Тереза Ревэй

Твоя К.

ПРЕДИСЛОВИЕ

О чем могла мечтать юная аристократка в царской России? О балах, кавалерах, нарядах… От кого ей было узнать о суровой реальности мира, играя с нянечками или бегая в парке их фамильного дома? Но героиня книги Терезы Ревэй графиня Ксения Федоровна Осолина встретила свое пятнадцатилетие на пороге трагических событий 1917 года в Петербурге. Могла ли тогда она догадываться, чем обернется для нее этот переломный момент в жизни так горячо любимой ею страны?

С первых страниц романа читатель вместе с героями попадает в атмосферу хаоса и безвластия большевистской России. Автору в полной мере удалось передать ужас и панику, захлестнувшие страну. Что мы помним из истории этого периода? Какие-то даты, какие-то личности… Мало кому захочется перелистать учебник, чтобы восстановить полную картину событий. Обладающая истинным талантом писателя Тереза Ревэй вовлекает читателя в водоворот исторических событий, охвативших как Россию, так и всю Европу в целом.

Рано повзрослевшая после жестокого убийства отца и смерти матери, Ксения Осолина вынуждена бежать из обезумевшей России во Францию вместе с сестрой и маленьким братом. Но Париж, столица мод и красоты, не встретил ее с распростертыми объятиями. Терпя лишения, юная аристократка берется за самую низкооплачиваемую работу, чтобы прокормить семью. И только благодаря счастливому случаю ей достается билет в новую жизнь. Красота русской эмигрантки, гармоничные черты, порода, формировавшаяся веками, не могли оставить равнодушным владельца Дома моды Жака Ривьера. Согласившись работать моделью и переступив порог его швейного дома, Ксения не догадывалась, что вскоре знаменитые фотографы будут снимать ее бледное лицо, завораживающее и загадочное… Не догадывалась она и о том, что среди них встретит того самого, единственного — свою любовь длиною в жизнь…

Листая страницу за страницей, вы станете невольным свидетелем встреч и расставаний героев романа. Благодаря удивительно живому повествованию писательницы пропадает чувство пространства и времени. И вот вы уже не у себя дома, а бродите по улочкам вечернего Берлина, а через мгновение заходите в уютное парижское кафе…

Будет ли судьба благосклонна к двум любящим сердцам? Подарит ли новую встречу? Об этом вы узнаете, окунувшись в мир романа «Твоя К.». Его нельзя назвать исключительно женским. Он будет интересен всем читателям, независимо от пола и возраста. Это книга о любви и войне, о предательстве и верности, о жестокости и красоте самой жизни. Это одна из тех книг, к которым вы вернетесь снова спустя годы и испытаете радость от встречи…

Волкам луны

Mit Liebe[1]

Ревэй Тереза

Твоя К.

Часть первая

Петроград, февраль 1917

Удача всегда нескромна. Удача вполне заслуживает награждения Георгиевским крестом, потому что с ней победа быстра и легка, а Ксения Федоровна Осолина представляла себя не иначе как победительницей. Еще бы! Это ли не удача — в самый разгар войны увидеть у себя на дне рождения одного небезынтересного молодого офицера из императорской гвардии! И это в то время, когда сотни тысяч русских гибнут на фронтах, простирающихся от Балтики до Дуная! Ксения, не колеблясь, послала приглашение и даже позвонила, чтобы удостовериться, действительно ли этот гвардеец в отпуске. Ее мать пришла бы в ужас, узнав об этом звонке, нарушающем все правила хорошего тона.

Прижавшись носом к окну, Ксения подышала на двойное стекло, как делала это в детстве, чтобы видеть улицу. Оказалось, что с возрастом она не стала терпеливее. Как бы там ни было, но кучка манифестантов, собравшихся возле Казанского собора, не испортит ей праздник.

Раздался стук входной двери, и густой голос отца наполнил прихожую. Судя по интонациям, отец был сердит, возможно, даже разгневан. Ксения слышала, как он, пыхтя, словно медведь, снимает тяжелую шубу и нетвердым шагом, волоча правую ногу, раненную в сражении, пересекает комнату, направляясь в сторону своего кабинета.

Ксения была одета в длинную полосатую юбку и белую блузку с плиссированным воротником. От накинутой на плечи шали все еще шел острый запах лекарств из госпиталя, куда она ходила ухаживать за ранеными. Тяжелой работы там Ксении не поручали — в пятнадцать лет еще рано полностью выполнять обязанности сестры милосердия и лечить гнойные раны, — но и от помощи не отказывались. Девушка готовила перевязочный материал, дезинфицировала хирургические инструменты или разговаривала с солдатами, поднимая им настроение.

Услышав шаги отца, Ксения, не зажигая лампы, вышла в окутанный послеобеденными сумерками салон и застыла на месте. Настенные часы отсчитывали минуты. В салоне стояли журнальные столики из красного дерева, стулья с резными ножками, его украшали персидские ковры, зеркала, консоли с головами сфинксов. На стенах висела коллекция работ знаменитых художников, которая была известна многим ценителям искусства. Даже с закрытыми глазами девушка могла скользить среди предметов интерьера, сделанных из карельской березы, пианино со стоящими на нем эмалированными рамками с портретами и коллекцией табакерок. Да и все остальные комнаты их уютного, но строгого дома, окна которого выходили на замерзшие каналы, она знала наизусть. Для нее здесь не было секретов. В бархатной тишине ей казалось, что она слышит, как в венах дома бьется пульс, оживляя все вокруг. Не зря дом находился как раз посередине между двумя православными соборами.

Звуки голосов вернули Ксению к действительности, и она услышала, что отец разговаривает по телефону. В последнее время у нее вошло в привычку слушать разговоры других людей. И не только родителей. Прогуливаясь по улицам, она прислушивалась ко всем витающим в воздухе сплетням и жалобам.

Вот уже в течение нескольких месяцев возле булочных, начиная с самого утра, собирались громадные очереди. Женщины в зимних пальто с обветренными от холода щеками жаловались на высокие цены и требовали хлеба. Они обвиняли власти в продажности немцам, неспособности организовать снабжение города продовольствием, возникновении повального дефицита: угля, мясопродуктов, свечей, мыла, сахара. Многие считали, что убийство Распутина решит проблемы, но ситуация не улучшилась, словно даже из могилы старец продолжал оказывать свое пагубное влияние. У Ксении мурашки ползли по коже при мысли о том, что из-за нехватки дров в неблагополучных районах города умирают бедняки.

Осолины тоже вынуждены были экономить. Не так, как в былые времена, отапливался дом. Часть комнат закрыли до весны, и Ксении приходилось делить спальню со своей младшей сестрой, которая каждый вечер требовала, чтобы ей читали сказки и легенды. Когда ребенок засыпал, девушка накрывала его ворохом одеял.

— Картофель уже стоит пять рублей! А ведь до войны его цена была всего пятнадцать копеек. Как же люди могут прожить, Нина? — восклицал отец.

Наверное, дверь в кабинет осталась приоткрытой. Ксения различила тихий голос матери, пытавшейся утихомирить мужа. Нина Петровна Осолина со своими деликатными манерами и спокойным взглядом относилась к тем мягким женщинам, которые играют роль доброго ангела при муже со взрывным характером.

Ксения сама много раз видела, как ее отец или дядья, заслуженные гвардейские офицеры, повиновались своим супругам, хотя те никогда даже не повышали голоса. Была в этих вояках какая-то восприимчивость к мягкости.

И это не могло не удивлять. Естественно, что отец возмущался ценами на пищевые продукты. Умный человек, он часто говорил, что, выигрывая войну на фронтах, Россия тем не менее проигрывает ее в тылу. Действительно, при виде трамваев, застывших на рельсах еще несколько месяцев назад, неспокойных заседаний депутатов в Таврическом дворце оставалось только согласиться, что тыл святой России хрипит, словно загнанная лошадь.

Вспомнив о ждущем ее в комнате голубом платье из сатина и тюля, обшитом фальшивым жемчугом, Ксения сдвинула брови. Под страхом самого строгого наказания, какое только могла придумать, она запретила Маше прикасаться к своему наряду. Родители пообещали устроить старшей дочери праздник в благодарность за прилежную учебу в Оболенском лицее и за работу сестрой милосердия. Вместе с матерью они ходили на Моховую улицу к Анне Григорьевне Гиндус — портнихе, которая училась в Париже у самой Жанны Пакэн[2] и являлась для девушки воплощением элегантности. Складывалось впечатление, что Ксения празднует свое появление на свет на целый год раньше, что устраивало ее как нельзя лучше. Она не любила быть такой, как все. Рассказывая своим подругам про праздничный обед, который состоится сразу после просмотра пьесы Лермонтова в Александровском театре, она чувствовала на себе завистливые взгляды. Не могло быть и речи о том, что лихорадочное возбуждение, охватившее город, помешает радостям, к которым она готовилась несколько недель.

Ксения решительно сбежала по лестнице, чтобы присоединиться к отцу. Ей вдруг захотелось увидеть его и удостовериться, что все будет хорошо.

Войдя в кабинет, она увидела, что генерал Осолин читает депешу, свободной рукой массируя затылок. Маленькие очки в золотой оправе придавали ему вид студента. Ксения очень любила отца и абсолютно доверяла ему. Рядом с ним исчезали все сомнения, любая неуверенность. Высокого роста, широкоплечий, с сильными руками, он, казалось, был весь пропитан жизненной силой солнца. Глядя, как резвится на его руках сестренка, Ксения иногда жалела, что стала слишком взрослой для того, чтобы получать звонкие поцелуи в щеку, когда шикарные усы щекочут кожу.

Негромко чертыхнувшись и бросив депешу на журнальный столик, отец заметил приход старшей дочери. Морщины на его лице тут же разгладились. Он снял очки, от которых на носу остались красноватые отпечатки.

— Это ты, голубушка. А я и не слышал, как ты вошла. Ну и как чувствует себя королева праздника?

— А ты? Как себя чувствуешь ты, папа?

Он опустился в кожаное кресло, положив руки на письменный стол, прямо на кучу бумаг. На губах появилась ироническая ухмылка, которая совершенно ему не шла.

— Насколько я помню, мы едем в театр смотреть «Маскарад». Прекрасная ирония вроде… Мне кажется, я живу этим целый день.

— Говорят, что декорации мрачноваты, — заметила Ксения, немного нервничая. — Но все равно постановка обещает быть превосходной. В театре соберется весь свет, даже члены императорской семьи.

Она удивилась своей просительной интонации. Неужели этот несчастный поход в театр имеет такое большое значение? Ксения вспомнила новое платье, сатиновые туфельки, банты, которые вплетут ей в волосы. Считать себя взрослой и в то же время с детской непосредственностью радоваться подобным мелочам?

— С января город просто погряз в праздниках, — расстроенно произнес отец, тоже, наверное, считая, что дочь думает только об увеселениях.

— Это не праздники, а благотворительные мероприятия, папа, — возразила она. — Средства поступают в пользу наших раненых.

— С такими темпами у нас скоро не останется никаких средств, — иронически заметил он. — После поражения под Танненбергом[3], и в особенности этого проклятого отступления в Галиции, мятежи в армии не кончаются.

— Да эти солдаты просто трусы! Ни ты, ни дядя Саша никогда бы не вели себя подобным образом!

— Трусов хватает в любой армии. Это очень распространенное качество. Но вправе ли мы называть трусами людей, которых заставляют воевать всего с десятком патронов на человека? А когда патроны кончаются, вынуждают швырять во врагов камни? Напомню тебе, что в августе четырнадцатого года русские солдаты сражались как герои. Мы жертвовали собой ради французов. Только благодаря нам союзники смогли продержаться в битве на Марне, потому что немцы были вынуждены перебросить часть сил в Восточную Пруссию против наших войск. Теперь эта наша помощь обернулась нам же боком. Не будучи готовы к сильному сопротивлению противника, мы потеряли всю элиту нашей армии. А в следующем году была Галиция… — Взгляд генерала Осолина на несколько минут стал мрачным, задумчивым, а лицо искривилось, как от зубной боли. — У нас не было ни патронов, ни снарядов… Артиллерия бездействовала… В каждом полку потери составили три четверти личного состава. Я сам был свидетелем того, как простые унтер-офицеры поднимали в атаку солдат, которые не ели по трое суток. Война превратилась в бойню, это подтвердит любой мало-мальски достойный офицер. Народ недоволен. Он начинает протестовать и чем дальше, тем сильнее. Мы не можем закрывать на это глаза. И не говори мне, что ты сама этого не замечаешь, как остальные слепцы.

— Все-таки я не верю, что все так серьезно, — с отчаянием заявила Ксения. — Народ всегда протестует и устраивает забастовки. Как в пятом году, когда все кончилось наведением порядка. Теперь у народа есть Дума. Чего еще ему надо?

Генерал строго поглядел на дочь.

— Дума не представляет ни интересы крестьянства, ни интересы рабочих. Это собрание богатых людей. Народ — это уже не та безвольная толпа людей, в слепой вере размахивающих иконками перед царем-батюшкой. Это мужчины и женщины, которые очень трезво стали смотреть на вещи. Они хотят есть и не желают больше отправлять своих детей на отстрел, как кроликов. Хотят мира в самом разгаре войны. Хотят сами владеть землей, хотят… Только Господь знает, чего еще им надо!

— Кто хочет много, обычно не получает ничего.

Федор Сергеевич посмотрел на старшую дочь, стоящую перед ним со скрещенными руками и пылающими щеками. Ее серые глаза метали молнии, длинные волосы растрепались. Он знал, что она горда, иногда слишком, часто может быть непримиримой, но в эти сложные времена черты ее характера являлись хорошей защитой от неопределенности будущего. Она не обладала ни доброжелательностью матери, ни мягкостью младшей Машеньки, которая, когда вырастет, превратится в одно из женских созданий, очень любимых мужчинами, потому что знают: только мужчины смогут их защитить.

А вот Ксения сурова, колка и упряма. Она, без сомнения, из числа тех особ, из-за которых дерутся на дуэлях, которые сводят мужчин с ума, лишают их сна, завоевывают их сердца на всю жизнь, сами оставаясь при этом безжалостными, непокорными и свободными, как степные кочевники где-нибудь на окраинах мира.

Восхищаясь изяществом дочери, ее осанкой, тонкими запястьями, отец испытывал абсурдное желание завернуть эту пленницу внезапно появляющегося гнева (о его причинах он, кажется, догадывался) в пеленки, как маленькую, чтобы таким образом защитить ее от грозного и огромного мира. И неспроста. Размеры бунта росли. На днях разграбили несколько магазинов. Трамваи больше не ходили из-за частых нападений на вагоновожатых и кондукторов. Солдаты стреляли в мятежников, трое были убиты. На мостах пришлось выставить охрану.

Вспомнив о только что прочитанной депеше, Федор Сергеевич почувствовал, как кровь принялась быстрее циркулировать по венам. В этот момент он готов был отдать все, что имел, чтобы только защитить своих дочерей от нелегкой судьбы, ужасов войны, предательства мужчин.

— Сегодня утром он уехал на фронт, — вполголоса произнес генерал Осолин.

Ксения покраснела.

— Ты это о ком?

— Об Игоре.

— Откуда ты знаешь? Он тебе сам сказал? Ты его видел?

— Столкнулся с ним вчера вечером. Он участвовал в большой манифестации на Самсоновском проспекте. Дальновидный молодой человек. Все опасался нападения казаков, хотя даже казаки сейчас настроены к толпе благожелательно. Кстати, он просил поблагодарить тебя за приглашение.

— Мог бы сделать это лично. Жаль, что он так плохо воспитан. Что ж, никто плакать из-за него не будет.

Ксения резко отвернулась и подошла к камину, ругая себя за то, что не сумела в полной мере скрыть разочарование. Понимая, что отец сейчас подбирает слова утешения, она казалась себе ужасно слабой. Только бы он ничего не говорил. Ей понадобилось некоторое время, чтобы взять себя в руки и успокоиться.

Игорь Кунин. У него был строгий внимательный взгляд. Короткая военная стрижка не могла скрыть густоту его каштановых волос. Ей почему-то очень нравилось наблюдать за его затылком, когда он играл на пианино, склонив красивую голову над клавишами. Может быть, в тот момент он казался ей и красивым, и беззащитным одновременно. Когда он играл, он как будто одновременно и присутствовал в комнате, и находился далеко от них.

Игорь дружил с дядей Сашей, самым младшим братом матери. Ксения познакомилась с ним в прошлом году, когда друзья, находясь в отпуске, пришли к ним домой с визитом. Молодые люди были приблизительно одного возраста, чуть за двадцать, и она удивилась этой дружбе, потому что между ними было мало общего.

Дядя Саша говорил громко, мог охотиться на диких уток в перерывах между наступлениями на Галицком фронте, не обращая внимания на недовольство начальства, в то время как Игорь был более спокойным, вежливо отвечал на вопросы хозяйки дома, изящно держал чайную чашку, словно боясь разбить ее.

Помучив несколько минут клавиши пианино, помурлыкав, Саша убедил Игоря занять его место.

— Он настоящий виртуоз, — сказал он о своем товарище.

Немного скованно Игорь наклонил голову. Было видно, что ему больше всего хотелось спрятаться за занавеску, но Александр был неумолим.

— Давай, давай, старина. Скоро ты будешь жаловаться на то, что тебе не хватает музыки.

С извиняющейся улыбкой сев перед инструментом, Игорь погладил белые и черные клавиши, словно молясь. И зазвучала музыка.

В тот вечер за столом Ксения и Игорь сидели рядом. Они разговаривали вполголоса, не обращая внимания на других. Девушка была настолько заинтригована, что даже позабыла о смущении, и с тех пор постоянно думала об этом офицере. Они писали друг другу письма: короткие и спешные — ее, более меланхолические — его. Узнав, что ему предстоит очередной отпуск, который совпадает с ее днем рождения, она очень обрадовалась. Теперь он узнает ее в новом качестве — как хозяйку вечера. Она представляла, как, смущаясь, он будет восхищаться ею издалека до тех пор, пока она не снизойдет и первой не приблизится к нему в сверкающем платье. Она выберет его среди многих, и он будет ей за это признателен.

Теперь все рухнуло. В один момент. У нее даже пропало желание участвовать в празднике, который без Игоря терял всякий смысл.

Решительно, эта война действовала ей на нервы. Этот постоянный дефицит всего! Эти нескончаемые переживания за дядьев и двоюродных братьев, воюющих на фронтах! Эти панихиды, ужасные траурные заголовки газетных статей, иконы, занавешенные черным зеркала! Эти не прекращающиеся молебны в память о павших на поле брани с курением ладана, от запаха которого Ксению всегда начинало тошнить. Ей также было в тягость два раза в неделю сопровождать мать в мастерские, где женщины шили рубашки, вязали носки и жилетки для солдат, собирали одежду для беженцев. Она не могла спокойно выносить подозрительные взгляды престарелых дам, которые словно упрекали ее за то, что она временами мечтательно засматривалась в окна. Складывалось впечатление, что кто-то невидимый специально устраивал так, чтобы помешать Ксении полноценно прожить ее лучшие годы, заставить скучать. Как это несправедливо!

Федор Сергеевич заметил, как его дочь сжимает пальцы в кулаки, слегка наклонившись, словно пытаясь устоять под порывом сильного ветра. Он понял, что она еле сдерживается, чтобы не закричать, считает, что ее предали. Генерал и раньше догадывался, что ей небезразличен молодой Кунин, и не видел в этом ничего предосудительного. В будущем Игорь — многообещающий музыкант, прекрасный офицер, отличающийся серьезным и трезвым взглядом на вещи.

Во время вчерашнего короткого разговора Осолин и Кунин испытывали одни и те же горькие чувства в отношении происходящего: армия была охвачена революционной пропагандой, приказы выполнялись неохотно, из-под палки.

— Каждый думает только о себе, — тихо говорил молодой офицер. — Солдатские души — словно души детей. Их легко обольстить. Красивые слова затуманивают их рассудок сильнее водки. Они больше не верят нам, своим командирам, считают, что мы продали их германцам. Они растерянны и обескуражены. В их взглядах все чаще проскальзывает ненависть.

Ненависть… Генерал догадывался об этом, он и на себе ощущал ее гнетущее воздействие, наполняющее городские улицы. Хуже того, он видел эту ненависть, когда инспектировал батальоны, охранявшие склады. Молодые рекруты уже были не теми оторванными от своих сел и деревень мужиками, которые покорно смирялись со своей судьбой, а напичканными социалистическими идеями питерскими рабочими. В их мрачных физиономиях генерал не видел готовности жертвовать собой ради солдатского братства.

Вот уже несколько месяцев подряд Федор Сергеевич часто просыпался в три часа утра. С бьющимся сердцем он прислушивался к ровному дыханию лежащей рядом супруги, пытался успокоиться, но сон упрямо не желал возвращаться. Тогда он вставал, морщась от боли в раненой ноге, тихонько надевал широкий шелковый домашний халат и выходил из спальни. Часто во время бессонницы он заглядывал в комнату дочерей. Смотрел на светлые волосы Ксении, разметанные на подушке, на беспорядочно смятое откинутое одеяло, словно его дочь всю ночь сражалась с невидимым врагом. Маша, наоборот, спала укутавшись. «Милосердная Богоматерь, защити их!» — молился про себя Осолин, осеняя детей крестным знамением, после чего уходил в кабинет, зажигал камин и ждал рассвета наедине со своими тревогами.

Зазвонил телефон.

— Тебе пора идти к себе и готовиться к празднику, солнышко, — с улыбкой произнес Федор Сергеевич. — Скоро придет парикмахер. Я нисколько не сомневаюсь, что талантливый месье Франсуа знает, что делать с твоими волосами, чтобы они стали еще прекраснее. Сегодня у нас будет замечательный праздник, вот увидишь.

Девушка, сумевшая взять себя в руки, повернулась к отцу.

— Конечно, папа. И я воспользуюсь каждой секундой этого праздника.

Высоко подняв голову, она с улыбкой вышла из комнаты. Отец презрительно посмотрел на телефонный аппарат, снял трубку. Дежурный офицер доложил ему, что рота Павловского применила оружие против двух взбунтовавшихся подразделений. Разоруженных солдат арестовали. «Если и гвардия сдается — это уже начало конца», — думал с горечью генерал Осолин, не переставая, однако, четко отдавать распоряжения.

Синее ночное небо накрыло строгий, расчерченный замерзшими водными артериями на квадраты город — город гранитных набережных, удивительных стрельчатых колоннад, золотых куполов и прекрасных дворцов. Автомобиль ехал медленно. Тени бежали вдоль зданий и рядов уличных фонарей. Сидя рядом с матерью, Ксения напрасно пыталась проследить за их неуловимым бегом. Поднятый меховой воротник защищал ее щеки, шиншилловая муфточка согревала холодные руки.

Театральная постановка оказалась замечательной: артисты играли вдохновенно, чудесные декорации вызывали романтические чувства. Во время антракта Ксения гордо прохаживалась по проходу, держа отца под руку. Ее поздравляли, отмечали элегантность платья, очаровательную улыбку, но всякий раз после порции комплиментов разговор неизбежно сворачивал к более серьезным вещам. Депутаты Думы Чингарев и Скобелев требовали отставки правительства, неспособного накормить голодающих. Нахмурив губы и взмахивая руками в перчатках, старая графиня Чикова заявила, что видела, как манифестанты размахивали красными знаменами. Упоминали министров Струве и Протопопова, но шепотом, словно их имена оставляли во рту горьковатый привкус. Расстроенная, Ксения хмурила брови, не желая слушать ни критику в адрес премьер-министра, ни опасения по поводу упадка боевого духа русской армии. Слишком долго она ждала этого дня, который хотела провести легко, и воспринимала каждое озабоченное лицо как упрек.

Мать уже давно постоянно кашляла, раз за разом прикладывая к губам кружевной платок. Ксения понимала, что она тоже не в настроении. Беспокоясь о ее здоровье, девушка даже отказалась от своего любимого развлечения — возвращаться домой на санях под веселый перезвон бубенцов, завернувшись в меха и спрятавшись от ветра за широкую спину кучера.

— Тебе плохо, мамочка? — беспокойно спросила она.

Нина Петровна положила ладонь на руку дочери.

— Все в порядке. Небольшая слабость. Скоро пройдет.

Ее улыбка не могла скрыть синеватых кругов под глазами. Во всем ее облике — в светлом взгляде, маленьких морщинках, обрамляющих рот, тонких губах — отражалась редкостная доброта и мягкость. У нее был высокий лоб, тонкий нос, заостренные черты лица. Светлые, убранные в шиньон волосы, усыпанные жемчугом, подчеркивали бледность ее лица и красоту знаменитых фамильных серег с бриллиантами и изумрудами.

Ксения смотрела на нее озабоченно. В последнее время мать стала вставать поздно, а после обеда всегда уходила в свою комнату отдохнуть. Страдающий вид матери нагонял на девушку тоску. С детства Ксения всегда относилась к ней с некоторой сдержанностью, словно боялась сделать неосторожное движение, которое может ей повредить или даже разбить на тысячу осколков, как хрупкую хрустальную вазу.

Автомобиль остановился перед домом, и одетый в пальто с галунами швейцар поспешил навстречу женщинам. Идущий от проема парадных дверей свет падал на заснеженный тротуар. Несколько автомобилей и фиакров с запряженными маленькими коренастыми лошадками и кучерами в длинных подпоясанных армяках выстроились вдоль тротуара — на праздничный обед были приглашены сорок гостей.

Ксения подняла глаза на светящие высоко в небе звезды и глубоко вздохнула. По-особенному пикантный и солоноватый воздух ее родного города кружил голову. Слышалась музыка: играли что-то похожее на танго. Еще раз подумав, что ничто не испортит ей праздника, девушка с легким сердцем стала подниматься по лестнице вслед за матерью.

— Неужели тебе не страшно?

Подруга Ксении Софья нервно теребила юбку. В уголках ее губ остались следы от шоколада.

— Страшно что? — переспросила Ксения с большими от удивления глазами. — Чего я должна бояться?

— Того, что происходит. Это ведь очень серьезно. С тех пор как забастовали рабочие заводов Эриксона и Путилова, эти манифестанты не знают удержу. Им уже недостаточно отречения царя, теперь они требуют республику. Мы даже думали, что не сможем попасть к тебе на праздник из-за этих волнений. Мама хочет уехать в Киев, пока все не успокоится.

— Добровольно отправить себя в провинциальную ссылку, в то время как самые интересные события происходят в столице? — удивилась Ксения, собирая макароны с тарелки.

Блюда были достойными праздника. Кухарка постаралась на славу: черная и красная икра, превосходная жареная гусятина, рыбный паштет. Украшенный фарандолой[4] праздничный торт был привезен из пекарни Иванова, хотя достать куриные яйца в столице было практически невозможно. Отпивая из хрустального фужера розовое шампанское, Ксения чувствовала себя по-настоящему счастливой.

В компании с французским посланником мимо девушек прошел генерал Осолин. Месье Палеолог с серьезным видом скрестил руки за спиной. Золотая цепочка часов блестела на жилете. Перекошенные складками горечи губы под подстриженными усами выдавали его озабоченность. Он негромко переговаривался с хозяином дома, который даже склонил голову, чтобы хорошо слышать его.

В углу зала толпились женщины с жемчужными ожерельями на шеях, которым графиня Чикова, обмахиваясь веером, вещала горьким голосом, что святая Русь может существовать только в условиях деспотизма и что бедный Николай Второй обладает теми же качествами, что и Людовик Шестнадцатый[5], исключительная доброта которого обернулась против него самого.

— Только и разговоров, что о политике, — кисло бросила Ксения. — Разве нет более интересного занятия в жизни, чем обсуждать, что в нашей стране плохо?

— Но ведь это самое важное! Надо найти выход, — возразила Софья, блеснув черными глазами.

У Софьи Дмитриевны, дочери знаменитого адвоката и признанной поэтессы, были грустные глаза, круглые щечки и черные кудряшки, обрамляющие кукольное личико. Тем не менее она, живая, умная и страстная, обращала на себя внимание.

— Дорогая Софья, ты слишком много читаешь книг и готова часами разговаривать по телефону, обсуждая достоинства и недостатки социал-демократов или социалистов-революционеров. По мне, все эти политики такие скучные, хоть умирай.

— Ты ничего не понимаешь. Если мы не хотим потерять страну, нам нужно думать и действовать, — ответила та, показывая рукой на облицованные двери, венецианские зеркала, пожилых слуг в белых париках. — Ничего в этой жизни не бывает так просто. Можно быть богатым и в один момент потерять все. Колеса жизни крутим мы сами. Разве ты не видишь, что Россия движется к пропасти? Сейчас мы словно находимся на корабле, который плывет по бурному морю. У нас слабый и нерешительный капитан, слушающий только свою жену, в которой течет немецкая кровь, она принадлежит к тому народу, с которым мы ведем войну.

— Екатерина Вторая тоже была немецкой принцессой, — ответила Ксения. — Боже, Софья, какой ты бываешь нудной! Можно подумать, что я защищаю императрицу, которую не люблю не меньше твоего. К счастью, великие княгини симпатичнее, чем их мать.

— Хотелось бы верить, но все-таки я предпочитаю оставаться при своем мнении.

— Ты просто завидуешь, потому что в отличие от меня с ними не знакома.

— Вовсе нет! — возразила Софья, но Ксения знала, что ударила подругу по больному месту.

Однажды, когда она была в госпитале, великая княгиня Ольга Николаевна со своей младшей сестрой Татьяной тоже пришли туда и, переодевшись в серую униформу и белые косынки сестер милосердия, проработали два часа. Несмотря на то что они были старше Ксении на несколько лет, она представилась им. Злясь на себя за застенчивость, Ксения сделала реверанс, после чего принялась отвечать на их вопросы. Знатные сестры смотрели открыто, улыбались непринужденно, правда, Татьяна казалась высокомерной. Они посмеялись над несколькими смешными ситуациями, происшедшими возле коек раненых. Когда Ксения рассказала про этот случай Софье, девушка, симпатизирующая социалистическим идеям, потребовала описать массу деталей, свидетельствующих о поведении великих княгинь, их манерах, характерах и деталях одежды.

— Я тоже читаю газеты, — продолжила Ксения, заметив появление молодого человека в мундире офицера Пажеского корпуса. — Я не глухая и не слепая, как ты обо мне думаешь, но мне гораздо интереснее, что расскажет наш дорогой Сергей, чем слушать твои унылые новости. Прошу, не порть мне вечер своим мрачным настроением. Сегодня я хочу развлекаться.

— В таком случае всегда к вашим услугам, Ксения Федоровна, — заявил молодой человек, склонив стянутую воротом кителя шею. — Примите мои поздравления. Сегодня вы выглядите еще веселее, чем тогда, когда я видел вас в последний раз.

— А где же Игорь? — с невинным видом спросила Софья, словно собираясь таким образом отомстить подруге за уязвленное самолюбие. — Если не ошибаюсь, ты говорила, что сегодня он будет с нами.

Ксения поднялась.

— Бедняжка сегодня утром уехал на фронт. Он так расстроился, что не сможет быть сегодня здесь. Кстати, Софья, у тебя рот испачкан шоколадом. Идемте, Сережа, сегодня мой праздник, и я хочу танцевать.

Нина Петровна смотрела, как заразительно смеется и шутит ее дочь вместе с сыном одной из своих лучших подруг. Наклонившись к Ксении, Сергей не сводил с нее глаз. Девушка, казалось, была искренне счастлива. Несмотря на то что Нина Петровна считала поведение дочери несколько вызывающим, она не могла ни в чем ее упрекнуть.

За последнее время Ксения сильно выросла. Стройная высокая девушка с серыми глазами обещала стать красавицей на радость родителям, если бы не ее сложный раздражительный характер. К счастью, приступы раздражения проходили быстро, как летние грозы, и когда Ксения считала себя неправой, то всегда просила прощения. Она была открытой и искренней, способной на дружбу, не умела скрывать чувства, что не мешало беседовать с ней на тему будущей семейной жизни. Так думала ее мать.

— Ваша дочь, дорогая графиня, становится настоящей красавицей, но с вами ей все равно никогда не сравниться, — прошептали ей на ухо по-французски, а на обнаженное плечо легла рука.

Нина закрыла глаза, вдыхая знакомый яблочный запах Федора Сергеевича, и задышала в такт дыханию мужа. Став его супругой в возрасте восемнадцати лет, она никогда не смотрела на их совместную жизнь сквозь розовые очки, так как знала, что после первых страстных месяцев большинство браков становятся пустыми, как ракушки. По счастью, появляющееся с течением времени безразличие, убивающее чувства, их паре оказалось абсолютно несвойственно. Достаточно было Нине увидеть Федора, и счастье наполняло ее с головы до ног. Безусловная любовь мужа стала для нее источником, из которого она черпала силы. Именно любовь помогла ей вынести все испытания, которые приносила жизнь: рождение мертвого ребенка спустя два года после рождения Ксении, еще один выкидыш через год и, наконец, гибель двух братьев в болотах Танненберга.

