужно, пусть позвонит, я сделаю.

Оторвав глаза от шоссе, он посмотрел на своих отпрысков — убедиться, что они его слушают.

Они сидели молча, с замкнутыми, сосредоточенными лицами. В тишине Синтия слышала дыхание Лэнса.

— Чуть не забыл. Эту записку приложите к цветам. — Он вытащил большой конверт и передал его Джеральду.

— Что там написано? — поинтересовалась Синтия.

— Ничего особенного, все, что полагается в таких случаях, — пробормотал Клэй.

Она перевела взгляд на Джеральда. Его бледные губы были запечатаны крепче, чем конверт. Доверить ему послание — все равно что в землю закопать.

Клэй грустно смотрел вперед на дорогу, держа руль обеими руками. Щеки у него обвисли. Она знала, что он чувствует себя обделенным и охотно поехал бы с мальчиками, чтобы поддержать Мэрион в трудную минуту. Хэнк был его соперником и превосходил его по всем статьям, но это не мешало Клэю восхищаться им. Об этом никогда не говорилось, но Синтия и так знала.

Он пять раз звонил Мэрион из дома, но неизменно попадал на «этого проклятого японца», который отвечал, что Мэрион не хочет ни с кем говорить.

Не думая о том, что делает, Синтия положила руку ему на бедро. Может, она хотела утешить его. Может быть, теперь, когда девочки опять уехали в школу и она осталась одна, он был ей нужен. Кто знает, почему внезапная симпатия или потребность в ответном чувстве вдруг пробуждается и завладевает нами? Но ему ничего этого не было нужно. Он так резко отдернул ногу, что чуть не потерял управление машиной. Мальчики, конечно, заметили.

Когда они вернулись домой, Клэй сразу ушел в библиотеку и включил телевизор, но без звука. Он даже не потрудился зажечь свет.

Приготовив две порции виски с водой, Синтия пришла к нему в библиотеку. Она протянула ему бокал и села в темноте рядом с ним на кожаный диван. Промелькнули три рекламных ролика.

— Клэй, хочешь… ты не возражаешь, если я уеду в Велфорд на пару дней?

— Не возражаю.

— Можно взять машину?

— Пожалуйста.

— Я не поеду, если ты против.

Он встал, зажег лампу и подошел к телевизору включить звук. На его величавом, как у президента, лице появились мешки и складки. Плечи ссутулились, а безвольно опущенные руки казались длиннее, чем раньше.

Ей было невыносимо видеть его таким.

— Клэй, скажи хоть что-нибудь. Поговори со мной!

Он устало опустился в кресло и скинул ботинки. Потом ослабил галстук и расстегнул ворот рубашки. Наконец посмотрел на нее. Глаза сверкнули, как два крохотных синих стеклышка.

— О чем?

Глава шестнадцатая

Господи, до чего я сам себе противен, подумал Клэй. Без конца повторяя про себя эти слова, он шел по Пятьдесят шестой улице, где надеялся взять такси. Хотя следовало бы пройтись до дому пешком, упрекнул он себя. Потратить хоть часть из тех шести тысяч калорий (если не больше), которые он потребил.

Шесть тысяч. С ума сойти!

Так он обжирался только сразу после развода с Мэрион. Неужели это означает возврат к прошлому? Конечно. Но он в состоянии остановиться, вырваться из порочного круга обжорства, ненависти к себе из-за этого обжорства и снова обжорства. Нужно только проявить силу воли. Во всяком случае сегодняшнее — это скорее отклонение от его обычных правил, а не норма.

Вообще-то в том, что он переедает, виновата больше всего Синтия. Если бы она во второй раз за последние две недели не отправилась в Велфорд, он не почувствовал бы такой унизительной потребности в женском обще стве и не пригласил бы Нэнси Крэмер поужинать с ни И если бы у Нэнси не было в восемь часов урока французского, им не пришлось бы ужинать в половине седьмого в ресторане Шрафта. Если бы Нэнси не разговорил; его и не вытянула из него, в какой ад превратилась его семейная жизнь (при этом Нэнси с трудом скрывала свой восторг), он не чувствовал бы такого уныния, когда рас целовался с ней на прощание без пяти восемь на Пять десят девятой улице и не начал бы гадать, что же ему, несчастному, делать до одиннадцати, когда наконец м эжно будет лечь.

К сожалению, он не мог отправиться на ночь глядя к Сэнди Имис. Пока Синтия была в Палм-Спрингсе, тихая привязанность Сэнди к нему вдруг превратилась в яростное, всепоглощающее стремление выйти за него замуж. И в результате — неизбежные истерики, слезы и, прямо скажем, ненависть. Все это было ужасно, он не хотел с ней расставаться. Если бы не смерть Хэнка, которая на время заслонила все остальное, он и сейчас таскался бы к Сэнди, клянчил, чтобы она подарила ему еще немного ласки, разрешила бы хоть изредка приходить в ее ужасную, заставленную цветами квартиру.

Вот почему в восемь ноль-ноль он обнаружил, что ноги несут его к Пятьдесят шестой улице, где к его услугам было полдюжины уютных маленьких ресторанчиков с мягким светом — идеальная обстановка, если обедаешь в одиночестве, — в которых всегда имеется выбор сытных и обильных европейских блюд.

Впрочем, со вздохом признался он, это все отговорки. Он растолстел, потому что переедал. Таковы факты. И нечего себя обманывать. У него пагубное пристрастие к еде. Из всех вредных привычек эта — самая жестокая, потому что удовольствие, с ней связанное, так быстротечно. Наркоманам и пьяницам куда легче. Разок укололся — и тебе обеспечено несколько часов эйфории, выпил несколько рюмок, а радости на целый вечер. Тогда как обжора испытывает удовольствие только пока жует. До того и после его мучает, попеременно, адское чувство вины и навязчивое желание снова поесть.

Он был не так уж голоден, когда заказывал ужин себе и Нэнси. И попросту сыт, когда чуть позже решил поужинать во второй раз. Но ему безумно захотелось посидеть в ресторане, среди всех этих восхитительных запахов, и чтобы его обслуживали, и, главное, опять жевать и глотать!

Единственным утешением в этом позорном возврате к привычке съедать по два ужина за вечер было то, что в целом мире никто об этом не знал. Разве что Синтия, как когда-то Мэрион, наняла сыщика следить за ним. Он представил себе машинописный отчет о его, Клэя, гастрономических излишествах на столе какого-нибудь жалкого, жующего резинку клерка. Представил, как Синтия читает этот отчет. Нет, слишком неправдоподобно. Устраивать слежку, тратить время, силы… Кроме того, это доказывало бы, что он ей не совсем безразличен, а это уже из области фантазии. И раз она поклялась ни при каких обстоятельствах не уходить от него, для чего ей было бы все это затевать?

Какая глупость, что он на ней женился! Зачем вообще нужно было жениться? Пояс брюк глубоко врезался в живот, стало больно. Незаметно он запустил руку под пиджак, расстегнул брючную пуговицу и про себя взмолился, чтобы не раскрылась молния. Сразу почувствовал облегчение, но теперь и речи не могло быть о том, чтобы идти пешком. Только такси, и срочно возвращаться домой.

Швейцар сказал, что одна из его падчериц дома. Клэй удивился — которая из двух? Почему вдруг? Обе не очень прижились в Хоуп-Холле: Сара потому, что плохо училась и все время влюблялась; Бет потому, что постоянно всем грубила. Из них не получались порядочные девушки. Почему? Очень просто — мамаша у них непорядочная.

Он вставил ключ в дверь и открыл ее. Горели лампы, гремела дискомузыка — однообразная, ухающая, отвратная, — так что все вокруг дрожало. Даже хрустальная люстра под сводчатым небесно-синим потолком в прихожей слегка раскачивалась. Разозлившись, он устремился к библиотеке, где стоял проигрыватель. Если возмущенные соседи звонили, чтобы положить конец безобразию, Бет — а это, как пить дать, Бет, Сара не осмелилась бы вести себя так беспардонно — наверняка никаких звонков не слышала.

Когда он входил в библиотеку, он заметил, как приоткрылась кухонная дверь. Он задержался на пороге — чуть дольше, чем следовало.

Из-за двери выглянула Бет, она вызывающе усмехнулась, а потом проследовала через весь холл в свою спальню.

Она была голая. В чем мать родила — сияющее стремительное белое тело с маленькими упругими ягодицами, по спине рассыпались длинные, разлетающиеся на ходу шелковистые волосы, грязные маленькие ступни бодро шлепают по ковру. Бледная, даже как будто с перламутровым отливом фигура на фоне терракотовых стен.

Быстрая. И юная — юная!

Он стряхнул оцепенение. Музыка — сначала выключить музыку. Он быстро вошел в библиотеку и так яростно нажал на кнопку, что сдвинул проигрыватель с места. Музыка прервалась с шипением; хорошо если повреждена пластинка, а не игла. В воздухе еще стоял запах марихуаны, повсюду журналы, пластинки, книги — только какая-нибудь ненормальная могла все это устроить. Кто? Кто-нибудь из этой троицы. Бумаги, в основном счета, были разбросаны на секретере, за который Синтия уплатила (ну, не смешно ли!) десять тысяч долларов на распродаже антиквариата. Горели и настольные лампы, и верхний свет.

Он нагнулся подобрать с пола пластинку. Молния расстегнулась, и брюки сползли. Быстро, стыдливо он подтянул их, застегнул тугую пуговицу и подумал, как хохотала бы Бет, увидев, что у него свалились брюки. Тут он представил себе ее лживые зеленые глаза, гладкий белый животик, прямые развернутые плечи. Его член под белыми трусами просунулся сквозь все еще не застегнутые брюки. Он с нежностью посмотрел на него. Даже шесть тысяч сожранных калорий не могли его утихомирить.

Бет не должна была выходить из кухни. Заметив его в холле, она могла высунуть голову и попросить принести халат. В конце концов могла подождать, пока он уйдет, а уж потом пройти в свою комнату. И вообще, могла бы не усмехаться так нагло.

Медленно, осторожно он высвободил свой член из тесных трусов. Никого нет. Почему бы?.. Нет, лучше подождать, пока он окажется у себя в комнате, запрет дверь, ляжет в кровать и не надо будет никуда спешить. После того, что он видел, результат будет бесподобный. Не надо портить все. Эта неубранная комната, где у него кружится голова и мешаются мысли, совсем неподходящее место.

Очень осторожно он нагнулся и поднял пластинку, которая все еще лежала на полу; голова у него поплыла. Может, на него действует запах марихуаны? Или это оттого, что он видел Бет? Он часто думал о ней, но даже в воображении не позволял себе увидеть всю ее нетронутость, юность, стремительность. Ужасно хотелось потрогать ее грудки.

— Привет.

Он резко повернулся, сердце бешено заколотилось в груди. Какой ужас! Какой восторг! Она стояла в дверях, одной рукой придерживая борта длинной мужской рубашки. Спереди на рубашке были пуговицы, но она их не застегнула, так что в разрезе виднелись голые бедра.

На лобке чуть темнели русые волосы. Взгляд у нее был затуманенный, хитроватый. Она уставилась на его член, чуть обмякший, но все еще выглядывавший из-под пиджака. Она захихикала, тихонько, дразняще, непристойно.

— Ты что делаешь дома? Ты должна быть в школе, — хрипло сказал он, стараясь прикрыться пластинкой.

— Как он мне нравится. М-мм. — Она была под кайфом. — Ты чудо, Клэй.

Она высунула язык, скинула рубашку. Тело у нее было белое, точеное. Груди, которые казались плоскими под гимнастическим трико, были полнее, чем он их себе представлял: округлые и упругие, как ее ягодицы.

— Что ты мелешь? Прекрати. Убирайся!.. — Он проговорил это насколько мог решительно и сердито, чувствуя, как вспыхивает желание, как перехватывает горло и не хватает воздуха.

Но она уже подходила к нему, прижималась своими шелковистыми белыми ляжками. Ее волосы щекотали ему шею под подбородком. Розовый жадный рот маленькой развратницы смыкался с его ртом. Ее головка склонилась ему на грудь.

— Нет, — простонал он. — Нет, Бет, не надо!

Но она не слушалась. И это было так прекрасно, что по крайней мере на несколько минут он забыл, как он себе противен.

Глава семнадцатая

Мэрион бегом спустилась вниз по широкой, покрытой светлой ковровой дорожкой лестнице своего пустого дома, схватила ключи от машины, захлопнула входную дверь и заперла ее. Стоя под жемчужно-серым небом, она заглянула в сумочку. Кошелька не было. Она отперла входную дверь и опять поднялась наверх, перепрыгивая через ступеньки. Кошелек остался в ванной: она вспомнила, что пересчитывала деньги, сидя на унитазе.

Запыхавшись, она выбежала из дома. Шаркая по гравию, пошла к машине, села и быстро включила зажигание. Нужно ждать целых десять секунд, пока согреется мотор. Она опустила окно, и ей отчаянно захотелось закурить. Ни в карманах, ни в сумке, ни в машине сигарет не было. Захлопнув дверцу машины, она снова направилась к дому, медленно, мучительно передвигая ноги. Голова у нее раскалывалась. Сердце разрывалось. Воздух казался влажным и липким. Спотыкаясь как старуха, она потащилась обратно в дом и поднялась наверх. На лестничной площадке из ящичка стола торчала пачка сигарет. Она схватила ее дрожащими руками, закурила и жадно втянула дым в легкие.

Дверь спальни была открыта. Она закрыла ее, чтобы не видеть неубранной постели, свисающего из ящиков белья, ковра с накопившейся за пять недель пылью, крошками и пеплом. На двери и около выключателя в холле виднелись следы пальцев. Руки у нее были грязные. Она уже несколько недель не принимала ванны, только пару раз поплескалась в бассейне. Она была грязнее, чем дом.

Вскоре после похорон Хиро взял расчет. Потом у прислуги случился выкидыш, и она известила Мэрион, что работать не сможет. Мэрион позвонила в бюро по найму, чтобы ей прислали кого-нибудь другого. Обещали прислать в тот же день, но никто не появился. Она думала, что из бюро позвонят и объяснят, в чем дело, но никто не позвонил. Прошел день, другой, звонка все не было. Правда, звонили знакомые, справлялись, как она себя чувствует. «Хорошо. Все хорошо. Через пару недель я уезжаю путешествовать». На третий день она выдернула все телефонные шнуры из розеток.

Теперь ей не нужна прислуга. Посторонняя женщина будет мешать, переставлять мебель, подглядывать. Мэрион никак не собиралась подлаживаться под чьи-то представления о том, как она должна себя вести или что должна чувствовать. Она читала рецензии на разные новомодные книжки, где вдовы — они же писательницы-само-учки — подробно, этап за этапом описывали свое состояние после постигшей их утраты. Черт ее побери, она никому не позволит запрограммировать свои страдания, но, Боже мой, как ей хотелось бы избавиться от страха или хотя бы поплакать.

Ничего, время есть. В морозильнике запасов столько, что можно целый месяц кормить десять человек. Хиро во время второй мировой войны жил в Японии и знал, как запасаться на черный день. По вечерам она жевала что-нибудь из пакетиков или открывала консервы. Днем бродила по солнцепеку и молила Бога о том, чтобы заболеть раком.

Время все залечит, думала она. Хэнк превратится в воспоминание и не будет больше чудиться ей за каждой дверью. Его голос перестанет звать ее откуда-то снизу так, как обычно звал Хэнк — скорее вопрос, чем призыв: «Мэрион? Детка?»

Он превратится в абстракцию, символ: «этот удивительный человек, с которым я прожила лучшие годы моей жизни». Когда-нибудь она будет рассказывать о нем, лепетать о том, как была счастлива когда-то; на ее впалой морщинистой груди будут болтаться бусы, а унизанные кольцами с бриллиантами подагрические пальцы будут ставить фишку на число восемнадцать в память о восемнадцатом апреля, дне его смерти.

Он подвел ее, бросил. Как в свое время мать. Правда, теперь нельзя уехать в Хоуп-Холл. Только на курорты и в отели, где темпераментные молодые люди будут наперебой приглашать ее танцевать, невзирая на ее возраст, благо она богата и сумасбродна. Больше никого нет. Нет настоящих друзей. Нет любящей семьи. Ничего, только дом.

Она хрипло застонала, прошла, как приговоренная, в спальню и взглянула на смятые простыни на постели, мокрые от пота. Простыни были в цветочек, обои на стенах в лиловую клеточку, а стулья были обтянуты тканью в ярко-голубой горошек. Ей захотелось завернуться в черную шерстяную шаль, взобраться на скалистую гору и рыдать в одиночестве под луной, как крестьянки в греческих фильмах, которые умеют горевать так театрально.

Она посмотрела на свое ярко-синее платье без рукавов и белые босоножки на высоких каблуках — траурное облачение по-флоридски. Какой же это траур? Она готова была рвать на себе волосы, и разрывать в клочья одежду, и упасть на колени, и раскачиваться взад и вперед, чтобы дать какой-то выход ужасу, от которого раскалывалась голова.

Не раздеваясь, она легла на неприбранную постель. Она простужена. Дрожа, натянула на себя одеяло. Завтра она наденет черное платье. Завтра соберется с духом, сядет в машину, поедет в город. Завтра бросит последний взгляд на свои писания и порвет их. Она уже давно бы их уничтожила, если бы не это несчастье с Хэнком. У него в мозгу лопнула аневризма. «Как воздушный шарик в артерии», — объяснил хирург. И она вообразила себе ярко-красный, наполненный кровью шарик, пульсирующий внутри черепа на коре мозга.

В тот день он спустился с лестницы и хотел пройти на кухню за льдом. «Мэрион? Детка? Страшно болит голова. Дикая головная боль». Сжал лоб руками. В глазах ужас. «Вызови кого-нибудь, доктора, кого угодно. Бога ради».

Это были его последние слова. Потом он сполз на пол, стукнувшись о перила, — и тишина. Кома. Значит, умереть ему суждено не от сердца. Ни к чему вся его гимнастика, вся диета. Дрожал всю жизнь за свой моторчик, а между тем в мозгу постепенно рос какой-то ничтожный красный шарик…

Скорая помощь. Операция. Слишком поздно. Весь мозг затоплен кровью. Его подключили к аппаратам. В трахее трубка, подающая воздух. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Грудь вздымается и опускается, но это только видимость жизни. И так день за днем, много дней. Кривая энцефалограммы становится все более ровной. Может, лучше дать ему умереть? Умереть достойно. Все вокруг говорят: «Мэрион, дай ему умереть». Иначе он обречен на растительное существование. Навсегда. Я этого не хочу. И он не захотел бы. И никто бы не захотел. Десять против одного, что надо выбрать смерть. И тогда аппараты отключили. Через семнадцать минут и пятнадцать секунд он умер.

Похоронное бюро. Гроб. Масса цветов. Большой некролог. Погребение почтили своим присутствием двое судей и один сенатор. В церкви и по дороге на кладбище плакали даже служащие его фирмы. Она не плакала. Окаменела, пустая голова, вдова-автомат. Ее сыновья стоят у свежей могилы; у них виноватый и смущенный вид, они никогда не любили Хэнка. Может, они рады? Не надо об этом думать. Отправила их домой, чтобы не думать.

Потом Хиро наорал на нее, потому что вместо своей машины она села в машину Хэнка и всадила ее в стенку гаража. Его последняя машина, «альфа-ромео», эту машину он так любил, как и ее, свою последнюю жену.

А вечером, под черным небом, у Хиро новый приступ ярости: он кричит, рубит руками воздух, вырывает и топчет цветы вокруг своего бунгало. Слезы в глазах; глаза без ресниц. Она пытается ему объяснить, сказать, что все получилось случайно, она хотела дать задний ход, а поехала вперед. Хиро не желал ее слушать, не желал брать жалованье. Никогда она не думала, что японцы истеричны, хотя всегда предполагала, что под их стоицизмом кроется какое-то безумие. Это проявляется даже в языке, в их резких визгливых гласных.

Он уехал до рассвета, оставил ее в доме одну. Трястись от холода, валяться в постели. По правде говоря, ей не хотелось вылезать из постели с той минуты, когда Хэнк упал. «Мэрион? Детка?»

Неужели она никогда не заплачет? Она подождала, прислушиваясь, как пыхтит кондиционер — как большое, спокойное животное, — ограничивая окружающее ее пространство. Внутри дома она не казалась себе такой маленькой. А за воротами, на улице, приобретала свой настоящий масштаб — крохотная суетливая букашка на солнцепеке, которую в любой момент могут раздавить на сверкающем, раскаленном, черном шоссе.

На лестнице раздались шаги. Да, конечно же, она оставила входную дверь открытой. Драгоценности она хранит в банке, но ведь грабители об этом не знают. В кошельке у нее несколько сот долларов и в гостиной есть столовое серебро. Любому уважающему себя грабителю этого будет мало. Она укрылась с головой. Опять тяжелые шаги на лестнице. Значит, ей суждена такая смерть — от руки грабителя, а вовсе не от рака. Подумать только! А может, он не заметит, что дверь в спальню открыта? Или решит, что там лежит покойник? Она зажмурила глаза и затаила дыхание.

— Мэрион?

Она отбросила одеяло и закричала. Клэй, толстый, лживый Клэй, в рубашке с короткими рукавами и открытым воротом, запыхавшийся после подъема по лестнице, стоял на пороге спальни. Вид у него был робкий и нерешительный, глаза печальные.

— Что ты здесь делаешь? Ты меня напугал. — Она хотела было вылезти из постели, но, вспомнив, что лежит в босоножках, плотнее закуталась в одеяло. — Как ты сюда попал? Я не слышала, как ты подъехал.

— Я хотел взглянуть на бассейн и сад, отпустил такси у ворот и прошел к дому пешком.

— Почему ты не в Нью-Йорке?

— Я звонил без конца много дней подряд, но телефон не отвечал. В конторе Хэнка мне сказали, что ты еще не уехала. Я заволновался и прилетел.

Он подошел к кровати и остановился, глядя на нее. Лицо у него постарело, щеки обрюзгли, а живот выпирал еще больше, чем раньше.

— Я не хочу тебя видеть. Пожалуйста, пожалуйста, оставь меня в покое. — Поерзав, она освободила ноги от босоножек.

— Мальчики сказали, что на похоронах ты не плакала и вообще была не в себе.

— Где Синтия? В такси?

— Дома. — Он присел на кровать. Матрац сразу осел. Краем бедра он касался ее. Она отодвинулась.

— Не сиди здесь. Уходи. Прошу, уходи.

— Почему? Я хочу тебе помочь.

— Чем ты можешь мне помочь, когда я горюю о том, кого ты ненавидел?

— Я и не думал ненавидеть Хэнка.

— Неужели ты не можешь хоть один раз сказать правду, а не то, что подсказывает тебе твое супер-эго? — Она отвернулась от него, но почувствовала себя уже лучше, почти нормально. Значит, слава Богу, она не сошла с ума. Она все еще в состоянии разозлиться. — Хэнк был богаче, умнее, удачливее, спортивнее тебя и вдобавок женился на твоей жене. Разумеется, ты его ненавидел.

Он пожал плечами.

— Говори, говори. Я здесь не для того, чтобы обсуждать, как я относился к Хэнку. Я здесь потому, что подумал — может, я тебе нужен.

Она молча посмотрела на него, не зная, что ответить на столь точно и просто выраженную мысль.

— Хочешь перекусить? — предложил он. — Есть что-нибудь в холодильнике?

Черт побери, черт его побери, подумала она. Она вдруг почувствовала резкое жжение в глазах. Неужели именно сочувствие Клэя, а не чье-то еще, вызовет долгожданные слезы? Нет, нет и еще раз нет.

— Да, я проголодалась. В морозилке полно еды, но все заморожено. Может быть, отвезешь меня куда-нибудь поесть?

Сквозь одеяло и простыни он нащупал ее ногу и мягко, по-родственному, погладил. Ничего страшного, пусть.

— С удовольствием. Прекрасная мысль. — У него был такой вид, словно он готов ее поцеловать или обнять, но не делает этого из чувства деликатности.

— Я… вообще-то я собиралась сегодня к парикмахеру, но все время что-то забывала в доме. Бегала вверх-вниз по лестнице, потом плюнула и опять легла.