Нина Петровна боялась, что у них никогда не будет большой семьи, о которой мечтал муж. Она хотела быть достойной его, боялась разочаровать. Если люди, граждане, обязаны выполнять свой долг перед царем и Россией, то супруги должны служить опорой друг для друга и не только давать детям жизнь, но и передавать душу рода из поколения в поколение. Как всегда, Федор Сергеевич утешал ее, говоря, что все в руках Божьих. Разве не надо ему верить? Тем не менее, лежа в ночной пустоте их дома в Крыму, где она провела несколько месяцев, оправляясь после неудачной беременности и думая, что муж жалеет, что она так и не смогла подарить ему наследника, Нина Петровна испытывала жалость пополам со стыдом.

Женщина тихонько положила руку на живот. Вечером, когда закончится праздник, она признается, что опять ждет ребенка. Лицо мужа просветлеет, в этом не было никаких сомнений, он обязательно наклонится, чтобы поцеловать ее руку, станет умолять соблюдать осторожность, не переутомляться. Он будет разрываться между радостью и озабоченностью. Как и любой офицер, Федор Сергеевич не боялся идти навстречу опасности, однако рождение ребенка всегда было для него испытанием пострашнее артиллерийского огня.

Осолин подошел к креслу и, взяв супругу за руку, сел рядом. Нина разволновалась, еще раз убедившись в том, что он никогда не боялся демонстрировать при посторонних чувства, связывавшие его с женой.

— Я так хотела бы, чтобы она была счастлива, — прошептала она. — Разве наша дочь не имеет на это права? Ей только нужно научиться обуздывать свой фрондерский нрав. Ксения очень похожа на маленькую революционерку.

— Не говори о плохом. Я начинаю бояться худшего. Думаю, тебе и детям стоит уехать в Ялту, не дожидаясь весны. Там вам будет спокойнее.

— Я не хочу расставаться с тобой. Я нужна тебе.

Муж провел мизинцем по ее руке и грустно улыбнулся.

— Мне нравится, когда ты рядом. Я благодарен небесам за каждый день, проведенный вместе с тобой. Но нужно быть разумными. Многие уже уехали на Кавказ или в Крым. Почему ты упрямишься?

— Давай сменим тему, — попросила она с бьющимся сердцем. — Когда ты рядом, мы в безопасности. Поедем через несколько месяцев, как обычно.

Она искренне считала, что хочет быть рядом с ним. Но была еще одна причина, о которой она пока не осмеливалась сказать. Нине Петровне был нужен абсолютный покой до самых родов. Врач настоятельно не рекомендовал ей ехать в Ялту на поезде. Передвижения противопоказаны для тех, кто уже потерял нескольких детей. Желая подарить мужу наследника, Нина Петровна решила буквально следовать предписаниям врача. Она хотела этого ребенка с необъяснимым упрямством, словно смерть ее любимых братьев и всех неизвестных солдат накладывала на нее обязанность дать миру новую жизнь.

— Какой прекрасный вечер! — воскликнула Ксения, подойдя к родителям. — Спасибо. Это бесподобно!

Ее щеки порозовели, глаза сверкали. Она буквально искрилась счастьем просто потому, что решила быть счастливой, потому, что никто и ничто не могло испортить ей праздника. Девушка поцеловала родителей, потом вернулась к Софье, которую взяла за руку, словно приглашая на танец.

— Вот такая она вся. Порыв, который захватывает тебя врасплох, сбивает с толку, но и завораживает одновременно.

— Да, но это может вызывать и зависть, — беспокойно сказала Нина тихим голосом.

— Только у слабых. Но в том будущем, которое нас ожидает, для слабых просто не найдется места.

Серьезность его голоса напутала графиню. Она вздрогнула.

Маленькая полная женщина с пергаментным лицом, одетая в серое, застегнутое до самого верха платье и белый передник, появилась в дверях. На ногах у нее были начищенные черные боты. Войдя, она застыла в неподвижности. Ее взгляд, казалось, пронзил весь зал, задержался какое-то время на Ксении, скользнул по Сергею с Софьей, которые вдруг ощутили себя словно на деревенском празднике, после этого остановился на Нине Петровне, которая пожала плечами и улыбнулась в ответ. Она поняла: нянюшка знает, что хозяйка уже устала. Только каким образом она это чувствовала? Сомневаться в женщине, вырастившей ее и ее братьев, бывшей не просто кормилицей или гувернанткой, но самым преданным семье человеком, она не могла. Няня обладала шестым чувством по отношению к тем, кого любила и защищала. Первой узнав о беременности Нины, она положила ей на живот ладонь, словно хотела благословить.

— Ты не рассердишься, если я уйду пораньше? — спросила Нина Петровна у мужа.

— Я вижу, что за тобой пришла нянюшка, — ответил он, улыбнувшись. — Даже Машу оставила, чтобы прийти сюда.

— Она пришла, чтобы посмотреть на нашу старшую дочь, — проговорила Нина с беззаботным видом. — До встречи, душа моя. Извинись за меня перед гостями. Я совсем не хочу портить праздник, просто я немного устала.

Он приложил палец к ее губам.

— Не беспокойся. Единственное, чем я огорчен, это тем, что несколько часов меня не будет рядом с тобой, моя любовь.

Улыбнувшись, Нина Петровна нежно погладила супруга по щеке. Он проследил взглядом, как она выскользнула в дверь, грациозно поведя перед этим головой. Когда она поравнялась с няней, старушка посторонилась, освобождая проход, и пошла следом, словно ангел-хранитель.

— Как ты себя чувствуешь, барыня? — спросила няня, стоило ей закрыть двери в комнату. — Я же говорила, что приду за тобой, как только ты устанешь.

В камине, установленном в углу комнаты, трещали дрова. Нина Петровна устроилась в кресле возле трюмо, подложив под спину кулак, чтобы успокоить ноющую боль в мышцах. Она догадалась, что няня специально отослала из комнаты горничную. В последние недели она не позволяла никому ухаживать за барыней, как это было тридцать четыре года назад, когда она любила ее, как собственного ребенка. Это успокаивало Нину, как в детстве.

— Ксения счастлива, поэтому я счастлива тоже.

— Мы говорим о тебе, — уточнила няня, в то время как Нина Петровна, сняв серьги, аккуратно укладывала их в бархатную коробочку.

С тех пор как няня узнала о беременности, она все больше времени уделяла Нине, за что та была несказанно благодарна.

Пожилая женщина сняла с графини колье, вынула украшавший прическу жемчуг. Помогла избавиться от платья, чулок, шелковой комбинации, принесла ночную рубашку и убаюкивающими движениями стала расчесывать волосы Нины.

Чувствуя, что слипаются глаза, Нина Петровна легла в постель.

— Я скоро расскажу ему, нянюшка. Представляю, как он обрадуется.

— Ну вот и славно, барыня, — пробормотала няня, перекрестив любимицу. — Пусть твой сон будет спокойным. Пусть Бог благословит тебя и ребеночка, которого ты носишь.

Ксения проснулась, протерла глаза. В комнате было темно, только в углу слабо светил маленький огонек лампадки под иконой Богоматери. С тревожно бьющимся сердцем она, не двигаясь, вслушивалась в темноту, гадая, что именно ее разбудило. Кошмар?

Вдалеке послышались тяжелые звуки ударов. Что происходит?

Воскресный день накануне выдался чудовищным. Было скучно, время тянулось медленно. Ксения хотела навестить Софью, но отец запретил ей выходить из дому. Чтобы помешать движению демонстрантов, все мосты были заблокированы. Город наводнили полицейские патрули, время от времени слышалось стрекотание пулеметов — на некоторых перекрестках происходили стычки. Несколько раз стреляли из пушек в Петропавловской крепости. Революционный ажиотаж охватывал солдат, запертых в бараках по приказу командования. Эти разуверившиеся люди были готовы на все, лишь бы не отправляться на фронт. Полиция старалась навести порядок, но все чаще встречала отпор казаков, которые симпатизировали протестантам и отказывались стрелять по толпе, требующей хлеба и низложения царя.

Услышав звук разбитого стекла, Ксения рывком отбросила одеяло и вышла на лестничную площадку. Здесь было темно, светила только люстра в конце коридора. Снизу слышалась грубая разноголосица. Стараясь забраться в дом, нападавшие, очевидно, сначала попытались взломать двери, а потом разбили окно. В горле Ксении пересохло, ноги дрожали. Не без раздражения она спрашивала себя, как только ее отец может терпеть подобные выходки.

Сильная рука схватила ее за плечо.

— Ступай в свою комнату! — велела няня, круглое лицо которой было перекошено от ярости.

— Оставайся с Машей, а я пойду узнаю, что происходит.

— Ты что, сдурела?

Разрываясь между страхом и гневом, Ксения сделала попытку вырваться из цепкой хватки старушки.

— Ксения, делай, что тебе велят! — прошептала мать, внезапно появившись перед ней, придерживая одной рукой полы халата, который не успела застегнуть.

Нина Петровна была очень бледна. Пряди волос, спадающие на грудь, поблескивали при свете огня. Только теперь, ощутив запах гари, Ксения поняла, что у бунтовщиков есть факелы. «Господи, лишь бы они не подожгли дом!» — испуганно подумала она.

— Где папа? — спросила девушка. — Я хочу ему помочь.

— Не говори глупостей! — крикнула мать, хватая ее за запястье. — Оставь его в покое. Он знает, как с ними разговаривать.

Голоса внизу становились все более угрожающими. Скорее всего, генерала обнаружили в кабинете. Няня что-то бормотала, в то время как Нина Петровна пыталась увести дочь в комнату. Ксения успела различить слова, долетавшие снизу: «предатель», «убийца», «враг народа». Словно в тумане, она увидела в дверях Машу с испуганными глазами и куклой в руке.

— Оставьте меня! — крикнула Ксения, отталкивая от себя мать.

Раздалось несколько выстрелов. Закричав, Нина Петровна схватилась за голову. Старая нянечка одной рукой вцепилась в Машу, другой — в ее мать, без церемоний потащила обеих по лестнице на самый верхний этаж. Ксения устремилась на ведущую в коридор балюстраду.

Разношерстная солдатская банда с обмотанными вокруг тела пулеметными лентами, размахивая оружием, толклась у входных дверей, крича во все горло. Кто-то кинулся вверх по лестнице, стреляя наугад. Пули защелкали по стенам, посыпалось стекло разбитых ламп и люстр. Ксения испуганно прижалась к стене. Но где-то далеко снаружи раздалась пулеметная очередь. Стрелявший солдат сбежал вниз, чтобы присоединиться к своим товарищам, которые уже галдели на улице.

Наступила тишина. Ксения дрожала с головы до ног. Черные точки плясали у нее перед глазами, а сердце билось так сильно, что казалось: еще немного — и оно выпрыгнет из груди. Держась за поручень и морщась от неприятного запаха порохового дыма, девушка осторожно спустилась по лестнице. Ледяной ветер задувал в открытую дверь и разбитые окна. Снаружи то тут, то там мелькали огни — в разных местах столицы пехотинцы разжигали костры. Как это неприятно — потерять веру в того, кто раньше был оплотом порядка и безопасности. И куда подевались слуги? Почему она тут совсем одна?

Ксения прикрыла дверь, задвинула засовы, подумав о том, что стоило бы закрыть фанерой разбитые окна, пока их не застеклят, вымести осколки, заменить зеркала и перекрасить стены. Она подняла глаза. К несчастью, одна картина была безвозвратно испорчена, не говоря уже о люстре из венецианского стекла и большинстве разбитых плафонов. Девушка продолжала думать, как навести порядок, словно то, что в дом вламывается среди ночи банда разбойников, было в порядке вещей.

— Папа, — позвала она, сама удивившись незнакомому звучанию в пустоте своего голоса.

Только теперь Ксения услышала, как сильно стучат ее зубы. Опустив глаза, чтобы не наступить босыми ногами на осколки стекла, она пересекла вестибюль. Дышать было трудно — точно невидимые тиски сжимали ее легкие. Инстинктивно она ощущала, что произошло что-то серьезное, поэтому с трудом передвигала ноги, словно пробираясь сквозь вату.

Двойные двери в рабочий кабинет отца были распахнуты настежь. Внутри стоял неприятный запах: металлический, горький, от которого опять заныло сердце. Все вокруг было выпачкано в крови. Ее темные пятна виднелись на ковре, письменном столе, расчерченных топографических картах города, абажуре, рубахе отца. Но откуда здесь могло взяться столько крови? Лишь бы сюда не спустилась мать. И кто будет убирать все это?

Коснувшись чего-то мягкого, Ксения вздрогнула. Это была рука отца. Генерал полулежал в кресле. Половина лица была изуродована пулями. Один глаз вытек. На спинке кресла виднелись осколки черепа и сгустки мозга.

Этого не может быть! Как это некрасиво! Ксения не сразу осознала, на что именно смотрит, а опустив глаза, заметила, что стоит в луже крови, которая уже перепачкала ее ночную рубашку.

Стиснув от ужаса кулаки, она подняла голову, и весь дом огласился выплеснувшимся из ее горла криком, который разрывал живот, легкие и голосовые связки.

Во взглядах можно прочесть многое. Взгляды стали жестче, презрительнее, равнодушнее. Власть, а вместе с ней и высокомерие перешли в другие руки.

Выходя из дома, Ксения научилась опускать глаза, не желая, чтобы посторонние видели в них гнев, а не страх. Белизна снега только подчеркивала красноту знамен, заполонивших весь город, как сорняки неухоженное поле. Красный цвет был везде: на украшенных орлами решетках Зимнего дворца, фронтонах зданий, реквизированных автомобилях и императорских вензелях. Портреты царя и членов царской семьи исчезли с витрин магазинов. Николай Второй отрекся от престола от своего имени и от имени своего сына, несчастного цесаревича Алексея. Брат царя, великий князь Михаил, отказался от трона в пользу народа. Избранному Думой Временному правительству поручили разработать проект конституции.

Ксения ждала уже целый час. Хотелось есть, было жарко, ныли ноги. Сотни людей толкались на вокзале с баулами и чемоданами. У всех были бешеные лица и сумасшедшие глаза. Кто-то ударил девушку локтем. Подняв глаза, она увидела бородатого, одетого в рваный тулуп мужчину, от которого пахло спиртным, и, разозлившись, отвернулась, чтобы не прикоснуться к нему. На руках у матерей спали дети с бледными лицами. Три матроса щелкали семечки, сплевывая шелуху прямо на пол. В надежде получить билеты пассажиры толкались возле окошек касс, размахивали руками, кричали. Когда приходил поезд, все бежали к вагонам, отталкивая друг друга и отчаянно крича. Некоторые лезли в окна купе. Ксения видела, как толпа едва не затоптала упавшую на перроне женщину, и никто не шевельнул даже пальцем, чтобы помочь ей.

Когда настала ее очередь, она нагнулась к защищенному решеткой окошечку, за которым сидел мужчина с наглухо застегнутым воротником и курил папиросу.

— Мне нужны билеты до Ялты.

— Билетов нет, гражданка, — насмешливо ответил человек.

— У меня есть чем заплатить.

— Охотно верю, только вряд ли это поможет. Билетов нет.

— Послушайте, я же не прошу у вас луну с неба. Мы на вокзале. В этой стране еще ходят поезда, и мне нужны всего четыре билета. На любой поезд, на любое число.

Она начала искать деньги во внутреннем кармане манто. Затянувшись дымом в последний раз, мужчина раздавил окурок о столешницу. У него были толстые пальцы с грязными изломанными ногтями.

— Послушай, дамочка. Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь. Нет у меня билетов. И ты не одна хочешь уехать из Петрограда. Приходи в другой день, может, тебе повезет больше.

Она слышала, что можно дать тридцать рублей начальнику вокзала и получить места в поезде, но не знала, как за это взяться. Французские и немецкие гувернантки научили ее разговаривать на иностранных языках, учителя — алгебре, истории, гуманитарным наукам, но никто никогда не объяснял ей, как правильно давать взятки должностным лицам на российских железных дорогах.

Мужчина поднялся.

— Все, на сегодня закрыто! — крикнул он, с треском опуская окошко.

Люди вокруг Ксении завопили. Стиснув зубы, девушка отвернулась. Единственным утешением было раздосадованное лицо сварливого старика, который принялся скандалить перед пустым окном. Ксения стала пробираться к выходу. Идея покинуть город принадлежала именно ей, и она не понимала колеблющуюся мать. Ей отъезд казался единственным разумным решением. Ради чего было оставаться? С тех пор как похоронили отца, Петроград стал для них ужасным городом. Рабочий кабинет генерала заперли на ключ, никто не отваживался заходить в это проклятое помещение. Кроме няни, которая немного привела его в порядок.

— Так приказал бы барин, — объяснила она.

Ксения полагала, что в их доме на берегу Черного моря с белыми колоннами и цветочными клумбами будет совершенно безопасно. Она страстно ожидала весны, цветения фруктовых деревьев, диких орхидей. Хотела увидеть гладкое, как зеркало, море, голубое, прозрачное и прохладное.

В армии царил хаос. Говорили, что в случае немецкого наступления некому будет отражать натиск нападающих, боялись, что анархия принесет победу противнику. Говорили о заговорах и военных переворотах. Имена некоторых генералов, таких как Алексеев и Корнилов, вселяли слабую надежду на скорое восстановление порядка, но когда это случится, не знал никто. Машу мучили кошмары.

Идя быстрым шагом в фетровых ботинках, Ксения спешила побыстрее миновать покореженный каркас — все, что осталось от будки городового. Она дрожала, думая о раздетых трупах жандармов, которые в первые дни восстания выбрасывали прямо на проезжую часть улиц. Взбешенная толпа устраивала самую настоящую охоту на этих людей, убивая их на месте без всякой жалости. Тогда же было подожжено здание городского суда, и языки пламени до самого утра освещали ночное небо.

С надвинутой до бровей шляпой, в обшарпанном манто, которое где-то отыскала для нее няня, чтобы она не очень бросалась в глаза в своем меховом пальто с норковым воротником, Ксения с корзинкой в руке шла по улице. Извозчики уже давно не ездили, трамваи не ходили по-прежнему. Улицы были завалены нечистотами. С гримасой отвращения Ксения обошла кучу мусора. Кухарка и слуги исчезли на следующий день после убийства отца, так как боялись служить семье, в сторону которой теперь указывали пальцами. Ксения не переставала называть их трусами. В первый день, когда она пошла в магазин, у нее украли хлеб, за которым она два часа простояла в очереди. Этот урок она усвоила, больше у нее никто ничего не украдет.

Когда она собиралась перейти улицу, мимо пронесся автомобиль с развевающимся на ветру красным флагом. Два солдата с пистолетами в руках стояли на подножке, а сквозь разбитое окно выглядывал пулеметный ствол. От неожиданности Ксения отступила назад и, поскользнувшись, упала, потому что с самого начала революции улицы не посыпали песком. Ее небольшая добыча, в том числе несколько яиц, бережно завернутых в номер «Известий» — газеты партии рабочих, упала на землю. Стоя на коленях на тротуаре, она готова была расплакаться от унижения.

— Ничего, я раздобуду еще, — сказала она себе, поднимаясь.

Кто бы мог подумать, что пара вилков капусты, несколько картофелин и буханка хлеба могут играть такую важную роль? Чтобы порадовать Машу, которая просила принести чего-нибудь вкусненького, Ксении пришлось спорить с вредной торговкой, заломившей несусветную цену за несколько граммов сахара.

Девушка поднялась, отряхнула одежду и продолжила путь. Большинство лавок были закрыты. Несколько женщин торопились домой, чтобы накормить семьи. Как и Ксения, они старались держаться ближе к стенам. Девушка научилась избегать мужских компаний, казавшихся подозрительными. С недавних пор улицы стали принадлежать изнывающим от безделья матросам и солдатам. Но еще хуже было то, что тысячи отпущенных на волю уголовных преступников, вооружившихся в разграбленном арсенале, наводнили город. На мостах продавцы из-под полы предлагали револьверы, винтовки, сабли.

Ксения очень спешила вернуться домой и закрыть за собой двери, которые удалось починить. Завернув за угол, она вздохнула свободнее. Заколоченные толстыми досками окна придавали вестибюлю зловещий вид грота, в котором спасаются потерпевшие кораблекрушение матросы. Защита, хотя и была исключительно иллюзорной, приносила определенное успокоение.

Увидев стоящую на площадке няню в накинутом на плечи сером драповом пальто, Ксения вздрогнула.

— Что случилось? — спросила она издалека, ускорив шаг.

— Твоей матери плохо. Нужно быстрее найти врача.

— Что еще? — взволнованно воскликнула Ксения.

— Это из-за ребенка. Ей нужен доктор, а телефон не работает.

Вдалеке раздались выстрелы, но женщины даже не повернулись. Все уже привыкли к подобным звукам.

— Какой еще ребенок? Ты о чем? — холодно спросила Ксения, словно сомневаясь в реальности происходящего.

— Твоя мать беременна и очень слаба. Не спорь, беги за доктором, — велела няня, держа ее за руку. — Началось кровотечение.

У Ксении перехватило дыхание. Почему мать скрывала от нее свою беременность? Чем она провинилась, что ей не рассказали такую важную новость, о которой она узнала теперь на улице, словно посторонняя? Сердце сжалось при мысли, когда она подумала, что ее отец не успел узнать о ребенке.

Новость упала на нее, словно с неба, но, взглянув на няню, простую крестьянскую женщину, которая ничего и никого не боялась в жизни и привыкла во всем полагаться на волю Божью, Ксения молча отдала ей корзинку и побежала за врачом.

Несколько часов спустя доктор закрыл двери комнаты Нины Петровны.

— Это очень печально, — озабоченно сказал он. — Если бы мы не жили в столь нестабильное время, я бы так не беспокоился. Но все эти события…

Ксения спускалась вместе с ним по лестнице.

— Если ваша мать хочет сохранить ребенка, она должна постоянно оставаться в постели. Ей необходим полный покой. К счастью, еще не все потеряно. Я приду через несколько дней.

— Но мы должны уехать! — возразила девушка. — Мы не можем оставаться здесь! Это слишком опасно. Мы поедем в наш дом в Крыму. Там мама сможет отдыхать сколько угодно. Она ни в чем не будет нуждаться, уверяю вас.

— Ребенка это путешествие погубит, — проговорил врач, устало застегивая пальто. — Поездки стали слишком опасными, поезда переполнены, никто не знает времени их отправки и прибытия. Кто позаботится о вашей матери, если в пути у нее произойдет выкидыш? Сожалею, но об этом даже не может быть речи, графиня.

Он поднял голову и посмотрел на разбитую люстру. Вместо изувеченной картины виднелось огромное пятно, отличавшееся по цвету от остальной стены.

— Я правда очень расстроен, — тихо произнес доктор.

Ксения поняла, что расстроен он был не только и не столько состоянием графини Осолиной или смертью Федора Сергеевича, сколько непредсказуемым будущим России. Девушка молча закрыла двери и посмотрела, как он садится в автомобиль. Как врач, он имел разрешение на свободное перемещение по городу. Тронувшись, автомобиль проехал мимо торговца, тащившего тележку с молочными крынками.

Ксении казалось, что она попала в ловушку. Выбора нет: они должны остаться здесь, в этом сумасшедшем городе. Слабая мать, преданная, но престарелая няня и малышка Маша. Закрыв двери, девушка почувствовала, как силы покидают ее, и медленно опустилась на пол. Большинство двоюродных братьев уже уехали, у подруг были свои проблемы, и они не могли позволить себе заниматься чужими. Софья с родителями убежали в Киев. Ксения написала несколько писем дяде Саше, но вот уже несколько месяцев от него не было никаких известий. С начала марта с дисциплиной в войсках было покончено. Совет рабочих и солдат принял приказ № 1, который отменял все воинские звания, а также послушание и уважение к бывшим командирам. На офицерские должности теперь выбирали путем голосования в солдатских комитетах, которые также контролировали обеспечение оружием и автомобилями. Офицер в меньшей степени рисковал попасть под германскую пулю, чем под пули собственных солдат. Хорошо зная темперамент дяди Саши, его резкие речи, Ксения понимала, что он никогда не смирится с нововведениями, поэтому опасалась самого худшего.

Она сидела в холодном коридоре, подогнув ноги и положив лицо на колени. Временами, казалось, забывала дышать и не ощущала собственного тела.

— Тебе плохо, Ксения? Почему ты сидишь на полу?

Маленькая ручонка дотронулась до ее плеча. Она не заметила, как подошла младшая сестра. Подняв голову, Ксения улыбнулась. Маша, присев на корточки, обеспокоенно смотрела на нее. Девушка молча обняла малышку, все слова казались бесполезными.

В разоренном вестибюле было темно и холодно. Следы от пуль напоминали шрамы.

Весна выдалась теплой. На улицах настилали доски, чтобы толпы энтузиастов, монотонно распевающих «Марсельезу», призывая к миру и братству, не пачкались в непролазной грязи. За весной быстро пришло лето. Царскую семью сослали в Тобольск, в Сибирь — край отверженных и каторжников. В каждом петроградском квартале были устроены залы для собраний, на которых любой «товарищ» мог стать оратором, критикующим Временное правительство. За короткий промежуток времени Керенский своим гнусавым голосом и театральными позами умудрился настроить против себя всех. Было предотвращено несколько попыток государственного переворота, сопровождавшихся короткими уличными боями, после которых на широких проспектах и площадях оставались трупы. Ленин обосновался во дворце Кшесинской, знаменитой балерины, которая была любовницей царя в бытность его великим князем. Каждый день Ленин появлялся на балконе дворца и произносил перед восторженной толпой речи, провозглашая «Мир хижинам, войну дворцам!». Рукава его рубашки украшали бриллиантовые запонки. По городу ходили слухи, что его жена одевается у лучших кутюрье Парижа и Берлина.

Густые хлопья первого снега падали несколько часов без перерыва. Тяжелым пухом они ложились на крыши, балюстрады, украшающие фасады дворцов статуи атлантов, придавая дополнительный вес этому миру. Ксения подумала, что в первый раз за всю историю существования города этот естественный наряд очень подходил ему.

Девушка опустила шторы. В натопленной комнате было душно. На столе лежала стопка чистого белья. Чтобы не мешать проходу, журнальные столики и стулья отодвинули в сторону. В углу ожидала своего часа простая корзинка с бельем для новорожденного. Из-за суеверия колыбель не стали готовить до тех пор, пока не появится малыш. Нина Петровна лежала в постели, накрытая одеялом, на котором были вышиты фамильные монограммы. Лицо ее блестело от пота, широко раскрытые глаза смотрели в пустоту. «Сколько еще ждать?» — спрашивала себя Ксения. Сколько вообще женщина способна выносить эти страдания? Мать мучилась уже больше двенадцати часов. Ксения намочила платок в прохладной воде и приложила ко лбу матери.

— Ты так добра, мой ангел, — пробормотала Нина Петровна, пытаясь взять ее за руку.

Нервничая, Ксения убрала руку и поправила одеяло.

— Вовсе нет, мама. Я просто делаю то, что должна делать, и ничего более. Скоро ты родишь малыша, и все будет хорошо. Не беспокойся.

Когда мать погладила ее по голове, Ксения зажмурилась, стараясь не дрожать. Нежностей она не любила, так же как не любила покоряться превратностям судьбы. Несмотря на боль, Нина Петровна издала лишь несколько стонов. Ксения предпочла бы, чтобы она кричала, проклинала Бога и всех святых, обвиняла бы их в несправедливости, убийстве мужа, во всех своих страданиях. Но ее матери был чужд дух бунтарства.

Дверь открылась, и вошла няня с тазиком кипятка. Ксения помогла поставить его рядом с камином.

— Думаю, что скоро это случится, — сказала старушка, внимательно оглядев хозяйку.

— Ты повторяешь это вот уже двенадцать часов, — проговорила Ксения.

— Ты боишься?

— Я не боюсь, — сквозь зубы процедила Ксения. — Я просто хочу, чтобы все закончилось.

— Иди на кухню к Маше и не пускай ее сюда. Она и так постоянно страдает от кошмаров.

Покачав головой, Ксения удалилась. По сравнению с комнатой в коридоре было прохладно. Она спустилась в кухню. За большим деревянным столом сидела Маша и дремала над раскрытой книгой. Давно не чищенные медные кастрюли висели над стопкой сложенных в раковине грязных тарелок, оставшихся после обеда.

— Как там мама? — спросила девочка, когда Ксения перевернула книгу, которую сестра держала вверх ногами.

— Не могу сказать, что все хорошо, но мама сильная. Няня уверяет, что скоро все закончится и у нас появится еще одна сестренка или братик.

— Думаю, что мамочка хотела бы сына. Из-за папы, понимаешь? — проговорила Маша.

Говорить об отце девочке было нелегко, хотя она и не видела его изувеченного тела. В тот вечер он пришел поцеловать ее перед сном. Таким она его и запомнила. Ксения завидовала ей. После того, что она тогда увидела, она словно навсегда была приговорена переживать ту ужасную февральскую ночь.

Зашипел самовар. Ксения налила две чашки чая.

— А ты, Маша, хотела бы, чтобы у тебя появился братик?

Девочка пожала плечами, пригубила горький напиток и скорчила рожицу.

— Не знаю. Лишь бы с мамой все было в порядке. Нянюшка сказала, что нужно молиться. Я молюсь постоянно, но почему-то ничего не меняется. Может быть, если ты будешь молиться со мной, все будет хорошо? Нас двоих Боженька быстрее услышит?

Маша с надеждой посмотрела на сестру. Ксения отвернулась. С той ночи, когда убили отца, она уже ничему не верила, хотя и предпочитала держать это при себе. Няня, как все русские крестьянки, старалась привить воспитанницам догматы православной веры. В ее маленькой каморке постоянно горела лампадка перед иконой Казанской Божией Матери. Для нее было бы большим огорчением узнать, что Ксения не молится уже несколько месяцев.

— Конечно, дорогая, — ответила девушка, взяв холодные руки сестры в свои. — Закроем глаза и помолимся, чтобы ангел-хранитель защитил маму.

— И папу тоже.

— Конечно, и папу тоже.

Они склонили головы. Мельком посмотрев на Машу, Ксения заметила, что она всецело отдалась молитве.

Громкий стук во входную дверь прервал их молитву. Маша испуганно заморгала.

— Кто там?

— Не знаю, — ответила сестра, поднимаясь на ноги.

Открыв двери шкафа, Ксения вытащила оттуда железный ящик, в который когда-то складывали запасные дрова.

— Прячься.

— Но там пауки! — испугалась Маша.

Стук усилился. Ксения понимала, что выбора у нее нет. Она должна защитить свою сестру, но в то же время не могла отвести ее в комнату матери, которая, возможно, начала рожать.

— Пауки не сделают тебе ничего плохого! Я дам тебе куклу. Давай, быстрее!

Взяв сестру за плечо, она подтолкнула ее к пыльному ящику. Скрючившись в темном пространстве, Маша ничего не видела и только дрожала от страха. Ее маленькое личико блестело, словно луна. Ксения сунула ей куклу.

— Сиди тихо. А я пойду гляну, что случилось, и сразу вернусь, — добавила она и, задвинув ящик на место и закрыв двери шкафа, вышла в вестибюль.

Не открыть дверь Ксения не могла. Большевики или красногвардейцы церемониться не станут. Могут не только двери сломать, но и весь дом поджечь. Для этих людей не существует ничего святого. Насилие и лихоимство стали обыденным явлением, а с первых дней октября ситуация только ужесточилась. Зловещим шепотом распространялись слухи о необходимости раз и навсегда покончить с буржуями, угнетающими народ. Правительство Керенского, болтавшееся, как корабль во время шторма, оказалось неспособным всерьез противостоять экстремизму большевиков.

Убедившись, что принадлежавший когда-то бабушке револьвер с перламутровой рукояткой находится в кармане, Ксения с замиранием сердца отперла дверной замок. Не впервые после смерти генерала Осолина мятежники врывались в дом. Сразу после революции они заявлялись по нескольку раз в день в поисках то оружия, то сбежавших полицейских или предателей-офицеров. И каждый раз они опустошали погреб, где хранились коллекционные вина, собранные еще дедом. И каждый раз Ксения испытывала жуткий страх.

Открыв двери, Ксения отступила назад. В дверях появился небритый человек в кожанке с красной повязкой на рукаве и патронташем на поясе. Его сдвинутая на затылок кепка открывала для обозрения испачканное лицо, щеки, поросшие недельной щетиной, и толстые губы. Несколько секунд он недоверчиво смотрел на Ксению, словно удивляясь, что двери открыла молодая девушка в штанах, ботинках, подпоясанной мужской куртке.

— Слушаю вас.

Человек перевел дух и заговорил обычным для этих людей наглым тоном:

— Мы должны провести обыск!