Он поднялся и посмотрел на нее с новым, дружелюбно-покровительственным выражением.

— Я подожду внизу, пока ты одеваешься. У тебя есть что выпить?

— Наш винный погреб один из лучших в Штатах.

— Белого или красного?

— Нет, давай лучше выпьем шампанского! Для настроения.

Как только он вышел, она соскочила с постели. Неужели она рада, что он приехал? Да. Да, рада. Она приняла горячий душ и хорошенько растерла все тело щеткой. Что же надеть? Что ей больше к лицу? Она нашла черное полотняное платье, которое подчеркивало ее талию, и белые бусы из слоновой кости. Накрасила губы, стараясь не обращать внимания на иссиня-черные круги под глазами, на всклокоченные волосы, торчащие сердитыми лохмами во все стороны.

В гостиной воняло от пепельниц, переполненных окурками, а пол был завален журналами и газетами, накопившимися за эти пять недель. Она сидела в огромном кресле, привезенном из дома в Коннектикуте, где они жили с Клэем, и наблюдала, как он ссыпает окурки в пластиковый мешок для мусора и протирает пепельницы влажным бумажным полотенцем. Потягивая шампанское, она мысленно радовалась, что не прогнала Клэя. Он и правда ей нужен. Внимание, забота, бодрый тон — это как раз то самое, чего просит душа, если у тебя нет ни черной шали, ни скалистых гор, ни таланта горевать напоказ.

— Расскажи мне про Синтию, — попросила она. — Ты по-прежнему в восторге от семейной жизни?

— Ну, я думаю, не стоило продавать магазинчик. У нее было бы чем заняться, только это так далеко.

— А мне казалось — магазин ей надоел и она хочет от него избавиться, чтобы еще сильнее опереться на тебя.

— Я так не считаю.

— А я считаю. Как только ты сказал, что она продает свою лавочку, я сразу поняла, что у нее на уме. Она хотела на тебя опираться — чем дальше, тем больше, пока не раздавит. Это очень древняя женская уловка. Я никогда к ней не прибегала. Предпочитала спасаться литературой или любовными интрижками. Я даже от Хэнка спасалась. Переводила наши отношения в идеи. Очень, между прочим, оригинальные и здравые идеи, но тайные. Идеи, которые тебя душат.

— Вы с Хэнком были идеальной парой.

— Ты не веришь в это. Почему ты всегда говоришь то, что, как тебе кажется, от тебя хотят услышать другие?

— Потому что я не хочу никого расстраивать, и все равно то, что я говорю, не имеет абсолютно никакого значения.

— Неправда. Это имеет значение для твоих жен. Приятно им, по-твоему, видеть, как муж все время лжет и изворачивается?

Он вздохнул.

— Я думал, ты обрадуешься моему приезду.

— Я рада. Я просто подумала… можно еще шампанского?

Он послушно отставил пепельницу и взял в руки бутылку.

— Знаешь, почему к тебе тянутся сильные женщины? — спросила она, разглядывая пузырьки в своем бокале. — Ты внушаешь им обманчивую надежду, будто ты тот редкий мужчина, который будет за ними ухаживать, как женщина обычно ухаживает за мужем, будто ты любишь их так, как женщина любит мужчину.

— Пожалуй, ты права. Скажи, а им это нравится?

— Они это обожают. До тех пор, пока не открывают вдруг, что это видимость, что ты, как все мужчины, хочешь быть хозяином положения. Потому что, в отличие от женщин, ты ожидаешь платы за услуги. Ты ожидаешь, что тебе предоставят свободу развлекаться со своими шлюхами. — Она помолчала, взвешивая слова. — Хэнку не нужна была свобода. Он не хотел освобождаться от меня, но все равно был хозяином положения.

— Да, я так и думал.

— А я нет. Я думала, что мы равны. Когда я обнаружила, что это не так, я стала писать. Вот почему я разбила его «альфа-ромео». Хиро догадался. Он преданно служил Хэнку и не понимал, почему я не хочу довольствоваться тем же.

— Но Хэнк ведь тобой не помыкал.

— Нет, он был кроток как ягненок. Я прожила пятьдесят три года и только сейчас поняла: чтобы чувствовать себя хозяином положения, совсем не обязательно кем-то помыкать. Главное — уверенность в том, что ты, мужчина, командуешь всем миром, а рядом с тобой живет человек, который не командует ничем.

Он нагнулся и подобрал бутылочные пробки, закатившиеся под кофейный столик.

— Но если бы тебе удалось написать по-настоящему хорошую книгу…

— Так ведь я не написала.

— Ну, другие женщины пишут.

— А ты читал, что они пишут? Все самые талантливые одержимы мужчинами. Вполне естественно. Мужчины для нас — боги. Я пыталась об этом писать, да все без толку. К чему повторять то, что известно и так? Старые евреи поняли это задолго до меня.

— Какие старые евреи?

— Те, которые не позволяли женщинам молиться со всеми в синагоге, а загоняли их на галерею. Помнишь, у Рембрандта есть такая картина, там женщины на галерее предаются мечтаниям, в то время как мужчины молятся внизу. Старые евреи знали, что женщинам нет места в их религии, они никак не связаны с бесконечностью.

— Ты считаешь, что меня интересует бесконечность? — Он откинул голову назад и расхохотался бы, но Мэрион злобно вскинулась:

— Я не знаю, интересует это тебя или нет. Мне все равно. Я говорю о себе, о женщинах, о наших отношениях с Хэнком.

— Ты не была с ним счастлива? Удивительно.

— Как ты обрадовался! Так вот, ты ошибся, я была счастлива. Просто мне ужасно мешало, что я умна. И больше люблю идеи, чем то, что он мог мне дать — секс, или деньги, или просто возможность посидеть вместе и поговорить. — Голос ее звучал взволнованно, как в старое время, когда они были молоды и еще не разучились говорить правду. Напряжение у нее в груди понемногу спадало. Может быть, способность чувствовать еще вернется? — И все это было зря. А сейчас, когда его не стало, я внутренне умираю, потому что это тело, эта плоть, — она дернула себя за платье, ущипнула за руку, провела ладонями по щекам, — эта плоть любила его. Любила быть с ним. — Она говорила хрипло, как безумная; обхватив голову руками, она вцепилась пальцами в неприбранные волосы.

Короткими, быстрыми шагами он пересек комнату, опустился на колени у ее кресла и слегка коснулся ее согнутой напряженной спины под черным платьем.

— Не трогай меня. Не подходи! — закричала она, грубо оттолкнув его руку, и выбежала из комнаты.

С мокрыми от слез щеками она медленно поднялась по лестнице, чувствуя, как долгожданное облегчение сотрясает плечи и в груди распускается, наконец, комок. Она чувствовала, как жжет глаза под прижатыми к ним ладонями; из легких с усилием вырвался не то стон, не то всхлип, за ним еще и еще. Ноги у нее подкашивались, желудок сводили судороги.

Двигаясь ощупью, ничего не видя, как человек, восставший из мертвых, она добралась до спальни и стала нетвердыми шагами ходить взад и вперед, расставив руки, всхлипывая и что-то бормоча. «Мэрион? Детка?» И наконец, упав на грязные простыни в цветочек, она зарыдала так, как ей мечталось все эти дни.

— А, вот и ты! — Клэй повернулся к ней; он стоял в дверях, глядя на причудливой формы бассейн, который, как и дворик, был замусорен опавшими листьями и приобрел сероватый оттенок, под цвет пасмурного неба над головой. — Тебе лучше?

— Да, — ответила она. — Который час?

— Полвторого. Еще есть время для ланча.

— Я ужасно выгляжу? Опухла?

— Ты нормально выглядишь. Гораздо спокойнее.

— Знаешь, мне и вправду получше. Верно говорят: если поплачешь, становится легче. Я, кажется, даже поспала. Сколько я пробыла наверху? Часа два?

— Почти.

— Ты убрал газеты, — рассеянно заметила она, входя обратно в гостиную.

— И даже искупался.

— У тебя плавки с собой?

— Нет.

— Ты купался нагишом?

— А что, нельзя?

— Да ради Бога. Нальешь мне виски?

По пути на кухню он прошел мимо нее. Брюки были ему коротки. Она улыбнулась, вспомнив о том, сколько раз за эти годы видела, как брюки становятся все короче и короче, когда он в очередной раз начинал объедаться. Какое счастье, что теперь ей это безразлично. И к тому же он так необычайно добр. Она и в самом деле ему благодарна. Это первая за много недель положительная эмоция. Она выплакалась, знала, что будет плакать еще, и поняла, что горе ее не убьет.

Клэй вернулся из кухни, принес бокал с виски и новую мысль:

— Пока ты была наверху, я думал об этой твоей идее — будто женщина смотрит на мужчину как на бога. Синтия с тобой не согласилась бы. — Он сел напротив нее, свесив руки между колен. Шампанское он успел прикончить, но говорил совершенно трезвым голосом. — Она вовсе не считает мужчину богом. Мне кажется, для нее мужчина существует лишь постольку, поскольку его можно использовать в своих целях.

— В таком случае ее ждет большое разочарование. Ни одной женщине еще не удавалось использовать мужчину. Так же как мужчины не могут в своих интересах использовать Господа Бога. Бог, по определению, сам использует человека.

— У меня такое ощущение, что Синтия уверена, будто она непосредственно связана с бесконечностью, если употребить твое выражение. В своем стремлении к цели она перешагнет через любого мужчину.

— Еще бы! Как все лавочники.

— Ты ведь ее совсем не знаешь. Ты не представляешь, какой ужас она мне внушает.

— Ужас?

— Я мог бы тебе такое порассказать — волосы дыбом встанут.

— Ага, наконец-то ты оценил меня! — весело заметила Мэрион.

Он промолчал, глядя прямо перед собой, огромный и потерянный. Потом хрустнул суставами пальцев — вспомнил привычку тридцатилетней давности.

— Боже, я тебя расстроила? — Устыдившись, она вскочила. — Извини. Но понимаешь — таковы женщины. Мы как древние греки: любим подшучивать над нашими богами. — Она положила ладонь на его мягкие волнистые волосы и слегка их поерошила. — Давай поговорим о Синтии за ланчем. Я обещаю хорошо себя вести. Мы оба будем вести себя примерно.

Глава восемнадцатая

Ее дочь Бет вышибли из Хо-уп-Холла за наркотики. Она сказала, что промышляет этим ради денег, но деньги-то у нее есть. — Он говорил взволнованно и быстро, как бы снимая с себя тяжесть долгого сердитого молчания. — Я давал ей столько денег, сколько разрешалось, и покупал всю одежду, которая только может понадобиться девушке, и на Рождество подарил «тойоту».

— Хэнку тоже всегда хотелось делать мальчикам подарки. Ни к чему хорошему это не ведет, — сказала она и вдруг осознала, что голос Хэнка уже больше часа не звучит у нее в ушах.

Они сидели в ресторанчике на окраине города. Этот ресторанчик, солнечный, с кондиционированным воздухом, был излюбленным местом пожилых дам Бока-Ратона. Со всех балок и светильников спускались вьющиеся растения. Пол был выложен плитками, а стулья были неустойчивые и неудобные, как в уличном кафе. В центре стоял огромный, грубо сколоченный дубовый стол. Поскольку весь город помешался на здоровой пище, на столе громоздились несъедобные хлебцы из отрубей и свежие овощи для салатов двадцати сортов.

Несколько знакомых Мэрион неуверенно поздоровались с ней с другого конца зала, перешептываясь и явно пытаясь угадать, кто ее солидный спутник. Вряд ли больше, чем просто знакомый, судя по ее ужасному виду и неприбранным волосам. Да уж, вид у нее, прямо скажем… Ничего удивительного — другого такого, как Хэнк, ей и за миллион лет не найти. Ее лучшие годы позади, и она должна смириться с серой вдовьей жизнью и остерегаться негодяев и авантюристов. Ха-ха! Плохо твое дело, Мэрион Хендерсон.

Мэрион, видевшая этих женщин насквозь, через силу кивала им в ответ. Женская неприязнь ее не трогала. Ей и без этого было о чем подумать.

— Бет это сделала назло. Чтобы досадить мне, — говорил Клэй. Его глаза, обычно живые и веселые, смотрели растерянно и недоумевающе. — Во всяком случае, так мне кажется. А как по-твоему?

— Не знаю. Рассказывай дальше, — ответила она мягко.

Может, он приехал не успокаивать ее, а получить совет и помощь? Может быть, он делится с ней своими трудностями в надежде, что она — его самый близкий, самый давний враг — поймет их и даже найдет выход? От этой мысли она пришла в восторг. Она почувствовала себя польщенной. Она слегка наклонилась вперед, слушая с преувеличенным вниманием — точь-в-точь как психотерапевты, которых она много перевидала на своем веку.

— Расскажи еще о Бет и о Синтии.

— Бет до осени не может перейти в другую школу, поэтому она уже несколько недель бездельничает дома. Синтия уверяет, что рада возможности побыть какое-то время вместе с дочерью и прочистить ей мозги.

— Получится это у нее?

— Конечно, нет. Она такая же вздорная, как и дочь. Она невыносима. Ты и половины всего не знаешь.

— А я-то считала, что она совершенство, — ответила Мэрион, откидываясь на спинку стула и упиваясь собственной иронией. — Этакая предприимчивая, трудолюбивая мещаночка. Вечно мы придумываем бог весть что о тех, кого не знаем. В конце концов, женщины все одинаковы. Ты слыхал, что жена Черчилля, эта образцовая супруга — советчик, помощник, красавица — в свое время пережила нервный срыв? Терпела, терпела — и не выдержала.

Подали напитки, хлеб и масло. Клэй намазал на толстый кусок черного хлеба два куска масла и начал есть.

— Синтия совсем не такая, как мне прежде казалось. Она любит говорить, что о людях можно судить по их внешности. Что якобы Никсон раз и навсегда доказал: о книге следует судить по обложке. Но ее внешность насквозь обманчива. — Он жадно, почти не жуя, доел свой хлеб.

— Мальчики говорят, что она идеал — лучше и желать нельзя.

— Да, верно. В доме у нее был полный ажур. Чисто, уютно, все подобрано по цвету — и мебель, и обои. Тянула весь дом сама. И жила на гроши. Я думал только об одном: как я необходим ей и ее дочерям. Как много могу для них сделать. Но все это было напускное. На самом деле я нарвался на трех жадных психопаток.

— Бедная, беспомощная женщина… Интересно, почему она решила, что ты клюнешь на такую избитую приманку?

— Я не замечал никакой приманки. Мне все это нравилось, я думал, что обрел наконец покой.

— Нашел пресловутое «вечно женственное»?

— Да, я входил в ее дом в Велфорде и думал: вот таким должен быть дом. Такой дом она устроит мне в Нью-Йорке, моя жизнь с ней будет иной, чем с тобой, без подводных течений, без соперничества. Синтия была само ожидание. Она ждала меня. Какой бы мужчина тут устоял?

— Ясное дело, устоять трудно. Она вышла за тебя в тридцать восемь. Значит, целых восемь лет после развода никто ей не делал предложения?

— Не восемь. Пять. Я решил, что ей просто не попадался человек, достойный ее. — Он покачал головой, усмехаясь собственной глупости.

Она улыбнулась в ответ.

— Да ничего подобного! Ты прекрасно знал, черт возьми, что у нее никого нет и она в полной твоей власти. Иначе ты бы не осмелился предложить ей подписать такой брачный контракт.

— Тогда почему она его подписала?

— Потому что она идиотка. Потому что у нее не было над тобой никакой власти.

— Странно, я считал, что у нее огромная власть. — Он шаркнул ногами, задел случайно под столом ее туфлю и быстро подобрал ноги. — Поверь, я смотрел на контракт как на пустую формальность. Я питал к ней искреннее уважение. Если человек беспомощен и не от мира сего, у него нет конкретной власти, но зато есть нечто иное…

Мэрион бросила на него скептический взгляд. Он скривился, будто съел что-то кислое.

— Я думал, что Синтия чище и умнее меня. Что она поймет, почему мне нужен этот контракт.

— Который окончательно лишит ее всякой власти.

— Но я этого не хотел.

— А так получилось.

— В моих глазах она и сейчас имеет огромную власть. Мне трудно объяснить. Что-то непостижимое.

— Власть, которую дает отсутствие власти? Женщины с тобой вряд ли согласятся.

— Тем не менее это так. Слабые всегда обладают властью. Посмотри на всех этих индийских гуру в отрепьях, на грязных старух, которые промышляют гаданьем. Они отверженные, но мы боимся их предсказаний, запоминаем их слова на всю жизнь. Разве это не власть?

— Чушь это, а не власть!

— Ты неправа. Вспомни Джеки Онассис. У нее нет конкретной власти. Она всю жизнь была молчаливой, пассивной, мирилась с бесконечными изменами мужа. И все же нам до смерти хочется знать, что она думает, мы с нетерпением ждем книги, которую она напишет. Мы верим, что она знает что-то такое, что нам недоступно.

Мэрион усмехнулась.

— Поэтому издатели наперебой ее обхаживают? Надеются уговорить написать такую книгу?

— Вполне возможно. Это было бы дальновидно.

Она легко коснулась его локтя, лежащего на столе. Когда-то они оба развлекались тем, что отыскивали почти во всем скрытую личную выгоду.

— Вот у Розалин Картер, — продолжал он, радуясь ее реакции, гордый тем, что она так внимательно слушает, — была настоящая власть. Она даже присутствовала на заседаниях кабинета министров. Но она нам неинтересна. Если женщина обладает мужской хваткой, она перестает нас занимать. В Розалин не было тайны. Ее книга будет так же неинтересна, как чужой пенис.

— Ладно, допустим, в Синтии есть эта чудесная загадочная беспомощность. Что она знала такого, чего не знал бы ты?

— Абсолютно ничего. Это просто иллюзия. Дурацкое мужское заблуждение. От того, что женщины пассивны, они не становятся умнее. Весь этот домашний уют и хрупкость — чистый камуфляж. Они так же мало смыслят в жизни и так же ожесточились, как мы.

— Но мужчины считают, что мы смыслим больше?

— Да, если женщине удается их в этом убедить. Как удалось Синтии. Она била на то, что она такая бедная и беззащитная, такая кроткая…

— И такая сексуальная тоже?

Он поднял брови и не ответил на вопрос.

— На самом деле она чудовище. Опасные признаки были и раньше, но я предпочел их не замечать. А настоящее безумие началось в Рождество, когда она опрокинула елку. Крушила все подряд, как дикий зверь. Может, у нее с Рождеством связано какое-то ужасное воспоминание времен первого замужества. Перед Рождеством многие теряют голову.

— Особенно те, кто тебя окружает, — заметила она, закуривая. — Заваливают весь дом идиотскими, абсолютно бесполезными подарками.

— Но ты никогда не запиралась на целый день в своей комнате, не отказывалась готовить обед.

— Не может быть! А все семейство было в сборе?

— Ну да. Испортила нам Рождество. Я думал, мальчики тебе рассказывали. Во всяком случае, после этого она как будто успокоилась, и я решил, что она выпустила пар и теперь понемногу приспособится к семейной жизни. Не тут-то было! Она делала вид, что любит, но была холодна, как лед. И разговоры шли только об отделке квартиры. Каждый день она отправлялась по магазинам и покупала мебель или тряпки, а дома смотрела невидящим взглядом и делала все автоматически. Она говорила, что магазины на нее странно действуют. Между прочим, квартира получилась отличная. У нее хороший вкус.

— Приятно слышать.

— А потом посыпались счета. Я наивно полагал, что мы уложимся тысяч в пятьдесят. Но отделка квартиры уже перевалила за триста тысяч, самое малое. Плюс она еще затеяла ремонт дома в Велфорде.

— Так она его не продала?

— Ха! Конечно, нет. Она установила там целую систему кондиционеров.

— Хорошо, ты меня убедил, что она — мотовка. Но это не причина, чтобы ее так ненавидеть.

— Теперь ей понадобился бассейн, и она уже заключила контракт, а я и не знал.

— Я думала, ты все равно хотел купить в Велфорде дом побольше.

— Верно, но тот, который ей понравился, стоил полмиллиона, потому что в нем двенадцать комнат и вид на залив и… да ладно.

— И что? Выкладывай до конца.

— Я не могу заплатить за дом полмиллиона, у меня таких денег нет. — Его лицо исказилось от гнева, таким она его еще никогда не видела. И не сразу поняла, что гнев его обращен на самого себя. — Я столько не зарабатываю. Вдобавок я стал хуже ориентироваться, потерял чутье, часто вкладываю деньги не туда, куда надо. Иногда мне кажется, что это тоже из-за нее. — Мэрион не прерывала его, и он продолжал перечислять свои невзгоды, описывать все подробности своей ужасной семейной жизни. — По крайней мере, я убедил ее пойти к психоаналитику. — По выражению его лица можно было догадаться, что и эта мера ни к чему не привела.

Она покачала головой.

— Бедняга! Ну скажи на милость, что ты так упорствуешь? Чего добиваешься? Ты ведь уже все это проходил со мной'.

— Я больше ничего не мог придумать.

— И что сказал психоаналитик?

— Сказала. К врачу-мужчине Синтия обращаться не захотела. Мы нашли женщину. Она сказала, что Синтия отождествляет себя с Сарой и Бет и на самом деле хочет стать ими.

— Стать как они?

— Да, стать свободной и ничем не связанной, как шестнадцатилетняя девушка, но богатой, как жена миллионера. Она доведет меня до банкротства.

— Л ты не можешь ее остановить?

— Я пытался. Я закрыл все ее счета в магазинах, но она ухитряется открывать новые. Она знает, что у меня есть еще жалованье и кое-какие вложения.

— Так разведись и избавься от нее!

— Вряд ли получится.

— Почему же? У вас ведь брачный контракт, так что тебе не придется платить алименты.

— Нет, все не так просто. Если она захочет развестись сама, она не сможет подать в суд на алименты. Но если развестись захочу я, она будет бороться до последнего.

— А-а.

— Или мне надо откупиться. Но как раз этого я не хочу. Во всяком случае, мне надо заново вложить то немногое, что у меня осталось, чтобы возместить убытки за этот год.

Перед ними положили два меню. Предлагался выбор из шести овощных салатов, каждый из которых подавался в отдельной салатнице с приправой из трав или йогурта. У Клэя был такой вид, словно его вот-вот стошнит.

— Увы, здесь не делают бифштексов по-веллингтонски.

Он закрыл меню и швырнул его на соседний столик.

— Мне не хочется есть.

— Хороший знак! Может, Синтия заставит тебя похудеть.

Он сердито посмотрел на нее и, казалось, готов был встать и уйти.

Она опять перевела разговор на Синтию. Дразнить Клэя, обсуждая его вес — а это была единственная болезненная для него тема, — было хоть и очень соблазнительно, но опасно. Чем бы ни кончился ланч, ссориться не надо.

— Как ты думаешь, почему Синтия столько тратит?

— Делает мне назло. Типичное поведение жены, которая сидит дома. И докторша это подтвердила.

— Значит, Синтия знает про твои интрижки на стороне? — небрежно спросила Мэрион.

— Конечно, нет. К тому же я почти завязал.

— Почти? Для нас, женщин, и одного случая хватит. Даже одно подозрение могло ее взбесить.

— Ну, может, она и подозревает, что между мной и этой служащей из агентства по недвижимости что-то было, когда я покупал эту квартиру, но она не потому взбесилась. Она не собственница.

— Тогда в чем дело?

— Не знаю. Может, я ей просто не нравлюсь. — Он взял ее коробок спичек, вынул спички одну m другой и сложил рядом со своей тарелкой.

— Ты что, в самом деле хранишь супружескую верность? — беззаботно спросила Мэрион, пытаясь подавить вспышку гнева, вызванную одной только мыслью, что ради Синтии Клэй стал верным мужем.

Он посмотрел на нее испытующе и ответил, тщательно подбирая слова:

— Нет, настолько я не изменился. Но я часто чувствую, что очень устал и слишком стар. — Его лицо опять исказилось от гнева, — Господи, я не хочу умирать в нужде и одиночестве. — Он потер глаза и, вынув платок, высморкался. Она надеялась, что дамы за другими столиками решат, что он оплакивает Хэнка. — Как видишь, я не из сильных богов.

Первое, что она подумала, увидев его слезы: ну, наконец-то. Проняло и тебя. И продолжала бы сидеть спокойно, уверенная в собственной правоте, если бы не взглянула на его руки, пока он возился со спичками. Его толстые короткие пальцы двигались с трудом, неуклюже, ногти были не подпилены и не обработаны.

И тут она почувствовала, что независимо от ее воли, откуда-то из нутра медленно поднимается сочувствие и жалость — то же, что она испытывала когда-то к Хэнку: ее умилял его толстый, бесформенный нос, и грязные рубашки, и слепая, нетребовательная любовь.

Иррациональная, горячая, животная жалость. Неужели она испытывает ее к этому неуклюжему толстяку, надежно защищенному слоем жира и самоуверенности, который всю жизнь терзал и мучил женщин? Потому что он наконец-то потерпел поражение? От какой-то лавочницы, не от нее самой?

— И потом еще одно, — сказал он. — Я даже не решаюсь… Ты не представляешь, до чего это унизительно.

— Ничего унизительного, если ты говоришь это мне. Я твой настоящий друг. Ты ведь знаешь это. Правда?

— Боже, Мэрион, я, наверно, схожу с ума?

— Нет. Ты в полном порядке. Прекрати. — Ее испугало выражение отчаяния в его глазах. Она сжала его руку, чтобы придать ему силы, чтобы он пришел в себя. Наконец-то он признается, почему приехал.

— Ее дочь, ее младшая дочь, Бет…

— Да?

— Ну, она подловила меня. Самым бесстыдным образом, недели две назад. Синтия уехала в Велфорд, а Бет сидит дома, потому что из школы ее выгнали, и расхаживает по квартире в голом виде. Она буквально на меня набросилась — без всякого повода с моей стороны.

— А дальше что?

— Ничего. Но я ее боюсь.

Мэрион закрыла глаза и отвернулась.

Чего она ждала? Признания, что он все еще любит ее? Что она единственная в его жизни? Да, да, именно этого она ждала! В свои пятьдесят три года она просто идиотка. Дрожащая, тщеславная, психованная кляча, вот кто она такая. Хотела, чтобы он сказал, что она ему все еще нужна!

Она открыла глаза. Лоб у Клэя покраснел и лоснился от пота, плечи опустились от отвращения к самому себе. Может, она и правда ему нужна.

Она обернулась к нему; в глазах только дружеское участие, ни малейшего намека на иные чувства.

— С какой стати ты должен ее бояться? — мягко спросила она.

— Видишь ли, Синтия, конечно, ничего не знает. И не должна знать. Ничего, собственно, и не было. Но ты же понимаешь, какой шум может поднять Бет. Ей всего шестнадцать. — Он наклонился вперед и заговорил тише: — Я как раз собирался ехать сюда, а она подошла и попросила денег на губную помаду. Я дал ей пять долларов.

— И что?

— А она продолжала стоять с нахальным видом — подбоченясь, с протянутой рукой, не говоря ни слова. Секунд тридцать стояла, не меньше.

— Что же ей было нужно?

— Пробовала меня шантажировать!

— Ох!

— И тогда я сделал большую ошибку. Я притворился, будто не понимаю, куда она гнет, и говорю: «Ты, наверно, хочешь купить и лак для ногтей». Открываю кошелек, а там, как назло, одни крупные. Ладно, говорю, возьми сотню. Протянул ей деньги, а она мерзко ухмыльнулась и ушла, даже не поблагодарила.

— Это плохо.

— Просто катастрофа. Романа Полянского судили, когда та девица донесла на него.

— Бет, наверно, усвоила уроки матери.

— Да, да. Ты же понимаешь.

— Но мне кажется, что девочка более откровенно корыстна. У Синтии другие мотивы.

— Нет, они обе одинаково жадные и отвратительные.

— А ты, конечно, просто идеал! Тебе не пришло в голову дать Бет отпор, когда она, как ты выразился, на тебя набросилась?

— Единственное, что я могу придумать, это отправить ее в Европу.

— Зачем? Она все равно вернется. Нужно что-нибудь более радикальное. — Мэрион сделала вид, что усиленно думает, что так же растеряна, как он. Но она уже знала, что делать. Решение пришло к ней, как дар из преисподней. Она взяла счет за выпитое и бросила его на стол, положив сверху свою кредитную карточку. Он не возражал.

— Я умею решать такие проблемы, — заявила она. — Только дай мне время. Мне полезно отвлечься от собственных дел. Пожалуй, я впервые за много недель не думаю о том, как несчастна буду всю оставшуюся жизнь.

Он взглянул на нее недоумевающе.

— Странный способ улучшить свое самочувствие!

— Может быть, останешься на уик-энд? — предложила она.

— Нет, мне нужно вечером быть на совещании в Майами.

Не проси. Не показывай обиды.

— Жаль. Что ж, в другой раз.

— Когда ты приедешь в Нью-Йорк?

— Может, завтра. Может, никогда. Не знаю, — ответила она неопределенно, в свою очередь напуская на себя таинственность.

Подошел официант, взял счет и ее кредитную карточку.

— Спасибо. Ты думаешь, что я ужасный человек?

— Нет, почему же. Мне приятно тебя угостить.

— Из моих денег у тебя что-нибудь осталось?

— Все цело.

— И все деньги Хэнка?

— Практически все.

— Значит, ты очень богатая женщина.

— Мульти-мультимиллионерша. Мне легко будет найти нового мужа. Уж обо мне, дорогой, тебе не надо беспокоиться. — Она собрала сигареты и спички и положила их в сумку. Оба замолчали, обоим не хотелось уходить из ресторана. Потянувшись через стол, она погладила его по щеке. — И о девочке не беспокойся. Что-нибудь придумаю. Все образуется. Я все еще тебя по-своему люблю.

Он взял ее руку и поцеловал кончики пальцев.

— По-своему. Да, я знаю.

Глава девятнадцатая

Мэрион погляделась в зеркало в спальне своего гостиничного номера. Она увидела лицо маленькой пятидесятитрехлетней женщины. Кожа цвета тусклой слоновой кости под подбородком и на шее слегка начинает увядать, но глаза еще ничего, а нос в дамских журналах назвали бы пикантным.

Она наложила перламутровые тени, провела по краешкам век черную линию и густо намазала тушью редкие уцелевшие ресницы. С такими экстравагантно накрашенными глазами она почувствовала себя как те загорелые пожилые мужчины, которые ходят в расстегнутых до пупа рубашках и носят сверкающие золотые цепочки на покрытой курчавыми седыми волосами груди. Может быть, смешно, но зато явственно даешь миру понять: ты еще не сошел с круга, еще способен на сексуальные подвиги.

Придирчиво посмотрела на волосы. Она столько лет на них не смотрела, что уже не могла оценить, насколько убедителен их цвет. Она только надеялась, что они выглядят естественно. Ну а если не так, кого это волнует, кроме нее самой?

Подойдя к ведерку со льдом, в котором стояла бутылка виски, заказанная через бюро обслуживания, она налила себе щедрую порцию. В ванной у нее есть эликсир для полоскания рта. От глотка виски запаха не будет. Вообще глупо волноваться, потому что Синтия, надо отдать ей должное, очень любезно с ней разговаривала, когда Мэрион позвонила ей по телефону.

— Меня очень расстроило известие о смерти вашего мужа. Клэй рассказывал мне, что вы были счастливы с ним. Это, должно быть, ужасный удар. — Синтия сказала все, что полагается в таких случаях. И даже добавила: — Я могу что-нибудь для вас сделать?

— Благодарю вас, — ответила Мэрион. — Я потому и звоню, я думала, вы окажете мне услугу. — И тут у нее голос дрогнул — сентиментально, непростительно, неожиданно. Потому что ей вдруг пришло в голову, что сейчас, потеряв мужа, она стала лишней, неудобной, ненужной в этой компании. В сотый раз за этот месяц она пожалела, что умер Хэнк, а не Клэй.

— Я буду рада вам помочь чем могу, — сказала Синтия.

Интересно, подумала Мэрион, как обладательница такого певучего, невозмутимого голоса могла опрокинуть рождественскую елку?

— Так вот, я подумала — может быть, пообедаем вместе?

— С большим удовольствием.

— Мы будем вдвоем. И не надо говорить Клэю.

— Прекрасно. А где?

— Здесь, в ресторане. Я остановилась в отеле «Кар-лайль». Очень тихо, прилично.

— А, гак вы совсем рядом.

— Я всегда останавливаюсь в «Карлайле».

— Понятно. И мне очень удобно. Когда?

— Сегодня в час. Годится?

— Да, конечно. Буду рада с вами познакомиться. — Похоже, она искренне рада. Опять Клэй наврал, что его жену не интересует его прошлое.

Сидя перед зеркалом, Мэрион наклонилась вперед, облокотившись на туалетный столик, как будто она уже была в ресторане. Потягивая виски, она обратилась к зеркалу:

— Синтия, дорогая, мне очень неприятно'это говорить, но у вас такой вид, будто вы на грани нервного срыва. Похоже, этот брак вам не на пользу.

Потому что Синтия наверняка будет выглядеть ужасно. Всякий, кто окажется во власти убийственной скрытой ярости Клэя, не сможет избежать разительной перемены к худшему.

Она представила себе крупную фигуру Синтии за столом: расстроенная, неприбранная женщина; волосы причесаны кое-как; одета в бесформенный свитер, к черной юбке пристал какой-то пух, в глазах смятение. Велфорд, насильственно пересаженный в Нью-Йорк, — и ощущение потери, проигрыша.

Они сидят некоторое время молча, пытаясь осознать, в чем они похожи и что их различает. Синтия опускает голову, уставясь в тарелку; прекрасно видно, как подкрашены ее волосы, которые отросли на целых три сантиметра и в которых проглядывает седина.

— По телефону я представляла вас совсем иначе, — замечает Мэрион небрежно.

— Да, по телефону можно подумать, что у меня все в порядке. — Она отводит глаза, пристыженная и испуганная. — Я так ужасно несчастна. Я пришла сюда потому, что подумала — вдруг вы мне поможете.

— Конечно. Охотно помогу.

— Я пытаюсь забыться. Я хожу и покупаю все подряд, пока не свалюсь с ног. Но это не помогает. Я вся окаменела, заледенела внутри, и мне страшно. Меня уже больше ничто не интересует.

— Это Клэй. Разве вы не понимаете? Это Клэй вас губит. Так же, как в свое время меня.

Большие глаза Синтии наполняются слезами. Никакой таинственности — одна покорность, как у коровы, которую ведут доить.

— Разрешите мне кое-что вам посоветовать, — произносит Мэрион, печально улыбнувшись.

Отлично! Именно так!

Мэрион зажгла сигарету и в задумчивости смотрела, как дымок повисает над бокалом. Ей нравилось лицо, глядящее на нее из зеркала, — интеллигентное, сдержанное. Смуглое, породистое, интересное. Упорядоченная жизнь, полное самообладание. Женщина с деньгами, которая знает, чего хочет, и покупает это.

Глава двадцатая

Синия положила трубку и быстро пошла в передние комнаты, едва удерживаясь, чтобы не запрыгать от радости.

Какое счастье наконец-то встретиться и поговорить с той, которая стала для Клэя Немезидой. Иметь возможность увидеть Мэрион, убедиться в ее стервозности, задать ей массу вопросов, понять наконец, что за человек бывший муж Мэрион, а теперь ее собственный, — этот странный, непостижимый тип, поломавший жизнь им обеим. У Мэрион наверняка есть ответ. Ей пришлось больше перенести, да она к тому же и умнее.

Может быть, у них найдется и еще что-нибудь общее, кроме Клэя. Может, Мэрион расскажет о том, как она пишет, и о знаменитостях, с которыми общалась? Кто знает, может быть, они еще когда-нибудь подружатся?

Синтия взглянула на часы. Одиннадцать — значит, до ланча всего два часа. Прежде чем одеваться, надо заняться коробкой, которая стоит посреди холла. В ней была раковина с золочеными кранами в стиле модерн: она купила ее для главной ванной комнаты. Клэй требовал, чтобы она вернула ее в магазин, а Синтия хотела подержать ее пару месяцев в кладовой, пока не истечет срок возврата, и потом уже поставить Клэя перед фактом. К счастью, был четверг, выходной день Мишель. Синтия не хотела делать ее свидетельницей своих стычек с Клэем по поводу покупок — не из опасения, что Мишель примет его сторону, а потому, что хотела сохранить у прислуги иллюзию, будто та работает в доме, где нет финансовых проблем.

Хотя Клэй приказал Синтии прекратить делать покупки и на время оставить все как есть (и она понимала, что он прав), остановиться она не могла. Казалось, она одержима потребностью продолжать заниматься интерьером, выискивать в квартире и доводить до совершенства все новые и новые уголки. От одной мысли, что ее могут остановить, она преисполнялась все большей решимостью транжирить деньги. Возникавшее от этого чувство вины было еще недостаточно сильным, чтобы заставить ее остановиться, хотя заметно отравляло удовольствие.

В холл неторопливо вошла Бет в джинсах и прозрачной блузке. Ногти на ногах у нее были грязные, а шея какая-то серая.

— Хочешь? — Она протянула смятую сигарету с марихуаной.

— Нет. Да брось ты эту гадость. Послушай, только что звонила бывшая жена Клэя и пригласила меня на ланч.

— Ой-ой!

— Да, ой-ой. Помоги мне перенести эту коробку в кладовку при кухне, я хочу ее спрятать.

— Зачем? Что здесь?

— Раковина. Клэй не хочет, чтобы она у нас оставалась, а я хочу.

— Мама, как тебе не стыдно! — Затянувшись в последний раз, Бет Логасила сигарету и положила в металлическую коробочку, которую носила в кармане джинсов. Смеясь, она ухватила за один край тяжелую коробку. — Кот за порог — мышки в пляс!

— Ты про нас? Это мы мышки?

— А что тут плохого? Мышкам весело живется.

Толкать коробку было легче, чем пытаться ее поднять. Запыхавшись от натуги, они потащили коробку через покрытый ковром холл ко входу в кухню.

— А рабочие не могут это сделать? — поинтересовалась Бет.

— Нет, я не хочу, чтоб они знали. Послушай, это совсем не трудно. Надо просто переваливать ее с боку на бок.

Они поволокли коробку дальше, стараясь не поцарапать терракотовые стены.

— Я договорилась встретиться с Мэрион в час. Не знаю, что надеть.

— Да у тебя полно тряпок!

— Как и у тебя.

— Я просто так сказала. Господи, до чего ты обидчивая.

Смеясь и постанывая от усилий, презирая и в то же время кокетливо выпячивая собственную слабость, они пропихнули коробку в кухонную дверь. Как хорошо, что Бет дома. Только через неделю после ее приезда Синтия поняла, как она соскучилась по ней и как ей одиноко без дочерей.

Бет толкнула коробку в последний раз, привалив ее к стене кладовки, и отряхнула руки.

— Еще одна удачная подрывная операция.

Синтия обняла дочь. Бет состроила гримасу, но покорно стояла, дав матери возможность проявить свою любовь. Какая она красавица, подумала Синтия, любуясь золотистой кожей, высокими, как у всех Роджаков, скулами, белками глаз. Такой сверкающей, яркой белизны и на картине не увидишь.

Сейчас, когда Синтии уже не нужно было зарабатывать на жизнь себе и девочкам, ее любовь к ним стала в каком-то смысле более чистой и менее сложной. К этой любви не примешивалось больше так мучившее Синтию раньше чувство долга и какой-то обиды. Она стала пламенем, сияющим в ее душе так же ощутимо и жгуче, как весеннее солнце над Атлантическим океаном. Благодаря Клэю и его деньгам. Тому, что он дает, а она берет.

Еще быстрее, чем любовь к дочерям, росли и приобретали четкие контуры ее мечты о будущем Бет. Она была уверена, что лет через пятнадцать-двадцать откроет в один прекрасный день газету «Нью-Йорк тайме» и увидит на первой странице портрет Бет и статью о ней — две колонки, с продолжением на страницах, отведенных для сферы бизнеса. Элизабет Роджак избрана президентом Генеско, управляющей сетью отелей «Риц», НБС… в общем, назначена на самую престижную должность в ка-кой-то страшно важной организации. Будет изложена вся ее карьера: диплом с отличием об окончании… ну хоть Барнард-колледжа; совершенствуется в экономике и получает степень магистра в Гарварде — это очень существенно; ученица такого-то и такого-то, пользуется авторитетом как признанный лидер; сведения о ее быстрых поразительных успехах, хвалебные отзывы руководителей: инициативная, трудолюбивая. Короче говоря, воплощение лучших качеств современной деловой женщины: неоспоримая компетентность плюс независимость.

То, что Бет продала в Хоуп-Холле целый фунт марихуаны, была за это исключена и вполне могла превратиться в наркоманку, мечтам ничуть не мешало. Основной неоспоримой предпосылкой было убеждение, что из Бет получится что-то необыкновенное. Сара была миловидна, почтительна, скромна, но именно Бет предстояло прославиться в огромной, бурной столице. И все же, отдавая должное сегодняшним проблемам, Синтия сказала:

— Пора уже бросить курить эту дрянь. Все равно придется бросить, если хочешь чего-нибудь добиться.

— Видела бы ты меня на ЛСД! — возразила Бет, поднимая вытянутую ногу и делая пируэт.

— Если не бросишь наркотики, о балете придется забыть.

— Господи, мама, оставь меня в покое.

А вдруг Бет не лучше всех этих испорченных, бунтующих детей из разрушенных семей? Хуже Алекса и Лэнса, не говоря уже о Джеральде, который только что стал вице-президентом компании? Вдруг Сара, которая влюбилась сначала в Лэнса, потом в Алекса, не самостоятельная личность, а только тень, робкое, дрожащее существо, затерянное в мире, где заколдованные жабы не превращаются в прекрасных принцев? Вдруг Сара несчастнее нас всех? Что тогда?

— Если ты бросишь наркотики и получишь хорошие отметки в аттестате, я подарю тебе к восемнадцатилетию пять тысяч долларов, — пообещала Синтия.

— Ты хочешь сказать — Клэй даст тебе для меня пять тысяч?

— Какая разница?

Синтия присела на вращающийся табурет перед огромной разделочной доской, которую она установила в своей обновленной кухне. Под воздействием понуканий Альфреда Лорда и ее собственных подачек рабочие закончили все к маю. Кухня превратилась в настоящий пластиковый рай в ярких голубых и белых тонах. Даже в отсутствие хозяйки — что случалось нередко — кухня жила своей собственной жизнью: сверкающие умные кухонные машины приглушенно гудели, создавая в квартире звуковой фон и постоянно напоминая о своем дорогостоящем присутствии.

— Ты могла бы стать балериной. А еще лучше — гимнасткой, участвовать в Олимпийских играх.

— Ты с ума сошла, мама!

— А почему бы и нет? У тебя хорошая фигура, и теперь у нас есть чем оплатить занятия и тренировки.

Но Бет не слушала.

— Знаешь, мама, я придумала кое-что получше. Как нам выбраться отсюда и уехать обратно в Велфорд. Ведь в глубине души тебе этого хочется?

— В глубине души… Психоаналитики говорят — в подсознании.

— Ладно, в подсознании. Подсознательно ты хочешь развестись с Клэем. Тебе плохо, и ты хочешь домой. Так?

— Глупости! Что ты выдумываешь? Я люблю Клэя.

— Ну да, любишь, как же! Закатываешь истерики, прячешь раковины, как дурочка, транжиришь его деньги… — Бет повернулась спиной к матери, взяла из буфета печенье, с хрустом разгрызла его и сказала: — Не воображай, будто тебе удастся кого-то провести. Мы с Сарой прекрасно понимаем, что ты его терпеть не можешь и злишься оттого, что он заманил тебя в ловушку. Ты не виновата. Нам тоже несладко.

Синтия поднялась и вышла из кухни. Пожалуй, она действительно попалась в ловушку. По какому праву Бет копается в ее чувствах? Как смеет говорить ей в глаза беспощадную правду?

Бет пошла за ней следом.

— Не уходи, мама. Ты никогда не даешь мне поговорить с тобой.

— Мне надо одеться. Я опоздаю на ланч с Мэрион.

Но Бет не отставала.

— Сначала я думала, что это у тебя такой план. Что ты нарочно ведешь себя как псих и тратишь столько денег.

— Неправда! Я веду себя абсолютно нормально. Посмотри на квартиру! Какой же псих станет изо дня в день тратить по четырнадцать часов на этот огромный ремонт? На то, чтобы привести квартиру в такой великолепный вид?

— Согласна, ты здорово поработала. Никто и не сомневается. Но посмотри на себя! Ты все время холодная и злая, а когда он пытается с тобой поговорить о своих детях, ты его не слушаешь.

— Неправда! Я только и говорю что о нем и о его сыновьях. А вот он совершенно не желает говорить ни о тебе, ни о Саре. — Синтия вошла в комнату и хотела закрыть дверь, но Бет проскользнула следом.

— Ну, пожалуйста, мама, не надо спорить! — Бет принялась переставлять флакончики духов на трюмо. Вид у нее был решительный и уверенный в себе. — Согласись, что ты ведешь себя глупо. Он сам на развод не подаст, сколько бы ты ни тратила и как бы ужасно ты с ним ни обращалась. Он ведь знает, что тогда ему придется заплатить тебе кучу денег. Значит, он тебя не бросит, а просто заведет себе подружку, вроде этой ужасной Нэнси Крэмер, которая все время сюда звонит. А ты будешь терпеть и понемногу стареть, но сама на развод не подашь — по крайней мере еще шесть лет, потому что не будешь получать никаких алиментов. А ведь ты и вышла за него только чтобы иметь возможность оплатить наше образование, верно?

— Я вышла за него вовсе не из-за денег. Просто я не хотела оставаться одна. И он мне нравился. Я даже какое-то время его любила.

— А теперь не любишь, правда?

Синтия не ответила.

— Так вот, у меня есть отличная идея. — Бет посмотрелась в зеркало и накрутила на палец локон. Синтия вдруг поняла, что под прозрачной блузкой на ней такой же прозрачный лифчик. — Сначала она тебе, наверно, не понравится, но ты все-таки подумай. Потом решишь. — Она уселась на пол посреди комнаты и приняла позу лотоса. Синтия невольно залюбовалась ее юной, прямой спиной и гибкими, как змеи, руками. — Может, мне соблазнить Клэя?

— Что?

— А почему нет? Он на меня все время пялится.

— Господи! Замолчи. Тебе шестнадцать лет.

— Вот и хорошо. Подпадает под совращение малолетней. — Бет не сводила с матери своих огромных зеленых глаз.

— Потрясающе. Просто потрясающе, — саркастически заметила Синтия, отказываясь принимать всерьез очередную дурацкую выдумку дочери.

— Мне это раз плюнуть, — продолжала Бет. — Ты, надеюсь, догадываешься, что я не девственница.

— Как тебе в голову могло такое прийти? Это отвратительно, аморально. Меня прямо тошнит. И главное — чего ради? Для чего подвергать себя такому унижению?

— Ясно для чего. Для шантажа.

— Господи, Бет! Я хочу, чтобы ты стала президентом корпорации, знаменитой гимнасткой, балериной, а не шлюхой! Прямо не верится, что ты сама такое придумала. Кто тебе посоветовал? Тот тип, который снабжает тебя наркотиками?

— А тебе разве не приходят такие мысли?

— Что ты городишь? Я способна принести в жертву дочь, чтобы шантажировать мужа? Ты совсем спятила!

— Каждый использует секс в своих корыстных целях.

— Где ты это вычитала? В журнале «Пентхаус»?

— Почему вычитала? Что я, сама не вижу?

— Бет, деточка, никаких корыстных целей у женщин нет, поверь мне. Женщины ничего не добиваются. Секс им необходим так же, как и мужчинам. В этом вся беда. Будь ты на самом деле такая опытная, какой стараешься себя изобразить, ты бы это знала.

— У нас есть кофе?

— Есть. Растворимый.

— Вот видишь? Ты тратишь его деньги, ведешь себя отвратительно и даже не считаешь нужным сварить ему утром настоящего кофе. И еще говоришь, будто ты его не используешь.

— Это он меня использует! — закричала Синтия — она не могла больше слушать спокойный, наглый голос дочери. Как от нее избавиться?