— Напрасная трата времени. Здесь нет ничего, что бы вас заинтересовало. Винный погреб пуст, оружия у нас нет. Кроме женщин, в этом доме вы не найдете никого.

— Так все говорят, — заявил растрепанный белокурый солдат, стоящий сзади.

Пришедших было около десятка, чему Ксения не удивилась, так как они всегда приходили толпами. Из-под каракулевых папах смотрели насмешливые лица с косящими, как у азиатов, глазами. Небрежная одежда, грязные бушлаты, тяжелые стоптанные сапоги. Во время прошлых обысков Ксения поняла секрет лидерства, господствующего среди мародеров: как во всех сворах, у них был один доминирующий самец, но его авторитет не был безусловным, и в любой момент его мог оспорить другой самец. Такая власть была более чем абсурдна. В госпитале она постоянно конфликтовала с советом больных, который раздавал приказы врачам, принятые путем голосования. Если совету не нравились лекарства, их просто отказывались принимать. Ксения знала, что положение вожака своры могло пошатнуться каждую минуту. Достаточно было понять, какую роль играет каждый в банде, и постараться посеять сомнения среди бандитов, настроив их друг против друга. Среди тех, кто пришел, только двое или трое были в состоянии противопоставить себя своим товарищам.

— Мы сами все посмотрим, — сказал красногвардеец, отодвигая Ксению в сторону.

Революционеры заполнили вестибюль. Такие «визиты» были единственными моментами, когда Ксения искренне радовалась плачевному виду дома Осолиных. С помощью няни и Маши она превратила комнаты первого этажа в настоящие руины, сняв накидки с кресел, сорвав картины, разбив фарфор, чтобы обескуражить нежелательных гостей, хотя полной уверенности не было ни в чем. Нравы представителей новой человеческой расы были непредсказуемыми. Их смех мог смениться очередью из пулемета, а грубые лица порой скрывали простые и ранимые, иногда даже инфантильные души.

Пришедшие распахнули несколько дверей. Осматривая комнаты, они громко разговаривали, перебрасывались своими любимыми лозунгами, грызли семечки, выплевывая шелуху прямо на пол. Ксения повсюду следовала за человеком в кожанке, стараясь не спускать с него глаз. Он был у них главным.

— Что наверху? — спросил он, взбираясь по ступеням.

У Ксении пересохло в горле.

— Там моя мать и акушерка. Мать вот-вот должна родить. Вам нельзя туда входить.

— Это еще почему? — иронически поинтересовался он. — Может, вы думаете, что мы станем церемониться с беременными? У нас нет времени для церемоний, товарищ. Ваша мать — такая же русская женщина, как все остальные.

Он открыл двери в одну из незанятых комнат. Ксения обогнала его и стала в дверях комнаты матери. Сердце ее готово было выпрыгнуть из груди.

— Я запрещаю вам сюда входить!

Светловолосый солдат грубо оттолкнул ее в сторону, так что она потеряла равновесие, пинком открыл дверь, которая, растворяясь, громко стукнулась о стену. С ужасом Ксения увидела мать, над которой наклонилась няня. Стоял странный запах. Лицо Нины Петровны было искажено гримасой боли, слипшиеся мокрые волосы закрывали лоб.

Накинув покрывало на тело барыни, старушка выпрямилась.

— Прочь отсюда! — воскликнула она, подходя к двум мужчинам, которые протиснулись в комнату. — Креста на вас нет! Что сказали бы ваши матери, если бы увидели, что делают их сыновья?

Приблизившись к одному из красногвардейцев, которому няня доходила до плеч, она начала колотить его кулаками. Ксения с удивлением наблюдала за ними: няня, привыкшая к дисциплине и послушанию, заботе о близких, и солдат — грубый, неграмотный и безжалостный, ослепленный ненавистью к ни в чем не повинным людям.

Внезапно Нина Петровна откинула голову назад и сдавленно, прерывисто закричала. От неожиданности пришедшие отступили на шаг, загипнотизированные видом женщины, которая готовилась дать жизнь ребенку, пусть даже ценой своей собственной.

Одного красногвардейца стошнило. Развернувшись, он выскочил из комнаты, сопровождаемый товарищем, который едва не наступал ему на пятки, но крики роженицы продолжали нестись вдогонку спускающимся по лестнице.

— Нет тут ничего, — сдавленно крикнули они спутникам.

Прислушиваясь к удаляющимся звукам шагов, Ксения спрашивала себя, что на этот раз они прихватили с собой. При каждом таком визите всякий раз что-нибудь исчезало, все, что казалось им ценным: часы, серебряные ложки, изящные безделушки.

Она пошла за Машей, которая тут же с плачем кинулась ей на шею. Чтобы утешить сестру, Ксения приготовила ей стакан любимого теплого молока с медом. Маша едва могла напиться, потому что ее зубы стучали о край посуды. Вдвоем сестры поднялись на второй этаж, так как Маша ни за что не хотела оставаться одна в кухне.

Ксения постучала в спальню матери. Открывшая дверь няня была уже без косынки, растрепанная, но вид у нее был удовлетворенный. В руках она держала завернутого в пеленки ребенка с маленьким розовым помятым личиком.

— Спасибо тебе, Господи, — перекрестившись, прошептала Ксения, не без удивления отметив хрупкость новорожденного. В комнате было подозрительно тихо. — Как мама? — обеспокоенно поинтересовалась она.

— Сейчас барыня отдыхает, но скоро вы ее увидите. Держите, мои любимые, это ваш младший брат. Ваша мать хочет назвать его Кириллом.

Ксения проснулась от тишины. Боль в теле говорила о том, что она заснула на стуле с младенцем на руках. Малыш не плакал, а лишь с любопытством смотрел на нее. Удивленная этим неожиданным спокойствием, она проверила, все ли с ним в порядке, поцеловала в макушку. После рождения Кирилла ни няня, ни Ксения не спали добрую половину каждой ночи. Жалея старую нянюшку, девушка хотела заниматься братом только сама. Но старушка не только помогала присматривать за ребенком, но и ухаживала за Ниной Петровной, очень медленно поправлявшейся после родов. Большая потеря крови мешала ей быстро восстановить силы. Ксения, словно воришка, использовала любую паузу, чтобы урвать время для сна: то прислонившись к стене в очереди к ларьку в Гостином Дворе, то сидя за столом перед едой, то прикорнув на стуле у врача.

Донесшийся снизу радостный крик заставил ее вскочить. Спустя несколько секунд послышались быстрые шаги Маши, которая тут же ворвалась в комнату. Щеки ее горели, на лице светилась радостная улыбка. С замиранием в сердце Ксения вдруг осознала, как долго не видела у своей сестры такого искреннего, неподдельного энтузиазма, и, сама не зная почему, встревожилась.

— Ты никогда не угадаешь, кто пришел! — воскликнула Маша.

Игорь Кунин, о котором Ксения и думать забыла, внезапно предстал в ее воображении в одежде пехотинца: кителе, бриджах и начищенных сапогах. Правильные черты лица излучали серьезность и в то же время нежность. Он как бы возвышался над остальным миром. Как она могла забыть этого человека, который еще недавно был так необходим ей? Ксения почувствовала легкое головокружение.

— Быстрее, идем! — сказала Маша, хватая ее за руку, чтобы заставить сдвинуться с места. — Ничего тебе не скажу. Пусть это будет сюрпризом.

Ксения протянула младенца сестре. Маша испытывала к брату ревнивую любовь собственницы. Если бы ей позволили, она не расставалась бы с ним ни днем ни ночью.

За последние месяцы Ксения словно потеряла способность радоваться, стала равнодушной и резкой, а если ей и доводилось улыбаться, то складывалось впечатление, что за нее улыбается кто-то другой. Поправив прическу, девушка, гадая, кто пришел, направилась в кухню, которая давно стала для них гостиной. Именно там они чувствовали себя более спокойно, кухню было легче натопить в отличие от больших салонов, которые теперь напоминали потерпевшие кораблекрушения суда.

На вешалке висела военная шинель с прямоугольными следами от срезанных эполет. За столом, спиной к дверям, сидел мужчина. Его отросшие слипшиеся волосы доставали до воротника кителя. Склонившись над миской, он звучно ел суп.

Скрестив руки, няня стояла у камина и удовлетворенно наблюдала за гостем. Словно догадавшись о присутствии посторонних, гость, медленно поднявшись, повернулся.

— Дядя Саша, — разочарованно выговорила Ксения.

Его мундир от самых плеч был покрыт пятнами неизвестного происхождения и заштопан во многих местах. Лоб пересекала зловещая, оставленная острым предметом свежая рана. Щеки впали.

— Ксения, вот и ты… — хрипло выговорил он.

Она пристально смотрела на него, напрасно ища в этом усталом ссутулившемся человеке своего товарища по детским играм. Старше Ксении всего на десять лет, Александр был для нее идолом, которому хотелось подражать. Но теперь она чувствовала себя неловко, словно перед незнакомцем, и только когда он улыбнулся и прежнее родное выражение осветило его тусклое лицо, Ксения бросилась к нему на шею. Александр мягко отстранил ее.

— Прошу прощения за непрезентабельный вид, но…

— Дядя Саша, ты знаешь про папу?

На его лице отразилась печаль. Он погладил племянницу по щеке шершавой ладонью.

— Нянюшка мне рассказала. У меня нет слов, чтобы выразить свое горе. Он был замечательным человеком. Ты знаешь, как я любил его. Повсюду столько убийств… Генерал Стакелберг был убит на глазах у супруги, а его труп сбросили в Неву. Этим чудовищам чуждо уважение как к жизни, так и к смерти.

Девушка задрожала, чувствуя, что ноги отказываются ее держать. Боясь упасть на руки дяди, она отступила назад.

— Тебе надо поесть, — сказала она, с трудом придя в себя. — Потом я займусь твоей раной. Я знаю, что надо делать. В госпитале мне еще не то поручают. Несмотря ни на что, я до сих пор хожу туда раз в неделю. Если бы ты знал, как мы живем! Надо бороться за все: за еду, тепло, за то, чтобы ухаживать за мамой, за ребенка… У нас теперь есть братик. Чуть позже я покажу его. Но как ты сам? Я писала тебе, а ты ни разу не ответил, поэтому я предположила самое страшное…

По взгляду дяди она поняла, что говорит не очень связно, и замолчала. Казалось, что дядя Саша успокоился. Он снова сел и, взяв ложку, склонился над миской с таким видом, словно в тот момент ничего важнее супа и тепла от пузатого самовара для него не существовало. Ни племянницы, ни няни, ни плохо прибранной кухни, ни школьных тетрадей Маши, ни одежек ребенка, которые няня перешила из старых платьев, потому что ничего другого в городе не было.

С жестким выражением лица дядя Саша кусал хлеб, обмакнув перед этим кусок в суп, не забывал облизывать пальцы и прихлебывал красное вино. На хрустальном бокале остались отпечатки его грязных пальцев. Несколько капель супа потекли по подбородку, и он вытер их рукавом. «Вот она, революция», — подумала Ксения.

Няня сказала, что нужно собрать дядины вещи и вынести на холод, чтобы заморозить вшей. Батистовую рубашку и портянки, которые носили вместо носков, они сожгут на следующий день, а пока Ксения поднялась в комнату отца, чтобы поискать что-нибудь подходящее из одежды. В первый раз она открывала эти шкафы, и знакомый запах одеколона кружил ей голову. Достав из шкафа свитер, она поднесла его к лицу, вспомнив, как, будучи маленькой озорной девочкой, прыгала в объятия отца, который начинал ее кружить, а она захлебывалась смехом. Что осталось от этого? Ничего. Только страх. Страх днем и ночью.

За три дня без особой борьбы большевики захватили власть. Крейсер «Аврора» вошел в устье Невы, Петропавловская крепость несколько раз выстрелила по Зимнему дворцу. Штаб-квартира Временного правительства, которую защищали только юнкера и женский батальон, была взята штурмом в ночь на 25 октября. Керенский бежал, как вор, в то время как Ленина избрали председателем Совета народных комиссаров. В городе воцарился хаос. Наводнившие Петроград погромщики и солдаты рыскали в поисках поживы среди изувеченных офицерских трупов, валявшихся на улицах. Случаи насилия и агрессии никто не считал. Несколько недель Ксения не знала ни минуты покоя. Лишь иногда, измотанная усталостью, она засыпала мертвым сном.

Вода, нагреваемая для ванны, наполняла кухню паром. Девушка вылила последнее ведро в большой бак и задвинула занавеску, чтобы скрыть дядю и позволить нянюшке поухаживать за ним. Без слов было понятно, что сейчас он нуждается в этой женщине, которая укачивала его в колыбели, когда он был маленьким, приходила в его комнату, чтобы сунуть ему в рот ложку гречневой каши, когда ей казалось, что он ничего не ел.

Через час Александр, завернутый в махровый халат, с мокрыми, аккуратно причесанными волосами снова сел стол. Поставив перед ним бутылку водки и стакан, няня пошла к Нине Петровне. Ксения осталась с дядей. Смоченной в спирте ваткой она продезинфицировала его рану на лбу.

— Я буду сражаться, — заявил Александр, скривив лицо.

— Против кого? — иронически спросила она. — Против немцев или большевиков? Столько врагов, что в них можно заблудиться. Я сталкиваюсь с ними каждый день на улицах. Некоторые ходят, нанизав на штыки головы своих противников.

Он только горько усмехнулся.

— Я понимаю тебя. Сначала я не был противником Временного правительства, потому что не поддерживал ту недалекую и продажную клику, которой окружил себя царь. Но эти проклятые политиканы нас продали, отдав власть в руки палачей и предателей… Ой! Осторожнее, ты делаешь мне больно! Ленин и Троцкий более чем опасны. Они из кожи вон лезут, чтобы заключить сепаратный мир с немцами, подонки.

Выпив полный стакан водки, он продолжал обличительную речь, в то время как Ксения закончила обрабатывать его рану и теперь накладывала чистую повязку. У него останется только шрам, который сделает его еще более соблазнительным для женщин.

— Генерал Алексеев отступил на Дон, — продолжал он. — Несколько сотен офицеров уже присоединились к нему. Корнилов созывает добровольцев для формирования антибольшевистской армии. Скорее всего, я пойду с ним.

Ксения сжала губы.

— Без сомнения, это вопрос чести, — сказала она, не понимая, из какого источника дядя черпает подобный энтузиазм.

Внезапно она почувствовала себя неуютно. Теперь, когда Александр был приведен в надлежащий вид, она снова обнаружила в нем красоту, которая была такой соблазнительной для девушек Санкт-Петербурга перед войной. Сама она тогда была еще ребенком и не задумывалась о подобных вещах. Но теперь девушка прекрасно чувствовала в мужчине, пусть даже в родственнике, этот магнетизм, который так привлекал женщин, гармонию черт. Несмотря на усталость и сильно похудевшее лицо, дядя выглядел красавцем. Теперь, когда он отдохнул, его взгляд стал еще более пронзительным. И как многие мужчины, осознающие свою привлекательность, он старался быть на виду.

Александр хотел сражаться, и она могла только поздравить его с этим желанием. Но у нее были другие проблемы: следовало во что бы то ни стало увезти четырех человек из этого города, захваченного дикарями. Странно, но что-то мешало ей высказать все, что лежало на сердце, человеку, который сидел напротив нее со стаканом водки в руках и мечтал о славных сражениях и возможных победах. В пятнадцать лет Ксения уже чувствовала себя очень повзрослевшей и была убеждена, что мир мужчин во многом зависит от мира женщин.

Она поднялась и достала из шкафа еще один стакан.

— А не рановато ли для твоего возраста? — насмешливо спросил Александр.

«Кем он себя считает?» — раздраженно подумала Ксения, пронзая его взглядом. Потом вынула из кармана револьвер и положила на стол.

— Ты что, еще ничего не понял? В новом мире, который пообещал нам товарищ Ленин, возраста не существует. Теперь умереть никогда не рано, правда? Вот только умирать я не имею желания. Потому что есть мама, Маша, Кирилл, нянюшка… Я хочу их забрать отсюда, далеко, пусть даже я не знаю, что ждет нас в Крыму. Налей мне водки, потому что я этого заслуживаю и мне это нужно.

Она стукнула стаканом о стол. Сбитый с толку, Саша послушался.

— Конечно, надо уезжать. Я не понимаю, почему вы до сих пор здесь. Я шел наугад, уверенный, что найду ваш дом пустым.

— Матери нельзя было ехать, она могла потерять ребенка. Я думала, что мы уедем сразу после рождения Кирилла, но мать еще слаба. Тем не менее выбора у нас нет. Это уже не февраль, и комиссары очень лютуют. Частная собственность отменена. Только Господь знает, что станет с домом. — Ксения мрачно поглядела вокруг себя. — Его могут в любой момент отнять у нас и отдать другим людям. Красногвардейцы заходят к нам как к себе домой. Мне становится плохо при мысли, что все это больше нам не принадлежит. Чтобы меня не захватили врасплох, я теперь ложусь спать одетой.

Одним махом она опустошила свой стакан. Водка приятно согрела горло, напряжение отпустило.

— Я уже все приготовила, — продолжила она. — Забрала все, что успела, из банка, потому что теперь все счета заблокированы. Драгоценности спрятаны в Машиной кукле, подкладке одежды няни и пеленках Кирилла. Я разобрала колье из изумрудов и сшила себе мужскую одежду. Пусть принимают меня за новобранца. Так у меня будет больше шансов защитить родных. Что бы ни случилось, через десять дней мы уедем. Я так решила. Матери станет лучше.

Несколько озадаченно Александр Петрович смотрел на сидящую перед ним племянницу. Он никак не мог представить ее, решительную и отважную, одетую сейчас в мужской свитер с засученными рукавами, в штанах, схваченных на талии грубым кожаным ремнем, тем ребенком, который когда-то прыгал у него на коленях. Он подумал о том, что Ксения лишилась беззаботной юности, и спрашивал себя, простит ли она за это свою судьбу или так и проведет всю жизнь в попытках отомстить.

— Мы поедем вместе, — решил он. — Никто никогда не примет тебя за солдата. Это смешно.

— Думаешь, тебе будет легче с твоим-то аристократическим видом? — возразила Ксения, задетая его скептическим тоном. — Тебе должно быть известно, что они на каждой остановке высаживают мужчин, чтобы представители революционного комитета смогли проверить их руки. Так они отличают офицеров от солдат из народа. При малейшем подозрении задержанных расстреливают.

— Чьи-чьи, а мои руки, думаю, подойдут, — сказал Александр, показывая Ксении свои загрубевшие на войне ладони. — Как думаешь?

Они были землистого цвета, расцарапаны во многих местах, однако все еще сохранили следы былой утонченности и элегантности. Нет, никто не примет руки Саши за руки крестьянина. К тому же достаточно только посмотреть на Нину Петровну, чтобы понять, что она относится к буржуазии — классу, отданному на милость гегемона.

Девушка рассмеялась.

— Боже мой! Мы сидим и думаем, как бы сильнее походить на крестьян, жалеем, что не вульгарны, не грубы. Если бы ситуация не была такой серьезной, она казалась бы смешной.

Юмор Ксении энтузиазма не вызвал. Александр знал, что она пережила ужасную драму. При мысли, что она обнаружила тело отца, у него сжималось сердце. Но племянница все равно не отдавала себе отчета в тех зверствах, которые происходили по всей России. Стены родного дома, пусть и побитые пулями, защитили ее от худшего.

Дрожащей рукой он снова наполнил стаканы. Жестокость, с которой революционеры прибивали к плечам изувеченных офицеров погоны, расчленяли тела, вырывали глаза, измывались над трупами, угнетала его. У этих людей словно не было души. И это в набожной стране, какой всегда была Россия!

Саша вспомнил о том, как принимал присягу. Это был прекрасный день. Флаги развевались по ветру. Выстроенные согласно вероисповеданию молодые новобранцы — православные, католики, лютеране, иудеи, мусульмане — клялись в присутствии представителей своих конфессий. Были даже два солдата, которые клялись деревянным идолам, поставленным на столе. Что осталось теперь от всего этого?

Александр спрашивал себя, не является ли причиной апатии, которую он наблюдал у некоторых своих товарищей-офицеров, некий внутренний паралич, охвативший их в результате изумления той энергией, которой были полны их враги. Неужели они израсходовали все свои силы на войне, когда плохо вооруженные солдаты гибли тысячами на поле брани сразу после начала военных действий в 1914 году? Как можно теперь не реагировать на большевиков? И пусть даже речь не идет о восстановлении монархии, дискредитировавшей себя за последние несколько лет правления Николая Второго. Но можно же бороться за демократическую организацию общества? Этот добровольный отказ от борьбы способен привести еще к худшим последствиям. Ходили слухи о массовой сдаче офицеров в Ростове и Новочеркасске, где только несколько сотен предпочли продолжать борьбу. Как можно бросить святую Русь опозоренной — не только в глазах союзников после заключения мира с ненавистной Германией, но и в глазах собственных детей? Оставить страну прозябать в кровавом сумасшествии, в руках группы революционеров, большинство которых составляли евреи, прибывшие из Прибалтики, Кавказа, Польши или той же Германии — словом, отовсюду, только не из России?

— Две тысячи верст, — пробормотала Ксения, отвлекая его от мыслей. — Ты должен проехать две тысячи верст, чтобы добраться до Дона, а мы еще больше до Ялты. Иногда я начинаю думать, что нам никогда это не удастся.

— У нас нет выбора. Ты сама об этом сказала. Оставаться здесь очень опасно. Для этих людей нет ничего святого. Сегодня они, как звери, рвут своих врагов на части, завтра начнут рвать друг друга.

Ксения больше не слушала его, углубившись в свои мысли. Она представляла открытые всем ветрам вокзалы, толпы несчастных, спешащих занять место в купе под презрительными взглядами грубых комиссаров, разного рода советов, опьяненных властью и захлебывающихся чувством мести. Они должны покинуть родной город, этот дом, который так любили, стены которого теперь навсегда запачканы кровью отца. Девушка боялась и хотела этого отъезда уже несколько месяцев.

Она уедет, не взяв почти ничего, за исключением маленького кожаного чемоданчика, парочки сувениров в память об отце, детстве и девичьих мечтах. Но здесь, в Петрограде, останется частичка ее души. Она знала, что, если ей суждено вернуться, она больше никогда не станет прежней. Но сколько времени продлится эта разлука? Недели, месяцы, годы? Пока идет эта нескончаемая война? Сколько времени дядя Саша и его товарищи будут мстить красным?

Позже, прежде чем отправиться спать, Ксения подошла к окну, чтобы посмотреть на канал, который уже начал покрываться коркой льда. Луна освещала фасады дворцов. Ночь была странно спокойной, несколько звезд светились на темном, бархатном небе. Глядя на мост, по которому нужно будет пройти, добираясь до вокзала, она подумала, что пока еще находится дома, в Санкт-Петербурге, где ее охраняет каменный лев, спрятавшийся под снежным сугробом.

Одесса, февраль 1920

До Ялты Осолины так и не добрались. Фамильный особняк с белыми колоннами и цветочными террасами с видом на море превратился в мираж. Ксения даже иногда спрашивала себя, существует ли он на самом деле и не пригрезился ли ей в одном из волшебных снов детства.

Саша в гражданской одежде, снабженный фальшивыми документами, сопровождал их до Ростова. Девушка собиралась задержаться там всего на несколько дней, чтобы мать могла набраться сил для дальнейшего путешествия. Но недели превратились в месяцы, а они так и скитались из города в город в зависимости от наступлений и контрнаступлений, пока наконец не оказались на набережной Одессы среди разномастных, заполнивших все побережье толп беженцев, согнанных со своих мест взрывами снарядов и очередями пулеметов.

Ксения крепко сжимала руку сестры, и девочка вскрикивала от боли, оставляя потеки слез на бледных щечках. Девушка постоянно оглядывалась, чтобы удостовериться, не отстала ли няня с Кириллом на руках. Старушка, надевшая два пальто, казалась статуей. Ксения знала, что она пожертвует жизнью, чтобы защитить малыша, и была ей за это благодарна. Няня была единственным человеком, на которого она могла рассчитывать.

Мать сидела на чемодане, прислонившись спиной к тележке. Чтобы защитить от ветра, Ксения накрыла ее куском брезентовой ткани, но снег все равно задувал во все складки ее «пелерины». Время от времени ее легкие разрывал приступ кашля, а тело горело от высокой температуры. Матери трудно было глотать, и девушка очень жалела, что у них не было сиропа от кашля.

Нина Петровна так и не оправилась полностью после рождения Кирилла. Поездка на поезде оказалась для нее сущей каторгой. На станциях Ксения покупала у крестьян яйца, молоко и мясо, но мать ела, как птичка. Только в Ростове она почувствовала себя немного лучше, стала улыбаться, хотя бледность ее лица пугала дочь. Казалось, мать может в любую минуту разбиться, как упавший на пол стакан. В то же время она ничего не просила, занималась Машей, которая без конца требовала внимания, нянчила сынишку, смотрела на него часами, пела колыбельные. Глядя на мать, на ее отсутствующее выражение лица, Ксения догадывалась, что она потратила много сил, давая жизнь Кириллу, и ей потребуется много времени, чтобы снова стать самой собой.

Послышались разрывы снарядов, от которых задрожала под ногами земля. Туча пыли поднялась в воздух, и с ужасным грохотом обрушился фасад одного из домов. Большевики были уже на подступах к Одессе. Возле порта Ксения поняла, что не стоит держаться слишком близко к морю, где еще плавали куски льда, так как обезумевшая толпа могла столкнуть в воду между дебаркадером и корпусом судна. Женщины плакали, священник читал молитвы. Люди с надрывным воем выкрикивали требования начать посадку, не ожидая прибытия еще двух английских пароходов, которые должны были переправить людей до Константинополя, первого перевалочного пункта для беженцев. На их лицах читался страх, который сводил внутренности, провоцировал истерики. Перебежчики — офицеры императорской армии вместе с политическими комиссарами, бывшими уголовниками, солдатами, силой забранными из деревень, уничтожали населенные пункты, расстреливали заложников, сбрасывая тела в общую яму. Настоящая гидра, какой являлась эта новая армия, созданная Троцким, имела только одну цель — победу диктатуры пролетариата и физическое устранение всех классовых врагов. К таковым причислялись бывшие офицеры, торговцы, врачи или работники умственного труда, мало-мальски зажиточные крестьяне, дворяне и не вставшие на сторону красных казаки. Сколько было таких несчастных, собравшихся в порту, запуганных, голодных и холодных, ожидавших от врагов в лучшем случае смерти?

Ксения осмотрелась. Отовсюду слышался плач и стоны женщин, перепуганных детей, стариков, младенцев, лежащих в плетеных корзинках, раненых с окровавленными повязками на головах, руках или ногах. Несколько автомобилей с разбитыми стеклами служили своеобразным укрытием для лежащих на носилках. На нагруженных чемоданами тележках иногда можно было видеть невероятные для подобной ситуации предметы, такие как картонные коробки модисток из Петрограда. Английские моряки заняли места возле установленных наспех трапов, проверяя их надежность. Мужчина, стоя на коленях на снегу, умолял взять на борт его и его супругу. Ксения отвернулась, сердце ее сжалось. Никогда она не опустится до такого! «Еще как опустишься, — тут же сказала она себе с горечью. — Для матери, Кирилла и Маши ты пойдешь и не на такое. Вот до чего нас довели, ведь ничего другого у нас не остается. Как же дядя Саша найдет нас в такой толпе?»

Ксения потопала ногами, чтобы немного согреться, чувствуя, как натирает бедро лежащий в кармане револьвер. Потом нервным движением она пощупала карман куртки военного покроя, где лежали свернутые трубочкой, запакованные в восковую бумагу документы. Она даже спала, не расставаясь с бумагами. Она отдала последние деньги за паспорта после многочасового ожидания в трех агентствах русского правительства, после чего еще два дня потратила во французском консульстве на получение виз. В затхлом зале консульства, пахнущем потом и сыростью, очереди казались нескончаемыми. Она не могла не восхититься олимпийским спокойствием французского чиновника, который с одинаковым равнодушием слушал как русскую ругань, так и жалобы, вопросы, требования и мольбы.

Встав на цыпочки, она напрасно искала глазами дядю. Куда он подевался? На ее глазах потерялся пятилетний ребенок, отпустив юбку гувернантки, и та сошла с судна, разыскивая его и рискуя опоздать на пароход.

— Ксения! — раздался сзади грубый голос.

Подпрыгнув от неожиданности, она обернулась, не выпуская Машину руку.

— Ну наконец! Не пугай меня так больше, дядя Саша. Ты хочешь, чтобы мы потеряли друг друга? Люди потихоньку двигаются. Скоро наша очередь подниматься на борт. Не исчезай больше.

Он прошептал ей что-то на ухо, и на какой-то момент Ксении показалось, что она сходит с ума. С раскрытыми от удивления глазами она смотрела на длинную теплую шинель с погонами. Красная с черным козырьком фуражка и белая повязка на рукаве свидетельствовали о его принадлежности к Добровольческой армии.

— Что ты сказал? — переспросила она с дрожью в голосе.

— Я не могу ехать. Я не могу бросить нашу землю. Ты хочешь, чтобы я покинул Россию? Но это невозможно, понимаешь?

— Нет, не понимаю! — зло выкрикнула она. — Ты рисковал жизнью. Ты сражался вместе с Корниловым. Ты пережил Ледовый поход[6]. Тебя даже наградили. — Ксения надавила пальцем на то место на его груди, где под шинелью был приколот знак, изображающий меч и корону. — Ты сделал все, что мог. Больше ничем не поможешь. Боже мой, да оглянись ты вокруг себя! Посмотри на нас. Что тебе еще надо? Мы проиграли, ты слышишь? Проиграли!

— Замолчи, Ксения Федоровна! — ледяным голосом произнес он. — Как ты смеешь говорить мне подобные вещи в то время, когда наши единомышленники еще сражаются в Крыму, на Кавказе, Кубани, юге Украины, в Сибири? Там наши вожди: Деникин, Врангель, Колчак. Вместе со своими армиями. Да, мы несем потери. Но пока мы дышим, сражение не проиграно. Ты никогда не сможешь вычеркнуть Россию из моего сердца, не сможешь забрать мою веру. Любовь к родине и вера связаны между собой, и только благодаря этому я еще живу.

Он сжал руки в кулаки, что сделало его похожим на рассерженного ребенка.

— Твоя обязанность сейчас — быть с нами. Мы не справимся без тебя. Ты не можешь нас оставить. Ты нам нужен! Нам, а не России!

Саша покачал головой и закрыл уши руками, словно слышать эти слова было для него мукой.

— Мне очень жаль, Ксения. Мой долг — сражаться до конца за нашу землю, за Отечество. Мы не имеем права оставлять страну в руках варваров. Они убили царя, императрицу, их детей. Они живьем закапывают невиновных в ямы. Если так пойдет и дальше, все потеряет свой смысл. Жить станет незачем.

Ксения отпустила руку Маши и обняла дядю. Было страшно от одной лишь мысли, что придется садиться на иностранный пароход со всеми родными. Еще неизвестно, сможет ли судно пересечь Черное море и дойти до Константинополя, не подорвется ли на мине. А Саша заставлял ее одну смотреть в лицо опасности и таким образом признать свою слабость.

— Кирилл еще ребенок. Как можешь ты говорить в присутствии детей, что жить не имеет смысла? А я… Разве я не хочу жить? Ты слышишь меня? Я хочу жить! Поэтому мы должны уехать на этом корабле. Но я нуждаюсь в тебе, в твоей помощи, потому что не смогу справиться одна.

— Мне очень жаль… мне очень жаль…

Он плакал, а ей казалось, что острый кинжал пронзает ее сердце. Александр был героем. Он храбро сражался с тех пор, как пробрался на Дон. Под российским флагом он прошагал со своими товарищами-офицерами больше тысячи километров с одной только мыслью — сражаться за свою землю для народа, который не должен страдать под игом низменной толпы, как провозгласил генерал Деникин.

— Если ты нас сейчас бросишь, дядя Саша, я никогда тебя не прощу.

— Да поможет нам Господь, — сказал он, прижимая ее к себе. — Я верю в тебя, Ксения. Ты сильная и храбрая. Я никогда не встречал женщину, похожую на тебя. Если бы ты была другой, я был бы обязан сесть с вами на пароход, но ты мне ровня. Я тебе совсем не нужен, в то же время я еще могу помочь своим товарищам по оружию. Я должен остаться и сражаться до последней капли крови. Если будет угодно Господу, мы победим. Ты вернешься домой, а я на коленях буду просить у тебя прощения.

Ксения дрожала с головы до ног.

— А если ты погибнешь, какой прок нам будет от твоей смерти?

— Если я погибну, пусть Бог судит меня.