— О-кей, вот к этому я и веду. Если он, как ты считаешь, использует тебя, почему и с ним не поступить точно так же? Это очень просто. Надо только затащить его в постель, а потом ты нас застукаешь, пригрозишь подать в суд, тогда он живо отвалит тебе кучу денег, и мы вернемся обратно в Велфорд. Ты даже можешь успеть нас щелкнуть моим аппаратом со вспышкой.

— Щелкнуть! Черт знает что! — Синтия пошла в ванную, открыла холодную воду и стала плескать себе в лицо.

Бет вошла следом и села на унитаз.

— Он с самого начала решил, что ты авантюристка и охотишься за его деньгами. Иначе зачем бы ему понадобился этот брачный контракт? По крайней мере мы с Сарой это так понимаем. Значит, пора оправдать свою дурную репутацию и слупить с него побольше денег! Это лучше, чем просаживать их на бесконечные покупки и еще к нему же без конца придираться.

Господи, какая она умная, думала Синтия, и какая чудовищно самоуверенная… и пустая, как мои мечты…

— Бет, ты не понимаешь. Я хотела быть ему хорошей женой! Пока он не показал мне контракт, я думала, что он считает меня порядочной женщиной.

— Значит, ты здорово просчиталась.

— Отлично, — сказала Синтия, стараясь придать голосу спокойную твердость. — А теперь иди. Мне надо одеться. Свари себе кофе. Сколько захочешь. Только оставь меня в покое и перестань рассуждать, как шлюха.

Она вернулась в спальню, открыла комод, вытащила пару колготок и стала их надевать.

Бет вошла следом и остановилась. Глаза у нее забегали, губы скривились в злой, настороженной усмешке.

— Ну, мама, если честно… я уже попробовала.

— Что попробовала?

— Ну, это самое. С Клэем. Мы переспали.

— Нет! Нет! Нет! — Синтия зашлась в хриплом крике. Она кричала как безумная, нелепо размахивая руками.

— Да, — прошептала Бет. — Да, это правда.

Страх, бравада, ненависть смешались на ее лице. Она резко повернулась и выбежала из комнаты. Быстрые легкие шаги в холле. Синтия рывком открыла верхний ящик комода и тупо смотрела на лежавшие там шарфы, расчески, бигуди… Сейчас ее вырвет! Циничные слова дочери, ее ужасные лживые глаза крутились у нее в голове. Словно юркие влажные пиявки, они заполняли череп, ползли к желудку. Не стой, как истукан. Не смей спускать ей это с рук.

Бет, наверно, ушла к себе. Синтия бросилась за ней через холл, скользя и чуть не падая, и оказалась в комнате как раз в тот момент, когда Бет заперлась в своей ванной. Синтия ударила в дверь кулаком.

— Открой немедленно, дрянь! Открой сейчас же!

Но она понимала, что никакие силы на свете сейчас не заставят Бет открыть дверь. И от кого она научилась так упрямо сидеть взаперти, молчать и слушать, как за дверью кто-то исходит беспомощной яростью?..

— Открой дверь, скажи что-нибудь! — крикнула она, продолжая барабанить в дверь. Никакого ответа.

Утомившись, Синтия прекратила стучать и молча ждала, как ждала при похожих обстоятельствах ее мать, как ждал Клэй. Прошла минута. Наконец до нее донесся голос Бет, приглушенный и по-детски жалобный:

— Ты ничего не понимаешь.

Эти детские, много раз слышанные слова почти успокоили Синтию. Она подумала, что еще может победить в этой схватке — если в победе остался какой-то смысл…

— Ошибаешься. Я понимаю. И знаю, что отчасти виновата сама. Открой мне дверь, пожалуйста, поговорим.

— Не хочу! — ответила Бет и вдруг — непростительно, жестоко, непристойно — рассмеялась.

От этого смеха у Синтии прибавилось сил. От смеха — и еще от того, что она вспомнила: двери в ванных комнатах давно подгнили, их все равно надо будет менять. Кафель переложить успели, а до дверей дело еще не дошло. Господи, подумала она, я же могу взломать дверь! Могу сделать то, на что не решились ни мать, ни Клэй!

Она нажала на дверь плечом. Дерево у верхних петель затрещало. Она надавила боком и стала молотить кулаками, пока верхняя часть двери не отделилась от косяка. Еще и еще раз. Отступив на три шага, она разбежалась и ударила изо всех сил сначала одним плечом, потом другим. Дверь подалась и упала внутрь.

Бет стояла в ванне, прижавшись спиной к кафельной стенке и заслонив грудь руками; глаза у нее были как две застывшие зеленые ямы.

Перешагнув через искореженную дверную раму и оцарапав ноги, Синтия попыталась схватить Бет за руку, но та только теснее прижалась к стене. Перегнувшись через край ванны, она схватила дочь за плечи и стала ее трясти так, что головой Бет стукнулась о стенку — не очень сильно, но достаточно, чтобы испугаться.

— Перестань, ты убьешь меня! — взвизгнула Бет.

Синтия убрала руки, и голова Бет безвольно мотнулась вперед.

— Никогда не смей от меня запираться. Поняла? Никогда! — Обхватив Бет за талию, Синтия оттащила ее от стены. — Выходи отсюда сейчас же, — скомандовала она. — Ступай ко мне в комнату. Я должна с тобой поговорить.

Синтия рванула дочь за вялую, дрожащую руку. Бет, спотыкаясь, покорно вылезла из ванны. Как ни странно, у Синтии снова пробудилось материнское чувство. Схватка как будто кончилась — или почти кончилась.

— Нам надо немедленно поговорить.

В спальне Бет, обхватив голову руками, опустилась на пол у шезлонга. На мать она не смотрела, но в ее позе читалось затаенное упрямство; ноги она поставила носками внутрь.

— Итак, выслушай, что я тебе скажу, — начала Синтия, глядя на дочь. Голос ее звучал твердо. Она чувствовала, что на какое-то время вернула уважение дочери и та, хоть и неохотно, прислушивается к ее словам. — Что сделано, того не воротишь. Точка.

— А вдруг я забеременела? — спросила Бет, сводя носки еще ближе.

— Ты не забеременела. Я знаю, что ты на таблетках. Но даже если так, сделаешь аборт.

— А если я не захочу? — Бет с прежним наглым видом подняла голову. Последний козырь. Синтия решила его игнорировать.

— Дойдет до дела — тогда поговорим. Сколько раз ты была близка с ним?

Бет с вызовом посмотрела на мать и промолчала.

— Что ж ты не говоришь, что это меня не касается? Ты ведь именно так считаешь? Мол, ей-то что — она всего-навсего моя мать, а он всего-навсего ее муж!

Бет опять промолчала.

— Впрочем, неважно. Мне все равно, с лета вы этим занимаетесь или только раз переспали. Или ты вообще все это выдумала. Важно одно: больше ты с ним под одной крышей не останешься. Ты уедешь. Сейчас же.

— Почему?

— Потому что я так говорю! — выкрикнула Синтия, и Бет вздрогнула от страха. Хорошо! Так и надо. Она схватила щетку и принялась расчесывать волосы, пока они не затрещали. — Теперь слушай меня. Я должна пойти на ланч, иначе, если мы опять останемся вдвоем, я боюсь, что могу тебя изувечить. До моего возвращения ты должна успеть собраться и попасть на поезд. В Велфорде сиди дома и жди меня. Если хочешь, позвони бабушке, только, ради Бога, не говори ей, почему ты приехала или почему тебя выгнали из школы. Потом я решу, что делать. Сейчас я не очень хорошо соображаю, по вполне понятным причинам.

— А жене Клэя ты не расскажешь?

— Разумеется, нет. Никто не должен знать. Даже Сара. Ты понимаешь? Вряд ли, но потом поймешь, можешь мне поверить.

Синтия посмотрелась в зеркало и поправила волосы. Глаза у нее сверкали, щеки раскраснелись.

— А как же моя идея? — спросила Бет.

— Какая идея?

— Ну вот то, что я придумала. Как выманить деньги у Клэя.

— К черту твою идею! — Синтию охватила новая вспышка гнева — еще более безудержная, чем тогда в ванной. Потеряв всякий контроль, она неожиданно для самой себя швырнула щеткой в Бет. В голову щетка не попала, но задела плечо, хлопнулась на пол и разбила фарфоровую пепельницу рядом с шезлонгом.

Бет вскочила и бросилась к двери.

— Требуешь, чтоб я тебя слушалась, зовешь поговорить, а сама хочешь убить меня! Я тебя ненавижу! Ненавижу!

Синтия думала, что Бет опять убежит, но она стояла в дверях, глядя на мать испуганными, полными слез глазами. Потом, нагнувшись вперед так, что волосы закрыли лицо, она разрыдалась. Пока Бет судорожно, безутешно рыдала, Синтия поняла, что ее невозможная, но бесконечно дорогая и в чем-то совершенно невинная дочь переживает самое большое горе в своей жизни. Весь ее мир разбился вдребезги, как экран телевизора, в который запустили молотком. И еще она поняла, что любит Бет больше всего на свете.

— Ты… ты только сердишься, ты ничего, ничего не понимаешь, — повторяла Бет, всхлипывая.

Но дочь ошибалась. Синтия прекрасно понимала ее замысел. По сути, это был достаточно банальный ход. Дорис Румбах подытожила бы все это в двух-трех предложениях. Женщине, которая выросла в провинциальном городке, хорошо известны такого рода непристойные уловки. И хитрый план Бет — как им всем вернуться в Велфорд и при этом разбогатеть — был из этой же категории. Все, что требовалось, — это надушиться, накраситься, надеть белье с кружевами, может быть, длинные черные чулки, дать матери в руки фотоаппарат (пусть подглядывает, спрятавшись за занавеской!) — и порядок! Они снова заживут, богато и благополучно, в своей цитадели, в своей чисто женской компании. Разве не так действуют в кино веселые шантажистки, всегда жизнерадостные, самоуверенные и пышущие здоровьем, невзирая на рискованность профессии? Разве не так действуют девицы из «Плэйбоя», когда хотят подцепить на крючок старых толстяков-миллионеров? За рыданиями и всхлипываниями Бет Синтия почти физически ощущала ее растерянность. По-видимому, Бет не могла взять в толк, почему она, Синтия, всю жизнь гнавшаяся за деньгами, теперь лицемерит, становится в позу и отвергает такой прекрасный план.

— Я считала, что ты только ради денег за него и вышла, — проговорила Бет, подтвердив опасения матери.

Синтия провела рукой по лбу и на несколько секунд закрыла глаза. Хоть ненадолго забыться, не думать… Снова открыв глаза, она увидела прямо перед собой лицо Бет, обиженное и обвиняющее.

— Нет, — ответила Синтия, — нет, я выходила за него не ради денег. Я хотела счастья. Я больше не могла быть одна. Ты не представляешь, как он был ко мне внимателен, как ему нравилось быть рядом со мной. Он казался мне умным, щедрым. Разве это не любовь? Я уверена, что любовь была. И длилась целое лето. Но он-то думал, что я выхожу за него ради денег. Какая уж тут любовь? Моя ошибка в том, что я признала его право усомниться во мне и подписала контракт.

— Но ты же обязана была подписать.

— Нет, не обязана. Никто меня не принуждал подписывать этот контракт. И выходить замуж за Клэя меня никто не неволил.

— Ты же сама хотела за него выйти!

— Вот именно. И за это я ему все время мщу. А это очень плохо, как я вижу, потому что отозвалось и на тебе. Ты согласна? Я в свое время поступила неправильно, а ты повторяешь мою ошибку.

— А как правильно?

— Доверять.

Но на это высокое слово Бет никак не прореагировала. Синтия села к трюмо, наложила на лицо крем, потом косметику — помаду, тушь, румяна, — а Бет в зеркало следила за всеми ее движениями и училась, как училась у матери всему остальному, наблюдая и подражая. Когда Синтия была готова, Бет взяла тушь и подкрасила себе ресницы.

— Глаза на самом деле кажутся больше, правда? — Она улыбнулась своему отражению.

Совсем еще ребенок…

— Послушай, прости, что я кинула в тебя щеткой. Я больше не буду. И кричать на тебя не буду, — сказала Синтия, обнимая Бет. — Что было, то прошло.

— Ты уже не сердишься?

— Не знаю. Но если ты уедешь, я вечером тоже приеду в Велфорд. Побудем одни. Постараюсь уехать отсюда до возвращения Клэя с работы.

— Давай я тебя дождусь! Поедем вместе.

— Нет уж, в машине три часа с тобой мне не выдержать. — Синтия металась по комнате, ища туфли.

— В поезде такая скучища!

— Что поделаешь? «Тойота» у Сары в Хоуп-Холле. Она ведь не виновата, что тебя исключили, правда? Придется потерпеть.

Было похоже, что Бет вот-вот опять расплачется. Синтия быстро подошла к ней и поцеловала в щеку, в лоб, в ухо. Да, дочь чересчур на нее похожа, но все равно Синтия ее любит. Из каждой девочки когда-нибудь вырастает женщина. И если Синтия в один прекрасный день смогла увидеть все ясно, все понять, то, может быть, и Бет рано или поздно поймет? Ведь самое главное — выбрать истинно ценное из той мешанины, которая у тебя в голове, и научиться противиться неразберихе, которая царит в умах тех, кто тебя окружает.

— Послушай, Бет, попытаемся сохранить хоть какие-то остатки собственного достоинства. Я, кажется, начинаю разбираться в том, что происходит. В Велфорде постараюсь тебе это частично объяснить.

Бет отвернулась, все еще не зная, подчиниться или нет.

— Поезд в пять минут второго, — напомнила Синтия.

Бет молчала, глядя, как мать достает из шкафа платье — модель от Джефри Бина. Почти такое же красивое, как свадебное. И почти такое же дорогое. Синтия надела его через голову, застегнула на спине молнию и почувствовала, как к ней возвращается самообладание.

Лицо у нее горело. Она стояла прямо и выглядела просто превосходно для женщины, которая только что узнала, что муж изменил ей с ее собственной дочерью. И чувствовала она себя тоже хорошо. Ощущение, будто она распята на дыбе, почему-то исчезло.

Глава двадцать первая

День был погожий — в такой день хочется пересаживать цветы или проветривать на улице матрацы. И хочется верить обещаниям, которые навевает свежий весенний ветер. Но шагая под прозрачным майским солнцем к отелю «Карлайль», Синтия думала только о том, что произошло между Клэем и Бет. Как, где это было? В постели? На полу? У стены?

Пока она дошла до отеля, она опять разозлилась. Появись Клэй сейчас перед ней, она выцарапала бы ему глаза, искусала лицо, вцепилась бы в его президентскую шевелюру. Подумать только: смел прикоснуться к Бет, изнасиловал ее, опозорил. И опозорил ее как жену и мать. Да, именно!

Она видела, что на нее оглядываются. И, наверно, не зря: от нее просто разит агрессивностью. Высокая, стремительная, идет так, будто все готова смести на своем пути. Наэлектризованные волосы развеваются в беспорядке. На шее слишком много золотых цепочек, в ушах тяжелые золотые серьги. Но впервые за много месяцев она пришла к какому-то согласию с самой собой. Кончилась та полоса, когда она могла только покупать и покупать все подряд, как безумная, и когда ей хотелось и вправду сойти с ума. И родился сильный человек. Или, во всяком случае, более сильный.

В ресторане она спросила у метрдотеля, за каким столом сидит миссис Хендерсон. Он поклонился и пригласил следовать за ним. Она набрала побольше воздуха в легкие, стараясь успокоиться. Что сделано, того не воротишь. Так она сказала Бет. И правильно.

Мэрион сидела на белой кожаной банкетке не двигаясь и смотрела, как метрдотель ведет к ней Синтию. На ней было черное шелковое платье с рюшем у горла. Она казалась маленькой, хрупкой, слегка испуганной. Синтия ожидала увидеть энергичную, деловую даму в строгом костюме, обладательницу докторской степени, которая бывает на официальных обедах у королев и президентов. Вместо этого она увидела небольшого роста худенькую женщину, лет пятидесяти, не меньше, чересчур накрашенную, с жилистой, морщинистой шеей.

— Мне так приятно познакомиться с вами. — Синтия протянула руку, чувствуя, какая она теплая и сильная по сравнению с холодной, вялой рукой Мэрион, и села на стул напротив.

— Я тоже рада, — пробормотала Мэрион и попыталась улыбнуться.

Чувствуя себя неуместно крупной, Синтия положила сумочку на стол, потом переставила ее на пол, скрестила руки на коленях, снова положила их на стол… Ей хотелось поправить серьги в ушах, но она удержалась.

Нагнувшись над тарелкой, Мэрион торопливо распечатала хрустящий хлебец, поднесла ко рту и быстро, как мышка, надкусила. Ногти у нее были обгрызаны до мяса.

— Я вас помню совсем другой, — сказала она серьезно. — Я когда-то бывала в вашем магазинчике.

— Правда? — отозвалась Синтия с преувеличенной готовностью, совсем по-велфордски. — По-моему, я вас тоже узнаю. — Лицо Мэрион было ей совсем незнакомо.

— Вы изменились. Замужество вам явно на пользу.

— В самом деле? Я об этом как-то не думала.

— Что вы будете пить? Я пью виски. — Мэрион указала на свой бокал, уже пустой, и торопливо помахала рукой, подзывая официанта.

Пока они ждали, чтобы их обслужили, Синтия начала опасаться, что и этот ланч окажется очередной ошибкой в длинном списке ошибок, который начался с того дня, когда она вышла за бывшего мужа этой женщины. Та ошибка была первой и роковой.

Она попыталась перевести разговор.

— Вы столько пережили. Прямо удивительно, что у вас хватило мужества приехать в Нью-Йорк.

— Да, это было непросто.

Синтия подняла глаза и поймала взгляд официанта. Он тут же подскочил к ней, игнорируя Мэрион. Она заказала белого вина, Мэрион — еще порцию виски.

С тоской глядя вслед официанту, Мэрион сказала:

— Хиро, слуга моего мужа, взял расчет. Сразу после похорон.

— Жаль. Очень жаль. И где он?

— Не знаю. Можно, конечно, его найти.

Мэрион выпрямилась, провела руками вдоль шеи и посмотрела куда-то поверх Синтии.

— Итак, к делу. Почему мы здесь? О чем нам надо поговорить? Ах да, о Клэе. Клэй — причина нашей встречи. Клэй и еще раз Клэй. Наш общий муж. — Она говорила как-то странно, растягивая слова, словно насмехаясь над собой. — Ни в коем случае нельзя отзываться о нем неуважительно. Я была ему очень благодарна, когда он приехал во Флориду.

— Он был во Флориде? — Или нужно сделать вид, что она знает? Нет, на такое притворство сил не хватит. Да ей, в общем, уже все равно.

— Я вижу, он и вам не отчитывается в своих поездках?

Синтия пожала плечами. Откровенничать на эти темы ей совсем не хотелось.

— Молодец, что сообразил вас навестить. Вы были рады?

— Очень. Я несколько недель не выходила из дома. Он отвез меня в ресторан и накормил.

— Да, уж что-то, а накормить он может. — Обе рассмеялись. Теперь между ними возник более приемлемый мостик. — Он вам хоть как-то помог?

— Представьте, да! Он сделал как раз то, что мне было необходимо. — Она поджала губы, как бы извиняясь заранее. — Расписал во всех подробностях, как он несчастен.

— Вот как?

— Из-за вас. — Мэрион помолчала, словно раскаиваясь, что проговорилась. — Простите. Я не в себе. Я до его приезда целый месяц ни с кем не общалась.

— Нет, нет, продолжайте, пожалуйста. — Синтия заставила себя откинуться на спинку стула. Она не ожидала от Мэрион подобной прямоты. Каким адом были для нее эти двадцать семь лет совместной жизни с Клэем! С его ложью, бесконечными увертками! Да и для него это наверняка был ад. — Хотя меня удивляет, что он решил открыться именно вам.

— Я никогда не думала, что он так разжиреет.

— Я тоже.

— Это ведь может его убить!

— Он сам виноват. Я не могу вечно держать его под присмотром.

Мэрион заговорщически кивнула.

— Он говорит, что вы только и делаете, что тратите его деньги.

— Вот как?

— Кстати, он совершенно разорен. У него осталось только жалованье.

— Не может быть. Когда мы поженились, у него было три миллиона. Мы столько потратить не могли.

— Насчет трех миллионов он мог и соврать. А если они и были, он мог погореть на инвестициях. Так или иначе, сейчас у него нет ни гроша. Только жалованье и квартира. Я сегодня специально консультировалась с Горацио О’Коннором из банка Чейз-Манхэттен.

— Что-то не верится.

— Позвоните Горацио сами. Можете сослаться на меня. У нас когда-то был роман. — Она усмехнулась, в глазах зажглись лукавые огоньки. В ней было что-то от стареющего Гавроша, какое-то бесспорное очарование.

— Почему же Клэй скрывает от меня, что разорился?

— Из гордости? Из лицемерия? Вы женаты целых семь месяцев, так что, вероятно, уже знаете об этих его выдающихся качествах. — Она вздохнула, как вздыхает ветеран войны, вспоминая о бесчисленных битвах с одним и тем же противником. Как человек, который знает все. — Он говорит, будто вы требуете, чтобы его сыновья вернули ключи от квартиры и звонили в дверь, как все прочие гости. Это правда? — Не дожидаясь ответа, она торопливо продолжала: — Мне неприятно задавать вам такие вопросы, но ведь Клэй лжет на каждом шагу. Его надо постоянно проверять. Он утверждает, например, что на Рождество вы заперлись в своей комнате и отказались готовить обед. Надеюсь, хоть это правда. Ребячество, конечно, но я пожалела, что сама никогда не решалась так поступить.

— Почему?

— Не знаю. Наверно, мне импонирует непосредственность вашего протеста.

— Ну, гордиться тут нечем.

— Я прекрасно сознаю свою бестактность. Но у меня есть оправдание: я хочу установить между нами некий, если можно так выразиться, паритет. Я уверена, что он вам рассказал, как я его обманывала и вообще какая я кошмарная личность.

— Да, рассказал.

— Значит, вы понимаете, что я не могу ни судить, ни осуждать вас. Мы обе одинаково… в общем, мы равны. — Она подняла свой бокал со льдом и сделала большой глоток. — Вы, конечно, понимаете, что, живи мы в другой цивилизации, нас бы избили или даже убили за то, как мы обошлись с Клэем. В Греции, например, меня бы закидали камнями. Помните, как забрасывали булыжниками эту несчастную неверную жену в фильме «Грек Зорба»? А такую жену, как вы, деточка, правоверный мусульманин давным-давно выбросил бы на улицу — или взял бы другую жену, на десять лет моложе вас, и заставил бы вас ей прислуживать.

Не случайно на лице своей ехидной собеседницы Синтия уловила заговорщическое выражение. Да, так и есть. Она не обвиняет и не судит. Она делится опытом с товаркой по несчастью.

— Но мы живем тут, — поспешила возразить Синтия, догадываясь, что Мэрион успела с утра выпить больше одной порции виски.

— И слава Богу, правда? Посмотрите на нас: увешаны драгоценностями, пьем дорогие напитки, одеты в платья от дорогих модельеров. Это ведь модель от Джефри Бина? Вот видите, я сразу заметила!

Да, она положительно пьяна. Может, даже слегка не в себе.

— Что ж, раз я попала в единственную известную мне цивилизацию, приходится с ней мириться.

— Нам вообще сильно повезло, что мы живем в таком матриархальном обществе. Можно сказать, незаслуженно повезло.

Синтия потягивала вино, не зная, что ответить на эту горькую реплику.

— За везенье! — чересчур громко сказала Мэрион и, подняв бокал с виски, откинула голову и рассмеялась. Эта манера была у нее от Клэя.

— Вы действительно считаете, что у нас матриархальное общество? — спросила Синтия серьезно. Смысл шутки, которая так развеселила Мэрион, до нее еще не вполне дошел.

— Дорогая, я несколько раз объездила весь земной шар, и всюду только и речи, что о нашем ужасном матриархате. О нас идет слава как о женщинах строптивых и мужеподобных. Одна китаянка, с которой я познакомилась в Сингапуре, собирает статистику об огромном богатстве американских женщин. Я пыталась ей объяснить, что даже если на бумаге получается, будто американские женщины богаче мужчин, то это только потому, что мужчины оставляют свое состояние вдовам, а те фактически передоверяют право распоряжаться этими деньгами опять-таки мужчинам — своим управляющим или банкирам. Но моя сингапурская знакомая твердила как попугай: у ваших женщин в руках такое богатство! Может, в Сингапуре полагается все завещать старшему сыну, а вдову переселяют в комнату прислуги. Кто знает? Во всяком случае, там все убеждены: у нас больше власти, чем у мужчин.

— Но матриархата все-таки у нас нет. И власти у нас не больше. Так не все ли равно, что говорят?

Мэрион натянуто, вежливо улыбнулась.

— Вы правы. У вас, в отличие от меня, хватает ума не отягощать себя всеми этими размышлениями.

— Или не хватает ума?

— Нет, мне кажется, мы и тут на равных.

Синтия улыбнулась. Уже давно никто не хвалил ее за ум, пусть даже и не впрямую. Ей хотелось бы задержаться на той теме подольше, но Мэрион уже перескочила на другую мысль — или готовилась к новой атаке.

— Клэй говорит, что вы в своих фантазиях видите, как вас наказывают. Не стану спрашивать, правда ли это. Я и так знаю. Мы все через это прошли. Каждой женщине в какой-то момент представлялось, что мужчина ее наказывает. Знаете почему?

— Нет, но вы наверняка знаете.

— Потому что мы заслуживаем наказания. Потому что мы виноваты и сознаем это.

— В чем виноваты? — Но Синтия догадывалась и сама.

— Кое-кто — в ненависти. Но большинство — в хитрости и нечестности. Во всех грехах, в которых нас обвиняют женоненавистники. Но наш самый ужасный грех — мстительность. Как все порабощенные, — она подняла брови и бросила взгляд на золотые цепочки Синтии, — мы жаждем отомстить за наше унижение. Как все негры, крепостные, рабы. Но только вместо того, чтобы бунтовать, грабить или резать всех хозяев подряд, мы мстим более утонченно, сосредоточиваясь всякий раз на одном мужчине. Мы его мучаем, обманываем, транжирим его деньги…

— Вас очень интересно слушать, Мэрион, но я, право, не пойму, куда вы клоните. — Синтия посмотрела на часы и отодвинулась от стола.

Мэрион накрыла ладонью руку Синтии; ее лицо приняло искренне огорченное выражение.

— Извините. Я не хотела вас обидеть. Поверьте, я не хочу вас судить. Я такая же, как вы. У меня те же грехи, те же фантазии. Потерпите немного, я соберусь с мыслями.

Она подняла с пола сумку, пошарила в ней и вытащила помаду. Мазнула по губам — узким, бледным, как у Джеральда, — и бросила помаду обратно в сумку. Положив руки на стол, она начала было говорить, остановилась, отвела взгляд в сторону, снова опустила глаза.

— Посмотрите на мои руки. Я стала грызть ногти на другой день после смерти Хэнка. Забытая юношеская привычка — и вот она ко мне вернулась. Конечно, не случайно. Грызть ногти — это своего рода каннибализм. Вариант того же обычая, который до сих пор в ходу в Индии. Когда вдова сама бросается в погребальный костер. «Раз умер мой муж, мой бог, я тоже должна умереть». Но поскольку мне повезло и я живу в нашем замечательном матриархальном обществе, я только грызу ногти.

— Мало ли кто грызет ногти. Что же, по-вашему, это всё потенциальные самоубийцы? — возразила Синтия и вдруг поняла, что совсем не хочет, чтобы эта женщина покончила с собой.

— Когда я грызу ногти, это значит, что я не хочу больше жить. Я не в состоянии выйти из дома. Не могу ни писать, ни работать. Я могу только пить. И лучше умереть, чем превратиться в праздную, ни к чему не годную алкоголичку.

Синтия мысленно удивилась, что Клэй, рассказывая про свою бывшую жену всякие гадости, забыл упомянуть о ее склонности к мелодраме.

— Это пройдет, — сказала она успокаивающе. — Вы еще переживаете смерть мужа.

— Вы думаете? — Мэрион подняла голову и впервые за все время посмотрела Синтии в лицо. Глаза у нее размазались, краска растеклась по мелким морщинкам в углах глаз. — Я вам позвонила, потому что у меня такое ощущение, будто мы почти сестры. У нас общий муж — и, возможно, общие мысли. Я надеялась — наверно, зря, — что вы сможете мне помочь.

— С удовольствием, если это в моих силах, — ответила Синтия, смутно подозревая какой-то подвох. Но ей тоже приходило в голову, что они с Мэрион как бы сестры; именно поэтому она не отменила встречу даже после ужасной сцены с Бет. Тогда ей показалось — и продолжало казаться, — что Мэрион найдет ответ на все вопросы.

— Когда вы вошли в ресторан, я поразилась — не ожидала, что вы такая красивая, здоровая, полная жизни. Может быть, поэтому я сначала держалась так настороженно. Зная Клэя, я думала, что увижу измученную невропатку. Такую, какой была я сама, когда жила с ним. Кстати, я знаю все про этот пресловутый брачный контракт. И понимаю, почему он вас так возмутил. Если вы теперь ненавидите Клэя, я не удивляюсь. На вашем месте я испытывала бы те же чувства.

— Я стараюсь поменьше об этом думать, — не совсем честно ответила Синтия.

— Вот поэтому вы так прекрасно выглядите. Вы не мучаетесь разными мыслями, как я, и не разрушаете себя как личность. Вас спасает здоровый инстинкт самосохранения — вы разрушаете не себя, а мужа.

Синтии уже надоело слушать мрачные истины, которые изрекала Мэрион. Весь разговор — тупик, если не ловушка. И по-настоящему Синтия сейчас должна была бы не прохлаждаться в обществе этой мелодраматической дамочки, а сидеть за рулем автомобиля и ехать в Велфорд, обдумывая по дороге, как ей лучше воздействовать на Бет.

— Мэрион, мы еще увидимся и поговорим в другой раз, когда вы будете в лучшей форме. — Она снова отодвинула стул и на этот раз почти встала из-за стола.

И опять Мэрион схватила ее за руку, опять взмолилась:

— Пожалуйста, не уходите. Обещаю вас больше не расстраивать. Я, наверно, схожу с ума от горя. Или просто от одиночества. Понимаете? Мне не с кем поговорить! — Она исподлобья взглянула на Синтию. — У меня к вам есть деловое предложение. Вы должны меня выслушать.

Синтия села.

— Только сперва ответьте еще на один вопрос. — Мэрион нашарила на столе почти пустую пачку сигарет, нетерпеливо надорвала ее и сунула в рот сигарету. — Вы счастливы?

— Вы считаете, что женщина, которая, как вы выражаетесь, разрушает мужчину, может быть счастлива?

Мэрион зажгла сигарету и глубоко затянулась.

— Не знаю. Но очень хочу узнать. Итак, счастливы вы или нет?

Синтия помедлила в нерешительности. Сказать правду? Почему бы и нет? Мэрион все равно не обманешь.

— Нет, я не счастлива.

— Вы абсолютно уверены?

— Уверена. Абсолютно.

Мэрион перегнулась через стол, опять придав своему лицу заговорщическое выражение.

— А что могло бы сделать вас счастливой? По-настоящему?

— Я хотела бы начать все сначала.

— В каком смысле?

— В буквальном. Чтобы мне было столько лет, сколько сейчас моей дочке. Чтобы не забеременеть по-глупому через год после колледжа. Сделать карьеру, стать чем-то стоящим. Ни от кого не зависеть. В общем, все, чего я желаю Бет.

— Это ее выгнали из школы за наркотики?

— Ерунда. Обычный бунт подростка. Вы ее не знаете. Она невероятно талантлива. Как мало кто.

— Как мой Джеральд?

Синтия улыбнулась этому сравнению: Мэрион угадала точно.

— Способностей у нее даже больше, но человечности недостает — как и вашему Джеральду.

Мэрион мечтательно глядела куда-то поверх Синтии, в пространство.

— Повернуть время вспять, стать снова юной, как твоя собственная дочь… О Господи, как хорошо я вас понимаю! Ваши чувства мне очень близки. Я сама часто любуюсь этими удивительными современными девушками. Смотрю, как они идут по Пятой авеню — спокойные, уверенные, деловые, помахивают своими дипломатами… будущие менеджеры или что-нибудь в этом роде… и испытываю… Что же я испытываю, Боже мой? Зависть? Восхищение? — Углы ее губ опустились. С лица окон-' чательно исчезло вызывающее выражение, в голосе прозвучала искренняя тоска. — Я вижу по телевизору деву-шек-спортсменок, у которых берут интервью журналисты, и думаю: сложись моя жизнь иначе, может быть, я была бы похожа на них — такая же волевая, сильная, с такими же светлыми прямыми волосами. Да была ли я вообще когда-нибудь так молода, так независима? И кто виноват в моем состоянии — Клэй? Или это что-то биологическое?

На такой вопрос Синтия ответить не могла. Да Мэрион и не ожидала ответа. И Синтия вернулась к Бет.

— У Бет хорошие шансы добиться успеха. Она могла бы стать такой, как эти нынешние деловые девушки. Или балериной. Я стараюсь на нее повлиять. Стараюсь убедить ее, что в жизни есть более достойные цели, чем просто выскочить замуж. — Она могла бы говорить и говорить бесконечно, продолжая мечтать вслух, если бы Мэрион не прервала ее:

— А что другая ваша дочь?

— Другая не от мира сего. К ней никто не будет относиться всерьез. Она уже успела по очереди влюбиться в обоих ваших младших сыновей — как вы, конечно, слышали.

— Две дочери — и только одна удачная… Не слишком утешительная статистика.

— Да, не слишком. Но ведь в качестве образца у них была только я.

— А если у Бет будут дети?

— Карьера важнее. Я не позволю ей сидеть с ребенком дома.

— Сильный вы человек!

— Неужели это все мечты? — На сей раз риторический вопрос задает Синтия. Конечно, мечты. Через год может оказаться, что Бет беременна и живет в нищете с каким-нибудь сопляком вроде Джона Роджака или шляется по Восьмой авеню, охотясь за клиентами еще похуже Клэя Эдвардса.

— У меня тоже нет никакой власти над сыновьями. Ведь для них образцом служил, как вы знаете, Клэй. — Мэрион замолчала и улыбнулась своим словам. — Во всяком случае, я пришла сюда, чтобы говорить не о наших детях, а о нас. О вас. — Она говорила быстро и абсолютно трезвым голосом. Синтия поняла, что время полупьяных рассуждений кончилось. Сейчас, по-видимому, и будет объявлена истинная цель их встречи. — Насколько я понимаю, вы хотите вернуть себе молодость, чтобы сделать еще одну попытку построить свою судьбу иначе, разумнее. Хотите чего-то добиться в этом мире, получить реальную власть. Но молодость не вернешь, не так ли? Есть ли у женщины вашего — или моего — возраста другие способы получить власть? Честную власть — не такую, которую можно отвоевать у мужчины путем обмана и манипуляций?

— Есть, конечно. Работа. Активная деятельность. Заняться политикой, бесплатно работать в школах, больницах, не знаю что еще.

— Активной деятельностью мы как раз и не занимаемся.

— Я занималась — до того, как вышла за Клэя. Вы забыли — я держала магазин.

— Скажите, а если у женщины есть собственные деньги, это дает ей власть?

— Конечно. Может быть, это не лучший вид власти, но все-таки власть. По крайней мере так считает ваша знакомая — китаянка из Сингапура. У вас эта власть есть.

— А у вас? Что если бы у вас был собственный капитал, скажем, пятьсот тысяч долларов, и вы не зависели бы в денежных вопросах от Клэя? Это дало бы вам власть? — В ее голосе звучала настойчивость и нетерпение.

— Думаю, да.

Мэрион вытянула шею, перегнулась через стол и, приблизив лицо почти вплотную к Синтии, проговорила торопливо:

— А если я предложу вам эту сумму — при условии, что вы разведетесь с Клэем?

— Что? — прошептала Синтия, удивленная не только словами, но и страхом, пронзившим ее от позвоночника до кончиков пальцев, как электрический ток. — Чего ради вы стали бы выбрасывать столько денег?

Мэрион усмехнулась.

— Чтобы вы с ним развелись. Своего рода компенсация.

— Вам-то зачем этот развод?

— Чтобы снова выйти за него, разумеется. Неужели вы не догадались? Я хочу вернуть себе Клэя.

— Как вы можете? Вы же его ненавидели!

— Ненавидела? Да, возможно. Но это было раньше. Не теперь. — Она насмешливо вскинула брови; в глазах заплясали лукавые огоньки. Нетрудно было понять, чем она в свое время очаровала Хэнка, а еще раньше — Клэя.

— Что же изменилось?

— Ну, во-первых, ситуация. Теперь я богата, а он беден. Это существенно меняет дело. — Она протянула руку к желтой чайной розе в центре стола и стала перебирать лепестки. — И еще, хоть это и покажется вам странным, я испытываю к нему сочувствие. А вы — нет. Ему сейчас тяжело, он нуждается во мне, и он мне прекрасно подходит. Он неглуп, воспитан, хороший собеседник, и поскольку в сексуальном плане он меня не интересует, мне все равно, сколько он ест и с кем еще спит.

— Но вы же можете выбрать себе кого хотите'. Выйти за человека, который не способен оскорбить, обидеть, известного ученого, художника… За порядочного, настоящего мужчину.

— Порядочных мужчин на свете нет. Женщин тоже. А мне уже пятьдесят три, я эгоистична и ленива. Не хочу быть невестой на выданье, ловить женихов, влюбляться, предаваться мечтам, разочаровываться… Зачем мне опять неизвестные величины? Лучше, если рядом будет известная — Клэй. — Она вытянула розу из воды и крутила ее у своего лица. — Это — не знаю, как сказать — так бы упростило дело! Мы бы виделись с мальчиками. Жили бы в свое удовольствие, вместе путешествовали, устраивали бы приемы… Он мог бы бросить службу, заняться садоводством или плавать на яхте, пока я пишу.

— Образцовые супруги!

— Именно. Почему бы и нет? И раз вы его не любите, вам легко от него отказаться. Я никогда бы этого не предложила, если бы вы были с ним счастливы. Разбивать счастливый брак я бы, конечно, не стала. Но когда он приехал во Флориду и я узнала, в какой тупик зашли ваши отношения, я подумала — а почему бы и нет?

— Почему вы так уверены, что он захочет жениться на вас?

— Захочет. Но даже если нет — мое предложение все равно остается в силе. Считайте, что я его у вас… выкупаю.

— Полмиллиона долларов — это очень большая сумма, — медленно прогойЬрила Синтия. Она вспотела в своем платье от Джефри Бина.

— Верно. Мы с Хэнком жили скромно и тратили мало. Я невероятно богата, а нужна мне по существу только тихая комната, где я могла бы каждый день спокойно работать.

— Интеллектуалка с кучей денег! Опасное сочетание.

Мэрион улыбнулась.

— Да, вы правы.

— Честно говоря, я не понимаю, на что он вам сдался. Я всегда вами восхищалась — какая вы умная, с докторской степенью, пишете статьи, нашли себе такого мужа, как Хэнк Хендерсон, развелись с Клэем на таких выгодных условиях — добились всего, чего хотели…

— А сейчас вам, бедняжке, придется расстаться с иллюзиями и столкнуться с гнусной действительностью! Перед вами Мэрион Хендерсон, одетая в черное платье, — оплакивает своего последнего мужа и пытается выкупить первого. Оказывается, она совсем не героиня, не легендарная личность вроде герцогини Виндзорской, Марии Каллас или Лилли Лэнгтри. Так вот, могу вас просветить. Все эти знаменитые любовницы так же мучились страхом и одиночеством, как я. Единственное мое преимущество в том, что мне не нужно распространять о себе легенды. Я могу пить, запершись в своей комнате, и дрожать при одной мысли, что надо выйти за ворота. Могу разнюниться в разговоре с вами, и никому до меня нет дела.

— Пятьсот тысяч — это недостаточно, — вырвалось у Синтии. Вырвалось как-то само собой. Что это — отказ вести переговоры? Или наоборот — желание поторговаться? В конце концов, Синтия из породы лавочников. Так что это вполне логично.

— А сколько нужно? — спросила Мэрион деловым тоном.

— Миллион.

— Невозможно. Вы столько не стоите.

— Вы же покупаете не меня, а Клэя.

— Но деньги-то получите вы! Миллион — за то, что вы вышли за него по расчету, а потом ободрали как липку? Вы же его погубили. Семьсот пятьдесят тысяч — это предел.

Каждая жилка в теле Синтии кричала: прекрасно, забирай его и отсчитывай денежки! Но произнести это вслух она не могла. Другая, более осмотрительная ее половина подсказывала: потяни время, поразмысли, обдумай все как следует, прикинь, чем рискуешь, какие могут быть последствия. Такие деньги! И почти что у нее в руках!..

— Я не могу согласиться так сразу. Надо подумать.

— Почему?

— Не знаю. А вдруг тут какой-то подвох? Даром ничего не дается. Дайте мне время. Я должна понять, чем это может для меня обернуться. — Она уже думала о Бет, о том, что скажет дочь.

— По-вашему, я способна на подвох? Хочу вам зла? Послушайте, вы мне очень симпатичны. Но я одинока и уже немолода, а вы в расцвете сил и красоты. С такими деньгами вы сможете жить лучше, чем когда бы то ни было. И будете свободны. Ведь именно этого вы хотели? Я могу дать вам свободу. И гораздо больше власти, чем раньше.

Мэрион говорила взволнованно и искренне. Ее возмущало, что Синтия еще колеблется, сомневается в ее честности.

— Весь Велфорд будет знать, что вы от меня откупились. — Синтия торопилась выдвинуть первые приходящие на ум возражения — и умалчивала о самом главном: она предвидела насмешливую, понимающую улыбку Бет, способную отравить все удовольствие от этих семисот пятидесяти тысяч. И в глубине души Синтия понимала и разделяла реакцию дочери.

— Ас какой стати вам возвращаться в Велфорд? — удивилась Мэрион. — Если вы разумно вложите свой капитал, то на десять-двенадцать процентов годовых сможете жить в любой точке земного шара.

— Я не хочу жить в другом месте.

— Вы могли бы вернуть Эла Джадсона. Как только он почует деньги, он бегом прибежит и сделает вам предложение.

— Значит, вы и о нем знаете.

— Я почти все про вас знаю.

— Я должна подумать.

— Подумать? О чем тут думать? — Мэрион взъерошила руками волосы, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Чековая книжка у меня с собой. Я могу выписать чек на двадцать тысяч сразу же.

— Мне нужно посоветоваться с дочерьми.

— Они-то при чем? — Она нервно стряхнула пепел с сигареты, но намеренно смотрела Синтии прямо в глаза. Намеренно не отводила взгляд.

Неужели он ей рассказал? Неужели этот инфантильный толстый обжора признался своей бывшей женушке, что натворил?

— Ваши дочери могли бы поступить в любой университет по своему выбору. Стать врачами, нейрохирургами, кем угодно — с деньгами, которые я предлагаю, — вкрадчиво сказала Мэрион.

— Послушайте, мне пора. Я должна быть вечером в Велфорде. Дайте мне время.

— Я хочу знать сейчас. — Мэрион ударила кулаком по столу. Обе вздрогнули.

Когда Синтия поднялась, со стола упала вилка. Она стояла, глядя на Мэрион, чувствуя себя неуместно высокой, чересчур громоздкой и неповоротливой, особенно в сравнении с этой неказистой, но проворной зверюшкой, сумевшей ее перехитрить.

— До свиданья. Я завтра позвоню.

— Завтра вы мне дадите ответ?

— Не знаю. Может быть, придется подождать. Я должна проконсультироваться с юристом. Но постараюсь не тянуть.

Она вышла из ресторана. И опять мужчины провожали ее взглядами, оторвавшись от салатов и омлетов. Но на этот раз после нее осталось какое-то неприятное ощущение: запах пота, запах страха.

Глава двадцать вторая

Расставшись с Мэрион, она отправилась прямо домой, переоделась в джинсы и толстый свитер и сложила в сумку все, что нужно на один-два дня. Потом собрала письма, которые они с Клэем писали друг другу минувшим летом, и бросила их туда же. Их было десять; сама не зная почему, она дорожила этими письмами и не хотела бы, чтобы они пропали.

Бет в квартире не было. Неужели послушалась и уже едет поездом в Велфорд? Это самое главное. Важнее, чем Мэрион и ее деньги.

Как всегда, она с удовольствием села за руль большой, просторной машины Клэя. На Северном шоссе движения почти не было. Она открыла люк в крыше, и легкий весенний ветер взъерошил ей волосы. В воздухе висел густой запах распустившихся почек, молодой зелени. Везде кругом начиналась новая жизнь, зарождались новые судьбы. В лесу появились крольчата и лисята, гусеницы вот-вот превратятся в бабочек, в старых гнездах новые птицы выводят потомство. А Бет ждет ее в Велфорде. Надо надеяться, что ждет.

В Риверхед она приехала в пять часов — рановато, к разговору с Бет она еще не готова. Мэрион и ее предложение по-прежнему не выходили у нее из головы.

Тогда она свернула направо, на дорогу номер двадцать четыре, и поехала к южной развилке на океанском побережье Лонг-Айленда. Простор и покой океана должны были помочь ей собраться, обрести внутреннее равновесие. Она вовсе не чувствовала себя всевластной, матриархальной женщиной, какой, по словам Мэрион, видит американок весь мир; до этого ей было далеко. Потому что она сознавала, что, несмотря на все приступы ярости и безрассудные поступки, несмотря на все атрибуты состоятельной женщины — пышные волосы с высветленными по моде прядями, элегантные темные очки, золотые цепочки на шее и золото в ушах, — она, Синтия Эдвардс, урожденная Мур, еще ни разу в жизни не принимала по-настоящему важного решения.

Заметив бензоколонку, она съехала с шоссе заправиться. Колонка была на самообслуживании. Подсоединив насос, Синтия отошла к телефонной будке и позвонила в Велфорд домой.

— Алло? — Тонкий голосок Бет прозвучал одиноко и настороженно. Но она там — это главное.

— Ты моя славная, я так рада, что ты дома. Так рада.

— Я же сказала, что поеду.

— Ну, ты мне точно не обещала. Я уже недалеко от Велфорда, но я хочу сперва заехать повидаться с бабушкой, а потом буду дома.

— Тут нечего есть.

— Еда есть в морозилке. Или знаешь что, я привезу сосисок и жареной картошки. И шоколадного мороженого. Идет?

— О-кей. — Грустное молчание. — Когда ты приедешь?

— Скоро. Самое позднее — через два часа. Мне нужно тебе столько сказать. Потерпишь?

— Я включу телевизор.

— Я тебя люблю, милая.

— Ладно, мама.

— Правда. Больше всего на свете.

Бет устало вздохнула. Отчего их так утомляет материнская нежность? И вдруг:

— Я тебя тоже люблю, мама. — Она сказала это неожиданно искренне.

Прижав трубку к уху, Синтия спросила — не могла удержаться:

— Бет, Клэй давал тебе деньги? Сверх того, что обычно?

— Ты о чем?

— Ты прекрасно понимаешь. Давал он тебе деньги?

— Ну, давал. Но я его не шантажировала, ничего не вымогала, можешь не беспокоиться.

— Я и не беспокоюсь. — Синтия прикрыла глаза. Бензоколонка исчезла. Осталась только телефонная трубка и настороженный голосок на другом конце провода. — Сколько он тебе дал?

— Не помню. Долларов пятьдесят на косметику.

— Ладно. Я скоро приеду. — Она повесила трубку и почувствовала, что ее тошнит. Опять эти мерзкие мысли-пиявки поползли из мозга в желудок, пожирая и уничтожая все на своем пути.

Появившийся откуда-то заправщик, сердито бормоча, отсоединил насос от ее машины. За ней успели выстроиться в очередь еще три. Руки у заправщика были грязные, покрытые ссадинами; он весь кипел энергией и яростью и кинул на нее колючий взгляд. Мужчина. Самое опасное животное.