По его твердому взгляду она поняла, что никогда не убедит его изменить это решение. Саша не мог покинуть родину в трудное для нее время, иначе чувствовал бы себя отщепенцем, предателем всего, что наполняло жизнь смыслом, чести и любви к России. В горле Ксении пересохло, но слез в глазах не было.

— Все будет хорошо, вот увидишь, — мягко произнес Александр. — Я помогу вам сесть на пароход. Давайте, скоро ваша очередь.

И он повернулся к сестре, чтобы ее утешить. Нина Петровна подняла к нему лицо, ее пальцы зашевелились, как при молитве.

— Я понимаю, Саша, — сказала она. — Только будь осторожен, умоляю тебя. У меня и так почти никого не осталось. Я не переживу еще одну потерю после Федора, Миши, Кости…

Голос ее дрожал. Молодая графиня, потерявшая мужа и двух братьев в начале войны, теряла теперь свою страну. Ксения думала, что, может быть, вдвоем они смогут убедить его, но Нина Петровна приняла решение брата и даже не подумала ни возражать, ни умолять его остаться с ними.

— Саша поможет нам сесть, — сказала няня, словно догадываясь о ее мыслях. — Возьми за руку Машу, пора.

Ни слова не говоря, Ксения согнулась, подняла сумку и повесила ее на шею. Взяв свой маленький чемоданчик и сестру за руку, она пошла за высокой фигурой дяди, который, поддерживая мать, пробирался к британскому офицеру, дежурившему возле трапа.

После двух штормовых дней Ксения наконец поднялась на палубу, устав сидеть в каюте, приютившись на узкой полке. Ноги плохо повиновались, и жуткая боль разламывала голову.

Ледяной воздух обжигал легкие, но Ксения дышала глубоко, стараясь избавиться от затхлого запаха помещений судна. Когда она шла на палубу, ей пришлось пробираться через лежащие тела беженцев, отворачиваться от уставших глаз товарищей по несчастью, стараться не слышать их стоны и приступы кашля. Какая-то молодая женщина напрасно упрашивала замолчать пожилого мужчину, годящегося ей в отцы, громко проклинающего всех и вся. Было мало места, чтобы изолировать всех простуженных и больных. Военный врач посещал разные уровни палубы, констатировал смерти, не в состоянии облегчить страдания больных тифом, которые лежали не подавая признаков жизни.

Порыв снежного ветра с такой силой ударил Ксению в лицо, что она едва не упала. Судно шло, пробираясь через густой туман, словно сквозь фантастический, бесформенный и неведомый мир без границ, в котором была различима только пена на гребнях серых волн. Девушка чувствовала себя такой хрупкой — то ли от того, что не ела несколько дней, то ли от чувства, что в этом мире для нее больше не существует никакой опоры. Каждые две минуты раздавался гудок. «Как стон во время агонии», — обреченно подумала Ксения. Она оперлась на поручень, думая о том, как, должно быть, ужасно идти вслепую, зная, что вокруг транспортные суда наталкиваются на мины. Она тосковала по земле. Там даже во время пушечных залпов оставалась уверенность, что можно еще что-то предпринять, как-то обезопасить себя. Теперь же она была полностью беззащитна, отдана на милость незнакомому капитану и его команде.

Девушка опустила руки в пустой карман толстой военной куртки. После посадки моряки настояли, чтобы все сложили свое оружие посреди палубы, словно при капитуляции. Оставшись без револьвера, девушка чувствовала себя словно голая.

Последнее время Ксения жила, не задавая себе вопросов, а просто борясь с накатывающимися проблемами, не думая о будущем. Теперь она просто обязана думать о завтрашнем дне.

Она уезжала из России в Константинополь, о котором ровным счетом ничего не знала, за исключением того, что прочитала в книгах о византийской мозаике, минаретах с позолоченными куполами, запахах острых специй, перемешанных миазмов Востока и Запада. Но теперь город падишахов был побежден и оккупирован англичанами. Оттоманская империя проиграла войну, и союзники получили контроль над Босфором и Дарданеллами. Что будет с ними там? Куда податься? Денег уже почти не осталось, и ситуация в чужой стране могла только ухудшиться. Ксению охватил страх, заставив продрогшее на холоде тело покрыться потом.

Она ничего не умела, у нее не было никакой определенной профессии, только общее образование. Что с того, что она бегло разговаривает на английском, французском и немецком, знает историю, литературу и поэзию, немного играет на пианино, может вышивать крестиком, умеет содержать дом и управлять дюжиной служанок, как многие женщины, плывущие теперь на этом несчастном корабле? Как им выжить? Почувствовав приступ тошноты, она склонилась за поручни, но в животе был только страх и отчаяние.

Константинопольские власти не разрешили высаживаться на берег больным. Военные говорили о карантине на санитарных судах, о лагерях беженцев на острове Лемнос и Галлиполийском полуострове. Из-за повальной антисанитарии на корабле свирепствовал тиф. Некоторые казаки страдали дизентерией. Зловоние распространялось по всему судну. Капитан приказал мыть палубы и проводить дезинфекцию кают и служебных помещений, но болезнь была сильнее. Имеющихся в распоряжении военного медика средств не хватало, а без медикаментов он был бессилен остановить эпидемию.

Боясь заразы, Ксения считала, что на холоде опасность заболеть уменьшается. Она хотела даже вытащить на палубу всю семью, но мать была очень слаба и лежала в полуобморочном состоянии под одеялами, которые ухитрилась раздобыть для нее Ксения. Девушка вызвала врача. Он быстро осмотрел больную, задержавшись взглядом на красной сыпи на ее руках и туловище. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Взяв Ксению за руку, он вывел ее в коридор.

— Не буду от вас ничего скрывать, мадемуазель, — прошептал он, но она перебила его:

— У вас ничего нет против бронхита, доктор? После рождения моего брата мать часто недомогала, но она сильная и всегда, вы знаете, поправлялась.

Врач озабоченно покачал головой, прислонился к стене и закрыл глаза, словно собирался несколько секунд поспать.

— Это не бронхит. Это тиф, и я ничего не могу с этим сделать, увы. Ни для нее, ни для остальных больных. Нет ни лекарств, ни условий, чтобы лечить болезнь. Посмотрите, что творится. Ужас! Я полностью бессилен. Это становится безумием, — добавил он шепотом.

— Но можно же хоть что-то сделать? — воскликнула Ксения. — А если мы устроимся на палубе, на свежем воздухе, то…

— Это не поможет, мадемуазель, поверьте. Мне очень жаль.

Подошедший матрос окликнул врача. Кинув на девушку последний извиняющийся взгляд, старик пошел дальше уставшей походкой человека, приговоренного к смертной казни.

Ксения стояла одна, сжав кулаки. Она не хотела принимать случившееся. Судьба не может быть настолько жестокой к ним. Потерять свою мать теперь, когда они уже вошли в Босфор, когда они в нескольких кабельтовых от Константинополя! Девушка потерла затылок, напрасно стараясь уменьшить боль, которая, словно тисками, сдавливала позвоночник. Нужно было чудо, чтобы помочь им выбраться из этого кошмара и достигнуть Парижа — конечного пункта назначения, за который она так ратовала в Одессе, по непонятной причине предпочтя Францию Англии. Она часто вспоминала свою французскую гувернантку с элегантным шиньоном и проницательным умом. Стройная брюнетка мадам Вердьер обладала живым характером. Нина Петровна даже обеспокоенно говорила мужу об отсутствии у гувернантки степенности, но генералу такая живость только нравилась. Мадам прожила с ними два года, уехав домой перед самым началом войны. Ксения не знала, что стало с ней теперь. Может быть, она напишет ей, когда они доберутся до Парижа. Но теперь столица Франции казалась миражом, который при приближении только удалялся. Девушка с тоской подумала, не приговорена ли она к вечному пребыванию на этом проклятом корабле, который не может пристать к берегу, корабле-призраке, пассажиры и команда которого будут умирать один за другим, пока он не превратится в большой плавающий гроб.

Гроба у Нины Петровны Осолиной не было. Ее тело, завернутое в белую простыню-саван, положили на деревянную доску. Пять моряков принимали участие в похоронных церемониях, длившихся весь день. Один матрос играл на трубе траурную мелодию. Под жалобные звуки его товарищи выстроились в шеренгу. Погода была отличной: светило яркое солнце, делая небо по-зимнему ослепительным. Брезентовые навесы, британский флаг и сигнальные флажки трепыхались на ветру. Корабль стонал под напором волн. Священник служил панихиду. Несколько пассажиров пели: «Со святыми упокой…»

Ксения взяла Машу за руку, прижав Кирилла к ноге. Расправив плечи, она держалась прямо и смотрела вдаль, туда, где виднелась линия горизонта. У нее были холодные руки и такое же холодное сердце. Оттого, что она хоронила мать не в их фамильном Осолинском склепе в Петрограде рядом с отцом, окруженная родными и близкими, а опускала ее тело в море к морским чудовищам, девушка чувствовала себя обворованной. Ее мать исчезала из ее жизни, не оставляя после себя даже могилы. Все это настолько угнетало Ксению, что у нее не было даже сил молиться в этом сошедшем с ума мире.

Няня стояла с другой стороны Маши. Слезы, которые она даже не пыталась вытереть, текли по ее лицу вдоль морщин. Тело ее сгорбилось, она через силу двигалась.

Матрос выдул последнюю жалобную ноту, наступила тишина. Ксения не сводила глаз с завернутого в простыню тела матери. Тысяча счастливых воспоминаний вдруг пронеслась в ее голове: материнские объятия, улыбка, хрустальный смех, беспредельная мягкость, грация, ее способность все понимать и прощать, уверенность во вселенской любви. У нее всегда можно было найти защиту, что бы ни случилось. Теперь все это исчезло. Сразу. Ее мать умерла, и вместе с ней ушла в небытие часть самой Ксении.

Пронзительно крикнула чайка над головами собравшихся. Девушка задержала дыхание. Быстрым движением два матроса наклонили доску, и тело покойной графини Осолиной заскользило навстречу морю. Когда оно подняло над водой сноп брызг, няня вскрикнула так горестно, что все вздрогнули. Захлебываясь от рыданий, Маша зарылась лицом в манто старшей сестры. Ксения, прижав сильнее Кирилла, свободной рукой обхватила девочку. Ее подбородок был так сведен судорогой, что она даже не могла разжать губы.

Накануне, когда умирала мать, а няня читала молитвы, она выпарывала драгоценности, спрятанные в одежде умирающей. Ее руки тряслись так сильно, что она несколько раз порезалась ножницами. Ногти были изломаны, пальцы — в ссадинах. Плечо украшал синяк — результат неудачного прохода в узкие двери каюты. У изголовья умирающей матери было стыдно думать о том, чего она лишена. Но уже следовало позаботиться о завтрашнем дне, о сбережении драгоценностей, которые помогут им выжить.

Она не плакала. Может быть, заплачет позже. Через несколько месяцев или лет. А возможно, не заплачет никогда. Эмоции занимают слишком много времени, а ей не по силам подобная роскошь. Надо подумать о суровой реальности, в том числе и о сохранности драгоценностей, которые некогда так подчеркивали красоту Нины Петровны на балах в императорском дворце. Необходимо позаботиться и о Кирилле, который обнимал ее за шею, и о Маше, теперь прижимавшейся к ней со всей силой своей печали, словно она хотела раствориться в старшей сестре.

Судно стало набирать ход. Белый саван какое-то время был еще виден на морской пенной поверхности, потом исчез в волнах. С сухими глазами Ксения Федоровна отвернулась. Вдали виднелись острые обветренные холмы острова Лемнос.

Часть вторая

Берлин, апрель 1924

Макс фон Пассау чувствовал себя счастливым человеком. Весна резко отодвинула злодейку-зиму, а вместе с ней запах мрачных, серых дней, галопирующей инфляции, хаоса и нищеты. Ветер нес в себе многообещающее спокойствие, деревья под голубым небом украсились нежными почками. За ограждениями, обклеенными рекламными афишами, поднималась туча пыли от стройки, откуда доносились звуки ударов молотов о металлические балки.

На Курфюрштендам Макс, забыв осторожность, спрыгнул с подножки, не дожидаясь остановки трамвая, и лишь чудом избежал столкновения с автобусом. Водитель, рассерженный таким легкомыслием со стороны молодого человека, нажал на клаксон, призывая нарушителя к порядку.

Какой же все-таки прекрасной была жизнь! В конце дня конторы и магазины выплескивали на улицы толпы симпатичных работниц, показывающих прекрасные ножки из-под легких юбок. Муслиновые шарфики весело развевались на избавленных от длинных волос шеях. Цокот каблучков раздавался по мостовой. Медные ручки баров и кабаре блестели на солнце. Юноша подметал порог возле дверей ресторана со сверкающими окнами, огни которого так и ждали сумерек, чтобы засиять электричеством. Как всегда, ночь обещала быть долгой и безрассудной.

Берлин заново приобретал кисловатый привкус надежды, а молодой Максимилиан Фрайхерр фон Пассау — беззаботность. И не только потому, что денежная реформа Густава Штреземана[7] оборвала казавшуюся бесконечной спираль инфляции, но и потому, что Макс за последние сделанные им фотопортреты только что получил кругленькую сумму в новых, обеспеченных золотом рейхсмарках, которые не потеряют своей ценности, даже если их положить в банк. Наконец-то он сможет позволить себе несколько достойных его имени ужинов. Кто бы знал, как он устал от картофельных салатов, безвкусных консервов и бульонных кубиков! Распахнув двери «Романиш кафе», Макс был встречен гудением сильных и пронзительных голосов, прерываемых смехом. Клубы табачного дыма поднимались под высокий, выполненный в романском стиле арочный потолок. Всякий, кто считал себя принадлежащим к литературной или художественной богеме, приходил в это место обменяться мыслями, напитаться теориями. Макс не мог не зайти туда.

Кого там только не было: танцовщицы с напудренными лицами и накрашенными яркой помадой губами; молодые неизвестные актрисы, старающиеся привлечь внимание театральных агентов; журналисты из издательских консорциумов «Мосс» и «Ульштайн». Большинство маленьких круглых столиков были заняты, отовсюду раздавался звон бокалов. Со смехом Макс отметил, что царица заведения поэтесса Эльза Ласкер-Шюлер, предпочитающая носить мужские костюмы, на этот раз была одета во все женское. В шляпке из каракуля она что-то царапала в своем блокноте. На столике перед ней стояла чашка кофе. Свободной рукой Эльза рассеянно теребила колье, украшавшее ее белую кружевную блузку.

Официант в длинном белом фартуке обошел Макса с видом эквилибриста, балансирующего с подносом, полным пивных кружек. Молодой человек продвигался по залу в поисках свободного места. Особы, не имеющие громких имен в мире искусства, в основном собирались в первом зале, называемом «маленький бассейн», в то время как знаменитости занимали постоянные столики просто в «бассейне».

Несмотря на своеобразную обстановку, больше напоминающую вокзальный зал ожидания, Макс чувствовал себя как рыба в воде.

— Макс, иди сюда! — услышал он знакомый голос.

Восседавшая на стульчике молодая брюнетка с антрацитовыми глазами махала ему рукой.

Повесив головной убор на крючок вешалки, Макс подошел к своей сестре Мариетте, лукаво смотревшей на него из-под безупречных линий бровей. Длинные серьги свисали ниже короткой прически под мальчика, что еще больше подчеркивало острые, как лезвия, черты лица. Ее окружала свита из двух-трех мужчин, которые, соблазненные ее цинизмом, любили повиноваться приказам, и несколько непонятных девиц, таких же высокомерных, как и их лидер.

— Подвинься, Мило, пусть мой младший братишка присядет, — велела Мариетта соседу, толкнув его. — Ну, и в каких ласковых руках ты уже успел побывать, мой милый? У тебя глаза просто горят от удовольствия. Как у лисы, которая только что полакомилась канарейкой. Ты сегодня такой соблазнительный. Тебе очень идет эта небрежная манера одеваться. Широкие брюки, отросшие волосы… Превосходно. Не хватает только бородки, как у всех этих поэтов, которые нас окружают. Жаль, что мы родственники. Какая бы прекрасная пара из нас получилась, правда? Давай рассказывай, котик. Мы хотим все знать. Мне кажется, я не видела тебя уже целую вечность. Как дела на личном фронте? Мило как раз пытался вспомнить, когда последний раз он спал с девственницей. Для современного Берлина это настоящее исключение. Деликатес. Как ты думаешь?

Мариетта говорила много и начальственно, грубым, но чувственным голосом. Забросив в чулан с тряпками все запреты и формализм своего прусского образования, молодая женщина непочтительно и бездумно говорила все, что приходило ей на ум, выдавая длинные монологи, в большинстве своем глупые, хотя время от времени ей удавалось поразить окружающих блестящим интеллектом.

Макс сел на место, освобожденное одним из воздыхателей сестры — юношей со скошенным подбородком, страдающим от любви к Мариетте с детства, еще с тех времен, когда во время совместных прогулок в Тиргартене[8] он дергал ее за косички.

Мариетта тут же прижалась к брату. Широкое шелковое вечернее манто с шиншилловой оторочкой соскользнуло с ее плеч, обнажив ключицу с тонкой бретелькой сверкающего платья из парчи. Двадцати шести лет, девушка была на год старше брата, но любила демонстрировать инфантильность вперемежку с манерами роковой женщины. Все зависело от ее настроения и от того, как, где и с кем она провела предыдущую ночь. Макс заметил, что кругов под ее глазами не было, сестра выглядела бодро.

— Я голоден как волк и хотел бы поесть, — сказал он. — Наконец-то у меня завелись деньги. Угощаю всех выпивкой.

— В таком случае тебе не придется нас уговаривать, — отозвался Фердинанд Хавел, поднимая руку, чтобы позвать официанта, и добавил, поправляя пальцем на носу маленькие круглые очечки: — Что мы празднуем?

Макс был удивлен, обнаружив своего лучшего друга в свите Мариетты. Этот молодой студент, изучающий юриспруденцию, строго относился к экстравагантной молодежи, привыкшей к легким деньгам прошлого года, когда самые изворотливые спекулировали на бирже ценными бумагами, пили шампанское вместо воды, носили галстуки с большим узлом, чтобы походить на богему.

У Фердинанда не было времени заниматься подобными вещами. Его отец, талантливый юрист, разорился в годы инфляции, которая, как солнце снег, растопила все его сбережения. Фердинанд вынужден был помогать родителям, как мог, но зарабатывать удавалось только себе на еду. В отличие от воздыхателей Мариетты, каждый вечер наряжающихся в смокинги и накрахмаленные рубахи, он носил единственную на все случаи серую пару с засаленными рукавами, а ворот его сорочки был весьма сомнительной чистоты. Но и он, без сомнения, попался на крючок Мариетты.

— Я же хороший фотограф, — пояснил Макс. — Вот продал серию портретов требовательному клиенту, отсюда и моя сегодняшняя щедрость. Кроме того, я убежден, что еще понадоблюсь одному из руководителей «Ульштайна».

— Неужели нельзя не вспоминать все эти газеты и прочие неприятности? — спросила Мариетта, показывая пальцем на метрдотеля, который как раз проходил мимо с газетами в руках. — И чего же ты хочешь, малыш? Заниматься рекламой? Или фоторепортажами? Ты такой одаренный, манипулируешь всей этой сложной техникой, как маг. Я просто обожаю, когда ты закрываешься в лаборатории среди бутылочек и ванночек. Словно волшебник, который готовит магические снадобья.

— Мои дорогие, вы все находитесь в обществе нового сотрудника журналов «Die Dame»[9] и «Berliner Illustrierte»[10].

— Браво! — крикнула она, положив ладони ему на лицо и запечатлев на его губах звонкий поцелуй. — Гарсон, шампанского всем! Вечер только начинается!

Слушала ли она его на самом деле, немного расстроенно спрашивал себя Макс. Вынужденный зарабатывать на жизнь, он не мог полностью посвятить себя искусству в отличие от большинства своих друзей-фотографов. Если Париж стремился поддерживать марку признанной столицы высокой моды, то Берлин славился производством готовой одежды — одной из наиболее рентабельных отраслей в немецкой экономике было уже более ста лет. Около шестисот швейных ателье располагались в районе Хаусвогтейплац. После ограничений, вызванных войной, берлинские модницы снова захотели одеваться так же красиво, как и парижанки. Новые прически, макияж — все эти последние веяния интересовали даже философов и писателей. Известные художники создавали иллюстрации для журналов, актрисы становились манекенщицами и позировали для фотографов. Наводнявшие город люди искусства ставили моду в центр прогресса, а Берлин — в центр мира. Но как объяснить все это Мариетте, которая всегда слушает только вполуха? Иногда это становилось просто невыносимым. Для его сестры не было ничего святого. Она жила только эмоциями, неважно, тоска это или радость. Все мелькало, один любовник заступал на место другого. Их-то она различала?

— Тебе надо вытереться, — заявил Фердинанд, протягивая ему платок. — Она освятила тебя губной помадой. Поздравляю, старина. Никогда не сомневался в твоих способностях.

— В самом деле? — иронически улыбнулся Макс. — Помнится, ты не поверил, когда я сказал, что уезжаю в Веймар.

— Я думала, что папу тогда удар хватит, — вмешалась Мариетта. — Ты, единственный сын, уготованный к блестящей карьере дипломата, осмелился поехать в Бохаус, в эту школу прикладных искусств, о которой никто толком ничего не знал, за исключением того, что там царит авангардная теория — что-то вроде интеграции искусства в повседневную жизнь. Там были даже коммунисты. Какой ужас, правда? — Она рассмеялась, закатив глаза к потолку. — Помню, как мой брат собирал сведения о Вальтере Гропиусе, потому что находил неудовлетворительными его архитектурные изыски. А вот и шампанское наконец! Давно пора. Я умираю от жажды. Куда пойдем ужинать сегодня? Мило, передай мне стакан. Быстрее, — добавила она, щелкнув пальцами.

— За твои успехи в любовных делах, мой дорогой Макс! — произнес Мило и, поднявшись, щелкнул каблуками.

— Надо, чтобы ты сфотографировал меня до того, как станешь знаменитым. Потому что тогда ты даже не захочешь с нами разговаривать, — сказала Аста, лучшая подруга Мариетты, блондинка с развязным взглядом и ногтями, покрытыми зеленым лаком.

Зная, до какой степени Аста может быть настойчивой, Макс, чтобы отвязаться, тут же пригласил ее прийти в свою мастерскую. Лучше было сразу уступить ее капризу, который вполне мог забыться через несколько часов. Их короткая связь оставила горькие чувства. Аста никому не отдавала своего тела — она его одалживала. Редко он испытывал такое неудовольствие, когда проводил время в постели, хотя она и считалась одной из самых красивых девушек Берлина. Худенькая и мускулистая, с плоской грудью и худыми бедрами, она вполне соответствовала всем критериям тогдашней моды. Аста была достаточно богатой, чтобы позволить себе одеваться в лучших магазинах — у Фридлендера или Альфреда-Мари, что не могло порой не вызывать зависть у Мариетты, которая была не в состоянии соперничать с ее портмоне. Каждое утро Аста подолгу залеживалась в постели, а поднявшись, приказывала своему шоферу везти ее в теннисный клуб. После обеда слонялась по магазинам, переодевалась для пятичасового чая, потом ехала играть в бридж, а оттуда шла в театр. У молодой женщины никогда не было свободного времени. Ее жизнь текла между ее пальцев, словно песок. Когда она обняла Макса за плечи и укусила за ухо, он наклонился к ней и, глядя в глаза, произнес:

— Я открою тебе тайну, Аста: между нами все кончено.

— Ты талантливый, но такой мерзкий, Максимилиан, — ответила девушка с сердитой миной, помахивая мундштуком. — Как хорошо, что я с тобой порвала.

Макс почувствовал усталость. В тот день он поднялся на рассвете, чтобы проверить ретушь на фотографиях, которые нужно было доставить к обеду, и ничего не ел со вчерашнего дня, поэтому капризы его сестры и ее друзей стали ему надоедать. Он залпом выпил бокал шампанского, которое тут же зашумело в голове.

— Думаю, вам пора идти развлекаться, — сказал он наигранно весело. — У вас впереди долгий интересный вечер. Позвольте бедным труженикам, таким как мы с Фердинандом, немножко поесть, прежде чем с миром отойти ко сну.

— Невероятно, как иногда ты можешь испортить настроение, мой маленький Макс, — удрученно возразила Мариетта. — Порой ты напоминаешь мне отца. Я настаиваю, чтобы ты провел этот вечер с нами. Жизнь так коротка. Подумай о нашем бедном Эрике и обо всех несчастных погибших. Для них все кончено.

На какую-то минуту в ее глазах заблестели слезы, губы задрожали, но она покачала головой и возбужденно рассмеялась.

— Позволь мне накормить тебя, как раньше, когда ты был маленьким. Доставь мне такое удовольствие. Ты был моей любимой игрушкой, дорогой. Помнишь, как мы играли вместе? А потом мы отправимся танцевать. Разве можно прожить ночь и ни разу не потанцевать?

Возникшая перед столом тень заставила Макса поднять голову. Начало вечера, такое многообещающее, вдруг вызвало горький привкус. Напрягшись, Фердинанд вдруг живо заинтересовался содержанием этикетки на бутылке шампанского, стоявшей перед ним. Готовый уже уступить просьбам сестры, Макс теперь желал только одного: чтобы Мариетта со своей компанией удалились как можно быстрее, потому что общаться с Куртом Айзеншахтом у него не было ни малейшего желания.

— Добрый вечер, — произнес прибывший.

У него был громкий голос, правильные черты лица, правда, несколько грубые, что с возрастом наверняка сделает лицо угрожающим, сдвинутые брови и толстые губы. Широта его плеч подчеркивалась костюмом из фланели. Его шелковый галстук был завязан изысканным узлом. Он был обаятельно безмятежен, выражал уверенность удачливого человека, который использовал годы инфляции, чтобы создать собственную империю прессы и недвижимости. Никто наверняка не знал, сколько именно газет и домов было у Айзеншахта, но каждый догадывался, что о своем деле он знает все до самого последнего воротничка своего служащего.

«Я его ненавижу, — подумал Макс. — И он это знает».

— Курт, — сказала Мариетта. — Как дела?

— Рад вас видеть, Мариетта, — ответил он, устремив на нее такой взгляд, словно никого другого для него в тот момент не существовало. — Мы так давно не виделись.

Девушка приподнялась. Манто опять соскользнуло, и она удержала его рукой, прижав к груди. Увидев Айзеншахта, она стала внимательной и молчаливой. «Какая она хрупкая», — подумал про нее Макс. Такой она и была, с накрашенными бровями и ресницами и слегка приоткрытыми влажными губами. И Макс внезапно понял: его сестра нашла своего хозяина.

Но как же это возможно? Разве она не являлась воплощением современной эмансипированной и язвительной женщины? Она ходила на выборы, водила автомобиль на полной скорости, вызывала на состязания романистку Вики Бум на Тауентцинштрассе у турка Сабри Махира — самого знаменитого в городе тренера по боксу Ее любовные похождения ни для кого не были секретом. Она постоянно меняла мужчин, не веря ни в необходимость соблюдать девственность до замужества, ни в брачные обязательства. И вот теперь она попала под власть магнетизма, идущего от стоящего напротив мужчины. Под ее макияжем, под вызывающим платьем и шелковыми чулками, под резкими высказываниями и каждодневным вызовом, который она бросала жизни, скрывалась самая обыкновенная женщина.

Мариетта села, и ее лицо снова приняло обычное выражение. Она поиграла своим манто, наклонив вперед плечо — золотые блестки отражали свет. Но именно эти движения дали знать Айзеншахту, что он ее заинтересовал.

— Почему вы пришли, Курт?

— Чтобы пригласить вас на ужин, конечно. Разве вы в этом сомневаетесь, Мариетта? На улице нас ждет машина. Идете?

Дрожь прошла по коже молодой женщины. Одним махом вечер был перевернут, правила нарушены. В Берлине и во всей Веймарской республике[11] царила свобода, позволено было все — смена настроений, партнеров, самые причудливые эксцентричные выходки, революционные выступления, похожие на вспышки температуры. Но Курт Айзеншахт угрожал разрушить хрупкое равновесие их маленького дружеского круга способом достаточно грубым, чтобы быть честным. Забирая Мариетту, даже не посмотрев на ее приятелей, словно они не заслуживали ничего, кроме презрения, он забирал душу их компании.

— А почему бы и нет, в самом деле? — ответила она с принужденным смешком. — Давай, братишка, подвинь свой зад, чтобы я могла пройти. Не сердитесь за то, что я вас покидаю, мои сокровища, мы скоро все увидимся. Возможно, завтра, кто знает? Желаю вам хорошо поразвлечься. Еще раз браво, Макс! Я горжусь тобой.

Поцеловав каждого по очереди, она направилась к выходу, огибая столики с грацией канатной плясуньи. Когда она шла, многие мужчины провожали ее взглядами, а женщины, напротив, презрительно смотрели на нее, прищурив глаза.

С улыбкой на губах Айзеншахт наклонил голову в знак прощания и отправился следом. «Все это не может быть серьезным, — подумал Макс. — Речь идет об ужине. Потом они поедут куда-нибудь танцевать, затем заниматься любовью на виллу Айзеншахта в Грюнвальде. Он холост, богат и соблазнителен. Мариетта знает толк в развлечениях. Почему она должна лишать себя этого?»

И все-таки при виде озабоченных лиц Мило и Асты, жестких черт Фердинанда Макса охватили плохие предчувствия.

Из-за ламп, наставленных на съемочной площадке, в мастерской было жарко, мокрая от пота рубашка прилипала к спине. Надев толстые кожаные перчатки и мотоциклетные очки, чтобы защитить руки и глаза от ожогов, Макс вскарабкался на стремянку, чтобы отрегулировать главный прожектор. Добившись нужного угла наклона, он спустился и подошел к предметам, сложенным в освещенном центре.

Особенный интерес вызывала проволочная сеточка, которую он нашел на улице по дороге домой. Освещенная под углом, она проецировала на белом полотне интересное теневое хитросплетение. Стул из соломы, деревянная чурка придавали декорациям сельский вид. Предметы были шершавыми, грубыми, напитанными примитивной силой. Глядя через объектив, Макс принялся наводить резкость. Никакой определенной идеи в голове пока не возникало. Все эти собранные вещи были только первоначальной наметкой, заготовкой. Он работал, опираясь на интуицию, прислушиваясь к своему сердцу. Но чего-то ему не хватало. Противоположности? Округлых теней, чтобы подчеркнуть прямолинейность элементов?

Нахмурившись, Макс осмотрелся вокруг. Просторная комната с окнами, закрытыми ставнями, и высоким потолком располагалась под самой крышей здания. Места хватало как для мастерской, так и для салона, потому что клиентов он тоже принимал в этом помещении. В углу два обнаженных восковых манекена изображали замысловатую сарабанду среди грубых деревянных предметов, стеклышек, вуалей из китайского шелка. Подставка рефлектора была обложена маленькими подушечками, что подчеркивало утонченность драпировки.

На этажерках металлические предметы стояли рядом с округлыми кристаллами, хлопковые чехлы защищали рулоны тюлей и кружевной ткани. Уже не один помощник, напуганный беспорядком, убежал от Макса, но тот не сдавался, продолжая экспериментировать.

Этажом ниже размещалась жилая комната и туалет с умывальником. Дом принадлежал одному из братьев матери, великодушному холостому эстету, души не чаявшему в своем племяннике. Дядя предоставил молодому дарованию жилье за символическую плату и регулярно приходил посмотреть на мужчин-моделей, которые иногда позировали для Макса. Эту любезность Макс оказывал дяде в обмен на свободу и возможность взять напрокат или в долг дорогостоящее оборудование у менее везучих собратьев.

— Фотограф! — воскликнул его отец. — Ты шутишь, Максимилиан! Члены нашей семьи не должны становиться художниками! На что ты будешь жить? Как будешь соответствовать своему положению? — У него был растерянный, почти несчастный вид. — В любом случае, на мои деньги можешь не рассчитывать, — добавил он, обиженно поджав губы.

Разговор произошел после возвращения Макса с занятий по рисованию на их виллу в шикарном квартале. Макс пришел в мятой рубахе и пыльных туфлях, его пальцы были в чернильных пятнах. Его отец хорошо умел дать сыну почувствовать себя глупым.

Взгляд Макса упал на фотографию старшего брата в военной форме, который был сбит во время воздушного боя. Он был награжден самой престижной прусской наградой — украшенным голубой эмалью крестом «За заслуги». Серебряную рамку обрамляла черная траурная ленточка. Макс, как будущий фотограф, всегда считал этот портрет статичным, а красивое лицо брата — инертным. В нем отсутствовала душа Эрика фон Пассау. Глядя на эту посредственную работу, никто бы не подумал, что его брат был одним из самых ярких мужчин, чья внезапная смерть показывает всю суетность человеческого существования.