Но мы ведь тоже опасные животные. Правда, Мэрион? Мы тоже. Она смерила его ответным взглядом, полным достоинства и матриархального спокойствия. Он замолчал, хотя и продолжал по инерции качать головой и шевелить губами, но глаза опустил и взял у нее карточку, чтобы проштамповать ее.

Подписав чек, Синтия купила в автомате бутылку ко-ка-колы на дорогу. Мелочь, но она сразу почувствовала себя бодрее и удивленно заметила, что идет по асфальту на цыпочках, будто ступая по высоко натянутой проволоке. Она хлопнула дверцей, включила мотор и снова выехала на автостраду — на этот адский серый путь, безразличный к тем, кто по нему следует, и ведущий неизвестно куда.

Нет, с Бет и Мэрион надо разбираться по очереди. Тщательно все продумать и постараться отвлечься от них, освободиться от их власти, которая грозит ей полным подчинением. Она, Синтия Эдвардс, тоже еще существует. Нельзя же ее окончательно сбрасывать со счетов.

Сначала Бет. Почему она рассказала про Клэя? Первое, самоочевидное объяснение: чтобы насолить матери. Другое, не столь очевидное: не знала, что делать дальше, и надеялась, что мать поможет. Еще менее очевидное: Бет доверяет ей, думает, как выразилась бы Мэрион, что они обе одинаково… как бы это сказать… Но важно то, что после этого страшного признания, после того, как Синтия взломала дверь и вытащила дочь из ванной и дала выход своей ярости, — Бет все же послушалась ее, согласилась уехать из Нью-Йорка, побыть с ней вдвоем. Может быть, какой-то крохотной трепещущей частицей своей души решительная, самоуверенная Бет чувствует, что ей нужны советы и помощь матери?

Но сможет ли Бет принять ее помощь, если она возьмет деньги у Мэрион? Неправильно связывать эти две вещи, но что поделаешь? Связь существует. И какой бы ответ она ни дала Мэрион, это изменит не только ее собственную жизнь, но и жизнь ее дочерей.

Она проехала по двадцать седьмой дороге через Хэмптон и после Амагансета, где почти не было движения, прибавила скорость. Низкорослые сосны справа и слева от дороги сливались в сплошные серо-зеленые полосы, по обочинам взметался песок, но перед глазами у нее был ресторан в отеле «Карлайль», кожаная банкетка, длинная белая скатерть — и две женщины друг против друга за столом.

Они сидят, скрестив ноги и поставив на пол сумочки, а в сумочке у Мэрион — чековая книжка. Гладкие, чистые странички, на которых она уже готова была проставить сумму первой выплаты: двадцать тысяч. И приписать еще семьсот тридцать тысяч потом. Синтия почти слышала мягкий шелест пера по бумаге.

В обмен на Клэя, которого не было в зале, но чье присутствие они обе так явственно ощущали. Клэй как объект продажи: крупный, расплывшийся, сильно поседевший; лицо, когда-то красивое, а теперь изборожденное морщинами и складками.

Итак, перед ней выбор: продавать или нет Клэя Эдвардса, надругавшегося над ее младшей дочерью, за семьсот пятьдесят тысяч долларов? Если этот капитал поместить под двенадцать процентов годовых, это даст ей… ну-ка, быстро умножь… девяносто тысяч в год. Неплохо! И это пожизненно! После ее смерти все перейдет к девочкам. А потом к их детям.

Такие деньги открывают необозримые перспективы. Прежде всего самое лучшее образование: для Бет — Барнард-колледж; для Сары — фешенебельный пансион в Швейцарии. Прекрасный сад с пышными фруктовыми деревьями и обязательно с бассейном. Поездки в Лондон, Париж — нет, еще дальше, в более экзотические страны: Шри-Ланка, Кения, Амазонка. Шикарные кожаные чемоданы, полные красивых платьев; в любую минуту можно заказать машину с шофером. О Господи! Она чувствовала, как сладкое предвкушение богатства разливается по ее жилам.

Так продавать Клэя или нет? Взять у Мэрион деньги и бежать, пока та не передумала? Все аргументы выложены — без всяких недомолвок и нюансов, четко и открыто, со всей ужасной прямолинейностью, присущей Мэрион.

После тридцати восьми лет беспрерывной ответственности за все, что происходило в ее жизни, — хотя происходило это, как правило, помимо ее воли, — у Синтии появился наконец шанс самостоятельно принять решение. И эта неожиданно представившаяся ей возможность выбора переполняла ее радостью, близкой к экстазу.

Конечно, за тем, что она забеременела в двадцать два года, еще не будучи замужем, не стояло никакое сознательное решение. Просто в ней начал расти зародыш, новая жизненная сила, обещавшая в будущем стать чем-то — кем-то — прекрасным, необыкновенным; и рядом был Джон Роджак, который испытывал благоговение перед тем, что совершалось в ее чреве. Он прижимался ухом к ее животу, почтительно поглаживал его: «Ой, Синди, по-моему, я слышу, как сердечко стучит!» Молодость. Беззаботность. Ни один из них не задумывался о том, что они делают и к чему это приведет.

Развод с Джоном. Еще одно событие, за которое она несет ответственность, но выбора и тут не было. Разве можно развод с алкоголиком рассматривать как выбор? Тут не до выбора: только бы выжить. Только бы унести ноги и укрыться в каком-нибудь темном углу.

Да и брак с Клэем не был результатом осознанного выбора. Он явился тогда к ней в магазинчик, сияя голубыми глазами, в синем блейзере с блестящими медными пуговицами, и показался этакой добродушной горой, на которую тянет взобраться. Обещал ей любовь, понимание, дарил подарки, предлагал свою медвежью душу… Кто решился бы все это отвергнуть? А потом изо дня в день видеть, как эта любовь — или привязанность, восхищение, потребность в ней — неважно что — на глазах тает и пропадает, а она сама шаг за шагом деградирует, превращается именно в то, от чего он хотел себя обезопасить, когда предложил подписать брачный контракт. Проходит тот типичный, унизительный путь, который ей обрисовала Мэрион. «Мы его мучаем, обманываем, транжирим его деньги…» Мэрион не проведешь. Она умеет добраться до грязи и мерзости на самом дне — и выставить их на всеобщее обозрение. И самое обидное — она права.

И однако даже ее поведение с Клэем не было сознательным расчетом. Ее поступки были не обдуманными, а инстинктивными, как не задумываясь поднимаешь руку, чтобы отвести удар. Ах, ты со мной так? А я с тобой так. Хочешь войны? Получай войну. Получай ненависть. Кто же выберет ненависть добровольно?

Дома вдоль дороги постепенно исчезли. Начался один из плоских, незастроенных районов Лонг-Айленда, где царят океан и песок. Она съехала с автострады.

Оставив машину у обочины, Синтия обвела взглядом огромный безлюдный пляж, дюны, кое-где поросшие травой, радостно вбирая, впитывая в себя самый прекрасный, на ее взгляд, пейзаж в мире и чувствуя, как бьется пульс, как жадно дышат легкие. Она ощущала себя каким-то сложным техническим агрегатом, готовым к действию, жаждущим заработать на полную мощность, как только его включат в сеть. Она побежала к воде.

После весенних штормов пляж превратился в скопление мелких барханчиков и островерхих складок. Песок был влажен и скрипел под ногами. Неумолчный рев океана навевал, как всегда, мысли о бесконечности. Океан знал ответ. И когда-нибудь она услышит его.

Спотыкаясь и скользя в своих кроссовках, не чувствуя былой легкости, она подошла к краю воды, оставляя на мокром песке длинные полосы следов. Океан был у ее ног: белый и пенистый у берега, тяжелый, размеренный и темный вдали.

Солнце почти не влияло на цвет воды — черно-синий, грязноватый, хотя на песке мелькали желто-розовые блики. Но в целом пейзаж был спокойный и сдержанный, чисто атлантический, не бил в глаза.

Однако она совсем не думала о том, что находится на Лонг-Айленде или даже в Америке. Она стояла на земном шаре, огромном, реальном. На земле. На своей земле. Которая должна обеспечивать ей жизненное пространство, давать пристанище, кормить еще лет тридцать, а то и тридцать пять. Как же она проживет эти годы? К чему придет?

Допустим, она возьмет деньги. Семьсот пятьдесят тысяч — плата за семь месяцев злости, стервозности и слез.

Собственно, кто будет знать правду? Ни матери, ни Дорис, ни Элу ничего объяснять не надо. Достаточно сказать: «Из нашего брака ничего не получилось». И даже если они пожелают выведать подробности, ее новообре-тенное богатство быстро заставит их замолчать.

Знать будет Бет. Знать — и не скрывать усмешки:

— Ой, мама! Столько денег только за то, что ты полгода спала с Клэем? Очень даже неплохо.

— Бет, ты не понимаешь. Я развожусь с ним и получаю компенсацию. При разводе каждой женщине полагается компенсация.

— Ясное дело. Послушай, мам, надо выжать из них как можно больше.

И Мэрион будет знать.

Она взглянула на небо — по-прежнему такое ясное, синее, — прислушалась к океану и почувствовала, что у нее промокли и замерзли ноги. И вдруг услышала голос Мэрион — так же явственно, как слышала шум моря: «Чем позволять дочери тебя шантажировать, лучше подкупим мать».

Неужели Мэрион знает? Неужели Клэй раззвонил ей про свою шестнадцатилетнюю падчерицу? А почему бы и нет? Если Бет ему пригрозила, он наверняка ударился в панику. А у Мэрион столько денег…

Она снова вспомнила, как Мэрион стряхнула пепел и преувеличенно спокойно посмотрела ей в глаза, когда речь зашла о девочках. Как раздраженно спросила: «Они-то при чем?»

Господи, конечно же Мэрион знает. Этот дурак ей проболтался. Впрочем, нет, не дурак. Такие женщины, как Мэрион, питают слабость к грехам и грешникам. Наверно, и Синтия в ее глазах была достойной сострадания грешницей. Недаром Мэрион сразу назвала ей такую огромную сумму. С тем же успехом она могла бы предложить Синтии какие-нибудь сто тысяч. Значит, Мэрион хотела ее облагодетельствовать, осчастливить. Но независимо от величины суммы и истинных намерений Мэрион, результат для Синтии не изменился бы.

Не для нее одной — и для Бет, которая поступит в Барнард-колледж, и будет щеголять в дорогих модных тряпках, и найдет подтверждение своей циничной философии. Бет убедится: авантюристки знают себе цену, главное — вовремя подцепить богатую добычу на крючок; она запомнит навсегда: пусть гадко, зато прибыльно. Именно этот урок, а вовсе не деньги, получат в наследство ее дочери.

Она поковыряла носком в мокром песке, отрыла несколько сломанных ракушек, поддала ногой камешек. Как бы взять деньги без ведома Бет? Можно ли это скрыть? Положить их в какой-нибудь швейцарский банк и забрать через много лет, когда она состарится и будет ждать смерти, как ее мать? Терпеливо дожидаться, когда ей перевалит за шестьдесят и можно будет без риска воспользоваться этим неправедным богатством? Немыслимо! У нее никогда не хватит терпенья столько ждать. И какое воздействие это окажет на нее, на ее душу, в те тридцать или тридцать пять лет, которые она себе отвела?

И последний вариант: вообще отказаться от денег. Уйти от Клэя — и все. Уйти с пустыми руками. Не стараться покарать его или вознаградить себя. Все бросить и вернуться к исходной позиции. Постараться стать лучше, чем она была. Выбраться из этого болота, в котором так привольно Мэрион. Вернуться к прежней чистоте. К прежней тоске. К прежнему одиночеству…

Она могла бы открыть новый магазин. Избавиться от мучительных снов, от чувства вины. Вести привычный образ жизни. День да ночь — сутки прочь. Главная улица. Долгие летние вечера. Скрипучая дверь веранды. Праздновать Рождество вместе с матерью, ждать старости. Не бог весть что. Но и не так плохо. Разве всю минувшую зиму она не тосковала как раз об этом? Да, но тогда на горизонте не маячили семьсот пятьдесят тысяч долларов. И ее еще не обуревали мечты о путешествиях, о роскошной жизни, с которыми теперь придется расстаться.

Согласиться или отказаться?

Неужели душевный покой на самом деле важнее любого богатства?

Вдали на пляже показались двое молодых парней и девушка. Все в джинсах, стройные, сильные, они бежали по песку с грацией опытных спортсменов, весело жестикулировали и перекликались на бегу. Что выйдет из этих мальчиков? Джон Роджак, Клэй Эдвардс, Эл Джадсон? А что выйдет из девочки? Авантюристка, ученый-атомщик, мать-одиночка? И Бет может стать кем угодно. Нельзя лишать ее надежды.

Или все-таки отказаться от денег?

Занять твердую позицию — и не сойти с нее?

Да. Так будет правильнее всего.

— Может, ты взяла бы хоть часть денег, — вздохнула миссис Мур. Она сидела на маленьком викторианском диванчике в своей гостиной, скинув туфли и потягивая мартини — это была уже вторая порция подряд: ни того, ни другого она никогда себе не позволяла в чьем-либо присутствии. Но сегодня все шло кувырком. Кто мог ждать, что Синтия явится к ней с таким сенсационным сообщением? Слыханное ли дело: развестись с мужем и отказаться от компенсации в семьсот пятьдесят тысяч долларов, предложенной его бывшей женой! — Или ты могла бы попросить Мэрион учредить денежный фонд для девочек. — Она переводила рассеянный, блуждающий взгляд с бокала в руке на Синтию.

— Но тогда я только без конца корила бы себя, что не взяла все.

Миссис Мур махнула рукой, словно отметая эту бессмысленную софистику.

— Ты могла бы дать девочкам хорошее образование. Будь практичнее.

— Для Бет можно выхлопотать государственную стипендию. Сейчас стипендии часто дают способным детям из малообеспеченных семей. А Сара может пойти на секретарские курсы в местный колледж.

— Ты думаешь, стипендии хватит на все?

— Ну, будут летом подрабатывать, но и я ведь работала.

— И вышла замуж через год после окончания.

— Неужели ты считаешь, что если я возьму у Мэрион деньги, это помешает девочкам выскочить замуж?

— Нет.

— Так о чем говорить? — Синтия нервно расхаживала по комнате. Ей казалось, что она внутренне и внешне ожесточилась, погрубела, сделалась мужеподобной. Толстый шерстяной ворот свитера колол ей подбородок почти как борода. Сумеет ли она когда-нибудь вернуться к женственности, мягкости?

— Как ты думаешь, Клэй и вправду женится на ней? — спросила мать.

— Возможно, но мое решение от этого не зависит.

— Люди будут болтать бог знает что…

— Люди все равно будут болтать. Все узнают, что он меня бросил. Это выплывет рано или поздно. Например, кто может помешать Клэю и Мэрион приехать в Велфорд и купить на заливе дом?

— Ох, это было бы чересчур жестоко. — Миссис Мур обхватила голову руками, заранее ужаснувшись тому, что может грозить ее дочери. — Могу себе представить, как миссис Каллаган начнет перемывать нам косточки!

— Она нам перемывает косточки с тех пор, как родилась Сара. Через полгода после свадьбы.

— Нет, я не могу этого допустить. — Миссис Мур покачала головой, окончательно отвергая такую возможность. — Велфорд для Мэрион Хендерсон не годится. Уж если она поедет летом на Лонг-Айленд, так выберет более модное место.

— Мама, я же пошутила. Она не способна на такую низость. И если будет знать, что я живу в Велфорде, она там не покажется. По-моему, она относится ко мне очень прилично. Просто хочет получить обратно своего мужа.

Но так ли это? Что она знает про Клэя и Бет? Синтию охватывала дрожь при одной мысли о том, что когда-нибудь Мэрион расскажет все своим сыновьям (в которых была влюблена Сара), что завтра вместе с Клэем она всласть посмеется над тем, как ловко вытащила его из сетей, в которые его заманила Синтия.

Она отвернулась от окна, выходящего на запад: закатное солнце било ей прямо в глаза, беспощадно высвечивая самые потаенные уголки ее совести.

— Ну что ж, — сказала мать после долгой паузы, — принимая во внимание соображения за и против, я бы тебе посоветовала: не хочешь взять часть денег — возьми все. Подойди к телефону, позвони ей в отель и скажи: большое спасибо, я согласна. Вложи все деньги в депозитные сертификаты. — Она скрестила руки и с вызовом посмотрела на дочь, но Синтия заметила, что руки у нее слегка дрожат. Нет, она далеко не убеждена, что поступить надо именно так.

— Я пришла к тебе не за советом, — тихо сказала Синтия.

— А зачем же?

— Просто хотела тебе все рассказать.

— Почему?

— Потому что я впервые в жизни должна принять решение. Мне надо, чтобы об этом знал кто-нибудь еще, кроме Мэрион и Клэя. Чтобы это одобрил кто-нибудь с моей стороны.

— По-твоему, я могу одобрить такое безрассудство? То, что ты отказываешься от прекрасной, обеспеченной жизни и вполне приличного мужа и не получаешь никакой компенсации?

— Но ты же сама отговаривала меня за него выходить? Уверяла, что спокойно обходилась без папы.

— Какой смысл об этом вспоминать? Ты все-таки вышла за него, а теперь тебе предлагают три четверти миллиона за то, чтобы ты с ним развелась.

— Ладно, обсуждение закончено. Мне пора, мама. Бет меня ждет.

— А почему Бет в Велфорде, а не в школе?

— Ее исключили за торговлю марихуаной. Один из побочных эффектов нашей прекрасной, обеспеченной жизни. — Она сказала это не подумав, под горячую руку, и тут же опомнилась. Что это на нее нашло?! Как можно было проболтаться?

Миссис Мур, пораженная, широко раскрыла глаза и побледнела. Она привыкла смотреть на наркоманов как на опасных больных. По ее представлениям, торговать наркотиками было равнозначно тому, чтобы специально заражать сифилисом. Она уже наверняка успела вообразить, как Бет умирает от сверхдозы героина в каком-нибудь подвале в Гарлеме. Синтия подбежала к дивану и опустилась на колени.

— Мама, ради Бога не волнуйся. Она обещала, что это никогда не повторится.

— Как я могу не волноваться? Боже мой, Бет! — простонала мать. — Ты же знаешь, она моя любимица!

— Никакой катастрофы нет. Клэй договорился в школе, они не станут об этом писать в характеристике.

— Все рушится, — проговорила мать, не слушая. Ее голос бессильно дрожал.

— Клэй все уладил. Они просто напишут, что Бет не вполне приспособилась к их распорядку. Она может спокойно вернуться на два последних года в Велфорд.

Миссис Мур устало покачала головой. Она на глазах превращалась в старуху.

— Ты ошибаешься. Она узнала цену легким деньгам. Говорят, это самое страшное.

— Вот именно, — подхватила Синтия: прекрасный повод подтвердить свою правоту. — Это я и пытаюсь тебе втолковать, да ты не слушаешь. Я постараюсь все объяснить Бет и Саре. Объяснить, почему я не могу взять у Мэрион семьсот пятьдесят тысяч. Это тоже были бы легкие деньги.

— Какая тут связь? Компенсация при разводе — это не наркотики! — почти взвизгнула мать.

— Послушай, мама, представь себе, что Клэй женился бы на какой-нибудь несчастной, безответной, всецело ему преданной женщине, а потом решил бы от нее избавиться и развестись. Вот на месте такой жены я бы от компенсации не отказалась. Но ведь я идеальной женой не была. Скорее наоборот.

— Почему же? Ты столько сил вложила в ремонт его квартиры, ты сама была ее лучшим украшением. Любой был бы счастлив иметь рядом такую женщину, как ты.

Синтия невольно рассмеялась.

— Что тут смешного?

— Ох, мама, ты ничего не понимаешь. С того самого дня, как я подписала этот злополучный контракт, я думала только о мести.

— О мести? — Миссис Мур недовольно скривила губы: ее покоробило это слово.

Синтия хотела было возразить, но осеклась. Пожалуй, мать права. «Месть» — это слово Мэрион, слово из ее мира. Не наше.

Оставив миссис Мур допивать мартини, Синтия пошла за кроссовками, которые сушились на крыльце. Вытряхивая из них песок, она вдруг почувствовала запах сирени. Лужайка перед домом была лилово-зеленая от буйно цветущего клевера; улицу заполняла особая предвечерняя, чисто велфордская тишина.

И все-таки, подумалось ей, слово «месть» не такое уж плохое. Оно подразумевает, что вершится справедливость. Пусть чисто личная, пусть я вершу ее сама и наношу кому-то вред, но все же…

Все же она по-прежнему убеждена, что Клэй, заставив ее подписать контракт, получил то, что заслужил. Он обманул ее лучшие ожидания. Она была готова любить, а его подозрительность все погубила. В два счета.

Да, она вела себя неправильно. Да, она не должна была подписывать контракт, не должна была выходить замуж на таких условиях. И, конечно, пострадал от этого не только Клэй, но и она. И хотя она была кругом виновата и казнила себя за то, какие ужасные последствия имел ее шаг для Бет, она сознавала, что при тогдашних обстоятельствах не могла поступить иначе. К тому же не приходилось сомневаться, что Клэй после неудачного опыта семейной жизни с ней быстро оправится и воспрянет духом — независимо от того, женится он на Мэрион или нет.

Она несколько раз глубоко вдохнула тихий сумеречный воздух. Из соседнего дома тянуло подгоревшим хлебом. Где-то вдали звякнул велосипедный звонок.

Да, скоро она вернется к своей привычной, спокойной, неспешной прежней жизни. Пока она думала об этом без страха. Подхватив еще не просохшие кроссовки, она вошла в дом.

Мать стояла и ждала ее у дверей со смущенным видом: наверно, раскаивалась, что повысила голос. Она теребила воротничок блузки. Ногти у нее были отполированы и аккуратно подпилены.

— Ты, должно быть, считаешь, что я ужасная материалистка. Осуждаешь меня за то, что я забочусь о твоем же благополучии.

Синтия присела на длинную дубовую скамью в прихожей.

— Нет, мама, — сказала она мягко. Даже ласково. — Я не считаю, что ты ужасная материалистка. Я прекрасно тебя понимаю. Час назад и я рассуждала точно так же, как ты.

Мать посмотрела на нее выжидающе: может быть, еще надеялась, что Синтия передумает.

— Знаешь, мама, когда я скажу Мэрион, что она может взять свои деньги и засунуть их в одно место, — это будет, наверно, счастливейший момент в моей жизни. Правда!

— Ах, Синтия! — Миссис Мур в ужасе прижала руки к горлу и опустила голову. — Неужели ты способна сказать такую вещь? Опомнись!

Синтия всунула ноги во влажные кроссовки.

— Мне пора. Меня ждет Бет. Я к тебе заеду через пару дней.

— А как Сара?

— Она в Хоуп-Холле. До выпуска еще десять дней, а плата внесена за весь год.

— Даже не верится, что ты замужем всего семь месяцев.

— А мне так очень даже верится.

— Ох, до чего жалко, что ты не хочешь взять деньги!..

Синтия резко дернула шнурок на кроссовке, и он оборвался. Руки не рассчитали силу. Она сама не подозревает, какая она сильная.

— Не хочу. Тем не менее поцелуй меня на прощанье.

Миссис Мур медлила, но материнское чувство все-таки перевесило. Она поднялась на цыпочки, положила руки на плечи Синтии и бессильно припала к ней.

— Синтия, Синтия, большая моя девочка…

— Ты меня не осуждаешь?

— Не знаю. Пожалуйста, не спрашивай. Просто я тебя люблю. Очень люблю.

Синтия зашла в ближайшее кафе, купила сосисок, пакет жареного картофеля, мороженое и поехала домой. Бет открыла ей дверь, и в выражении ее лица, вместе с кучей вопросов, ждущих ответа, мелькнуло что-то похожее на дружелюбие. Синтия велела ей разложить еду по тарелкам, а она пока позвонит.

По телефону из кухни она позвонила на телеграф и продиктовала текст для передачи Мэрион Хендерсон в отель «Карлайль». Нет, вручать телеграмму адресату не обязательно. Можно передать по телефону. Только как можно скорее.

Потом она села к столу и рассказала Бет, какое приняла решение и почему.

Глава двадцать третья

— Мэрион, я внизу в вестибюле. Может быть, спустишься, посидим в баре?

— Нет, милый, поднимись ты. У меня прелестный уютный номер. — Одной рукой она держала трубку, другой теребила воротничок длинного, с разрезом, черного платья; оно очень нравилось Хэнку, и Мэрион всегда надевала это платье в редкие вечера, которые они проводили дома. Всего полтора месяца как он умер, а она уже надела это платье… Но не стоит судить себя строго.

Она сказала Клэю номер своего люкса, повесила трубку, быстро убрала с подноса полупустую бутылку виски, поставила на ее место новую, обрызгала духами комнату и слегка подушилась сама.

Он вошел и чихнул.

— Привет! Новые духи?

— Я сама новая. — Она прижалась щекой к его щеке. — Ты выглядишь лучше, чем в прошлый раз. Как дела, хорошо?

— Нет, все так же.

— Дочь все еще охотится за тобой?

— Кто? А, нет, пока все спокойно. Может быть, обдумывает следующий ход.

— Кошмар. Выпьешь виски?

— Нет, спасибо.

— Ну, чуть-чуть!

— Нет.

— Я и забыла, какой ты бываешь противный, когда не хочешь выпить за компанию, — заметила она, но не сердито, а с улыбкой. Она ни за что не допустит, чтобы у нее испортилось настроение. Ни за что. Ни за что. — Тогда я выпью капельку.

Он с трудом примостился на стул, состоявший в основном из ножек, и пожалел, что согласился встретиться с Мэрион сегодня в восемь вечера, а не отложил свидание на завтра. Когда она позвонила, он только-только углубился в интереснейший разговор с Патрицией (Патти) Пфайфер, своей новой секретаршей, которую он нанял после того, как купил мисс Макмиллан две дюжины роз, заказал ей новые очки и попросил перевести ее в отдел планирования. Он обнаружил мисс Пфайфер в недрах счетного отдела, где она томилась и изнывала, сама не зная от чего, и сразу увидел в ней вожделенный противовес мерзким бабам у него в доме — а заодно и той, перед которой сидел сейчас.

— У меня был очень содержательный день, — сказала Мэрион, усаживаясь в глубокое кресло напротив. — Жаль, что в номере нет дивана. Мне хочется быть к тебе поближе.

— Поедем ко мне, заодно познакомишься с Синтией. У нас диванов навалом: на сто тысяч долларов, не меньше.

Патти Пфайфер не только хорошо печатала, но и была хороша собой, в ее речи звучал выговор университета Вассар. Неудивительно, что завистливые чинуши из отдела кадров мариновали ее в бухгалтерии. Ей было года двадцать два или двадцать три, невысокая, спортивная. Кстати, фигурой она напоминала (хотя это ровным счетом ничего не значит) Бет.

— Я не уверена, что Синтия дома. Она сказала, что поедет в Велфорд, — заметила Мэрион.

— Кому она сказала? Когда?

— Мне. Сегодня. Я пригласила ее на ланч.

— Ты ее пригласила?! Что за странная затея?

— Ничего странного. Было очень забавно.

— Надеюсь, ты не рассказала ей про Бет?

— Нет, конечно. Когда ты наконец поймешь, что я тебе друг?

— И о чем же вы говорили?

— Конечно, о тебе. Какие еще у нас могут быть общие темы?

— И что?

— И ничего. — Мэрион поднялась, встала у него за спиной, положила ему на плечо руку. — Я спросила, счастлива ли она; она ответила, что нет. А потом я спросила, чего бы ей хотелось больше всего на свете.

— И она ответила — блестящего будущего для дочерей. Я это уже слышал.

— Нет. Она думает о собственном будущем. Я тоже в тридцать восемь об этом думала. Мне показалось, что я слышу свой собственный голос пятнадцатилетней давности. — Она наклонилась и потерла ему то место между шеей и лопатками, которое у нее часто болело и затвердевало, как камень. У него ничего похожего! Не спина, а мягкое тесто. — Почему все женщины такие одинаковые?

— По-моему, они все разные, — ответил он машинально, ожидая, когда же она наконец нанесет решающий удар.

— Бедняга! Если бы ты только знал, как мы предсказуемы… и корыстны. Тем не менее мы с Синтией пришли к согласию. — Все еще стоя сзади, она нагнулась и поцеловала его в макушку. — Синтия не возражает, чтобы я от нее откупилась.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что ты слышишь. Я предложила ей семьсот пятьдесят тысяч долларов за согласие на развод. Следовательно, я выполнила обещание — решила твои супружеские, а также кровосмесительные проблемы.

— То есть как?

— Очень просто. Она с тобой разведется, уедет и увезет дочь. А дочь, в свою очередь, не станет тебя преследовать или шантажировать, когда увидит, сколько денег им заплатят за то, чтобы они оставили тебя в покое.

Он откинулся на спинку стула, боднув ее головой в живот.

— Сколько, говоришь, ты ей пообещала?

— Три четверти миллиона.

— За развод со мной?

— Да. Господи, ты сегодня что-то туго соображаешь. Она берет эту сумму в виде компенсации. Ты свободен! Никакой Синтии, никаких дочек! Ты опять чист и невинен, как до женитьбы.

— Не могу поверить, — выговорил он, но где-то в глубине души уже пробудилась надежда.

— Постарайся. Если она с тобой разведется, она получит, без всяких условий, вполне законное вознаграждение в три четверти миллиона долларов.

— Невероятно! — Он облизнул пересохшие губы и засмеялся, осознав наконец всю грандиозность этого подарка. — Боже милостивый! Потрясающе!

Он схватил ее за руку и потянул к себе. Она стояла и глядела на него сверху вниз с бесхитростным, пассивным выражением. Усадить ее на стул рядом с собой он не мог — вдвоем они бы там не поместились. Он встал. Она по-прежнему молчала. Он обнял ее своими огромными ручищами.

— Я все время искал хоть какой-нибудь выход, прикидывал и так, и этак, но мне и в голову не приходило то, что ты предлагаешь. Так не бывает!

— Бывает, бывает, успокойся, — ответила она, высвобождаясь.

— Ты уверена, что можешь позволить себе такую трату?

— У меня миллионы, Клэй миллионы. Я могу позволить себе все что угодно. Впервые за много недель мне захотелось что-то сделать с деньгами. Ты не представляешь, до чего они надоедают, если не знаешь, куда их девать.

— Она действительно согласилась, чтобы мы развелись, а не просто разъехались?

— Конечно. Выходила замуж ради денег — вот и разведется за деньги. Логика тут нехитрая, большого ума не требует.

Он снова обнял ее, чувствуя, как огромная давящая тяжесть скатывается с плеч и груди, перестает давить на голову. И в то же время его разъедали сомнения. Не рано ли радоваться? Впрочем, если Мэрион хочет ему помочь, го это только справедливо. Он в свое время, после развода, уплатил ей два миллиона. Почему бы ей не вернуть ему 1асть этих денег, тем более, что за это время они обесценились почти на пятьдесят процентов?

— У меня нет слов. То, что ты мне даришь семьсот пятьдесят тысяч и спасаешь из безвыходного положения — это невероятно щедрый, благородный поступок. Такой доброты я ни от кого в жизни не видел.

Она мягко отодвинула его и высвободилась. Он заметил крохотные бриллианты у нее в ушах, изящные бриллиантовые часики. Она внимательно, молча смотрела на него, поправляя свои короткие темные волосы. Потом подошла к подносу и налила себе еще виски.

— Ты будешь свободен. Как и я.

— О, ты не представляешь, какое это счастье! Как мне тебя благодарить? — Он снял пиджак и бросил его на стул. Ему стало жарко от радости. — Я не должен был на ней жениться. Я сделал непростительную глупость. Иногда я всерьез подозреваю, что женился только чтобы досадить тебе.

— Досадить мне? Да почему же?

— Ну, я думал… — Он осекся, испугавшись, что подобное признание может его далеко завести.

— Думал, что я все еще тебя люблю?

— Нет, что ты.

— А вдруг я и правда тебя еще люблю?

— Ну конечно! — Он раскинул руки, словно демонстрируя полноту чувств. — И я тебя люблю. Иначе я бы не поехал во Флориду, а ты не стала бы тратить на меня такие деньги. Как тебе показалась Синтия?

Мэрион недовольно нахмурилась: Клэй явно старался перевести разговор на другую тему. Вздохнув, она присела на стул у секретера.

— Она мне понравилась. Достаточно умна. Как жена она тебе, конечно, не годится, но она и не такое чудовище, как ты ее изобразил. На Гедду Габлер не похожа.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Я прекрасно знаю, как себя ведут твои женщины.

— Ты же не тратила мои деньги направо и налево и не довела меня почти что до банкротства.

— А ты не заставлял меня подписывать брачный контракт.

— Убей меня, не понимаю, что вам так дался этот брачный контракт!

— Он показал, что деньги для тебя важнее, чем она. Тем самым ты нанес ей оскорбление. И она отплатила тебе сполна, воспользовавшись твоим же оружием.

— И разорила меня вконец!

— А ты начисто лишил ее иллюзий. И брось повторять, будто ты разорен. У тебя осталось жалованье и квартира. Ведь большую часть денег она ухлопала на ремонт квартиры — так? А квартира принадлежит тебе.

— Но это не извиняет…

— Возможно, возможно. — Мэрион уселась поудобнее, погладила руками шею и улыбнулась. — Хватит о ней говорить. Она уже в прошлом. Что ты сам намерен теперь делать?

— Не знаю. Поживу свободно. Перестану все время думать о деньгах. Мальчики уже на своих ногах.

— И со временем унаследуют мои деньги.

— Забавно, но раньше мне было неприятно, что и этим они будут обязаны одной тебе. А теперь как-то прошло, перегорело. Одним словом, я свободен целиком и полностью!

— А тебе не будет одиноко при всей твоей свободе? — поинтересовалась Мэрион. И пока он наливал себе виски, она встала, подошла и обняла его сзади.

— Я не боюсь одиночества.

— Да, верно. Я забыла, как ты замечательно умеешь находить себе развлечения при любых обстоятельствах.

— Я просто не понимаю, как можно тяготиться одиночеством.

— А я понимаю. Например, мне сейчас ужасно одиноко.

— Еще бы! Потерять такого мужа, как Хэнк… Но это пройдет. С твоими миллионами ты можешь делать что угодно.

— Но я ничего не хочу. Я потеряла всякий интерес.

— Ты можешь писать! Найми себе в помощь секретаршу, пусть печатает на машинке — и пиши в свое удовольствие. Возобнови более близкие отношения с мальчиками. Пусть приезжают чаще.

— Мальчики мне не компания, и писать я больше не хочу. Настоящий писатель из меня не получится. Я только мучаюсь, когда пишу. Между прочим, писательство — самая печальная и одинокая профессия на свете. Мне не нужны ни слова, ни пишущие машинки, ни секретарши.

Я нуждаюсь в любви, в понимании. В том, что может дать мужчина.

Он почувствовал, что по-черепашьи втягивает голову в плечи. Эта привычка появилась у него после женитьбы на Синтии: он пытался укрыться, уклониться от ее непомерных требований.

— Что ты так съежился? В чем дело?

— Извини.

— Знаешь, я ведь даю Синтии деньги не совсем бескорыстно.

Он напряг всю свою волю, чтобы расслабить плечи, снять напряжение.

— Что ты имеешь в виду?

— Догадайся. — Она снова села, скрестив ноги, и достала из пачки длинную сигарету.

— Понятия не имею. — В голосе его прозвучала паническая нотка. Что, собственно, случилось? Что могла ему сделать эта пятидесятитрехлетняя женщина, которая молча сидела перед ним, покачивая ногой в разрезе своего длинного черного платья? Он нашарил в кармане рубашки спички, подошел и дал ей прикурить.

— Я подумала — может, это и глупо, но почему бы нам не сойтись снова? Не попробовать еще раз? — сказала она серьезно, без улыбки.

Спотыкаясь, он вернулся к столу допить виски. Патти!.. Патриция… мисс Пфайфер — где-то она сейчас? Если бы она была здесь… Он попытался вызвать в памяти ее лицо. Надо думать о ней, только о ней и ни о чем другом. Наблюдать, как мелькают ее проворные руки, разбирая бумажки, слышать ее мягкий, вибрирующий голос, видеть ослепительную белозубую улыбку. Как еще мало он ее знает! Может, это все только его воображение? Руки слушались его плохо; он с трудом сунул спички в карман.

Мэрион заговорила снова:

— Мы оба имели возможность попытать счастья во втором браке. Мне повезло больше, тебе меньше. Но какая разница? И ты, и я — мы сформировались как личности за первые двадцать семь лет семейной жизни. Мы знаем друг друга как никто.

Это верно. И по-своему соблазнительно. Очень приятно, когда кто-то знает тебя как свои пять пальцев. Кто-то. Но не твоя бывшая жена.

— Мы не смогли бы ужиться, Мэрион. Ты сама знаешь.

— Почему? На этот раз все будет по-другому. Мы заключим обоюдное соглашение. С ревностью покончено. Я уже стара ревновать. Можешь крутить с кем захочешь — я вмешиваться не буду. Я буду печься только о твоем счастье и благополучии.

— И где же ты намерена об этом печься? В Бока-Ратоне?

— Хотя бы. Или в Нью-Йорке. Или и тут, и там. Где пожелаешь. Мне все равно где жить.

— Мэрион, ты фантазируешь. Ничего у нас не получится.

— Прекрасно получится!

Она встала и вышла в соседнюю комнату — спальню. Через неплотно прикрытую дверь он видел, как она сняла туфли и скрылась в ванной.

За стеной зашумела вода. Неужели ей вдруг, ни с того ни с сего, вздумалось принять ванну? Он улыбнулся. Нет, тактик из нее по-прежнему никудышный. Он наизусть знал все ее приемы. Сначала огорошить противника неожиданной атакой, потом выставить ни с чем не сообразные требования — а под конец поспешно ретироваться и захлопнуть за собой дверь: в ванную, на кухню или, как в ранние годы их супружества, в детскую. Но сегодня тактика не имеет никакого значения: на руках у Мэрион выигрышная карта. Он смотрел на ее черную сумку на кофейном столике — и почти видел, как в воздухе над ней парят эти тысячи долларов: плотное облако хрустящих зеленых купюр… Если он сейчас откажется от этого «подарка», сколько еще лет он не сможет развязаться с Синтией? Сколько лет будет собирать сумму, достаточную, чтобы самому от нее откупиться? Отдать ей последние деньги?

— Я хочу принять ванну. — Она вернулась в гостиную, закутавшись в большое махровое гостиничное полотенце. Лицо у нее раскраснелось — то ли от выпитого, то ли от того, что она постояла над ванной нагнувшись. А она еще вполне ничего. Если бы она всерьез поставила себе цель выйти замуж, она бы наверняка кого-нибудь подцепила. Зачем ей он?

— Прекрасная мысль.

— Ладно, я тебе кое-что скажу, Клэй. Не хотела говорить, но ты меня вынуждаешь.

— Лучше не говори.

Она резко повернулась к окну. По ее позе он догадался, что сейчас она скажет какую-нибудь гадость.

— Почему ты всегда заставляешь меня чувствовать себя такой стервой?

Потому что так оно и есть, милая моя, подумал он, но вслух говорить не стал. Он надеялся, что сможет с ней как-нибудь поладить: либо убедит, что без него ей будет гораздо лучше, либо попросит считать, что эти семьсот пятьдесят тысяч он берет у нее в долг, либо, на худой конец, пообещает выполнить ее желание — жениться на ней.

— Так вот. Я — по собственной инициативе — даю, или дам, твоей жене три четверти миллиона долларов. Это для тебя что-то значит?

— Что за вопрос! Ты мне делаешь невероятно щедрый подарок. Ты замечательный, удивительный человек. Я не нахожу слов, чтобы выразить, как я тебя благодарен.

— Если я такая замечательная, почему бы тебе не вернуться ко мне? Ты знаешь еще кого-нибудь, кто относился бы к тебе так же, как я?

— Не могу, Мэрион. Не могу и все.

— Тогда все отменяется. — В позвоночнике у нее что-то хрустнуло — так резко она повернулась. — Денег я ей не дам. Будешь с ней жить до скончания века.

— Прекрасно. Мне все равно.

— Но ты же ее ненавидишь! Она обирает тебя. А я могу тебе помочь от нее избавиться.

— Да, я ее ненавижу, но мне также ненавистна мысль о том, чтобы жить с тобой.

— В тебе осталась одна ненависть.

— Верно. Я главный злодей. Всех ненавижу, такой я скотина. А ты — само совершенство, воплощение щедрости и альтруизма. Надо упасть перед тобой на колени и молиться на тебя денно и нощно.

— Ах ты, сукин сын! Ты стоишь Синтии. — Она взмахнула рукой, и полотенце упало на пол. Она стояла посреди комнаты голая, жалкая — торчащий живот, бледные груди, напряженное сердитое лицо. Он отвел глаза. Какая уж тут Патти Пфайфер? Перед ним была его старуха-жена, и он сам почувствовал себя стариком.

Она подбежала и прижалась лицом к его плечу.

— Клэй, подумай, подумай! Мы еще будем счастливы. — Она не плакала, но изо всех сил старалась выжать из себя слезы. — Все будет хорошо. Крути на здоровье со всеми своими секретаршами подряд, я тебе слова не скажу, только возвращайся на ночь домой. А дом — это моя забота. У нас будут бывать знакомые, мои друзья. — Ее глаза мечтательно затуманились. — Ты купишь яхту, сможешь плавать куда захочешь. Мы даже можем купить самолет. Денег куча, можно жить в свое удовольствие. Купим самую роскошную яхту, поплывем в Европу…

Он попытался высвободиться, но она не отпускала его. Фантазия уже работала на полную силу.

— Мы будем путешествовать. Ты пораньше уйдешь на пенсию или просто бросишь работать. Как захочешь. — Она торопливо чмокала его в щеки, в лоб, не переставая говорить. — Я буду давать тебе деньги для игры на бирже. Мальчики будут приезжать чаще. Господи, мы стареем! Надо же успеть что-то взять от жизни, хоть напоследок!

— Тем более, что ты откупилась от Синтии?

— Да брось ты свою Синтию! Нам и без всякой Синтии стоило бы пожениться. Это самый лучший вариант для нас обоих. Не случайно же мы выбрали друг друга, когда нам было по двадцать лет. И тогда понимали, и сейчас понимаем: нам суждено быть вместе.

— Перестань, Синтия, замолчи!

— Скажи «да». И я не Синтия!

— Вода! — Он вырвался от нее и побежал в ванную — как раз в этот момент ванна наполнилась до краев, и вода с шумом хлынула на кафельный пол.

Смеясь, они принялись в четыре руки вытирать пол, и, отжимая мокрые полотенца над раковиной, снова, как в молодости, делая что-то дружно, вместе, они решили — он решил — да. Да, Мэрион, ты победила. Я женюсь на тебе.

Брюки у него намокли до колен, и он их снял. Потом скинул рубашку. Мэрион наклонилась, стоя по щиколотки в воде, вытащила из ванны коврик, чтобы слить с него воду, и усмехнулась Клэю. В ее глазах светилось торжество. Он провел рукой по ее голой спине. Ничего, нормально. Хэнка она вполне устраивала — устроит и его. Она права: они еще могут пожить в свое удовольствие. Во всяком случае, с ней ему будет лучше, чем с бедной Синтией.

Когда пол был вытерт досуха, она сказала:

— Давай ляжем.

— Ты хочешь? Неужели? — спросил он, придав голосу умеренно удивленный оттенок.

— Да, ты прав. — Она отвела глаза. Виноватое выражение лица ей шло, хотя бывало у нее не часто. — Прошло всего шесть… даже пять с половиной недель после того, как Хэнк… ты считаешь, что я дрянь?

— Нет, что ты.

— Хэнк тоже мне многое прощал. Ты не поверишь, но пять лет с Хэнком совершенно меня изменили.

— А я, как видишь, прежний.

— Я знаю. — Она смотрела на него в раздумье. — Попрошу своего адвоката завтра же переговорить с Синтией.

— Можешь обратиться и к моему адвокату.

— А за разводом пусть съездит в Доминиканскую республику. Там все оформляют очень быстро.

Он посмотрел ей в глаза, сосредоточенные, полные далеко идущих планов, и подумал, что вряд ли захочет когда-нибудь лечь с ней в постель.

Зазвонил телефон.

— Я подойду, — сказал он. Она хотела его остановить, но он уже снял трубку в спальне.

Звонили с телеграфа. Да, он Мэрион Хендерсон. Да, он слушает внимательно. И ему прочли телеграмму, которую послала Синтия:

«МЭРИОН БОЛЬШОЕ СПАСИБО ЗА ПРЕДЛОЖЕНИЕ РЕШИЛА УСТУПИТЬ ВАМ КЛЭЯ ДАРОМ ТОЧКА НАМЕРЕНА РАЗВЕСТИСЬ ЛЮБОМ СЛУЧАЕ ТОЧКА УВАЖЕНИЕМ СИНТИЯ».

— Не могли бы вы прочесть это еще раз моей жене? Секунду, я позову ее.

— Не беспокойся, я взяла другую трубку, — сказала Мэрион из гостиной. — Но прочитайте еще раз, пожалуйста.

Текст прочитали еще раз.

— Будьте добры, пришлите мне копию в отель. Большое спасибо. Да, и я желаю вам всего лучшего. — Она повесила трубку.

Они двинулись навстречу друг другу и остановились в дверях между гостиной и спальней.

— Даром! — сказал он.

— Что значит «даром»?

— Это значит, что она не хочет брать у тебя денег.

— Не может быть. Неужели она такая дура?

— По-моему, с ее стороны это очень благородно.

— А по-моему это ужасно.

— С чьей точки зрения? — Он попытался сдержать клокочущий в горле смех. Ничего не скажешь, повезло ему на жен! Одна невероятнее другой!

Он пошел в спальню одеваться, оставив Мэрион в гостиной. Она стояла, прижав ладони ко лбу. Клэй готов был плясать от радости. Синтия, эта мотовка, тратившая деньги без счета, не вылезавшая из антикварных и мебельных магазинов, отмахнулась от трех четвертей миллиона! Еще один парадокс в длинной цепочке парадоксов, которых он привык ожидать от нее и которые отчаялся понять. Но все естественно. Мэрион недооценила Синтию. Она увидела в ней только лавочницу, не разглядела ее прирожденной склонности к неожиданным поступкам, рывкам в сторону и непредсказуемым поворотам.

Неужели Синтия «любом случае», как стояло в телеграмме, разведется с ним? Даром? Какое блаженство! Неужели она, как и он, хочет еще раз попытать счастья с кем-то другим? Да, похоже, что так. И это тоже естественно. Придется поверить ей — хотя бы на сегодня.

Он с трудом натянул брюки и надел рубашку. На холодном весеннем ветру в мокрой одежде легко простудиться. Впрочем, неважно. Внутренне он продолжал ликовать. Синтия дает ему свободу! Он снова чувствовал себя молодым, полным надежд. Мэрион не смогла его себе подчинить; теперь он ни за какие коврижки на ней не женится. И вообще он ни на ком жениться не намерен. Это искушение прошло. Если бы он не поддался на ее уговоры, не развесил уши, слушая все эти басни о яхтах да самолетах, если бы она не действовала так активно и быстро, не загнала его в угол, он никогда бы не допустил, чтобы корыстная, предательская, соглашательская сторона его Натуры одержала верх.

Слава Богу, что он первый взял трубку!

На крючке в ванной он увидел купальный халат Мэрион и принес его в гостиную.

— Накинь, — сказал он, закутывая ей плечи халатом и стараясь не смотреть ей в лицо, еще оцепенелое от шока.

Он отвернулся и мысленным взором увидел свою квартиру: длинный терракотовый холл, широкие, приглушенных тонов восточные ковры, тяжелые зеркала в золоченых рамах. И все мое, мой собственный дом. Мое. Мое. Мое. По вечерам сигары, музыка… Иногда какая-нибудь мисс Пфайфер… Поужинать вместе с сыновьями, сходить в театр, на концерт, когда захочется. Жалованья на все это хватит. И наконец он обретет покой — единственное желание, которое осталось после двух его браков.