— Теперь, когда твой брат мертв, ты несешь ответственность, Максимилиан, перед семьей и перед родиной. Я требую, чтобы ты хорошенько подумал. В отличие от того, что ты думаешь, жизнь — это не развлечение, — заключил Фрайхерр фон Пассау.

Сухопарый, с седыми висками, отец Макса был стройным мужчиной с осанкой кавалериста, который, как никто, умел использовать голосовые модуляции для того, чтобы убедить собеседников. С XIV века их род царил на прибалтийских равнинах среди озер, обдуваемых морскими ветрами. Древность и известность семьи, надлежащее образование, женитьба на богатой девушке из высших слоев общества дали ему финансовое благополучие. Он принадлежал к дипломатам старой бисмаркской закалки, способным на дипломатические тонкости и обладавшим даром убеждения. Он очень рассчитывал на своего старшего сына.

Талантливый скрипач, любитель красивых женщин, жизнелюб и умница, Эрик был воплощением родительских надежд. Он погиб в самом расцвете молодости, имея на счету семнадцать воздушных побед. До этого момента Макс рос под тенью старшего брата и был молчаливым и мечтательным человеком. Темные волосы и глаза, унаследованные Максом от затесавшегося в их родословную выходца из Пьемонта[12], отличали его от вызывающей белизны Эрика. Братья, тем не менее, обладали похожей осанкой, уверенным профилем, крепким сложением и губами гурманов.

Приписанный к эскадрилье «красного барона» Манфреда Фрайхерра фон Рихтофена, Эрик отличился в боях, как и его товарищ Герман Геринг, который и взял на себя грустную обязанность сообщить родным о его смерти. В тот день в первый раз в жизни, видя согнувшееся под тяжестью горя тело отца, Макс понял, что теперь он приговорен жить за двоих.

С самого сурового детства он желал свободы, хотя и не знал, для чего именно она ему нужна. Он не был счастлив, хотя никому бы в этом не признался. Равнодушные родители, бесцветная мать, сгоревшая от испанки[13], умные учителя, пансион со строгим расписанием и дортуарами на четырнадцать коек, нехватка полноценного питания, отсутствие настоящей дружбы, которая могла бы осветить те мрачные дни. Позже он поймет, что его молодость прошла неправильно. Жизнь, состоявшая из занятий, мечтаний, энергии, о которой он не только догадывался, но и которой пугался, не походила на жизнь других детей. В отличие от товарищей он не был захвачен войной: не следил за немецкими победами, количеством погибших и взятых в плен, наступлениями и контрнаступлениями, не читал сводки, приходящие с фронтов, которые учитель каждое утро вывешивал на черной доске. Для большинства подростков эта планетарная ярость была своеобразной игрой в солдатики под открытым небом в натуральную величину, одновременно волнующей и дурманящей. Форма опьянения, первая в их жизни и, стало быть, наиболее запоминающаяся. Но Макс переживал войну как наказание. Она лишила его единственного места, где он чувствовал себя по-настоящему дома: их поместья в Восточной Пруссии с капризным небом, отражающимся в озерах, блестящих, как зеркала, с ночными криками сов, соленым запахом Балтики, шепотом ветра в камышах и опьянением свободой, которую он навсегда сохранил в себе.

Макс устоял перед давлением отца. Заканчивая школу, стал брать уроки рисования, перед тем как поступить в Бохаус. Среди студенческого возбуждения, контактов с преподавателями, высланными из слишком авторитарной Венгрии, таких как Мохоли-Надь, который ратовал за новое видение в искусстве, фотомонтаж или фиксирование разных видов, он научился выбираться из своей скорлупы, и каждый раз это воспринималось как победа одинокого подростка. К его большому удивлению, отец не отвернулся от него. Было ли это от недостатка твердости? Или от того, что Эрик погиб и у Фрайхерра фон Пассау не хватило духу потерять второго сына? Они продолжали встречаться, хотя отношения стали натянутыми, церемонными, с отпечатком показной вежливости, что не могло не забавлять Мариетту во время семейных обедов. Зато барон сдержал слово, не дав сыну ни пфеннига.

Внезапно Макс посмотрел на часы и вскочил на ноги. У него была важная встреча. Журнал «Die Dame» заказал ему фотографии коллекций одежды некой Сары Линднер, которая вот уже несколько месяцев восхищала молодых берлинок. Теперь из-за пустой мечтательности он может прийти с опозданием и его карьера закончится, так и не начавшись.

Через час Макс спускался быстрыми шагами по Вильгельмштрассе с картонной папкой под мышкой, в которой лежали образцы. По пути он думал, как его отец проводит дни в этом квартале, где много официальных зданий с красновато-коричневыми фасадами, где находятся министерства юстиции, финансов и иностранных дел. Расположенная неподалеку от Рейхстага и Бранденбургских ворот спокойная и тихая улочка власти, спрятавшись под фонарями, выглядела почти провинциальной. Макс почувствовал, что волнуется. Что за птица эта Сара Линднер? Не осложнит ли она ему задачу? С тех пор как она наложила свои коготки на часть коммерции в универмаге своего отца, ей сопутствует постоянный успех. Макс боялся конфронтации с капризной дамочкой, которая наверняка станет давать ему советы. Да, она способна рисовать эскизы платьев, талантлива в обращении со швейной иглой, но разве она может хоть что-то понимать в его ремесле?

В глубине души Макс презирал женщин. Беспокойные и непредсказуемые, полные уверенности и всегда спешащие, они не задерживались на одном месте. При общении с Мариеттой и ее подругами ему казалось, что он задыхается. Женщины Веймарской республики танцевали в кабаре, курили на террасах кафе, занимались любовью втроем и бахвалились этим в своих женских клубах. Студентки, служащие, художницы, медички, работницы кинематографа, продавщицы, танцовщицы, стенографистки, телефонистки, фотографы, швеи — все они были душой метрополии. Они любили скоростные автомобили, шимми и фокстрот. Они были и царственными, и опасными. Однако, несмотря на все свое неистовство, эти женщины не были воплощением беззаботности. Напротив, они больше других доставляли хлопот.

«Эта особа будет очень благоразумной, если даст мне работать спокойно», — озабоченно подумал Макс о Саре Линднер. Пройдя еще немного, он остановился возле фасада универмага Линднеров. Одетые в униформу портье стояли перед многочисленными дверями, прохожие останавливались поглазеть на витрины. Линднеры были одними из первых, кто понял, как важно выставлять товары напоказ. Каждой вещи — от тюбика губной помады до мужской верхней одежды — придавалось одинаковое значение. Говорили, что Линднеры — выдумщики с деловой хваткой в крови, предполагающей дерзость, упорство и удачу. Их последней находкой был ресторан на последнем этаже, где играл один из лучших джазовых оркестров в городе.

Макс зашел под своды семиэтажного здания. В центре, в столбе света, падавшего со стеклянной крыши, возвышалась потрясающая стеклянная пирамида. В ней стояли изделия из богемского стекла, инкрустированные эмалью: фужеры для шампанского, вазы, графины с серебристыми горлышками для виски или портвейна, лежали куски аметиста и горного хрусталя.

Хитроумная композиция была блестяще освещена, и Макс остановился на несколько минут, чтобы полюбоваться ею. Продавщица — ее можно было узнать по строгому черному платью и стеклянной броши в форме пиона, который был эмблемой магазина, — предложила свою помощь. Когда Макс сказал, что у него аудиенция с фрейлейн Линднер, девушка вызвалась проводить его до седьмого этажа, где располагался офис, но он заверил ее, что сам найдет дорогу, воспользовавшись лифтом.

Импозантные двойные двери, инкрустированные перламутровыми панно, отделяли покои Линднеров от царящей в магазине суеты. Услышав имя, секретарь отвела посетителя в конец коридора, украшенного цветником. Толстая бежевая дорожка заглушала звуки шагов. Оставив двери открытыми, секретарь покинула Макса в большой комнате с канапе и несколькими стульями. На стене висел натюрморт, изображающий корзину с фруктами. Макс узнал работу Сезанна. Обстановка настраивала на сосредоточенность, что удивило его, так как он ожидал увидеть нечто более кричащее, рассчитанное на эффект. Разве ему не говорили, что евреи любят роскошь и не жалеют тратить на нее свое благосостояние? Однако, судя по царившей здесь элегантной простоте, Линднеры были скорее скромными буржуа-протестантами. Вдали угадывался шум Потсдамской площади. На круглом журнальном столике лежали свежие газеты. Макс рассеянно посмотрел на заголовки, кричащие о судебном приговоре, который вынесен на процессе в Мюнхене: о тюремном заключении за попытку государственного переворота какого-то Адольфа Гитлера — лидера одной из бесчисленных вооруженных, но мелких партий, с которой был связан и Герман Геринг. Читая статью, Макс узнал, что старый друг его брата по эскадрилье был серьезно ранен во время стычки с полицией и сейчас скрывается в Австрии.

— Господин фон Пассау? — позвал его мелодичный голос.

Макс всегда придавал первому впечатлению особую важность. Говорили, что оно никогда не подводит. Ему хотелось верить, что именно в первый раз горящие глаза, лишенные всякой наигранности и расчетливости, наполненные любопытством и отчасти беспокойством, всегда точно определяют человека, стоявшего перед ним.

Никогда он не забудет день, когда в первый раз увидел Сару Линднер. На девушке было светло-серое платье из крепдешина с узкими рукавами, подол которого был выше колен и открывал симпатичные ножки. Ожерелье из красивых жемчужин подчеркивало тонкость шей. Черты лица выражали твердый характер, поэтому лицо нельзя было назвать безупречным. Большие яркие глаза, кидающие на него внимательный и полный здравомыслия взгляд. Нос, покрытый веснушками, верхняя губа чересчур тонка, бледные щеки. И все-таки живость этого лица вызвала у него желание схватить свой аппарат и сфотографировать его. Сара была одной из тех женщин, которые сразу вдохновляют мужчин на неожиданные поступки. Рядом с ней все вдруг становилось возможным.

— Господин фон Пассау? Я не ошибаюсь? — добавила девушка, подходя ближе.

Он понял, что по-прежнему стоит на месте и с бьющимся сердцем смотрит на нее.

— Простите меня. Вы, должно быть, фрейлейн Линднер.

Она протянула ему руку. Перекладывая неудобную папку из одной руки в другую, Макс уронил ее. Стопка фотографий рассыпалась по полу. Смущенный, он нагнулся.

Исходящий от нее аромат беспокоил его — таинственные цветочные оттенки почему-то внушали ему тревогу. Сара Линднер наклонилась помочь. Ее темные волосы, аккуратно собранные на затылке так, что не выбивалось ни одной пряди, вызывали у него желание потрогать их руками. Словно выточенные, не обремененные кольцами руки, тонкие пальчики с ноготками, покрытыми бледным розовым лаком. Не смея поднять на нее взгляд, он рассматривал эти руки, дышал ароматом ее духов.

— Показывайте, — сказала она, садясь на колени и раскладывая фотографии вокруг себя полукругом.

Она внимательно все изучила, не произнося ни слова, подолгу рассматривая каждый снимок. Не смея перебивать, Макс протягивал ей фотографии. Никогда ранее он не ожидал оценки своих работ с таким трепетом. Даже мнение художественного директора «Ульштайна» не имело для него такого значения. Он старался отмечать малейшую мимику губ, блеск непроницаемого взгляда из-под черных ресниц, очень нуждаясь в ее одобрении, смущенно понимая, что это не только из-за работы, но и из-за него самого, его надежд, неосознанных грез, страхов, секретных желаний, завтрашних дней. Все это зависело теперь от нее, молодой незнакомки, сидевшей на коленках в комнате с видом на берлинское небо.

Наконец она подняла голову. Макс затаил дыхание.

— J’aime[14], — со спокойной улыбкой, осветившей глаза, сказала она почему-то по-французски, будто слово «aimer»[15] содержало нечто большее, чем его немецкий эквивалент, будто только по-французски можно было передать все ее чувства.

Макс вздрогнул. Это было так неожиданно, что он остался неподвижен, догадываясь, что Сара Линднер — эмоциональная женщина, не боящаяся точно выражать свои мысли. Так или иначе, но одним этим словом она преподнесла ему самый ценный подарок.

Девушка пригласила его посетить универмаг. Макс был поражен этим миром с заботливо обустроенными отделами, прилавками из стекла и металла для демонстрации косметики, аркой, под которой возвышался удивительный фонтан из духов, создававший праздничную атмосферу, будуарами, отведенными под белье. Этаж для мужчин излучал дух английского клуба с его кожаными креслами и стойками для сигарных коробок, бритв и бритвенных кисточек, привезенных из Лондона. Но самым впечатляющим был, без сомнения, изысканный выбор одежды, предлагаемой вниманию женщин. Если предвоенную клиентуру в основном составляли русские аристократы и их супруги, богатые промышленники, землевладельцы, приезжавшие из Померании и Восточной Пруссии, то теперь клиенты стали очень разными. И тем не менее тут царствовал все тот же дух изысканности и люкса.

— Что скажете, если для начала мы займемся продажей старой одежды? — спросила Сара, видя, что вопрос сбил его с толку.

Все-таки Макс понял: она хочет показать, что не страдает звездной болезнью. Во времена Средневековья, когда евреи начали оседать в Центральной Европе, им предоставлялось право продавать только одежду, бывшую в употреблении. В XVII веке, чтобы преодолеть причиненную Тридцатилетней войной разруху, курфюрст Бранденбурга предоставил пятидесяти привилегированным еврейским семьям право продавать христианам одежду и ткани, заложив основание отрасли, которая впоследствии станет процветающей. Позже Фредерик-Гийом Прусский потребует, чтобы солдаты каждый год покупали себе новый мундир, запретив при этом импорт текстиля и иностранное производство. Начиная с XVIII века многие семьи сделали на этом состояние. Со временем, во многом благодаря эмансипации женщин, были открыты магазины, где продавались предметы роскоши, выпускаемые целыми сериями, мужские рединготы и женские пелерины. Натан Линднер и его братья создали Дом Линднеров в 1839 году, в пик расцвета берлинской легкой промышленности. Десятью годами позже производство одежды увеличилось благодаря швейным машинам, введенным в эксплуатацию предпринимателем Исааком Меритом Зингером. К началу XX века Берлин экспортировал одежду во все европейские страны и Соединенные Штаты, в том числе для среднего класса и рабочих, которые были покорены качеством и низкой ценой.

— Линднеры создали прекрасное предприятие. Я восхищен, — заявил Макс.

— Я тоже, — сказала Сара. — Мои предки были предприимчивыми и изобретательными. Они требовали, чтобы эта страна шла в ногу со временем. Но мы сами еще ничего не создали.

— Почему вы так думаете?

Взгляд ее стал грустным.

— Извините, я не хочу больше говорить об этом. Идемте, — добавила она более воодушевленно, — я покажу вам мастерскую и кое-что из моих работ.

Когда они вернулись на этаж, где находился кабинет, молодая служащая с черными кудряшками подошла к Саре и показала счет-фактуру. Она казалась озабоченной, красные пятна горели на ее щеках. Девушки полушепотом обменялись несколькими словами, перед тем как Сара со вздохом подписала счет.

— Это русские беженцы, — пояснила она Максу. — Мы предоставляем им кредиты, но некоторые из них заканчивают тем, что начинают платить по счету такими вот золотыми пуговицами со своих старых мундиров. Я не могу им отказать, потому что принимаю близко к сердцу их сложную ситуацию, но у меня собралась уже огромная коллекция знаков отличия старой Российской империи, — добавила она с улыбкой.

Они спустились по лестнице и оказались в большой освещенной комнате, где царил переизбыток рюша. Швеи в белых блузах с гибкими метрами на шеях сидели за длинными столами, склонившись над швейными машинами. Время от времени слышался чей-то смех.

Иногда девушки вставали, сжимая губами булавки, чтобы примерить на манекенах элементы одежды. Сара, ответив на несколько вопросов, проверила работу вышивальщицы, похвалив ее при этом, упрекнула другую молодую девушку за неудовлетворительное качество швов, приказав все переделать. Окунувшись в работу, она стала внимательной, ее взгляд — твердым. Видно, она не любила посредственности, а ее работницы казались ему скромными и одновременно вызывающими уважение.

Сара пригласила Макса в свой кабинет. Книги по искусству и картонные скоросшиватели занимали полки. На столе из клена находилась лампа в виде радуги, цветные карандаши, большие ножницы и несколько рисунков. В углу возвышался манекен, одетый в обшитое жемчугом платье, края которого показались Максу еще короче тех, что он видел на Мариетте или Асте. Два кресла с каркасом из металлических труб, обтянутых искусственной кожей, стояли по краям низкого стола, на котором красовалась белая орхидея.

— Можно предложить вам кофе с пирожным? — спросила она.

— Если я попрошу виски, это не будет слишком невежливо с моей стороны?

Откинув назад голову, она рассмеялась.

— Вовсе нет. Я сама с удовольствием составлю вам компанию.

Она сняла телефонную трубку, попросила принести напитки, потом уселась в кресло и скрестила ноги. Чтобы не чувствовать неловкости, Макс достал пачку сигарет и предложил ей одну. Когда она, склоняясь над зажигалкой, коснулась его руки, он задрожал. Это его рассердило.

В конце концов он пришел сюда, чтобы работать с Сарой Линднер, а не позволять себе становиться рассеянным.

— Я очень польщена, что журнал «Die Dame» выбрал мои модели для своей новой рубрики. Признаюсь вам, я предпочитаю фотографии мод просто иллюстрациям. Мне кажется, они лучше передают всю правду об одежде. Вы давно работаете на них?

— Нет, это мой первый заказ.

— Рада за вас. Судя по тому, что я видела, вы очень талантливы. Мне нравится ваш стиль без прикрас. Никаких художественных излишеств, а только четкость и строгость линий, которые подчеркивают одежду и новое в каждой модели.

— Если верить моей сестре, это вы талантливы. С некоторого времени она клянется именем Сары Линднер. И даже не смотрит в сторону парижских кутюрье.

Молодая женщина радостно улыбнулась.

— Наверное, это также благодаря бойкоту, который последовал вслед за оккупацией французами Рура[16]. В прошлом году ассоциация отрасли постановила, что не будет больше продавать парижские коллекции, так как права наших соотечественников ущемлены. В то же время многие клиенты убеждены, что в Берлине их могут одеть ничуть не хуже, чем в Париже. Ваша сестра, очевидно, придерживается того же мнения. Конечно, французы продолжают нас вдохновлять, но теперь у нас нет комплексов по этому поводу. Соперничество не вчера началось, как вы знаете. На мой взгляд, Париж всегда будет иметь превосходство во всем, что касается высокой моды. Посмотрите на это. — Сара показала ему фотографию в журнале, на которой Макс узнал костюм из джерси знаменитой Габриель Шанель. — Эта женщина имеет сверхъестественный талант, хотя у нас она еще не известна.

В дверь постучали. Вошел метрдотель, поставил на журнальный столик графинчик с виски и ликеры и удалился, закрыв за собой дверь.

— Война принудила нас отделиться от Парижа и начать жить независимой жизнью. У меня получается. Мои модели нравятся. А ведь отец очень сомневался, когда я сказала, что займусь этим делом. Он так боялся, что я окажусь не на высоте.

— Отцы всегда боятся, что мы окажемся не на высоте.

Она посмотрела на него внимательно.

— Я заметила нотку горечи в ваших словах. Но в моем случае все по-другому. Мой отец — замечательный человек. Единственный его недостаток в том, что его желание защитить меня переходит границы разумного. Даже если он хочет, чтобы я училась, и просит меня работать с ним, он все равно ждет, что я выйду замуж и рожу ему кучу внуков. Пусть даже эмансипированные женщины не нуждаются больше в мужской защите и научились справляться сами, все равно они немножечко пугают моего отца.

Макс улыбнулся.

— Не его одного, — сообщил он.

Это почти смущенное признание, под которым скрывалась нежданная уязвимость у привлекательного молодого человека, тронуло Сару Линднер.

— Какой виски будете — straight или on the rocks[17]?

Он даже не удивился, что она употребила термины опытного бармена, так как уже понял: она из тех женщин, которые не перестанут удивлять мужчин.

— Со льдом, но без воды. Спасибо.

— За нас, Макс, — произнесла она с озорным видом, протягивая ему стакан. — Вы позволите называть вас Максом?

— Конечно.

— За наше сотрудничество. За наш успех.

— За нашу дружбу, Сара. Прежде всего за нашу дружбу.

Засучив рукава, Макс бился над проблемой теней. Повязка вокруг головы защищала глаза от падающих на них волос. Ассистент подвел его в самую последнюю минуту, поэтому трудиться пришлось одному.

Сделав несколько не увенчавшихся успехом попыток, Макс решил выбрать нейтральные декорации, используя манекен, сделанный по эскизам скульптора Рудольфа Беллинга, вроде тех, что украшали витрины универмагов. Фигура, окрашенная в бронзовый цвет, обладала странной сомнамбулической красотой. Отсутствие лица и показная абстрактность женского туловища с длинными руками, которые заканчивались маленькими сферическими обрубками, вполне подходили под накидку, украшенную серебряными цехинами, на которых играли световые блики. Именно с ними безуспешно боролся Макс. Для работы он использовал старый фотографический аппарат, в который вставлялись пластины, покрытые медленно реагирующей эмульсией. Проверив в последний раз резкость, выбор диафрагмы, Макс закрыл затвор, вставил футляр с пластиной, открыл крышку футляра, подождал, чтобы произошла засветка. Сделав несколько снимков через четверть часа, он потушил лампы и посмотрел на вечернее платье. Как, черт возьми, придать ему неотразимость на снимке?

Сев верхом на стул, Макс закурил сигарету, слушая, как глухо барабанят по оконному стеклу дождевые капли. Серебристое узкое платье-футляр, украшенное жемчугом, без рукавов, с широким вырезом на спине сиротливо висело на металлической вешалке. Блестящая работа вышивальщиц напоминала Максу кольчугу. Может, это от того, что женщины, понимая, как зыбок окружающий мир, подсознательно пытаются защититься? Нет, обычный статичный снимок тут не подойдет. Никакого приевшегося неоклассицизма и никаких дополнительных декораций. Это платье должно быть запечатлено в движении, на танцевальной площадке, а не запертым в четырех стенах мастерской. Боже, как ужасно быть ограниченным в технических возможностях! Макс раздраженно потер лоб. Надо придать жизни и подчеркнуть экспансивность женщины нового типа, женщины с энергичным лицом, женщины, которая могла бы танцевать и на вулкане…

— Вы правы, Макс. Берлинские женщины любят танцевать на вулкане.

Он подпрыгнул, осознав, что разговаривал вслух. Плохая привычка появлялась каждый раз, когда ему надо было сконцентрироваться.

Сара стояла на пороге мастерской с большой плоской картонкой в руке. На ней был бордовый костюм, блузка из белого шелка, замшевые перчатки с отворотами, как у мушкетеров. Узкая фетровая шляпа, украшенная брошью, закрывая лоб, подчеркивала взгляд.

— Я постучала, но вы, наверное, не слышали, — извинилась она.

— Это точно, — сказал он, поднимаясь. — Когда я работаю, то становлюсь глухим. Ужасно, не правда ли? Даже телефонных звонков не слышу. Но входите, прошу вас. Жаль, что я не слышал, иначе принял бы вас более подходящим образом.

— Извините меня, — сказала она, покраснев. — Не хотела вас беспокоить, но подумала, что если принесу два недостающих платья, то смогу увидеть вашу студию. Мне надо было вас предупредить. Невоспитанно устраивать подобные импровизации. Оставляю коробку и ухожу.

— Да нет же! Теперь, когда вы здесь… Я так рад. Подождите, освобожу для вас немного места.

Он заметался, приводя в порядок ту часть мастерской, которая отводилась под салон. Два кресла для посетителей были завалены самыми разнообразными вещами. Пирамида из журналов грозила обрушиться в любую секунду.

— Не понимаю, откуда берется весь этот кавардак? И чем больше я с ним борюсь, тем становится хуже. Но у меня не всегда так, — уточнил он, стараясь спрятать грязные стаканы и пепельницу, до краев наполненную окурками.

Вспомнив, что на голове у него все еще находится повязка, Макс сорвал ее быстрым движением и засунул в карман. Всклокоченные волосы придавали ему детский вид, несмотря на то что черты лица выглядели более резко, чем в прошлый раз. Может быть, из-за освещения.

Сара смотрела на него с улыбкой. В Максе фон Пассау было что-то обезоруживающее. Девушка удивилась своему любопытству. Расстегнутая рубашка открывала кусок светлой кожи. У него было хорошо сложенное, спортивное тело, тонкие руки. Сара всегда смотрела на руки понравившихся ей мужчин. Понимая, что может показаться нескромной, она отвернулась.

На стене висели приколотые кнопками вырезанные из журналов фотографии. Она узнала работы знаменитого барона Адольфа де Майера, которого все считали крестным отцом фотографии моды. С 1913 года он сотрудничал с «Vogue»[18] — американским журналом, основанным Настом Конде, ставшим авторитетом для модниц. Мастер контражура Майер сумел использовать переливающийся свет так, что создавался эффект туманности.

Снятые в профиль, с руками на поясе, актрисы или светские львицы выглядели словно окутанные поэтической дымкой, но молодой стилистке этот романтизм казался несколько манерным. Ее внимание привлекли другие снимки: с четкими линиями, смелой игрой теней, уверенными в себе моделями. Заинтригованная, она подошла, чтобы рассмотреть их ближе.

— Это фотографии Эдварда Штейхена, — объяснил Макс. — Я один из его последователей. Он сейчас в Нью-Йорке, работает в качестве главного фотографа.

— Вместо Майера? — удивилась она. — Как это я упустила такую новость? Правда, в последнее время у меня была куча работы. Я меньше уделяла внимания журналам.

— Каким бы талантливым художником Майер ни был, мне кажется, он мало понимает современную женщину. В его работах нет развития, в то время как все вокруг изменяется. Мода — это зеркало, в котором отражается состояние духа в конкретный момент времени. Именно это и должна зафиксировать фотография. «Скажи, как ты одеваешься, и я скажу, кто ты…» Впрочем, вы все это знаете гораздо лучше меня, не так ли, Сара?

— Помните эти французские карикатуры, которые появлялись во время войны? Они изображали огромных немецких женщин с большой грудью, одетых, как гусыни, а француженки были симпатичны, грациозны, шикарны.

— И часто с оголенным бюстом, — добавил Макс с усмешкой.

Сара тоже улыбнулась.

— Вот доказательство того, что не следует никогда обобщать, в особенности когда это касается людей. Я знаю бесчисленное количество шикарных берлинок, которым не стоит завидовать француженкам. Достаточно пойти разок выпить чаю в отель «Адлон», чтобы в этом убедиться. Недавно я там была и прекрасно провела время, наблюдая за ними.

— Они были одеты от Сары Линднер?

— Некоторые да… По счастью! — сказала она с хитрым выражением на лице.

— Те, которые следуют последней моде.

— Я интересуюсь более простыми женщинами, — поспешила добавить девушка. — Сегодня много женщин Берлина работают. Получив определенную финансовую независимость, они становятся более кокетливыми и требовательными, смотрят, как одеваются популярные актрисы, и тоже стараются следовать последним веяниям. Мы предлагаем одежду и аксессуары, доступные любому кошельку.

— Чтобы не иметь среди клиентуры только великих княгинь, которые расплачиваются драгоценностями либо пуговицами от мундиров?

Сара рассмеялась.

— Уж лучше так, чем тележками, нагруженными обесцененными марками, которые мы все не так давно толкали.

Макс протянул руку, чтобы взять принесенную Сарой запакованную картонку.

— Посмотрим, что хорошего вы мне принесли.

— Почему вы, мужчины, никогда не можете нормально распаковать сверток? — улыбнулась она, глядя, как он воюет с завязками. — Давайте я вам помогу.

Сара сняла перчатки и, в свою очередь сев верхом на стул, положила руки на спинку. Чувствуя, как легко закружилась голова, Макс наблюдал за ее движениями, вдыхая аромат ее духов. Сара Линднер не обладала порывистостью, как Мариетта или Аста, эти электрические женщины просто сорвали бы ленты и разорвали картон. В ней угадывалось серьезное спокойствие, волнующая концентрация, и в то же время она продолжала улыбаться с искрящимися глазами. И эта разница восхищала его.

— Упаковка такая красивая, что страшно ее портить.

— Ага! Это и есть один из секретов успеха Линднеров. Мой дед понял это раньше многих других. Надо, чтобы клиент получал удовольствие от того, что несет пакет, купленный у нас, даже если внутри лежит очень простая покупка. Продавщицы получают на этот счет очень строгие инструкции. Вы еще не видели наших упаковок на Рождество. Некоторые каждый год приходят к нам только из-за них.

Она наконец развязала ленты, подняла крышку, сняла шелковую бумагу, под которой оказалось прямое платье-футляр голубого цвета с плиссированным лифом и шлейфом.

— Я принесла два в этом же стиле. Это коллекция на будущую зиму. Как думаете, подойдут? Или вы хотите что-то более непринужденное?

Говоря, она случайно прикусила себе губу, и ему неожиданно захотелось обнять ее.

— Превосходно, — сказал он, даже не посмотрев на платье. — Думаю, для работы у меня все есть. Я не выходил с самого утра. У вас есть время, чтобы выпить чего-нибудь со мной? Или пообедать?

Сара колебалась.

— Я рассчитывала вернуться домой, после того как отдам вам коробку. Меня ждут.

— Наверное, ваш муж.

Он почувствовал, как волнуется. Даже если ее называли «мадемуазель», что было вполне в духе ее профессии, все равно она могла быть замужем. А кольцо просто снимала во время работы. Он не хотел, чтобы где-то там, на задворках, еще оказался муж, словно предвестник несчастья. И еще меньше хотел, чтобы это был жених. От мужей иногда устают. А вот женихи предполагают новую любовь, неуязвимую для посторонних.

— Не муж. Родители, — уточнила она тихим голосом.

— Вы можете им сказать, что у вас неожиданное свидание, от которого зависит успех вашей будущей коллекции, — сказал он, поднимаясь. — Например, интервью с будущим клиентом. С кем-то очень важным…

— Не люблю врать.

Макс посмотрел на нее с серьезным видом.

— В таком случае скажите правду, — произнес он с бьющимся сердцем. — Скажите, что мне необходимо побыть с вами. Что уже два дня, с тех пор как вы появились в моей жизни, я не перестаю думать о вас.

Удивленная, девушка отступила на шаг. В ее взгляде он прочитал настороженность и любопытство. Она держала перед собой платье словно щит.

— Почему?

— Вам надо услышать причину? Что вы хотите, чтобы я вам сказал? Вы мне очень нравитесь.

— Тогда почему вы злитесь?

— Это не злость. Скорее нетерпение, желание. Да и страх тоже. Находясь под впечатлением от вас, я сам не знаю, что говорю, вот как сейчас. Умнее было бы ничего вам не говорить и делать вид, что я очень уверен в себе. Мужчина всегда должен быть уверен в себе, правда? Но у меня это не очень получается. Вы меня волнуете.

Он пожал плечами.

— Что вы хотите от меня? — спросила она.

— Сам пока не знаю.

Макс, не смущаясь, пристально рассматривал ее, но она, казалось, вовсе не была шокирована этим. Воспитанная родителями в духе гуманизма и терпимости, она была женщиной своей эпохи. У нее уже был один любовник. Их связь длилась несколько месяцев, но она сама предпочла порвать ее, найдя партнера слишком назойливым. В Берлине не очень жаловали романтизм. После окончания войны и несостоявшейся революции в этом городе не скрывали только желания. Не моргая, она распрямила плечи. Лицо стало серьезным.

— Вы тоже мне интересны. Что-то в вас интригует меня. Но вы знаете, кто я и откуда. Меня зовут Сара. Да и фамилия моя недвусмысленна. Я еврейка, барон.

Макс не удивился ее доводам. В этих нескольких словах слышалось вековое отображение ненависти толпы по отношению к евреям. В последнее время их обвиняли в нежелании сражаться во время войны, в пособничестве врагу и заключении Версальского мирного договора, который поставил страну на колени. Некоторые упрекали еврейские семьи, в том числе и семью Линднер, в полном захвате легкой промышленности, открытии универмагов, которые отбирают кусок хлеба у честных немецких коммерсантов. Конечно, Макс все это знал. Антисемитские и националистические газеты и большая часть общественного мнения придерживались именно такой точки зрения. Несмотря на то что среди евреев, с которыми сталкивался Макс, были талантливые учителя, прекрасные художники или просто настоящие, верные друзья.

Он подошел к ней, взял ее руку и поднес к губам.

— А меня зовут Макс, и я люблю тебя.

Естественно, они стали любовниками, потому что по-другому и быть не могло. Свободные и великодушные, они одинаково любили жизнь. Сара и Макс были любопытны ко всему, к телам друг друга, но больше всего к мыслям, желаниям, надеждам. Они посещали художественные выставки, концерты, сценические постановки.

У Сары было гибкое, пьянящее тело и нежные руки. Она отдавалась ему, но он никак не мог насытиться. Первый раз в жизни женщина заполнила его сердце и душу, вся вселенная, казалось, была воплощена в ней. Они занимались любовью в комнате Макса с окном, глядящим в небо. Как в большинстве северных стран, лето было недолгим, и прекрасные вечера проносились лениво и чувственно. Они спали мало, несколько часов от силы, будучи слишком нетерпеливыми и жадными, но, как ни странно, результаты их работы оказались очень плодотворными. Любовная горячка оживляла кровь в венах и приносила свежие идеи. Теперь Макс знал, что делать. Он говорил Саре, что она его вдохновляет, но Сара понимала, что это любовь дает ему уверенность в себе и он больше не боится наделать ошибок.

Когда подходил к концу рабочий день, Сара часто поглядывала на часы в офисе и, как только часовая стрелка подходила к шести, вскакивала, снимала с вешалки шляпку, хватала перчатки и сумку. Ей недоставало терпения дождаться лифта, и она бежала вниз по ступенькам. Макс ждал ее снаружи, опираясь спиной на один и тот же уличный фонарь. Она прибегала с горящими щеками, задыхаясь. Секунду они смотрели друг на друга, улыбаясь, не говоря ни слова, словно не веря своим глазам. Их пальцы переплетались, даря им незабываемые ощущения.

— Я выхожу замуж, Макс.

Макс лежал на спине на берегу Ванзее[19], подставив лицо солнцу и с удовольствием расслабив тело. На теннисном корте скакали мячи. Вдалеке пенили воду весла. Лодка торговца мороженым с полосатым парусом причалила к понтону. Было воскресенье — день для них, богатых и успешных. Макс не хотел отвечать сестре. Он думал, что разговор будет неприятным, и сердился за то, что его потревожили в момент приятного расслабления.

— Мне радоваться или огорчаться?

— Ну конечно, радоваться, мое сердце! Это будет прекрасный момент. Самый лучший день в моей жизни. А Сара придумает для меня роскошное платье, я уверена.

— Сделаю все, что в моих силах, Мариетта, — ответила Сара.

Макс вздохнул и откатился в сторону. Он не видел лица сестры под соломенной шляпой с большими полями. В отличие от большинства своих подруг Мариетта практически не загорала.

— Зачем такая спешка? Не думаю, что ты беременна.

— А почему люди женятся, как ты думаешь? — сухо спросила она. — Я его люблю, и все. Разве это не самая убедительная причина?

— Я тебе не верю. Ты не можешь любить подобного типа. У меня от него мурашки по коже.

— Он мил, забавен и умен. К тому же хороший любовник.

— И очень богат.

Сара взяла плавательную шапочку и поднялась, поняв, что разговор принимает оборот, который испортит ей настроение.

— Пойду искупаюсь, — сообщила она в качестве извинения.

Макс посмотрел ей вслед. Ребенок бросил мяч к ее ногам. Она подняла его со смехом, вернула малышу и погладила его по голове.

— Уверен, что ты ошибаешься, Мариетта, — снова начал он. — Список аргументов окажется достаточно длинным, думаю, Фердинанд будет убедительнее, чем я. Старик, выскажи свое мнение, — добавил он, толкнув в бок своего друга, который читал газету.

— Предпочитаю воздержаться, если не возражаете, — ответил Фердинанд, поправляя шляпу на макушке.

— Я не в суде! — воскликнула Мариетта. — Я люблю этого человека, и он попросил моей руки. Я не видела причины отказываться.

— Ну ладно, с чего мне начать? — сказал Макс, готовясь загибать пальцы. — Мы ничего не знаем о его родословной, его корнях. Он имеет репутацию жестокого дельца. Нажился на войне, все его состояние имеет сомнительное происхождение. Он против демократии и хочет задушить республику. И, судя по статьям, которые публикуют его газеты, я сильно сомневаюсь, что он позволит молодой еврейке моделировать платье для его невесты. Это будет ваша первая ссора.

— Какой ты смешной, Максимилиан, — возразила Мариетта. — Ты его даже не знаешь. Ты никогда не обедал с нами, когда тебя приглашали. Да, он действительно вышел из низов. Его отец был сапожником. И что? Он получил орден во время войны и смог сделать состояние без чьей-либо помощи!

— Меньше всего меня беспокоит его социальное происхождение. Но его политические взгляды! Он предоставляет газетную площадь для настроенных против республики экстремистов-фанатиков. Вот что хуже всего.

— Я отказываюсь с тобой говорить! — воскликнула Мариетта. — Ты мог по крайней мере порадоваться моему счастью, вместо того чтобы поучать меня, как сопливую дуру. Если и дальше будешь продолжать в том же духе, я не приглашу тебя даже на прием! Я выйду за Курта Айзеншахта, нравится тебе это или нет.

Волнуясь, она скомкала полотенце и швырнула его в корзину. Макс схватил ее за запястье. Шутки кончились. Большими темными глазами сестра пожирала его лицо. Маленькие морщинки появились в уголках ее губ, подчеркивая остроту носа на похудевшем лице.

— Назови мне настоящую причину, Мариетта. Хотя бы одну.

Она застыла в неподвижности, не в силах вырваться из его схватки. Он чувствовал, как дрожит ее тело. Сестра по-прежнему оставалась для него загадкой. У нее было все, чтобы нравиться мужчинам: родовое имя, признанная всеми красота, острый ум, который она внезапно показывала в моменты озарения. Но она жила словно в постоянном бегстве от чего-то.

— Мне с ним нескучно. Для меня скука — это смерть.

Выдернув руку, она поднялась и направилась к кабинкам для переодевания. На возвышении можно было увидеть крышу и трубы одной из красивых уютных вилл на берегу озера. Лежа на животе, Макс выгнул голову, изобразил пальцами фотоаппарат и зафиксировал сестру в воображаемом видоискателе.

— Что скажет обо всем этом ваш отец? — спросил Фердинанд, складывая газету.

— Уважаемый Фрайхерр фон Пассау ожидал бы для дочери лучшего, но тут он бессилен. Что ты хочешь, чтобы он сделал? Отказался их принять? Проклял свою дочь или запер ее за двойными дверями в своей комнате? Она вышла из детского возраста, и в любом случае Айзеншахт наплюет на его мнение.

— Может, не все так ужасно, как ты думаешь, — попытался успокоить своего друга Фердинанд. — Помимо всего прочего, это лишь политические мнения, которые он публикует, зарабатывая на этом деньги. Мариетте нужен солидный мужчина. Последнее время она слишком увлеклась кокаином. Свадьба, возможно, успокоит ее и даже сделает счастливой. Кто знает? Твоя ссора с ней ни к чему не приведет. Она такая же упрямая, как и ты. Мне кажется, ты ей еще понадобишься, когда она станет фрау Айзеншахт. А вот для Мило это будет серьезным ударом.

— Мило глуп, но было бы в тысячу раз лучше, если бы он стал моим зятем.

Волнуясь, Макс вздохнул и приподнялся на локтях, чтобы посмотреть, как Сара плывет к берегу. Ее тело скользило ровно. Длинные светлые руки делали регулярные гребки. Ветки деревьев колебались под ветром, воздвигая сплошной зеленый барьер. Понтон чертил по озеру линию, которая словно возносилась к небу, лишенному туч. Молодая женщина поднялась и вышла из воды. Ее шерстяной трикотажный купальный костюм облегал тело. Сара смеялась, полная жизни. Одним движением она сняла шапочку, взмахнула головой, и ее темные волосы рассыпались по плечам. При мысли о том, какая она красивая, Макс тут же захотел заняться с ней любовью.

Париж, апрель 1925

У Ксении Федоровны Осолиной была одна недоброжелательница, отравлявшая ей существование в конце каждого квартала. Доходившая Ксении до плеч, сухая, как палка, с засаленными волосами, убранными в вышедший из моды шиньон, приставучая, как репей, консьержка мадам Грандэн являлась неусыпным стражем жилого дома жалкого вида, располагавшегося на маленькой улочке в XV районе Парижа, неподалеку от площади с разросшимися каштанами. В этом доме жила семья Ксении.

В тот первый апрельский день над Парижем низко нависли тучи. Под мелким дождиком молодой женщине все казалось серым, когда она шла пешком от трамвайной остановки.

На полпути Ксения захромала. Подошва ее правого ботинка цеплялась за брусчатку, мешая идти, но у нее не было ни единого су, чтобы заскочить к сапожнику. О том, чтобы купить новую пару обуви, можно было только мечтать. Снова надо будет просить у Ильи Антоновича одолжить кусочек меди на набойку. Бывший казак держал скобяную лавку, которую русские из его квартала называли не иначе как пещерой Али-Бабы. У него можно было найти сапожные гвозди и пуговицы для одежды, застежки и пробковые подошвы. В его многочисленных ящиках лежало то, что бабушки называли ненужной рухлядью, но его неприхотливые клиенты теперь всему находили применение.

Когда у него просили что-то необычное, он начинал шутить: «Невозможно не есть ни французское, ни русское». Кстати, эта была одна из немногих его фраз, которые он произносил по-французски более или менее складно с грассирующим «р». Ксения обратила внимание на его витрину, когда проходила мимо. Тогда же она и оказалась в должниках у Ильи Антоновича. Когда, черт возьми, у нее появятся средства вернуть долг? К большому разочарованию, финансовая ситуация Осолиных оставалась плачевной. Долги и расходы Ксения записывала в маленькую черную книжечку. Она занимала у одних, чтобы отдать другим.

К несчастью, поддержка русского общества Красного Креста и благотворительной ассоциации комитета Земгора[20], представители которой помогали беженцам получать юридическую или материальную помощь, руководили детскими яслями, домами престарелых, местами в больницах, стипендиями для некоторых школьников, не смогла накормить семью Ксении.

Однако девушка надеялась, что, когда они приедут в Париж, все образуется. Об этом городе она мечтала в годы изгнания, когда одиночество становилось невыносимым, когда грозы собирались над их палаткой на острове Лемнос и одеяла были постоянно мокрыми. Позже, летними ночами под звездным средиземноморским небом, когда рубахи прилипали к телу, а воздух давил на ноги и живот; на палубе греческого парохода, который довез их до Марселя в суровом декабре с другими транзитными пассажирами, когда они не видели горячей пищи в течение всего восьмидневного перехода, и тогда она отчаянно, серьезно и пылко мечтала о Париже. Наверное, надо было просто во что-то верить, успокаивать себя мыслью о лучшем завтра, говорить себе, что скоро можно будет отдохнуть, расслабиться и просто спокойно поспать.

Реальность ударила ее, словно хищная птица когтями по беззащитному лицу. В столице Франции жилье и еда стоили дорого. Ксения была вынуждена продать последние драгоценности матери за ничтожную сумму. Доставая из кармана аккуратно завернутые в платок серьги с изумрудами и бриллиантами — подарок Екатерины Великой их предку за участие в покорении Крыма в XVIII веке, Ксения не смогла унять дрожь в руках. Она вспоминала свое детство, родной город, Медного всадника и застывших львов, город, который вызывал у нее безумное волнение. Ей казалось, что она до сих пор слышит, как трещит лед во время ледохода на Неве.

Она положила подвески на бархатную тряпочку перед ювелиром, не в силах бороться с отвратительным чувством — ей казалось, что она предает память о родителях. Украшение предназначалось невесте Кирилла, чтобы супруги, в свою очередь, однажды передали его невесте своего старшего сына. И так далее до скончания веков. Теперь от всего этого осталось только воспоминание.

При помощи маленькой лупы в форме монокля ювелир скрупулезно изучил драгоценность. У него были пухлые пальцы, усеянные черными волосками, и обручальное кольцо, перетягивающее палец как сардельку.

— Много вам дать я не могу, мадемуазель, — заявил он с деланно печальным лицом.

Чтобы выжить, эмигранты вынуждены были продавать диадемы, колье, перстни и браслеты. В ломбарде они слышали, что их драгоценности считаются «низкопробным золотом». И вся та же старая песня: никто не хочет рубины или изумруды, а исключительно бриллианты, притом только хорошей огранки. Ювелир был господином и хозяином, поэтому Ксении Федоровне оставалось лишь согласиться с предложенной ценой.

Как только она оказалась на Вандомской площади, такой простой и провинциальной по сравнению с теми, на которых она выросла, ей показалось, что у нее закружилась голова. Потерять родину и землю предков — все равно что оказаться на сильном ветру с пустыми руками, лишенной всего, даже надежды. Каждый должен был выкручиваться сам. Некоторые храбро боролись, другие жили одним днем, устав от трудностей жизни, которые казались им наказанием свыше. Кто-то не выдерживал этого разрыва между душой и телом и не видел другого выхода, кроме как покончить жизнь самоубийством.

Русские беженцы селились в определенных кварталах города. Улица, на которой жили Осолины, располагалась именно в таком квартале. Вывески с буквами из кириллицы, запах соленых огурчиков и копченой рыбы, небритые прохожие, родная речь, доносящаяся из открытых окон, — все это создавало русскую атмосферу. Россия была и в столовой, куда они приходили греть еду после работы в полдень и вечером, и в трущобах и третьесортных гостиницах, в которых люди делили кровати, когда один работал ночью, а другой — днем. Для многих Россия стала средством заработка — по крайней мере та Россия, какую воображали себе французы или иностранные туристы. В городе появилось множество национальных ресторанов, цыганские ансамбли, русские кабаре, спектакли с участием казаков и лошадей. Для Ксении было унизительным видеть, что ценность ее родины сводится только к пестрому фольклору, чтобы привлекать покупателей. То, что связывало ее с родиной по-настоящему, было более бескорыстным, более духовным.

Поселившись на берегах Сены, так же как их соотечественники в Берлине, эмигранты сталкивались друг с другом на тротуарах и мостовых, на винтовых лестницах, воняющих кошачьей мочой, на сборочных конвейерных лентах «Рено» и «Ситроена». Деньги в семью приносили в основном женщины. Большинство из них шили, вязали, вышивали, рисовали картины на шелке, работали манекенщицами у портных. Они открывали небольшие магазинчики по продаже одежды в предместьях Сент-Оноре, делали шляпы или кокошники — головные уборы, украшенные бисером, которые вдохновили кутюрье Жанну Ланвэн на несколько коллекций.

Мужчины, напротив, часами торчали в кафе, играли в шахматы, вспоминали проигранные сражения, расстрел адмирала Колчака в Сибири, бегство солдат Врангеля — этих последних бойцов белой армии, которые покидали Крым ради нечеловеческих условий в Галлиполии[21]. Все так или иначе неустанно думали о русской земле, черной и тяжелой, с запахом лилий, в то время как их чемоданы ждали в комнатах, подготовленные к отъезду в любую минуту.

Новая жизнь была шаткой и беспокойной. Няня почти не покидала мансарду, в которой они расположились, и радовалась тому, что может делать покупки, не покидая жилья. Она не интересовалась ни Парижем, ни Францией. Следила за младшими детьми — единственной привязанностью в жизни. Исключением из правила были воскресенья, когда она, надев бирюзовый жакет и длинную юбку, повязав на голову платок, шла на богослужение. Она пересекала площадь, шагая еще спящими улицами к православной молельне, устроенной в старом гаражном боксе. На православную Пасху они с Ксенией и Машей шли на другой берег Сены, где на улице Дарю находилась православная церковь Святого Александра Невского.

Подойдя к дому, Ксения замедлила шаг, надеясь встретиться с каким-нибудь соседом, который отвлечет внимание консьержки и поможет ей проникнуть внутрь незамеченной. Но вся эта игра в кошки-мышки со старой Грандэн не могла длиться долго.

На углу улицы показался мужской силуэт в кепке. Увидев Ксению, Василий Борисович остановился возле входной двери и красными руками нервно достал сигарету. Отработав день, грузчик универсального магазина «Самаритянка» теперь возвращался домой, чтобы немного отдохнуть перед тем, как отправиться на Восточный вокзал, где по совместительству работал ночным носильщиком. Москвич, инженер по образованию, он не скрывал от Ксении своей влюбленности и надежды жениться на ней, хотя она неизменно говорила, что не собирается выходить замуж и тем более за него.

После нескольких жарких споров и гнева молодой женщины однажды вечером, когда он был слишком настойчив, им удалось заключить перемирие. Иногда он даже стал приглашать ее в кино.

— Привет, избранница моего сердца, — шутливо бросил он.

— Поможешь мне ускользнуть от Грандэн?

— Ваше желание для меня закон, — сказал он, наклонив голову. — Но как мне это сделать, моя дорогая графиня? Посадить вас в карман пиджака?

— Я не очень большая, Василий. Спрячусь за вами. Вот, возьмите. Это поможет мне скрыться, — сказала она, вручая ему широкий пакет из коричневой бумаги.

— Что это?

— Сами-то что думаете? Очередная порция блузок для вышивки, чтобы портить мне глаза всю ночь. Ну что, поспешим, а то холодно.

Они вошли в здание. Василий пыхтел, старательно выпячивая живот и держа перед собой пакет. Ксения, вжав голову в плечи, ступала бесшумно, как кошка. Она уже достигла лестницы и встала на ступени, когда услышала суровый голос:

— Мадемуазель Осолина!

Девушка вздрогнула, словно между лопаток щелкнула пуля.

— Первое число нового квартала, мадемуазель. Или я должна напоминать, что сегодня день платежей? И еще за вами долг за предыдущий квартал. Ваш хозяин начинает терять терпение.

Шагая, как приговоренная к смерти, Ксения подошла к ней.

— Дело в том, мадам Грандэн, что я хотела попросить…

— Извольте заплатить, мадемуазель, — безапелляционно потребовала консьержка. — На этот раз я не позволю вам просто так уйти.

Раздосадованная тем, что Василий, который продолжал стоять, опершись на лестничные перила, невольно оказался свидетелем происходящего, Ксения порылась в сумке и достала конверт. Утром, предвидя подобный разговор, она предприняла кое-какие меры.

— Вот, мадам. Я уже объяснила, что оплачу все долги в следующем месяце.

Мадам Грандэн сунула конверт в карман, даже не потрудившись его раскрыть, чтобы проверить, сколько там находится.

— Вы каждый месяц рассказываете мне подобные сказки, мадемуазель. Начиная с сегодняшнего дня у вас только четыре недели, чтобы урегулировать платежи. Вот уже год, как вы живете здесь, и хотя бы раз рассчитались вовремя. Пора и честь знать.

— Хорошо, мадам, я заплачу.

Консьержка захлопнула перед ее носом дверь своей каморки. С пылающими щеками Ксения сжала кулаки. Кем она себя вообразила, эта мерзкая мегера? По какому праву она относится к ней как к отбросам общества? Ксения Федоровна верила в силу проклятий. Если бы только эта проклятая Грандэн могла умереть на месте, немедленно, от сердечного приступа и основательно помучившись! Девушка почувствовала прилив радости, когда представила свою жертву корчившейся в предсмертных конвульсиях, перед тем как распрощаться со светом.

— Я хотел бы вам помочь, — пробормотал Василий. — Сегодня я получил жалованье и могу вам одолжить…

— Умоляю вас, — устало сказала она, беря назад пакет. — Это так унизительно. Мы все здесь в одинаковых условиях. К тому же я не должна жаловаться. Пока у нас еще есть крыша над головой.

Лестница была узкой, с деревянными ступеньками разной ширины. Мерзкие стены источали запах жира и нищеты. Ксения до тошноты ненавидела это место.

— Спасибо, все равно, — добавила она с горькой улыбкой, когда они остановились на четвертом этаже. — Приятного вечера вам и вашим близким.

Поднимаясь по лестнице, Ксения продолжала чувствовать его пристальный взгляд, который словно давил на плечи. Его желания были так очевидны, что становились смешными. Молодой человек иногда походил на побитую собаку, которая надеялась на очередную порцию ласки. Как Ксения с такой шершавой кожей и заостренными чертами лица, в ужасной, как у пугала, одежде могла быть еще желанной для мужчины?

Добравшись до последнего этажа, она прошла в коридор и толкнула дверь. Из-за неплатежей им отключили электричество, поэтому деревянный стол, кровати без матрацев, чемоданы, сложенные кучей в углу, освещали свечи. Веревки на потолке служили для сушки белья и для того, чтобы повесить занавеску — разделить комнаты на две половины на ночь, придать обстановке немного интимности, которая была так же необходима, как любая другая вещь, будь то сковородка, утюг или пара одеял. На чистом столике возвышалась аккуратная стопка вечерних матерчатых сумок, которые няня украшала вышивкой в светлое время суток. Совсем нелепо смотрелось в их бедной мансарде висевшее на вешалке шелковое муслиновое платье прямого покроя, обшитое металлическими блестками. Столкнувшись после войны с недостатком хороших тканей, парижские кутюрье поняли, что, украсив ткани вышивкой, можно придать своим изделиям дополнительную ценность. Вышивание было единственным видом физической работы, которому обучались с детства русские дворянки. Поэтому наплыв русских эмигранток, которые умели ловко обращаться с иголкой, оказался для мэтров высокой моды сущим подарком судьбы. Французская любовница двоюродного брата русского царя, великого князя Дмитрия Павловича, Габриель Шанель создавала свои первые коллекции а ля мужик, черпая вдохновение в подпоясанных гимнастерках русских пехотинцев.

Маша устроилась на большой кровати, которую делила вместе с няней. Скрестив по-турецки ноги, с головой окунувшись в книгу, девушка даже не шелохнулась, когда в комнату вошла сестра. Сидевшая перед отопительной батареей с шалью на плечах нянюшка отложила в сторону кружевную вышивку Улыбка осветила ее лицо.

— Заходи, ласточка. Замерзла, наверное, — сказала она, помогая Ксении снять манто и фетровую шляпку. — У тебя круги под глазами, — добавила она не без упрека, вставая на цыпочки, чтобы поглядеть ей в лицо. — Небось так и не обедала. А для работы нужны силы.

Ее внимание заставило Ксению улыбнуться. Мысль о том, что дома ожидает внимательная и ласковая старушка, всегда наполняла ее сердце особой нежностью и теплотой.

Поставив на плиту кастрюлю, нянюшка принялась разогревать обед. В комнате запахло капустой и луком.

— Где Кирилл? — спросила Ксения.

— Сегодня четверг, забыла? В школе, конечно же.

Семилетний Кирилл учился во французской школе, но по четвергам посещал уроки при русской православной епархии. Добровольцы-учителя занимались с русскими детьми историей, географией и богословием, чтобы за время изгнания дети не забыли дух родины и по возвращении не чувствовали себя чужими. В том, что они вернутся в Россию, а пребывание в Париже — просто болезненный, но преходящий, приближающийся к завершению этап, никто не сомневался. Никто, за исключением, пожалуй, Ксении Осолиной. В какой-то момент, когда она узнала о смерти Ленина в январе 1924 года, у нее появилась надежда на скорую гибель Советского Союза, которая, правда, быстро исчезла.

Ксения замерзла. Зима и отчаянная ситуация охлаждали кровь в ее венах. Кто бы знал, как она соскучилась по горячей ванне! Ксения часто вспоминала огромную, обложенную плиткой ванную комнату в их доме с большой ванной, стоящей на раздвоенных ножках, поднимающийся до потолка пар, толстые полотенца, которые приносили служанки, предварительно согрев на кухне утюгом. Рассерженная, она отвернулась и сняла с этажерки столовые приборы. Она ненавидела воспоминания о прошлом, которые лишь опустошали ее душу, зная, что, стоит только позволить прошлому захватить себя целиком, пиши пропало.

Машинально она принялась накрывать на стол. В мансарде каждая вещь лежала на своем месте. Ксения органически не выносила беспорядка, тем более что свободное от вещей пространство не позволяло сделать и трех шагов, чтобы не наткнуться на что-нибудь.

Разложив тарелки и ложки, Ксения посмотрела на Машу, которая продолжала сидеть в той же позе. Одной рукой младшая сестра держала над книгой свечу, другой, не поднимая глаз, переворачивала страницы. Она была явно не в духе. Не будь Ксения такой уставшей, она обязательно велела бы сестре помочь с тарелками. И не потому, что не могла справиться сама. Дело было в принципе. Она, как могла, воспитывала Машу, которая сердилась на сестру, считая, что та хочет занять место их матери. В первые годы после катастрофы она еще подчинялась авторитету сестры просто потому, что не могла иначе, так как была слишком мала и запугана, чтобы протестовать. Но теперь, когда ей исполнилось восемнадцать лет, она все чаще поступала как заблагорассудится.

Дверь резко раскрылась, заставив Ксению подпрыгнуть от неожиданности. С красным шарфом на шее, в кепке на затылке, открывающей прямой лоб, с сияющими глазами и румяными щеками в комнату ввалился Кирилл. Подбежав к Ксении, он крепко обнял ее за поясницу. Сестра улыбнулась. Брат был настоящим подарком свыше, Божьей милостью, ребенком света.

С того самого дня, когда, обхватив ручонками ее шею, маленький мальчик смотрел, как тело их матери исчезает в мутных водах Босфора, никто никогда не слышал от него ни единой жалобы. Он без слез выносил холод, голод, прочие лишения. За время скитаний, видя гнев сестры, слыша плач Маши и догадываясь о тоске нянюшки, он делал все, чтобы хоть как-то их утешить. В минуты редкого веселья Кирилл первым заливался смехом. Несмотря на любовь к рисованию и стихам, он отнюдь не был хлюпиком и регулярно дрался в школе на переменах, стоило кому-нибудь обозвать его грязным русским или проклятым иностранцем.

Ребенок поднял голову и посмотрел на сестру тревожными глазами.

— Ксения, что такое апатрид[22]? — спросил он приглушенным голосом. — Это правда, что мы такие же бродяги, как цыгане?

— Что ты такое говоришь? Кто рассказал тебе о таких глупостях?

— Мальчишки в школе. Я не знал, что им ответить.

Он не любил показывать слабость старшей сестре, поэтому, пытаясь совладать с эмоциями, отвернулся и принялся снимать пальто. Схватив его за руки, Ксения заметила, что костяшки на его пальцах сбиты. Она вздохнула, предвидя, что скоро ее вызовут в школу и директриса в очередной раз назовет Кирилла несносным ребенком. Знаком велев брату сесть за стол, она достала из ящика картонную коробку, где лежали их документы, и бережно вынула из нее паспорта, каждый из восемнадцати оранжевых страничек, складывающихся гармошкой. Такие паспорта называли нансеновскими.

— Посмотри, — мягко сказала она. — Эти документы — результат труда человека по имени Фритьоф Нансен. Это норвежский путешественник, ты ведь любишь таких людей. Он был первым, кому удалось достигнуть самой крайней северной точки. Несколько лет назад Лига Наций поручила ему разработать закон для таких русских, как мы. В 1921 году, когда большевики, словно собак, лишили гражданства «некоторые категории пребывающих за границей россиян», мы действительно были апатридами.

Она замолчала на некоторое время, думая о том, как много теперь отделяло ее от той поры. Лишенные легального статуса мужчины, женщины, их дети перестали существовать в глазах закона, ничто больше не защищало их, они стали как бы никем.

— Надо было как-то разрешить эту ужасную ситуацию. Сотни тысяч бывших граждан Российской империи, принадлежавших к разным национальностям, скитались по Европе. Этот паспорт дал нам признание. В прошлом году многие страны, в том числе Франция, официально признали его. Теперь ты видишь, мы считаемся людьми «российского происхождения, не получившими иного гражданства», и Франция защищает нас, потому что мы решили поселиться здесь.

Сидя на стуле, Кирилл сбитыми пальцами аккуратно листал паспорта. Его взгляд при этом отражал печаль, чего раньше Ксения за ним не замечала. В одночасье ее храбрый брат показался ей ужасно ранимым.

— Но ведь мы все равно русские, да? Ты в этом уверена, Ксения?

— Да, Кирилл Федорович. Мы всегда будем русскими.

Успокоившись, он улыбнулся сестре и крепко сжал ее руки.

— Хорошо, — повеселев, сказала она и поднялась. — Теперь расскажи, как прошел твой день. Чему ты научился?

В то время как Ксения, пряча документы, рассеянно слушала Кирилла, няня принесла кастрюлю и принялась разливать суп по тарелкам.

— Маша, иди есть, пока не остыло, — сказала старушка.

— Я не голодна.

— Но ты должна есть. Иди сейчас же.

— Говорю тебе, не хочу! Оставь меня наконец в покое, старая ворона!

Ксения подняла голову и нахмурилась.

— Что с тобой, Маша? Немедленно попроси прощения! И садись за стол.

Маша раздраженно захлопнула книгу и надула щеки.

— Сейчас только половина седьмого. День еще не кончился. Ты думаешь, пора ужинать?

— Ты прекрасно знаешь, что мы ужинаем рано, так как потом нам понадобится стол для работы. А после работы будет поздно для Кирилла, — ответила Ксения, которую бесили эти детские капризы. — Ты считаешь, что все должны подстраиваться под тебя?

— Я так не считаю. Я никто, и в этом вся проблема, — воскликнула Маша, сопровождая свои слова театральными жестами. — А на что еще я могу надеяться в этой проклятой Богом комнатушке? На эти гроши, за которые надо работать всю ночь напролет?

— Что-то я не заметила, чтобы ты особо перетрудилась. Если бы мы зависели в этом от тебя, то давно бы умерли с голоду.

Маша соскочила с кровати. Она была такой же стройной, как сестра, но черты ее лица были менее утонченными. Глаза сидели слишком близко, рот постоянно кривился. Она носила прямое платье, опоясанное малиновым платком. Уроки шитья и рисования в русской художественной школе привили ей эстетический вкус, и, перешивал обноски, она одевалась со вкусом. Увы, если Маша и увлекалась чтением таких журналов, как «Femina»[23], то вовсе не для того, чтобы черпать из них идеи или вдохновение. Ее желанием было найти богатого мужа и жить комфортабельной, обеспеченной жизнью, из которой ее вырвали в возрасте десяти лет. Ее раздражение буквально вибрировало в комнате, которая от этого казалась еще меньше.

— Ты все время упрекаешь меня, но я не желаю провести жизнь, работая несчастной швеей весь день. И пусть тебе и многим таким, как ты, это нравится! Тем хуже для вас! Тебе больше ничего не хочется, кроме как подняться утром и идти работать у Марии Павловны, которая платит жалкие крохи за то, что ты вышиваешь платья, продавая которые Шанель нажила себе состояние. Этого мало. Ты еще приносишь целую гору работы домой для меня и няни.

— Я запрещаю тебе говорить о великой княгине таким тоном. Она приветила меня в своей мастерской, за что я признательна ей, мы не умираем с голоду. Хочу напомнить, что некоторые из этих женщин, которых ты так презираешь, гораздо образованнее тебя. Я знаю школьных учительниц, физиков, талантливых концертмейстеров, которые не стесняются зарабатывать на жизнь таким скромным трудом. Нам повезло, что сейчас мода на все русское. Эта работа помогает нам выжить.

— Работа! Работа! Одно только и слышишь от тебя. С тобой я не имею права даже на развлечения. Ты властная эгоистка, никогда не интересовалась нашим мнением. А у других, между прочим, тоже есть мозги. Почему все должны беспрекословно покоряться твоим приказам?

Во время этого диалога Кирилл с няней избегали взгляда Ксении, словно молчаливо соглашаясь с Машей. Несмотря на то что Ксения была задета за живое, она признавала, что в самом деле просто забыла вкус беззаботности. Она вспомнила себя пятнадцатилетней шаловливой девчонкой, которая, скучая во время занятий, царапала фиолетовыми чернилами на полях тетрадки имена нравившихся мальчишек. Эта Ксения давно была забыта, как и все подруги, подобно старым фотографиям, когда не помнишь даже имен тех, кто на них запечатлен.

— Если ты думаешь, что я проведу остаток дней, вышивая дурацкие национальные костюмы для кукол до рези в глазах, то сильно ошибаешься. Эта жизнь никуда не ведет. Ведь есть столько куда более интересных вещей!

Раздираемая яростью и любопытством, Ксения подумала, что весь этаж слышал последние реплики Маши. Если бы только ее младшая сестра знала: то, о чем она почти кричит на весь дом, как две капли воды похоже на то, о чем Ксения молча думает по ночам, лежа в постели.

— Я жду извинений, Маша, — холодно напомнила она, в то время как сестра, скрестив руки на груди, сверлила ее взглядом.

Подобные ссоры изводили Ксению. Действительно, каждое утро она шла на улицу Монтеня, 7, неподалеку от Елисейских Полей, в швейный дом «Китмир», основанный великой княгиней Марией Павловной, двоюродной сестрой царя Николая Второго. Великородная принцесса с меланхолическим взглядом и квадратным подбородком, отчего ее лицо приобретало волевое выражение, без лишних слов взяла ее на работу. Она наняла большое количество русских. По счастью, военные годы не заглушили вкуса к фантазии и экзотике.