— Я опаздываю на ужин, — объявил он.

— На ужин? С кем? — В ее голосе звучало недоверие.

— Сейчас поздно. Поговорим завтра.

— Что же ты, прямо так и уйдешь? — Она не потрудилась запахнуть халат. Одна ошибка за другой. — Ты т-только что пообещал, что женишься на мне. — Она заикалась! — И т-тут же передумал? Что случилось?

— Обстоятельства изменились.

— Какие обстоятельства? Если она отказывается от денег, мы просто станем на семьсот пятьдесят тысяч богаче.

— Ты станешь богаче. Не мы.

— Значит, ты говорил, что женишься на мне просто потому…

— Это была минутная слабость. Ты знаешь, как плохо я умею говорить «нет».

— Но нам было так весело, когда мы вместе вытирали пол…

— Мэрион, пойми, я не хочу жениться вообще. Дело не в тебе.

— Неужели ты готов был жениться только из-за денег? Это как-то уж чересчур цинично.

— Цинично? Посмотри на себя!

— И жестоко. Ты всегда был жесток. — Голос ее зазвенел. Скоро она перейдет на крик.

— Прекрати. Из соседних номеров начнут звонить администрации и жаловаться на шум. — Он попытался встряхнуть ее за плечи, но она выскользнула из его рук. Тело у нее было жесткое, напряженное, все еще влажное. — На самом деле я тебе не нужен. Ты отлично проживешь без меня.

— Я не могу. Не хочу! — закричала она. — Будь ты проклят! Проклят! Я кончаюсь. У меня внутри пустота. Я одна. — Она схватила поднос, словно готова была швырнуть им в Клэя. Он поспешно снял со стула пиджак. — Давай, давай. Убирайся, идиот проклятый! — Она потрясла подносом в воздухе, бросила его на стол, подняла, снова бросила. — Толстобрюхий идиот, вот кто ты! Убирайся! Убирайся сейчас же!

Он быстро двинулся к двери.

Почему ярость кажется особенно страшной, если она исходит от маленькой, тщедушной женщины? Почему темные, злые глаза на худом, бескровном лице выглядят так пугающе?

Он выскользнул из номера, закрыл дверь и приказал сердцу колотиться потише; потом с облегчением услышал, как щелкнул дверной замок. По ковровой дорожке холла к лифту шел рассыльный; его туфли слегка поскрипывали. Клэй подождал. Из-за двери ни звука. Почему вдруг такая зловещая тишина? Может, она одевается и сейчас бросится догонять его? Или перерезает себе вены? Может, надо постучать и — не дай Бог — вернуться обратно?

Но тут он услышал рыдания. Громкие, надрывные. Наверно, сидит на стуле, облокотившись на секретер. Она всегда любила сидеть вот так и рыдать во весь голос.

Между рыданиями он уловил какие-то слова и, приложив ухо к двери, попытался расслышать. Имя. Повторяет чье-то имя. Хэнк? Оплакивает покойного мужа?

— Хи-и-иро. Хиро-о-о…

Японец! Слуга!

Переведя дух, он выпрямился и пошел по коридору к выходу. Все обойдется. Его жестокость ее не убьет.

Глава двадцать четвертая

На следующий день после того как Синтия послала Мэрион телеграмму, они с Бет вернулись на «мерседесе» в Нью-Йорк и оставили машину в гараже Клэя. Потом поднялись в квартиру, упаковали свои вещи и решили, что для переезда на Лонг-Айленд придется нанять две машины.

Заранее успокоив себя тем, что идеальных людей не бывает, Синтия забрала все свои платья и все подарки Клэя. Бет взяла стереосистему и всю одежду, свою и Сарину. Синтия с вожделением поглядела на разные кухонные приспособления и настольные лампы, но удержалась.

Когда Бет уехала с первой машиной, Синтия позвонила Клэю на работу и спросила, не хочет ли он повидаться с ней. Он сказал, что хочет и приедет сейчас же.

Когда он приехал, его ждал горячий кофе. Видно было, что он чувствует себя неуютно, как панда, которому тесно в собственной шкуре. Они изобразили что-то вроде объятия. Он понял, какую маску она выбрала — для него и для самой себя: усталая уборщица, которая подметает сцену и собирает с нее всякий мусор после конца мелодрамы; но душой она давно уже не в театре, а дома.

— Я прочел — вернее, выслушал по телефону, — твою телеграмму. — Это было первое, что он сказал, садясь за стол. В голосе его звучало напряженное ожидание. — Ты всерьез решила так поступить?

— Да. Ты рад?

— Да. Пожалуй, да.

Напряжение спадало с него на глазах; его тело облегченно расслабилось.

— Ты расстаешься со мной без сожаления?

— С огромным сожалением. — Он поджал губы, стараясь принять грустный вид. Но грудь его распирало от радости.

— Я тоже.

— То, что ты не взяла денег от Мэрион, достойно восхищения.

— Согласна. Я сама собой восхищаюсь. Ты на ней женишься?

— Ни в коем случае.

— Она показалась мне довольно интересной.

— Chacun à son goût,[1] как сказал бы бедный Хэнк.

— Не знаю, что это значит.

Он посмотрел поверх нее на этажерку, где стоял китайский фарфор, который она так усердно разыскивала и покупала.

— Что ты решила забрать?

— То, что называется «личные вещи». Платья, твои подарки. Бет взяла стереосистему.

— Можешь оставить себе «тойоту». Ты ведь из-за меня продала свой пикап.

— Спасибо. Это очень мило с твоей стороны.

— Хочешь еще что-нибудь взять?

Она с улыбкой обвела глазами комнату, пока он поудобнее усаживался на стуле и только что не посвистывал, демонстрируя полное безразличие.

— Нет, не хочу.

— Ну, хорошо.

— Кто будет подавать в суд — я или ты?

— Подавай ты, — быстро ответил он. — Я оплачу все судебные издержки.

И снова она сказала ему спасибо.

Он встал, подошел к камину, посмотрелся в висящее над ним зеркало. Он как будто уже похудел на несколько фунтов. Провел бессонную ночь?

— Итак, все кончено. Мы оба проиграли, — сказал он нараспев. Вид у него был блаженно-счастливый — как в тот вечер, когда она сказала ему, что согласна выйти за него замуж.

— Ты прав. Послушай, я хочу, чтобы ты знал: Бет мне все рассказала.

— Что рассказала?

— Все.

— Что «все»?

— Я не собираюсь ничего предпринимать, не волнуйся. Самое лучшее для Бет — поскорее забыть, что произошло. Но я просто хочу, чтобы ты знал, что я знаю — и что ты вызываешь у меня только презрение. — Усталая маска сползла с ее лица, голос дрогнул. — Правда, я знаю, что она тоже не без вины. Все мы не без вины. Включая тебя.

— Понятия не имею, о чем ты, — сказал он, — но все равно спасибо за откровенность.

— Вообще-то ты правильно делаешь, что не признаешься. — Опять этот усталый, умудренный жизнью голос. — Надеюсь, Бет тоже постарается стереть это из памяти.

— Она здесь?

— Ты что, спятил? — Небольшой срыв.

— Тогда прощай. И прости. — Он повернулся и пошел к дверям, ступая на пятки; пальцы у него непроизвольно сжимались и разжимались — он еле сдерживал восторг.

Пронесло! Свободен! Он быстро кивнул ей и почти выбежал вон.

Она представила себе, как он шагает по Парк-авеню упругой походкой, раскинув руки, и радостно возвещает на весь мир: «Наконец я от нее избавился! Из-ба-вил-ся!»

Через десять дней она продала подаренный им жемчуг (он оказался, как она обнаружила, не от Картье: от Картье была только коробка), сняла со своего банковского счета все деньги и арендовала обширное, более выгодно расположенное торговое помещение, владелец которого недавно умер. Услышав о большой оптовой распродаже в Нью-Йорке, она решила не тянуть с открытием и купила столько товару, чтобы хватило и на остаток июля, и на август.

Она назвала магазин «Новый приют гурмана». Девочки помогли ей покрасить все внутри, смонтировать прилавки и оборудовать витрины.

Когда Сара красила потолок, она упала со стремянки и сломала ногу. Поскольку у Синтии было туго с наличностью, ее мать вызвалась оплатить счет хирурга-орто-педа. Синтия после замужества запустила выплаты по медицинской страховке и забыла оформить новую. После несчастного случая с Сарой ей пришлось вернуться к прежним мелким делам и заботам — впрочем, она воспринимала их спокойно, без раздражения. Она даже заключила договор о страховании жизни, чего раньше никогда не делала.

Как-то днем она встретила в супермаркете Эла Джадсона: он толкал перед собой тележку, нагруженную консервами для кошек и пакетами для кошачьего туалета. Неужели он завел кошку? Нет, ответил он, усмехаясь.

Значит, он завел новую подружку.

И что теперь? Да ничего.

В августе торговля у Синтии шла на ура. Новое местоположение магазина оказалось очень удачным. Она подняла цены и стала продавать больше. Бет подыскала себе работу — давать уроки танцев в дневном летнем лагере для девочек — и приходила в магазин в конце дня, как раз к вечернему наплыву клиентов, возвращавшихся с пляжа. Сара ковыляла в своем гипсе, продавая печенье и сладости собственного приготовления. Раньше Синтия не разрешала девочкам помогать в магазине, боялась, что не сможет держать их в руках. Но все получилось, и получилось хорошо. Покупатели были просто очарованы этим светловолосым семейством, их прелестным магазинчиком и их прелестными улыбками.

Настроение у нее было на удивление ровное. Оказалось, что для хорошего самочувствия достаточно жить в мире с самой собой. И она каждому могла бы пожелать хоть раз в жизни принять правильное решение.

Кроме того, предаваться тоске и одиночеству было просто некогда. Ее переполняли планы на близкое и далекое будущее, и она подумывала о том, чтобы открыть еще один магазинчик в Гринпорте. Когда она заехала в банк разузнать о возможности получить ссуду, управляющий гарантировал ей финансовую поддержку. Банк в нее поверил, и это очень ее вдохновило. Она решила отметить событие и пригласила мать на праздничный ужин. Они открыли бутылку шампанского — последнюю из того ящика, который прислал ей Клэй всего год назад. Миссис Мур выкурила полпачки сигарет и съела все, что подала на стол Синтия.

Мало-помалу она начинала склоняться к тому, что Синтия поступила правильно и даже умно, отказавшись взять деньги у Мэрион. После ужина, за чашкой кофе, она решила подбодрить дочь: она молодая, красивая женщина, и у нее все еще впереди.

— Ты хочешь сказать, что я еще могу найти себе другого мужа? По-настоящему кого-то полюбить? — Синтия от души расхохоталась, как девчонка радуясь сползла с ее лица, голос дрогнул. — Правда, я знаю, что она тоже не без вины. Все мы не без вины. Включая тебя.

— Понятия не имею, о чем ты, — сказал он, — но все равно спасибо за откровенность.

— Вообще-то ты правильно делаешь, что не признаешься. — Опять этот усталый, умудренный жизнью голос. — Надеюсь, Бет тоже постарается стереть это из памяти.

— Она здесь?

— Ты что, спятил? — Небольшой срыв.

— Тогда прощай. И прости. — Он повернулся и пошел к дверям, ступая на пятки; пальцы у него непроизвольно сжимались и разжимались — он еле сдерживал восторг.

Пронесло! Свободен! Он быстро кивнул ей и почти выбежал вон.

Она представила себе, как он шагает по Парк-авеню упругой походкой, раскинув руки, и радостно возвещает на весь мир: «Наконец я от нее избавился! Из-ба-вил-ся!»

Через десять дней она продала подаренный им жемчуг (он оказался, как она обнаружила, не от Картье: от Картье была только коробка), сняла со своего банковского счета все деньги и арендовала обширное, более выгодно расположенное торговое помещение, владелец которого недавно умер. Услышав о большой оптовой распродаже в Нью-Йорке, она решила не тянуть с открытием и купила столько товару, чтобы хватило и на остаток июля, и на август.

Она назвала магазин «Новый приют гурмана». Девочки помогли ей покрасить все внутри, смонтировать прилавки и оборудовать витрины.

Когда Сара красила потолок, она упала со стремянки и сломала ногу. Поскольку у Синтии было туго с наличностью, ее мать вызвалась оплатить счет хирурга-ортопеда. Синтия после замужества запустила выплаты по медицинской страховке и забыла оформить новую. После несчастного случая с Сарой ей пришлось вернуться к прежним мелким делам и заботам — впрочем, она воспринимала их спокойно, без раздражения. Она даже заключила договор о страховании жизни, чего раньше никогда не делала.

Как-то днем она встретила в супермаркете Эла Джадсона: он толкал перед собой тележку, нагруженную консервами для кошек и пакетами для кошачьего туалета. Неужели он завел кошку? Нет, ответил он, усмехаясь.

Значит, он завел новую подружку.

И что теперь? Да ничего.

В августе торговля у Синтии шла на ура. Новое местоположение магазина оказалось очень удачным. Она подняла цены и стала продавать больше. Бет подыскала себе работу — давать уроки танцев в дневном летнем лагере для девочек — и приходила в магазин в конце дня, как раз к вечернему наплыву клиентов, возвращавшихся с пляжа. Сара ковыляла в своем гипсе, продавая печенье и сладости собственного приготовления. Раньше Синтия не разрешала девочкам помогать в магазине, боялась, что не сможет держать их в руках. Но все получилось, и получилось хорошо. Покупатели были просто очарованы этим светловолосым семейством, их прелестным магазинчиком и их прелестными улыбками.

Настроение у нее было на удивление ровное. Оказалось, что для хорошего самочувствия достаточно жить в мире с самой собой. И она каждому могла бы пожелать хоть раз в жизни принять правильное решение.

Кроме того, предаваться тоске и одиночеству было просто некогда. Ее переполняли планы на близкое и далекое будущее, и она подумывала о том, чтобы открыть еще один магазинчик в Гринпорте. Когда она заехала в банк разузнать о возможности получить ссуду, управляющий гарантировал ей финансовую поддержку. Банк в нее поверил, и это очень ее вдохновило. Она решила отметить событие и пригласила мать на праздничный ужин. Они открыли бутылку шампанского — последнюю из того ящика, который прислал ей Клэй всего год назад. Миссис Мур выкурила полпачки сигарет и съела все, что подала на стол Синтия.

Мало-помалу она начинала склоняться к тому, что Синтия поступила правильно и даже умно, отказавшись взять деньги у Мэрион. После ужина, за чашкой кофе, она решила подбодрить дочь: она молодая, красивая женщина, и у нее все еще впереди.

— Ты хочешь сказать, что я еще могу найти себе другого мужа? По-настоящему кого-то полюбить? — Синтия от души расхохоталась, как девчонка радуясь тому, что мать, ее всегдашний строгий критик, не исключает такую возможность.

— А почему бы и нет? Ты этого заслуживаешь. — Она пожала плечами и тоже засмеялась. — Кто-нибудь когда-нибудь приедет в Велфорд… Один случай уже подвернулся, вполне может подвернуться и другой. Хорошо бы только Бог послал кого-нибудь получше.

Обе надолго замолчали.

Бет все еще металась. Но быть женщиной предполагает вечные метания от одной неясной возможности к другой. Именно это, как поняла теперь Синтия, и дает мужчинам постоянное преимущество. Но если женщина принимает решение…

Она уже давно перестала надеяться, что ее отказ от денег Мэрион в корне переменит взгляды Бет. Когда-нибудь, если девочке придется делать собственный выбор, опыт матери, может быть, ей пригодится. А выбор ей придется делать не раз: она с каждым днем хорошела. По крайней мере, будет знать, что далеко не всегда выбирать следует самый очевидный вариант.

Но старые привычки держатся крепко. Когда отец Бет и Сары вернулся с Запада (трезвый, отрастивший бороду и увлеченный мистицизмом), Бет взялась с ним переговорить и сумела так на него подействовать, что в нем проснулась совесть и он согласился снова выплачивать на девочек алименты — триста долларов в месяц.

Реакции Мэрион на ее отказ Синтия так и не узнала. После того как Синтия отправила ей телеграмму, никаких известий от нее не было. Позднее, в сентябре, она вдруг получила от Мэрион заказную бандероль. В ней оказались ксерокопии нескольких листков из блокнота. Синтия прочитала их, стоя за прилавком.

Мысли Мэрион были странные, мрачные, не похожие на мысли Синтии. Но теперь она понимала ее гораздо лучше. Со многим в этих записках Синтия была полностью согласна. В частности, с тем, что женщины обожествляют мужчин. Чем не пример Дорис Румбах? И, конечно, у мужчин куда больше политической власти. А у женщин зато в запасе больше хитрости. И они знают, как ублажать мужчин и в то же время обводить их вокруг пальца. Но, разумеется, не все сводится к этому. Тут еще долго можно говорить.

Чарли, новый приятель Бет, симпатичный, хотя и несколько прыщеватый студент, уверявший всех, что будет великим археологом, без сомнения, обожествлял Бет. И она имела над ним пугающую власть.

Однажды вечером она танцевала для него на лужайке перед домом. Усилители от стереосистемы выставила на крыльцо и направила на себя свет фонаря, висящего над дверью. Синтия смотрела, как Бет, стройная и удивительно гибкая, одетая в прозрачное, воздушное платье лилово-сине-красных оттенков — точь-в-точь букет анемонов, — кружится и взлетает в воздух под музыку из сюиты «Пер Гюнт». Смотрел и Чарли, и на его лице читалось безграничное обожание, почти священный восторг.

Укладывалось ли это в теории Мэрион? И помогают ли теории кому-нибудь? Могла ли она сама по-другому построить свои отношения с Клэем, если бы знала то, что знает Мэрион? Наьряд ли. Люди есть люди, а теории — это только теории. Она много раз собиралась написать Мэрион и высказать свою точку зрения, да все как-то не получалось.

Она от души надеялась, что Мэрион найдет себе мужа. Ей просто необходим мужчина. Брак с Хэнком научил ее быть счастливой. Обидно, если такой редкий талант пропадет зря!

Лэнс, который заехал к ним в конце лета и подарил Саре роскошную розу на длинном стебле, подтвердил, что его мать непременно еще раз выйдет замуж. Она богата, умна и привлекательна. Наверняка подыщет себе кого-нибудь вроде Хэнка.

Но получилось иначе. Первого января Лэнс позвонил поздравить Синтию и все ее семейство с Новым годом и сказал:

— А знаете, что купила моя мать? Целый остров на Багамах!

Он был там неделю назад. Она прислала за сыновьями собственный самолет. В канун Рождества в очень узком семейном кругу состоялась скромная церемония: она вышла замуж за Хиро. За японца, своего бывшего слугу.

Всякий раз при мысли об этом Синтия не могла сдержать улыбки.

Выходные данные книги

Barbara Howell

A Mere Formality

Joy Ride

AO СМАРТ

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

1993

СОДЕРЖАНИЕ

Простая формальность. Роман (Перевод О. Комаровой).. 9

Прогулочки на чужом горбу. Повесть (Перевод Е. Прияткиной).. 263

Руководитель проекта О. Бородянская

Шеф-дизайнер А. Лобанов

Технический директор Е. Воронин

Редактор В. Измайлова

Технический редактор Р. Чистякова

Корректор Р. Тахтаракова

Заказ № 259

Лениздат, 191023, Санкт-Петербург, Фонтанка. 59. Типография им. Володарского.

Исключительные права на издание приобретены Литературным агентством СМАРТ.

Перепечатка отдельных частей или всего произведения в целом запрещается. Всякое использование данного текста разрешается только с ведома издателя.

Хоуэлл Б.

Х-68 Простая формальность: Пер. с англ. — СПб. — АО СМАРТ, 1993. — 400 с.

ISBN 5-7078-0169-3

Книга писательницы из США Барбары Хоуэлл открывает серию современных романов, авторами которых являются женщины англичанки и американки, чьи имена хорошо известны западному читателю.

© Barbara Howell, 1982 (А Меге Formality)

© Barbara Howell, 1989 (Joy Ride)

© О. A. Комарова, перевод («Простая формальность»), 1993

© Е. В. Прияткина, перевод («Прогулочки на чужом горбу»), 1993

© АО СМАРТ, подготовка текста, оформление, 1993

© А. Лобанов, дизайн, 1993

От издателя

Задумывая серию романов современных англоязычных писательниц, издательство «СМАРТ» ставило перед собой цель познакомить нашего читателя с «женской литературой» — направлением, которое на Западе существует как полноправное самостоятельное течение, а у нас пока представлено весьма слабо.

Сразу следует оговориться, что романы этой серии будут интересны не только женщинам. Составители не ограничились выбором одних «любовных романов», так называемых «мыльных опер», «романов для горничных». Серия знакомит с добротной литературой, в которой представлены самые различные жанры, в том числе и психологический детектив, и триллер, и семейная мелодрама. Среди авторов — известные писательницы, произведения которых не раз возглавляли списки бестселлеров и награждались престижными литературными премиями.

Например, Джудит Росснер. Имя новое для нас, но не для американцев, которые имели возможность прочитать 10 написанных ею романов (среди них несколько бестселлеров). «СМАРТ» предлагает два ее романа — «Пропасть» и «Эммелина». Последний безусловно придется по вкусу любителям «Унесенных ветром» и «Поющих в терновнике». Эта книга вызвала слезы умиления у самого Марио Пьюзо, знаменитого автора «Крестного отца».

Ф. Д. Джеймс — имя, известное почитателям детективного жанра во всем мире. В серии она представлена романом «Вкус к смерти», впервые опубликованным на Западе в 1986 году. Думается, расследование странного двойного убийства в церкви св. Матфея в Лондоне заинтересует любого читателя. Тем более, что роман написан хорошим литературным языком, замечательно передает «чисто английскую» атмосферу и насыщен тонкими психологическими наблюдениями. Его с удовольствием будут читать не только поклонники детективного жанра.

Жаклин Брискин — еще одно имя, известное американцам. В нашей серии писательница представлена романом «Одной мечты для жизни мало» (1987). Это семейная мелодрама, но интерес к ней явно возрастет, если сказать, что в центре внимания автора не только любовный многоугольник, но и голливудский антураж — речь идет о судьбе пяти представителей поколения богатой семьи «киношников». Роман выписан живо и рельефно, и особенно привлекателен в нем образ главной героини — Алиссии.

Рут Ренделл — мастер психологического триллера. В этом жанре она работает уже четверть века и снискала славу «Хичкока» в литературе. Романы «Дерево» (1986) и «Подружка» (1989) не оставляют сомнения в том, что ее книги — явление не только в «криминальном» жанре, но литературы в целом, без каких бы то ни было скидок. Так что ожидаемая читательская аудитория у этой талантливой писательницы весьма обширна.

Фэй Уэлдон — английская писательница, корифей феминистской литературы. Ее книги (свыше десятка) переведены практически на все европейские языки. На русском языке были опубликованы роман «Подруги» и повесть «Полярис». Наша серия познакомит читателя с еще двумя ее романами: «Сын президента» и «Жизнь и любовь дьяволицы». Элемент тайны, мистификация, гротеск, столкновение двух начал — женского и мужского. По увлекательности ее романы не уступают хорошему триллеру. Снятые по ним кинофильмы и телесериалы говорят о большой популярности писательницы на Западе.

Ну и, наконец, Барбара Хоуэлл. «Простая формальность» — ее первый роман. По отзывам критиков, в США это один из самых удачных дебютов 80-х годов. Книга — типичный образец «женской прозы». Вторая, «Прогулочки на чужом горбу», продолжает феминистскую тему и по-женски импульсивно раскрывает два совершенно различных типа современной женщины — они антиподы и в то же время подруги. По большому счету речь идет о солидарности женщин, независимо от того, в какие века и в каких странах они жили или живут.

Серия, на наш взгляд, выгодно отличается от других ей подобных продуманным отбором произведений и тем, что все они публикуются в нашей стране с разрешения авторов. Рекомендуем обратиться к серии всем тем, кто интересуется современной зарубежной литературой, а также женщинам, которым прежде всего адресованы эти увлекательные книги, написанные нашими современницами и вышедшие на Западе буквально в последние годы.

Примечания

1

О вкусах не спорят (фр.).

Content

Барбара Хоуэлл
Простая формальность

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Выходные данные книги

От издателя

Примечания