— Пойдем, — сказала няня, прикоснувшись к руке Ксении, чтобы ее успокоить. — Надо покушать.

— Нет. Маша должна на коленях благодарить тебя за все, что ты для нее сделала.

Старая женщина скромно опустила глаза. Краска залила щеки Ксении. Произнесение комплиментов смущало ее. Но факт оставался фактом — без няни им было бы во сто раз тяжелее. Последовав за ними в изгнание, нянюшка отказалась от всего. Не зная ни одного иностранного языка, она попала в абсолютно чужую культуру и принесла себя в жертву этой семье. Сколько раз эта пожилая женщина поднималась ночью, чтобы беречь сон детей Осолиных, сколько раз утешала их! Когда Ксения пошла на курсы, чтобы научиться работать на швейной машинке, нянюшка шила днем и ночью, чтобы всех прокормить.

— С меня достаточно, Мария Федоровна, — сухо заметила Ксения, обращаясь к сестре. — Мне надоела твоя неблагодарность. Пора бы тебе научиться обуздывать свои капризы маленькой девочки и становиться взрослой. Иди проветрись, а когда вернешься, я очень хочу услышать твои извинения. Ужин тебе мы подогреем. Если ты все еще будешь вредничать, тем хуже для тебя. Как-нибудь выкрутишься, раз ты сама все знаешь лучше нас.

Уперев руки в бока, Маша едва сдерживала слезы.

— Да, я выкручусь. Не думаю только, что тебе доставит счастье узнать, как именно.

— Хватит, я сказала! — воскликнула Ксения, отталкивая стул. — Я достаточно тебя слушала и поддавалась твоему жалкому шантажу. Ты заслуживаешь хорошей трепки. Пошла вон! Можешь идти к своим друзьям-художникам на Монпарнас и танцевать голой в кабаре, раз это все, чего ты хочешь. Я знаю, тебе нравится вести себя именно так. И мне абсолютно все равно.

— Я ненавижу тебя, Ксения! — воскликнула Маша и разрыдалась.

Она схватила манто и шляпу и вышла, оставив открытой дверь. Пламя свечи задрожало на сквозняке, придавая комнате призрачный вид. После нескольких мгновений тишины Кирилл соскользнул со стула и закрыл дверь. Он ненавидел ссоры между сестрами.

Уставшая Ксения положила дрожащую руку на лоб.

— Прошу прощения, но иногда она выводит меня из себя.

— Она еще очень молоденькая, — пробормотала няня. — Ей тяжело.

— Можно подумать, мне легко, — сухо заметила Ксения.

— Ты сильная.

Ксения прикусила губу, чтобы не отвечать. Кирилл пожирал ее глазами, и она не хотела пугать его еще больше, чем только что происшедшая ссора. «Ты сильная…» Сколько раз она слышала эту опустошительную фразу, которая смахивала на комплимент? Именно эти слова признательно шептала ей мать, когда лежала с высокой температурой в грязной комнате в донской станице, где по полу бегали тараканы. «Ты сильная…» Именно с этими словами дядя Саша бросил их на одесской пристани в самое трудное время, решив продолжать сражаться за родину, в то время как вся его семья готовилась отправиться в неизвестность, в смерть. Эти проклятые слова преследовали ее, но Ксения гнала прочь подобные мысли, всякий раз сжимавшие ей горло. «Ты сильная… Ты поймешь, как преодолевать препятствия, от тебя можно все требовать, ты все вынесешь».

Она снова села за стол и начала есть суп.

Прошло двое суток, с тех пор как Маша исчезла из дома. Нянюшка лишилась сна. С красными от недосыпания глазами она все время бормотала молитвы. Кирилл, нигде не задерживаясь, бегом возвращался из школы в надежде застать сестру дома, и его лицо бледнело всякий раз, когда он узнавал, что от нее по-прежнему нет вестей. Что касается Ксении, то ее раздирали гнев и обида. Она тоже плохо спала, урывая каждую ночь немного времени для сна, за которое не успевала отдохнуть. Она раздумывала, не отправиться ли ей в комиссариат, чтобы сообщить об исчезновении младшей сестры, но не хотела лишний раз привлекать к себе внимание властей. Как всякий эмигрант, она боялась полиции, даже будучи ни в чем не виноватой.

Она бегала по кварталу вдоль и поперек, наводя справки у подруг Маши, но безуспешно. То ли ей лгали по непонятной причине, то ли молодая девушка всерьез решила исчезнуть, чтобы преподать урок старшей сестре. В школе преподаватели тоже ничего не знали. Даже Илья Антонович не видел ее, хотя раньше сестра любила заходить к нему в лавку, потому что он всегда угощал ее карамельками «Москва», которые напоминали ей о детстве. Краснея, Ксения стыдилась попросить помощи, словно только она была во всем виновата. Она считала поступок Маши эгоистичным. Еще хуже было признать, что она обижена. Несмотря на их регулярные размолвки, сестры всегда уважали друг друга. Отношение Маши теперь казалось Ксении безответственным и несправедливым.

Закончив рабочий день, Ксения обедала в компании с Кириллом. Им снова включили электричество, и это придало мансарде более веселый вид. Мальчик ел молча, не поднимая глаз. Сидя на кровати, няня вышивала крестиком на длинных матерчатых лентах. С тех пор как исчезла Маша, она совсем потеряла аппетит. Щеки ее впали, темные зрачки блестели, словно булавочные головки. Ксения, переживавшая за ее здоровье, требовала, чтобы нянюшка хотя бы пила сладкий черный чай. Тишина становилась невыносимой.

— Я пойду искать ее на Монпарнас, — вдруг сказала Ксения.

— Прямо сейчас? — испуганно спросила няня. — Ты не можешь идти одна.

— Почему нет? Я встречала людей намного опаснее, чем пьяные художники. Она наверняка где-то там. Это место ее грез. Уверена, у нее там есть приятельницы, о которых она нам никогда не рассказывала и у которых нашла пристанище.

Глаза няни наполнились слезами, она подперла щеку рукой.

— Не знаю почему, но она была такая несчастная последнее время. Иногда по ночам я слышала, как она плачет. Что, если она…

— Ну нет! — перебила Ксения, зная, как была потрясена няня самоубийством одного из соседей, которое случилось несколько недель назад. — Она слишком себя любит. Ладно, ложитесь спать без меня. Я вернусь поздно.

— Может, Василий Борисович пойдет с тобой? — со слезами на глазах спросила старуха.

— Он работает, нянюшка. И днем и ночью. Как и все мы. Держу пари, что Маша сейчас просто развлекается и будет сердиться, увидев, как я испорчу ей веселье. Будь спокойным, мой ангел, — добавила она, наклоняясь, чтобы поцеловать брата. — Я приволоку паршивку домой за шиворот, вот увидите.

Ксения вышла из комнаты с улыбкой, которая исчезла сразу же, как только она закрыла за собой дверь. Конечно, она лгала — она тоже боялась худшего. Несмотря на всю браваду, Маша была еще ребенком и вполне могла попасть под влияние плохого мужчины, быть соблазненной или даже изнасилованной. Только бы она не бросилась на шею первому встречному, чтобы доказать своей сестре, что она тоже взрослая, чтобы та не относилась к ней как к ребенку. А может, она просто боялась вернуться домой, понимая, что совершила глупость?

На Париж опускались сумерки. Лунный диск освещал утыканные трубами крыши домов. Улицы пахли распускающейся на балконах кирпичных домов геранью. На ветках каштанов набухали почки. Теплый воздух придавал таинственность парижской весне, которая пьянила и настраивала на оптимистический лад. «Опять обман, всегда и везде», — думала Ксения, ускоряя шаг.

Кафе «Ротонда» не испытывало недостатка в клиентах. В полном зале, стены которого были сплошь украшены подаренными хозяину картинами, кричали, жестикулировали, спорили с невероятным пылом едва ли не на всех языках мира. Художники и поэты, скульпторы и декораторы, таланты и бездарности — кто шумно и весело, кто задушевным полушепотом — общались друг с другом, сидя за маленькими, стоящими вплотную столиками среди воздушных шариков и чашек с кофе.

Женщина со вздернутым носом и подстриженной челкой смотрелась в зеркало пудреницы, накладывая на губы толстый слой помады, что придавало ей сходство с только что отведавшей сырого мяса людоедкой. Невероятные перья, украшающие прическу, лишь усиливали это сходство. Двое студентов играли в маджонг[24]. В углу, опустив голову на руки, не обращая внимания на шум, спал мужчина в потрепанной куртке, через дырки на локтях выглядывала рубашка. Никому до него не было никакого дела. Находившийся среди посетителей Макс фон Пассау смотрел на него добрую четверть часа, но тот так и не пошевелился.

Молодой берлинец остановился в гостинице, находящейся именно на Монпарнасе — квартале, который символизировал мечту в глазах всех людей, относящих себя к миру искусства, являясь для них, по выражению некоторых, «землей обетованной». В Париже открылась Международная выставка декоративного искусства, и газета, с которой сотрудничал Макс, заказала ему фоторепортаж с места событий. Следующим утром молодой человек уже сходил с поезда, прибывшего рано утром на Восточный вокзал, с видом моряка, ступившего на сушу с палубы корабля. В ушах все еще слышался ночной стук колес и шипение пара локомотива.

Перед тем как с головой окунуться в выставочную атмосферу, Макс с аккредитацией журналиста в кармане весь день прогуливался от площади Согласия до площади Альма, по Елисейским Полям, эспланаде перед Домом инвалидов, перед Гранд-Пале, возвышающимся на берегу Сены. На самой выставке царило возбуждение. Слышались запоздалые удары молотков — некоторые участники не успели вовремя соорудить стенды. Это было настоящее торжество современного искусства: многие страны арендовали целые павильоны, в том числе и проигравшая войну Германия. Если немецкие представители жаловались на то, что слишком поздно получили приглашение, то американцы упрекали организаторов выставки за слишком навязчивую новую эстетику. Впрочем, особо жестких рамок меценаты-организаторы не ставили. Правило было всего одно — показать новое. Имитировать либо воспроизводить уже существующий стиль строго-настрого запрещалось. Это был сущий праздник декора в одном из самых красивых городов мира — вдохновенный, провоцирующий, красочный, яркая игра резких линий и острых углов. Макс как выпускник Бохауса не мог оставаться равнодушным.

Вечером он отправился в знаменитое кафе Виктора Либиона, чтобы предаться другому любимому развлечению — наблюдению за окружающими людьми. А там было на что и на кого посмотреть. Ни одной посредственной физиономии, которая бы не отражала индивидуальность ее носителя. Восточные раскосые глаза и кудрявые черные волосы. Светлая, почти прозрачная от недоедания кожа. Типичные парижские лица, с заостренными носами и тонкими губами, словно выстроенные в военном порядке. Лица со впалыми от усталости щеками, с капельками пота на лбах. Глаза с чувственными выразительными зрачками. Сверх меры накрашенные губы.

С тех пор как Макс обзавелся одной из первых «леек» — маленьким чудесным фотоаппаратом, придуманным немецким инженером, в который заправлялась пленка шириной 35 мм, что позволяло фотографу незаметно отснять тридцать шесть кадров без перезарядки, — его жизнь изменилась. Работая над портретами в студии, он продолжал делать все основательно, не торопясь. Другое дело улица. Только там Макс понял, какие возможности дает ему новая фотокамера. Он словно прикасался пальцем к тому, что составляло суть каждого человека, будь то заснувший на скамейке бродяга, согнувшийся от порыва внезапно налетевшего ветра прохожий или просто расплывчатая тень на дорожке городского парка. Эта техническая новинка быстро разожгла в нем вкус к свободному творчеству.

Он хотел заказать у гарсона еще один бокал, но его голос был заглушен уличным аккордеоном, потому что как раз в это время кто-то толкнул двери кафе. На пороге «Ротонды» застыла молодая женщина. Она словно спрашивала себя, туда ли она попала, но, увидев наполненный людьми зал, нахмурила брови, потом, неопределенно покачав головой, принялась пристально рассматривать клиентов заведения, словно искала кого-то. Она была стройной и худенькой. В ней чувствовалась порода. Четкий профиль под шляпкой-колоколом из зеленого фетра. Скромный черный ансамбль немного украшали изумруд на блузе и вышитый ворот. На ногах — поношенные боты, в руке — тонкая сумочка из пластрона.

Женщина зашла внутрь и принялась ходить по залу. У нее были узкие бедра, тонкие икры и лодыжки. Макс не отводил от нее взгляда, завороженный любопытной смесью уверенности и смущения, с которой она разглядывала присутствующих. Некоторые мужчины в свою очередь заинтересованно смотрели ей вслед. Молодая женщина наткнулась на неловкого клиента, который возвращался за столик, и в ответ на его извинения улыбнулась, но некая холодность в ее взгляде ясно показывала — дальнейшего развития отношений не будет. «Кого она ищет? — спрашивал себя заинтригованный Макс. — Друзей? Любовника?» Несмотря на вступившую в свои права ночь, женщина пришла совсем одна, тогда как большинство представительниц слабого пола в такой поздний час выходили только в сопровождении спутников. В накуренном зале, среди гвалта собеседников, взрывов смеха, нескромных шуток, приказов, которые гарсоны передавали бармену и поварам, незнакомка была совсем одна. Она остановилась в двух шагах от Макса рядом со спящим на банкетке мужчиной, посмотрев на него с таким же удивлением, как и Макс.

— Я думаю, что он просто умер, только никто не хочет говорить об этом вслух, — сказал ей Макс по-французски.

Женщина повернулась на голос, и он был очарован гармоничностью ее лица, словно только что его увидел. Ее острый взгляд обескуражил его, у него на секунду перехватило дыхание и закружилась голова. Взгляд ее был подобен молнии, несмотря на то что крути под глазами и бледные щеки выдавали сильную усталость. Она была еще очень молода, но ее серьезность свидетельствовала о выпавших на ее долю испытаниях. Максу неожиданно и нестерпимо захотелось дотронуться до нее, взять ее за руки, прижать к себе.

— Извините меня, мадемуазель, — сказал он, поднимаясь с высокой табуретки, стоящей возле барной стойки. — Я не хотел вас напугать. Я видел, как вы вошли. Вы ищете кого-то? Я здесь уже давно и, возможно, могу вам помочь.

Не двигаясь, она пристально посмотрела на него. В отличие от других женщин на ее губах не было помады, что лишь подчеркивало естественность ее красоты. Определенно, у нее что-то случилось. Взгляд ее стал более тревожным, щеки побледнели еще больше. Он взял ее за руку.

— Вам плохо? — спросил он. — Присядьте, отдохните немного.

— Спасибо, но вряд ли это поможет, — сказала она хрипло.

— И все-таки присядьте. Вы кажетесь такой усталой. Выпейте хоть что-нибудь. Может быть, стакан воды?

Внутренний голос подсказывал Ксении, что она должна уйти, так как совсем не знает этого человека и не может разговаривать с незнакомцем в общественном месте, тем более в ночное время. С незнакомцами вообще нельзя разговаривать ни ночью ни днем. Но к чему теперь уроки хорошего тона, предназначенные уберечь молодую девушку от беды, словно за каждым незнакомцем пряталось свирепое чудовище? К чему теперь все эти правила, вбиваемые в голову с самого детства, когда ее отец убит, а родные рассеяны по всему миру?

Бережно, но твердой рукой незнакомец заставил ее сесть рядом. Она решила посидеть несколько минут и перевести дух.

— Я позволил себе заказать вам водку, разбавленную водой, чтобы вы могли прийти в себя. Это совсем не крепкий напиток.

Тронутая такой предупредительностью, Ксения устало улыбнулась, вспомнив, как однажды выпила залпом несколько рюмок водки подряд.

— Вы не француз.

— Да, вы правы. Меня выдает акцент. Я приехал из Берлина.

— Зачем?

— На выставку. Я фотограф в области моды, и меня послали сделать репортаж. В сюжетах недостатка нет. Я уже посетил отделение одежды в Гранд-Пале и павильоне «Элеганс». Это просто гимн французской красоты. Кутюрье Поль Пуаре для своей выставки оборудовал три баржи, пришвартованные к набережной Орсе. Знаете, как он назвал их? «Любови», «Наслаждения» и «Органы». Интересно, почему именно во множественном числе?

— Это из-за французской грамматики. В единственном числе эти слова склоняются по правилам мужского рода, а во множественном — женского.

— В самом деле? — удивился он. — Надо быть французом, чтобы придумать подобное. Что-то обещающее, не так ли?

Гарсон принес две порции водки с водой в шарообразных бокалах.

Напиток завораживающе искрился.

— Вижу, вам уже лучше. Это эффективное средство.

— Против чего? — удивилась она.

— Против всего, что вас печалит, от чего вы желаете освободиться. Как волшебная палочка.

— Я не верю в волшебную палочку.

— Вот тут вы не правы. В чудеса надо верить.

Думая, что он над ней смеется, Ксения рассердилась. Но когда он с улыбкой поднял бокал, чтобы чокнуться с ней, она была поражена искренностью его взгляда. Не в силах сдержать дрожь в руках, она словно в первый раз по-настоящему принялась рассматривать густые черные волосы с непослушным вихром, который спадал на лоб, правильные черты лица, волевой подбородок, полные губы. Одет он был во фланелевую куртку с деформированными карманами, белую рубашку с мягким воротником, галстук с небрежно завязанным узлом. Чуть опираясь на стойку бара, он словно находился в гармонии с самим собой. Глядя на него, Ксения легко забыла про царившую вокруг суматоху, свою головную боль, которая сдавливала виски, и поняла, что ей нравится его взгляд. Она знала достаточно русских мужчин, таких как Василий, которые пытались ухаживать за ней, но находила в них некую обреченность, такую же, как у нее самой.

Русские эмигранты редко завязывали отношения вне своей общины. Боясь потерять свой некогда высокий статус, находясь в нищете, под влиянием православной религии, они женились в основном на своих соотечественницах, воспитывали своих детей в любви к вечной России, убеждали их в скором возвращении домой. В глубине души Ксения ничего хорошего не ожидала от такой жизни, хотя никогда не говорила об этом вслух. Слыша, как русские представляют себе будущее, она удивлялась той пустоте, которая была в ней и заставляла ее чувствовать себя эмигранткой вдвойне. «Я как выжженная земля», — с горечью думала она о себе.

Рассматривая незнакомца, Ксения представила, что он не просто так появился в ее жизни. Но разве можно верить подобным предчувствиям? Абсурд. Просто она хотела куда-то убежать от теперешней жизни и где-то спрятаться. Ксения была фаталисткой и полагала, что Провидение специально предоставляет людям свободу выбора, тем не менее неизбежно ведя их навстречу судьбе. Теперь она уже ругала себя за то, что позволила ему убедить ее сесть рядом. Правильно говорили на уроках хороших манер: незнакомцы опасны, правда, необязательно так, как об этом принято думать. Ей следовало бы тут же уйти, не называя имен, но она все смотрела на него, потому что хотела думать, что еще есть время все изменить, что ни в ее сердце, ни в ее жизни нет места для этого мужчины. Ведь она всегда полагала, что любимого мужчину сможет выбрать самостоятельно, без навязывания со стороны, даже со стороны судьбы. Но разве она не сама пришла в сердце Монпарнаса тихой парижской ночью в поисках беспутной сестры на встречу с молодым немцем, который смотрел на нее пристально и озабоченно? Позднее, когда няня, уперев руки в бока, строго спросит ее, как она могла довериться совершенно незнакомому мужчине, Ксения ответит, что руководствовалась предчувствиями.

Она еще почти ничего не знала о нем, кроме рода его деятельности и родного города, однако догадывалась, что он образован, великодушен без манерности. Последнее качество ей казалось наиболее ценным, так как именно оно было более всего неожиданным и редким. Большего ей и не требовалось. Достаточно того, что он просто сидит рядом. Широкоплечий, длинноногий, хорошо сложенный, он сильно отличался от французов, всегда казавшихся Ксении слишком тщедушными. Не то что жители Севера.

Что будет дальше, она не знала и просто наслаждалась вечером, сидя на высоком табурете бара с бокалом в руке. Впервые за долгое время она не думала о страхе перед завтрашним днем, о холоде, от которого мерзла спина. Она испытывала очаровательную легкость, разговаривая с ним без всяких обязательств, не зная о собеседнике ничего, не пытаясь приручить его или самой стать его пленницей. Она предугадывала любые его движения, его манеру подносить бокал к губам, доставать сигарету из смятой пачки, лежащей на стойке, не вздрагивать, когда сзади раздавался оглушительный смех. Его стоило послушать. Ей хотелось закрыть глаза, замолчать и только ощущать его присутствие рядом с собой.

Время шло, и ей пришлось сказать, что она должна продолжить поиски сестры. Он предложил проводить ее в сторону Сен-Жермен де Пре. На тротуаре фонари рассеивали темноту кругами света, а фары автомобилей делали то же самое с шоссе. Бродячая собака, вытянув морду и подняв хвост, бежала вдоль домов. Время от времени до них долетали пьяные голоса.

— Я заменяю ей и отца, и мать, — рассказывала Ксения, удивленная чувством облегчения. — Маша очень хорошо помнит время, когда жизнь была спокойной, а будущее предопределено. Она не прощает мне ничего.

— По крайней мере она не обвиняет вас в том, что пришлось эмигрировать? — удивился он.

— Нет, но она чувствует себя потерянной, потому что была создана для счастья, которое у нее украли.

— Каждый из нас отвечает за свое счастье сам. Право на счастье не дается от рождения. По-моему, счастья можно добиться только путем отказа от многих радостей.

— Как вы строги! Значит, надо от всего отказываться и постоянно чем-то жертвовать? Такие люди, как Маша, думают по-другому. Они не будут бороться за счастье, так как принимают его как должное. Маша успокоится только там, где ей безопасно и хорошо. Она не выносит, если кто-то не любит ее. Наша мать была просто воплощением доброты, а отец обожал младшую дочь и прощал ей все. Я строгая, жесткая и часто слишком требовательная.

— Кажется, вы сгущаете краски. Вы привезли ее сюда в целости и сохранности. Она должна быть благодарна вам за это.

Ксения пожала плечами.

— Русские сентиментальны, знаете ли. Но меня почему-то меньше всего волнуют душевные переживания. Шантаж и аффекты тоже не имеют для меня никакой ценности. Вот в чем проблема Маши. Она не уверена в моей любви, считает меня безразличной и жесткой.

— Но вы же не такая. Уверен, что вы любите свою сестру.

Она посмотрела на него насмешливым взглядом.

— Я отвечаю за Машу, рискнула бы своей жизнью, чтобы защитить ее, но люблю ли я ее? Не знаю. У меня просто не было времени задаваться подобными вопросами. В любом случае, от меня этого и не требуется, правда?

Такая откровенность удивила Макса. Они разговаривали уже больше часа, и молодая незнакомка казалась ему и странной, и суровой. Никто еще не приводил его в подобное замешательство.

— И в вашей семье нет ни одного мужчины, который мог бы повлиять на нее? — спросил он, когда они достигли церкви Сен-Жермен де Пре.

Ксения тут же подумала о дяде Саше, который вернулся с последними товарищами по оружию из разбитой армии генерала Врангеля, по счастливому стечению обстоятельств, живой и невредимый после ужасного разгрома.

— У нас есть дядя, но я не могу рассчитывать на него. Он живет в прошлом и жаждет только одного — вернуться в Россию и дальше сражаться против большевиков. Маше нужен кто-то, кто мог бы защитить ее в будущем. Похоже, я на эту роль больше не гожусь.

— У меня тоже есть сестра, — сказал он вдруг.

— У вас с ней нормальные отношения?

Макс вспомнил о переменчивом характере Мариетты, о ее часто раздражающих капризах, о манере выпускать когти всякий раз, когда ей казалось, что на нее обращают мало внимания. Он спросил себя, откуда к ней приходило чувство неуверенности, которое и заставляло ее постоянно что-то доказывать себе.

— Мариетта мила, полна жизни, знает, как решать проблемы, но в то же время она такая хрупкая. Забавно, но еще в ту пору, когда я был маленьким, мне всегда хотелось защитить ее. Однако она была на целый год старше меня и, естественно, не принимала меня всерьез.

Он нахмурился, потому что, рассказывая о Мариетте, не смог не вспомнить своего зятя. Теперь, после их знаменитой свадьбы, организованной с небывалой помпой, с избытком органзы, оранжевых цветов, шампанского, высокопарных речей, они виделись гораздо реже. Вилла Айзеншахтов стала очень светским местом. Там можно было наткнуться на завсегдатаев берлинских салонов, людей ограниченного круга общения, в который входили националистически настроенные промышленники, антисемиты, дипломаты, финансисты, члены консервативной аристократии, несколько художников, привлеченных льстивыми замечаниями Курта Айзеншахта об их работах. Приемы были роскошными, но собеседники мало устраивали Макса.

Пробило два часа ночи, однако улицы все еще были оживленными. В Берлине еще повсюду оставались слежавшиеся снежные сугробы, которые удерживали людей в стенах домов, а Париж уже успел пропитаться весенним запахом, заставлявшим «лунатиков» слоняться по улицам. Молодая женщина оступилась на булыжной мостовой, и Макс протянул руку, чтобы не дать ей упасть. Когда она прижалась к нему, он ощутил ее тело, удивившись его легкости. Влечение, полное и безрассудное, захватило их. Они застыли, испуганно глядя глаза в глаза. Они желали друг друга и поняли это сразу. Щеки вспыхнули, а сама мысль о том, что их что-то разделяет, показалась невыносимой. Мгновение остановилось — недосказанное, волшебное, волнующее. Они хотели друг от друга всего — немедленной капитуляции, уступок, ласк, неистовства поцелуев, больше напоминающих укусы, теплоты губ, манящего запаха кожи, пьянящего головокружения и пульсирующего в венах желания.

Рядом с ними остановилось черное такси, и Ксения резко отстранилась от Макса, которому почудилось, что он оказался на корабле, который неожиданно сел на мель. Фонарик такси горел, как звездочка в ночи. Пассажиров в салоне не было.

— Ксения Федоровна! — позвал шофер с сильным русским акцентом.

Так Макс узнал ее имя, которое тут же навсегда запечатлелось в его памяти. Молодая женщина подбежала к дверце. Мужчина, украшенный живописными усами, взволнованно принялся что-то рассказывать ей по-русски. Она задала ему несколько вопросов, на которые он ответил, качая головой. Потом она вернулась к Максу.

— Сестра пришла домой. Она попросила Юрия сказать мне об этом. Он уже час колесит по Монпарнасу, разыскивая меня.

— Как она?

— Все в порядке. Не считая обычного упрямства. Она ночевала у одной из своих подруг-художниц. А когда решила, что уже преподала мне урок, решила вернуться. Ничего, будьте уверены, я ей устрою головомойку!

Несмотря на ее решительный вид, Макс видел, что она успокоилась и даже улыбается, что сделало ее намного моложе.

— Мне нужно возвращаться. Завтра рано вставать на работу. Юрий довезет меня. Преимущество всех русских таксистов в том, что можно часто бесплатно кататься по Парижу, — шутливо добавила она.

Его позабавила эта непосредственность, с которой она сводила к шутке все трудности изгнания. Макс не был ни бесчувственным, ни тупым. Он воспринимал изгнание как череду бесконечных человеческих драм. Вдруг он заметил, как несколько сменяющих друг друга выражений пробежали по ее лицу. Она стала серьезной.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За время, проведенное с вами.

Таксист вышел из автомобиля и теперь придерживал для нее дверцу. На голове у него была кепка с козырьком, поверх одежды — спускающийся до лодыжек пылезащитный передник. Этот мрачный великан наверняка принадлежал к императорской гвардии. С одной стороны, было хорошо, что Ксении придется добираться не одной, а под надежной защитой, но, с другой стороны, Макс злился на этого русского, который невольно оказался препятствием на его пути. Ксения сделала шаг по направлению к автомобилю.

— Стойте, я не могу позволить вам вот так просто меня покинуть, — сказал он, понимая, что она может исчезнуть навсегда. — Подождите секунду… Надо, чтобы мы могли найти друг друга. Понимаете? — Порывшись в карманах, он нашел записную книжку, вырвал страничку, на которой нацарапал свое имя и название гостиницы. — Держите. Теперь все зависит только от вас, — сказал он, вкладывая листок в ее руку. — Я буду в Париже до конца месяца.

Захлопнув за ней дверцу, шофер занял свое место за рулем. Через стекло лицо женщины выглядело бледным, ее профиль — резким, выражение глаз — почти высокомерным, но Макс не мог сдержать чувства удовлетворения, когда она повернулась к нему, в то время как машина удалялась в сторону Сены.

Ксения бежала на улицу Монтень, придерживая рукой шляпку. Запыхавшись, она подбежала к зданию швейного дома «Китмир», прошла по проходу с висящей над ним эмблемой из золотистых букв, который вел во внутренний двор здания, и стала подниматься по лестнице. Она опаздывала уже на пятнадцать минут. Заведующая мастерской не преминет сделать ей замечание. На этаже двое посыльных терлись возле кабинета великой княгини Марии Павловны. Новая партия коробок стояла возле стены: разноцветный бисер, металлические блестки, кругляшки, украшения из перламутра и зеркал, кружева, тесьма, медные и алюминиевые нитки… Наклонив голову, девушка накинула белый халатик и застегнула его трясущимися руками. Никто, кажется, не заметил ее отсутствия. Две соседки склонились над работой и не подняли голов, когда она проскользнула на свое место. Привыкшая к такой безразличности, Ксения не обиделась. Работая в мастерской, она так и не смогла завести себе друзей. Большинство женщин были намного старше ее, матери семейств, которые мечтали лишь о возвращении в Россию. Они горько плакали при известии, что Эдуард Эррио[25] и Союз левых сил признали Советский Союз, считая такое поведение предательством со стороны Франции. Молодые думали только о замужестве, и их сентиментальность раздражала Ксению, которая давно перестала верить в сказки про прекрасных принцев на белых конях. Такое циничное отношение к жизни, в свою очередь, обескураживало ее коллег.

В мастерских царило возбуждение. Пятьдесят вышивальщиц работали без отдыха, так как великая княгиня решила принять участие в Выставке декоративного искусства. Благодаря Жанне Ланвэн, президенту и единственной женщине в составе главного жюри, швейному мастерству уделялось особое внимание. Узнав, что представители СССР заказали целый павильон для показа советского искусства, Мария Павловна присоединилась к другим швейным домам, которые принимали участие в выставке. Это был вопрос чести. Потомки Романовых хотели показать широкой общественности талант русских эмигрантов.

Ксения осмотрела платье из шелка и креп-жоржета, висевшее на манекене. На блестящих серых и черных цехинах мерцали несколько разноцветных пятен, которые напоминали фейерверк. Она решила закончить с блестящей бахромой, такой любимой поклонницами чарльстона, но до некоторых пор не пользующейся славой в их швейном доме.

— Мадемуазель Ксения, — позвала заведующая в маленьких очках в золотой оправе, — мне кажется, что сегодня вы опоздали. Ваша работа должна быть доставлена клиентке после полудня. Она желает надеть платье уже этим вечером.

— Можно подумать, что у нее нет дюжины других, — пробормотала молодая женщина.

— Вы что-то сказали?

— Ничего, мадам. Все будет сделано вовремя.

— Очень на это рассчитываю, — сурово глянув, произнесла заведующая. — Последние несколько дней вы кажетесь рассеянной. Пора взять себя в руки.

Ксения скрипнула зубами. Что она могла на это ответить? Что последнее время совсем не спала из-за поведения сестры? Что устала? Что у нее плохое настроение и она хочет, чтобы все оставили ее в покое? Объяснения ни к чему не приведут. Здесь ни у кого не было легкой жизни, как не было и времени жаловаться друг другу на проблемы.

Она наклонилась над работой. Надо было вышивать осторожно, стежок за стежком, чтобы не нарушить легкую ткань. Время от времени она колола иглой пальцы. Монотонные повторяющиеся движения причиняли боль в плече.

Со свернутыми кальками в руке зал пересекла дизайнер. В соседней комнате, не прерываясь, звонил телефон. Несмотря на ссору с Габриель Шанель, требующей эксклюзивный контракт, «Китмир» пользовался благоприятной ситуацией на рынке, выполняя заказы для знаменитых домов, таких как «Ланвэн» или «Пату», а слава о его вышивках золотом, шелком, жемчугом, соломкой простиралась вплоть до Соединенных Штатов Америки.

Отдавшись полностью работе, женщины шили молча, только изредка перешептываясь, но Ксения не принимала в этом участия.

На улице стояла настоящая весна. Каждый раз, когда девушка поднималась, чтобы приметать бахрому к платью, она с завистью смотрела на голубое небо. Ксении, узнице четырех стен, казалось, что она задыхается, и она ненавидела эти приступы ностальгии, которые обычно накатывались на нее во время работы. Но как не мечтать о гардеробе матери? Графиня Осолина была клиенткой как самых знаменитых парижских кутюрье, так и единственной профессиональной стилистки России, знаменитой Надежды Ламановой, чьи наряды своим совершенством восхищали императорский двор. Теперь ее дочери суждено было узнать обратную сторону всей этой пышности.

Спустя несколько часов звонок оповестил о том, что настало время обеденного перерыва. Гул голосов прокатился по помещениям. Вышивальщицы спешили по лестнице, цокая каблуками на ступеньках. Облегченно вздохнув, Ксения сняла халат и повесила его на спинку стула.

— Все закончили? — спросила заведующая.

— Да, мадам.

— Дайте-ка взглянуть, — потребовала та, оценивая работу. — Что ж неплохо, неплохо. Кроме этого места, видите? Надо перешить эти две строчки. А то они вышли несимметричными. Обедайте быстрее. Платье должно быть готовым ровно к двум часам.

Ксения подняла глаза к небу. Как бы там ни было, она и не собиралась долго есть. Нянюшка приготовила ей с собой кусок ветчины, несколько огурчиков и бисквитное пирожное. При хорошей погоде она любила сидеть на скамейке в одном из садов, окружающих Гранд-Пале, но теперь из-за выставки весь квартал был перевернут вверх дном. Проходя возле кабинета великой княгини, она столкнулась со спешащим мужчиной.

— Прошу прощения, мадемуазель, — сказал он, оглядев ее с головы до ног.

Было что-то настораживающее в этом взгляде и остром запахе одеколона. Мужчина маленького роста — Ксения была выше его на целую голову — был упитан, одет в хорошо скроенную тройку, на которой красовалась васильковая бутоньерка. Накрахмаленный воротник подпирал его второй подбородок. У него были густые волосы, сквозь которые, однако, уже просвечивали свежие залысины, и тонкие закрученные усики над губой. В руке незнакомец держал тросточку с ручкой из слоновой кости.

Недовольная возникшим на пути препятствием, Ксения извинилась и быстро обошла мужчину, не желая терять времени, которого и так было мало. Но едва она вышла в коридор, как незнакомец закричал:

— Это она, Ваше Высочество! Кажется, я все-таки нашел ее! Наконец-то! Спасибо тебе, Боже. Я уже и не надеялся.

Ксения повернулась, спрашивая себя, что имеет в виду этот смешной человечек. В дверях появилась Мария Павловна. На великой княгине было элегантно скроенное темно-серое платье, строгость которого несколько скрашивалась жемчужным ожерельем. Ее взгляд, в котором всегда угадывалась печаль, устремился на Ксению.

— Здравствуйте, Ксения Федоровна.

— Ваше Высочество!

— Без всякого сомнения, она именно та, что мне нужна! — воскликнул странный субъект. — У нее превосходные размеры, я в этом уверен. Мадемуазель, вы нужны мне! Немедленно! Идемте со мной, это вопрос жизни и смерти, не так ли, Ваше Высочество? Я не преувеличиваю, вам это прекрасно известно. Дайте мне ее, одолжите, и я буду вечным вашим должником.

— Я вам не вещь, месье, — заметила Ксения, рассерженная этим смешным волнением.

Великая княгиня улыбнулась.

— Месье Ривьер ищет особенную модель для дефиле, на котором будет представлена его коллекция, — объяснила она. — Он почти потерял рассудок, так как не может найти ту, которая ему подошла бы. После бесплодных объявлений он обратился ко мне в надежде, что сможет отыскать редкую жемчужину.

— Вы знаете, что мир высокой парижской моды с раскрытыми объятиями принимает прекрасных русских барышень, — подхватил мужчина, жестикулируя руками, украшенными перстнями. — Что бы мы без вас делали, милые дамы? Вы не только украшаете наряды своими волшебными, как у фей, пальцами, но и сами по себе прекрасны, и мы рады случаю видеть вас среди нас. Теперь, когда я нашел вас, мадемуазель, я не хочу вас потерять. Желаете ли вы работать у меня?

— Моделью? — удивленно переспросила Ксения. — Но я никогда не делала ничего подобного.

Она нервно поправила сбившуюся прическу. Вместо того чтобы быть польщенной, Ксения чувствовала себя не в своей тарелке. А между тем многие русские аристократки становились манекенщицами. Красивые и грациозные, с безупречными манерами, которые позволяли им общаться с клиентами после показов, они прославили эту профессию. До сих пор только знаменитые актрисы или светские женщины придавали ценность работам известных кутюрье. Но что Ривьер мог найти именно в ней? Облаченная в старый, поношенный костюм, слишком длинный жакет которого спадал на юбку со складками, с мешками под глазами и неухоженными ногтями, она ни капли не походила ни на принцессу Мари Эристову, ни на прекрасную Гали Баенову, ни на утонченную графиню Лизу Грабб, фотографии которых красовались на страницах «Femina» и «Vogue».

— Думаю, тебе стоит попробовать, Ксения, — мягко сказала великая княгиня. — Роль вышивальщицы тяготит тебя. Ты стараешься об этом не думать, и я уважаю тебя за терпение, но здесь ты несчастна. Я вижу. Для тебя это может стать шансом попытать себя на другом поприще. Месье Ривьер очень талантливый человек, как ты знаешь.

— Спасибо за такие слова, Ваше Высочество, — ответила Ксения, слегка наклонив голову. — Я благодарю вас за доверие и постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы быть достойной.

— Идемте со мной, мадемуазель, я нанимаю вас. Благодаря мне, я уверен, вы сделаете превосходную карьеру.

Известность Жака Ривьера в рекламе не нуждалась. По примеру Поля Пуаре и Люсьена Лелонга он восхищал свою клиентуру неожиданными находками, постоянным новаторством, модернизмом в линиях и выборе материала. У него была репутация балагура, но отнюдь не хама. Великая княгиня никогда бы не посоветовала Ксении прислушаться к его предложению, если бы сомневалась в его порядочности. Никто не считал профессию манекенщицы непристойной. Показ женского тела в новом наряде, конечно, вызывал весьма определенные чувства, но нисколько не затрагивал репутацию самой женщины, работающей моделью. Для Ксении неожиданно приоткрылась дверь в новую интригующую жизнь, которая давала надежду. Но она не хотела быть неблагодарной по отношению к Марии Павловне, которой очень симпатизировала за независимость мышления и смелость.

— Я не могу уйти прямо сейчас. Надо закончить заказ.

— О боже мой! — вскрикнул Ривьер, нахмурив брови. — Надо же, какая ответственность! Впрочем, это даже хорошо. Так когда вы освободитесь, мадемуазель?

— Конец недели вас устроит, мой дорогой Жак? — спросила великая княгиня, явно позабавленная.

— Завтра, Ваше Высочество, умоляю вас, завтра! Позвольте ей прийти завтра, — стал настаивать он, заламывая руки. — Ее еще надо научить ходить. А это не так-то просто.

— Спасибо, но ходить я умею, — обиделась Ксения.

— Ошибаетесь, дорогая, — холодно ответил он. — Я видел, как вы шли по коридору: словно солдат на плацу. А мне нужна фея. Но за несколько часов мы это исправим, не бойтесь. Вот моя визитка. Жду вас завтра в восемь часов утра. Это недалеко отсюда, улица Франциска Первого, так что вам не надо менять привычный маршрут. Ваше Высочество, вы меня просто спасли, — сказал он, целуя Марии Павловне руку. — Мои экспедиторы завтра доставят вам блузки для вышивки, как я и обещал. Не забывайте, мне нужно что-то египетское. Вспомните о рисунках на барельефах, которые я вам показывал. Рассчитываю на вас. До скорого, милые дамы.

Перехватив цепкий деловой взгляд, который он бросил на княгиню, Ксения поняла, что Ривьер просто и не без успеха разыгрывал роль чудака-художника. На самом деле он хитер и скрытен. После его ухода обе женщины некоторое время сидели озадаченные, потом Мария Павловна рассмеялась.

— Есть в нем что-то от капризного ребенка, — улыбнулась она. — Но не беспокойся, Ксения, ты ничем не рискуешь. Он исправно платит манекенщицам и даже больше, чем другие, не стану называть имен. Я счастлива за тебя. Ладно, иди обедай, потом заканчивай свой заказ. И не забывай давать о себе знать, хорошо?

Материнским жестом великая княгиня потрепала ее по щеке. Эта нежность удивила Ксению. Она даже отступила, еле сдерживая желание упасть в объятия женщины. В этот момент она до такой степени почувствовала, как ей не хватает матери, что у нее перехватило дыхание.

Правильно ли она поступила, дав свое согласие? Надо было принимать решение быстро, без раздумья. А вдруг она разонравится Ривьеру? От этих творческих мужчин можно ожидать чего угодно. Он наверняка вполне способен уволить кого-то одним махом. Если он посчитает ее слишком неловкой или некрасивой, чтобы представлять его коллекции, она опять окажется на улице.

— Могу ли я и далее вышивать для вас, Ваше Высочество? — спросила она, ощущая, как на глазах выступили слезы. — Вдруг моей зарплаты не хватит, чтобы снимать жилье и кормить семью?

Мария Павловна прижала ее к себе и поцеловала в лоб.

— Конечно, моя дорогая. Ты можешь брать работу на дом. Ты слышала, что говорил Ривьер? Надо подумать над египетскими мотивами. Может, скарабеи или цветки лотоса? Что скажешь? Мне очень нравится лотос. Надо бы сходить в Лувр посмотреть экспонаты, — добавила она озабоченно, в то время как телефон в офисе зазвонил опять. — Теперь беги. В конце недели зайдешь за жалованьем.

Сделав реверанс, Ксения натянула шляпку до самых бровей и быстрым шагом пошла в сторону Сены. Веселящее парижан солнце отражалось от хромированных автомобилей. Свежий ветерок колыхал листву каштанов, маленькие круглые столики выстроились на террасах кафе, которые захватывали тротуары.

Ксении представился неожиданный шанс. Проходя мимо стеклянной двери ресторана, она посмотрела на свое озабоченное лицо. Блондинка, высокая и худая, слишком худая, как жаловалась няня, в то время как все предпочитали брюнеток. Говорили, что она красива, но сама Ксения в это не верила. Не так она была воспитана. Ее двоюродные сестры в России всегда казались ей намного элегантнее и утонченнее, а красота матери широко славилась при императорском дворе. В их семье кокеткой была скорее Маша, она любила часами смотреться в зеркало.

Две вышивальщицы, которые тоже работали в «Китмире», прошли мимо, взявшись за руки. Лица румяные, глаза сверкают. Ксения же, вместо того чтобы радоваться, чувствовала себя сбитой с толку. Медленно перейдя площадь, она облокотилась на парапет моста Альмы и стала смотреть на вонзающуюся в небо Эйфелеву башню. У нее не было ни одной подруги, с кем она могла бы поделиться этим смешанным возбуждением, от которого во рту оставался сладкий привкус. Все решения в течение долгого времени она принимала самостоятельно. Возвращение дяди Саши ничего не изменило. Она понимала его стремление сражаться за Отечество, но так и не смогла простить то, что он бросил их в Одессе. Ксения держала его на расстоянии. Хотя ей и не хватало подруг, она так и не смогла их завести, сама создала себе скорлупу, чтобы выжить, но эта скорлупа понемногу стала превращаться в тюрьму. Конечно, у нее была нянюшка, но старая преданная служанка была скорее союзником, чем доверительным лицом, и сама нуждалась в постоянных утешениях. В точности, как Кирилл. Когда она объявит им новость, они посмотрят на нее озабоченно, а она будет обязана улыбаться, показывая, что все идет как нельзя лучше. Маша, скорее всего, станет завидовать, сердито напомнив, как сама Ксения год назад запретила ей идти работать к Жанне Ланвэн, мотивируя тем, что сестра еще слишком молода. Ксения и впрямь считала ее незрелой и настояла на том, чтобы сестра, обладавшая способностями к рисованию, записалась в Школу русского искусства. После того случая они два дня не разговаривали. Спустя некоторое время Ксении показалось, что она выбрала неправильный метод воспитания сестры. Они постоянно ссорились. Маша становилась взрослой. Может, следует изменить отношение? Больше доверять ей? Позволить жить самостоятельно на свой страх и риск? Говорят, матерям больно видеть, как вырастают и отдаляются от них дети. Маша ей не дочь, но разве она могла забыть, как сжимала ее маленькую замерзшую ладошку на разоренной набережной Одессы?

Ксения опять почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы печали. Вот идиотка! Радоваться надо, а не плакать. Хватит нервничать. Девушка достала платок. С первого жалованья у месье Ривьера она купит домашним бутылку шампанского. Вряд ли Маша станет возражать.

На следующее утро, ровно в восемь часов, она пришла к Жаку Ривьеру. На ней было воскресное платье — туника с кружевным воротником и рукавами, в руке перчатки. Войдя в холл отеля, она остановилась отдышаться. В горле было сухо, Ксения чувствовала себя скованной и неуклюжей. Накануне в конце рабочего дня Мария Павловна подошла к ней.

— У меня есть для тебя подарок, — сказала она. — Мадемуазель Шанель как-то сказала, что для того, чтобы получить хорошую работу, надо соответствующе одеться. Что же касается тебя, то твои волосы нуждаются в ножницах, причем не в тех, которыми пользуется твоя няня.

Таким образом, Ксения оказалась в парикмахерском салоне. На ногтях, недавно изломанных и неухоженных, засверкал маникюр. Когда ей выщипывали брови, оставляя тонкие дуги, она без конца чихала. Потом, оглушенная щелканьем ослепительно блестящих инструментов, Ксения смотрела, как падают на пол срезанные пряди. Молчаливая и напряженная, она сидела перед зеркалом, глядя, как с каждым движением ножниц оголяется ее лицо. Прибыв в Париж, она бессознательно оттягивала этот момент, но наконец это случилось, и приятный ветерок коснулся ее кожи. Скоро лицо совершенно новой женщины отразилось в зеркале: лицо со светлыми гладкими волосами, которые подчеркивали высокий лоб, тонкий нос, бледные щеки, полные губы и загадочный взгляд.

— Что, не узнаете себя, Ксения Федоровна? — прошептал восхищенный парикмахер и ошибся.

Эту женщину Ксения Федоровна знала, но знала очень давно, а потом, слишком занятая упорной борьбой, старалась скрывать, не желая признавать, что она выросла, как ее младший брат или сестра. Надо быть отважным человеком, чтобы узнавать себя после каждого жизненного этапа, радоваться победам и принимать поражения, когда жесткая рука судьбы принимается хлестать вас кнутом. В ней продолжал жить избалованный ребенок из высшего света Санкт-Петербурга, юная девушка, обнаружившая растерзанное тело отца, похоронившая в морских глубинах мать, беженка, не имеющая ничего, кроме памяти о канувшей в Лету эпохе. Теперь для нее настало время начать новый этап, самый опасный — стать женщиной. Но хватит ли у нее для этого смелости? Она не знала.

С высоко поднятой головой Ксения Федоровна Осолина пересекла порог швейного дома Жака Ривьера, не догадываясь, что знаменитые фотографы — от Мана Рэя до Георга Хойнингена-Гуэна, от Эдварда Штейхена до Макса фон Пассау — один за другим вскоре будут снимать ее бледноватое лицо, завораживающее и загадочное, ракурсы ее красивого тела, неповторимую осанку, стараясь остановить мгновение.

Берлин, июль 1925

Прошло три месяца, но Максу не удавалось забыть молодую незнакомку, повстречавшуюся ему в кафе на Монпарнасе. Воспоминания были так сильны, что заставляли его иногда просыпаться ночью.

Он уехал из Парижа, так и не получив от нее известий. С тех пор, охваченный какой-то одержимостью, он принялся искать ее повсюду в Берлине: на шумных перекрестках Потсдамплац, на липовых аллеях Унтер ден Линден, на оживленных улицах Шарлотенбурга — квартала, облюбованного русскими эмигрантами, где он заглядывал в кабаре, слушал, как играют на балалайках, смотрел на бледных киноактрис с накрашенными ресницами. На рассвете с тяжелой от водки головой он лакомился обжигающими пальцы пирожками, после чего шел домой и в изнеможении падал на кровать. Он стал совсем не похожим на себя прежнего. Даже походка изменилась. Поиски были тем более абсурдными, что не имелось ни малейшей причины, по которой она должна была оказаться в Берлине. Находясь в плену воспоминаний, он много раз вспоминал каждое мгновение вечера, проведенного с ней, слышал ее голос, раскаты смеха, который два раза сорвался с ее губ. Он вспоминал ее серьезный взгляд, непринужденность движений, прикосновение к ее телу, когда она споткнулась на улице. Никогда он не испытывал подобных чувств.

Макс чувствовал вину по отношению к Саре, хотя их связь стала иссякать еще до того, как он поехал в Париж. Их отношения переросли в привязанность друг к другу, но лишились былой страсти, хотя Макс не осмеливался сказать об этом вслух. А ведь спустя некоторое время после знакомства с Сарой он даже подумывал жениться на ней. Однако с обеих сторон эти намерения свелись только к легкому разговору на эту тему, словно дань соблюдению приличий. Через несколько месяцев они стали видеться гораздо реже, во время занятий любовью вели себя как пресыщенные любовники. Тем не менее искренняя нежность по-прежнему связывала их, словно они боялись навсегда потерять друг друга.

— Что не так, Макс? — спросила Сара.

Макс понял, что не слушает. Сара разговаривала с ним несколько минут, но вряд ли он смог бы повторить сказанное ею.

— Прости меня, — произнес он, закуривая сигарету. — Задумался. Слишком много работы.

Они расположились в большом саду Линднеров возле стола, поставленного в тени клена. Служанка принесла кувшин с лимонадом и стаканы. Сара наклонилась к столу, чтобы разлить напиток. Ее белое теннисное платье подчеркивало загар. Протянув ему стакан, она села, скрестив ноги, на которых тут же вытянулся спаниель Король Карл, который, высунув язык, тяжело дышал из-за июльской жары.

— Не будем унижаться до этой игры, умоляю, Макс. Это нас недостойно.

— Ты о чем? — спросил он раздраженно, прикладывая стакан ко лбу, словно стараясь его охладить.

— О том, что не надо друг друга обманывать. Это было бы досадно.

— Я и не обманываю!

— Раз ты на этом настаиваешь, — сказала она, деликатно пожав плечами, — то, может, объяснишь, чем до такой степени озабочен Макс фон Пассау, что даже стал равнодушен к отзывам критиков о своей выставке портретов в галерее «Холлэндер», где он продал все работы за весьма круглую сумму? За шесть месяцев ты стал одним из светских берлинских любимчиков, не так ли? — насмешливо заключила она.

Если бы он не знал ее лучше, то подумал бы, что она ему завидует. За несколько месяцев Макс в самом деле познал головокружительный успех. Его фоторепортажи, посвященные миру высокой моды, вызывали восхищение у художественных директоров своей оригинальностью, необычным кадрированием лиц в портретах, которая подчеркивала индивидуальность тех, кто ему позировал. Он вынужден был нанять еще одного помощника, а также секретаря, чтобы принимать заказы. Эта внезапная известность одновременно и смущала его, и льстила.

Сара положила руки на затылок и посмотрела на неподвижные из-за отсутствия ветра листья деревьев. Макс облегченно вздохнул, видя, что она не грустит, не сердится.

— Молчишь? — продолжила женщина. — Странно, как это мужчины способны так много болтать о всяких пустяках и так мало о вещах, которые лежат на душе. Наш красивый роман, похоже, заканчивается, не так ли, Макс? Ведь мы об этом уже знаем, но только никак не найдем слов, чтобы поговорить. Может, из-за лени, может, из-за неуверенности… Возможно, из-за страха, — добавила она полушепотом. — Однако я предпочитаю, чтобы мы все-таки нашли эти слова. Я не хочу, чтобы наши отношения увязли в грязи. Они должны остаться легкими — такими, какими были в самом начале. Легкими, красивыми и запоминающимися.

По спине Макса пробежали мурашки. Он еле сдержал жест нетерпения. Похоже, он сердился на Сару за то, что она торопила его. Зачем отталкивать все, пока для этого не было видимой причины?

— Но я люблю тебя, Сара.

— Еще бы! — бросила она, поднимаясь, чтобы посмотреть ему в глаза. — В тебе всегда будет какая-то часть, которая будет любить меня, так же как и ты навсегда займешь особое место в моем сердце. Но наша любовь отжила свое, понимаешь? Она не может ни расти, ни совершенствоваться. Теперь ей остается только одно — понемногу угасать, а я этого не хочу.

— Но почему? — обиженно вскрикнул он. — Что заставляет тебя говорить подобные вещи, когда все так хорошо?

Он сделал жест рукой, словно желая охватить сад, фасад красивой виллы и террасу, на которой горничная накрывала стол для обеда. Через открытые окна слышалась соната Бетховена, исполняемая на пианино матерью Сары.

— Потому что это правда, Макс. Ты что, не понимаешь? Мы должны вернуть друг другу свободу В противном случае мы просто станем друг другу врать, иногда складно, иногда не очень, как сегодня, испытывая при этом повседневный страх разоблачения, такой банальный, такой посредственный. Так сказать, чтобы не причинять друг другу боль, — проговорила она, качая головой с усталым видом, и ее локоны выбились из-под белой сатиновой ленты. — Мы будем обманывать друг друга, пока не опустимся до явного предательства. Почему не набраться храбрости и не признать, что между нами все кончено, что наша любовь была яркой, но короткой? Однако теперь наши дороги расходятся, именно сегодня, именно потому, что все хорошо и спокойно вокруг нас и мы сами так хорошо накануне вечером занимались любовью.

В ее лице была нежность, и Макс не знал, что ответить. Ему показалось, что он находится в лодке, которая, повинуясь течению, отдаляется от берега, а на борту нет ни весел, ни якоря. Сара принялась поправлять прическу, и браслет на ее тонкой, но мускулистой руке заиграл на солнце. Макс смотрел на ее платье на уровне грудей и сам удивлялся тому, что больше не испытывает к ней влечения. В нем осталась лишь бесконечная нежность к этой молодой женщине, оказавшейся намного смелее его.

Мимо них по усыпанной гравием дорожке прошел садовник с тележкой, полной цветов. Позднее, когда солнце опустится ниже, успокаивающе зажурчат струи автоматического полива цветов. Отец Сары, который работал с утра до вечера по шесть дней в неделю, в бурлящем страстями городе сделал все, чтобы его дом был красивым и уютным — настоящей тихой гаванью за высоким решетчатым забором. Кто знает, может быть, своей рассудительной уравновешенностью Сара была обязана той гармонии, которая царила в доме Линднеров, прекрасным кустарникам, портретам предков, декору комнат с инкрустированной мебелью, сафьяновыми и шагреневыми книжными переплетами, изысканному серебру и фарфоровым сервизам.

— Откуда у тебя берется мудрость, Сара? Ты всегда кажешься такой непоколебимой, такой уверенной в том, что надо делать, в то время как я колеблюсь, постоянно ищу ответы на тысячу вопросов, но все равно никогда ни в чем не уверен полностью. Рядом с тобой я иногда чувствую себя беспомощным ребенком.

Она изобразила спокойную улыбку, ту самую, которая так взволновала его в их первую встречу, а ее темные глаза уставились на него с шаловливым подозрением.

— В тебе нет ничего детского, уверяю тебя, — улыбнулась она, но тут же стала серьезной. — Ну нет у меня такого страстного темперамента, что уж тут поделаешь. Я не живу одними эмоциями. Я сначала думаю, потом делаю выбор. Но думаю я быстро, будь уверен. Когда что-то идет не так, когда есть проблема, неважно какая — с одной из моих работниц или с рисунком платья, подготовкой к показу или с моими родственниками, — я принимаю решение и действую. Я враг пассивности. И еще меньше люблю размазывать кашу, в которую грозит превратиться наш роман. Слишком уж я его люблю, чтобы позволить ему превратиться в жалкую умирающую связь.

— Ты говоришь в настоящем времени.

— Я поняла, что любовь — это более сложная вещь, чем принято о ней думать, пока мы молоды и идеалистичны. Я все еще люблю тебя и, как ты видишь, не испытываю ни угрызения совести, ни ложного стыда, говоря тебе это. Но я больше не хочу тебя как любовника.

— Это сложно понять, — расстроенно попытался возразить он.

— И тем не менее все ясно. Мы с тобой ровесники, но ждем от жизни разного. Ты начал блестящую карьеру, тебе нужна свобода передвижения и действий. Я хочу заниматься работой и хочу иметь детей. Но это привело бы наши отношения к краху, если бы кто-то из нас решил отказаться от собственного пути ради ложной идеи любви по отношению к другому.

Нахмурившись, она ненадолго умолкла. Он понял, что за всеми этими умными речами прячется страдание.

— У нас единственный способ расстаться, сохранив нетронутой нашу дружбу, — добавила Сара с грустной улыбкой. — Если мы дотянем до тупика, — а он настанет раньше, чем ты думаешь, — между нами останутся только взаимные упреки, которые убьют любую дружбу.

Раздалось шуршание шин едущего по алее автомобиля. Сара резко поднялась, а ее собака, задрав голову, радостно залаяла.

— Вот и отец вернулся из конторы. Скоро время ужина. Пойду переоденусь к столу. Папа наверняка будет рад с тобой поговорить, если ты уделишь ему немного времени. Ты знаешь, как он ценит тебя.

Она заслонила от него солнце. Через прозрачную одежду Макс различал крепкие ноги, чуть великоватый таз, узкую талию. Как хорошо он знал это тело, столько раз заставлявшее его забывать, на каком свете он находится. Когда она склонилась над ним, он закрыл глаза, вдыхая ее духи. Ему было грустно, но легко. Решение Сары имело горький привкус, но он не мог не восхититься ясностью ее выбора. Когда губы Сары коснулись его, он не удержался и, схватив ее за руку, страстно поцеловал. Погладив его по щеке прохладной ладошкой, Сара побежала к дому, сопровождаемая собакой.

Тяжелой походкой с надвинутой на глаза шляпой-канотье и тросточкой в руках к Максу подошел отец Сары. У Макса сжалось сердце, когда он вставал с шезлонга. Саул Линднер был одним из патриархов, вызывавших уважение, словно он был воплощением земной мудрости. Его костюм был ладно скроен по фигуре. Пышные усы шли его круглощекому лицу, а вьющиеся на затылке седые волосы контрастировали с лохматыми черными бровями. С тех пор как Сара познакомила Линднера-старшего с Максом, они провели не один вечер за разговорами. Саул Линднер принадлежал к тому же поколению, что и отец Макса, но молодой человек нашел в нем более внимательного слушателя.

— Ого, Макс! — сказал Линднер, заметив его. — Вот радость… Я уже и забыл, что вы сегодня ужинаете с нами. Что вы пьете? Сегодня очень жарко, не так ли?

— Добрый день. Это лимонад. Хотите?

— Не думаю, что моя жена будет довольна, так как я не должен увлекаться сахаром. Но будем безрассудными! — пошутил старик. — Налейте мне в стакан дочери. Ведь это Сара была вместе с вами?

— Да. Она пошла переодеться к столу.

Линднер сел на шезлонг, снял и положил на колени канотье. Слегка намочив губы и усы напитком, он принялся пить долгими глотками. У него повсюду были морщины и мешки под глазами. Пианино в доме замолчало. Было слышно только, как жужжат пчелы и щелкает секатором невидимый садовник.

— Вы кажетесь озабоченным, господин Линднер, — заметил Макс. — Что-то не так?

— Напротив, все очень хорошо.

Удивленный Макс посмотрел на него.

— Вы хотите сказать, дела?

— Дела, повседневная жизнь, любовь, — произнес Линднер, сделав неопределенный жест рукой. — Немцы не те люди, чтобы позволить себе скучать, поэтому эпоха Штреземана оказалась для них слишком пресной и скучной. Немцы не созданы для размеренной жизни, у них просто не хватает воображения, чтобы заполнить ее.

— Разве плохо жить спокойно? Мы так много страдали от этой войны и инфляции, что теперь совсем измотаны. Будучи ребенком, я не мог заснуть из-за топота солдатских сапог. Потом мы тратили все силы, чтобы найти несколько миллиардов и купить на них кусок хлеба. Из-за этого люди не успевали посвятить себя чему-то важному в жизни.

— А какие вещи важны для вас, Макс? — заинтересованно спросил Линднер.

Молодой фотограф растерялся.

— Я не знаю… На данный момент, наверное, работа. Когда утром я беру фотокамеру и отправляюсь на поиски приключений. Звучит, конечно, претенциозно, но я словно выслеживаю что-то, возможно, выслеживаю какую-то форму правды. И потом есть еще любовь, — добавил он после паузы. — О ней тоже не стоит забывать.

— Это так, — сказал Линднер тоном мечтателя. — Вы еще молодой человек, умный и интересный. Художник со своим внутренним миром. Настоящая индивидуальность, как Сара или я. Вот уже некоторое время мне кажется, что мы все принадлежим к одному и тому же элитному типу мышления. Когда я изучаю наших соотечественников, понимаю, что большинство немцев могут существовать только в рамках некоего коллектива. Мы потеряли более миллиона ста тысяч человек убитыми на войне, не считая четырех миллионов людей с искалеченными судьбами. Разрушены семьи, потерян смысл существования, но война давала немцам порыв, энтузиазм. С тех пор как наступил мир, многие словно осиротели. У них нет идеала, они скучают по нему. И они не нашли ничего лучшего, чем упрекать за недальновидность тех, кто подписал мирный договор. Боюсь, как бы рано или поздно не нашелся некий лидер, который предложит немцам переписать историю.

Не понимая точно, куда клонит Линднер, Макс вспомнил сестру. «С ним мне не скучно…» — ответила ему Мариетта, когда он спросил, что она нашла в ужасном выскочке, ставшем ее законным супругом.

Теперь она блистала на светских приемах, не считая денег, принимала гостей по нескольку раз в месяц на вилле, которая находилась недалеко от виллы Линднеров. В глазах всех она была элегантной и фантастической супругой могущественного человека, который не скрывал своих политических и антисемитских взглядов.

— Что заставляет вас так думать? — спросил Макс.

— Избрание маршала Гинденбурга президентом — это уже предупреждение. Этот влиятельный старик представляет темные силы, которые, словно черви, копошатся в своей злобе. Он убежденный монархист и солдафон. Это серьезная угроза республиканскому строю, которого он никогда не принимал. Не забывайте, как именно он вернул себе пошатнувшуюся в девятнадцатом году репутацию. Тем, что бросил в массы идею «удара кинжала в спину»! Увы, наша страна — это республика без республиканцев. Коммунисты хотят республику, лишенную своей сути, правые националисты мечтают о возвращении кайзера и конце «еврейского доминирования». Я разговаривал со Штреземаном прошлым вечером за ужином. Наш министр иностранных дел сделал все, чтобы помешать этому избранию. Но все было напрасно.

Линднер промокнул лоб платком и улыбнулся. Из уважения Макс позволил ему продолжить.

— Недавно я прочитал книгу, которую надо брать в руки только в перчатках, настолько она пропитана ненавистью и фанатизмом. Некогда запрещенная национал-социалистическая партия в феврале снова стала легальной, вот я и решил посмотреть, что пишет ее несчастный агитатор, некий Адольф Гитлер. Его приговорили к пяти годам тюрьмы, но уже через несколько месяцев он снова оказался на свободе. Его книга особенно страшна для тех, кто умеет читать между строк.

— Не верите же вы в самом деле, что этот тип пользуется хоть каким-то влиянием? Немцы не могут доверять такому гротескному персонажу. Это бывший австрийский ефрейтор с клоунскими замашками.

Линднер откинул голову. Пробивающееся сквозь листву солнце осветило его лицо.

— Он решил завоевать нашу республику собственными средствами, не пытаясь захватить ее силой. Ни он, ни его приспешники не скрывают этого. Один из моих друзей слышал его выступление в Мюнхене три года назад и считает, что это очень талантливый демагог и оратор. Как когда-то говорили греки? «Хорошо подвешенный язык — это и талант, и оружие».

— Не спорю, но греки были демократами.

— Этого не скажешь о маленьком ефрейторе в штанишках из баварской кожи, — улыбнулся Линднер. — Я люблю свою страну, Макс. Мой единственный сын был награжден Железным крестом и погиб в бою. Можно любить свою страну, даже зная о ее слабостях. Надеюсь, я ошибаюсь. Надеюсь, что Германия одолеет всех старых демонов и наша молодая демократия повзрослеет. Но не все люди, которые кидают бюллетени в избирательные урны, думают так, как я или вы. То, что произошло на прошлых выборах, беспокоит меня.

— Идите есть! — позвала Сара с террасы, сложив руки рупором. — Быстрее, я умираю с голоду!

— Вперед, труба зовет, мой дорогой Макс, — сказал Линднер, стараясь выбраться из шезлонга. — Не будем портить такой прекрасный день мрачными мыслями. Сара рассердится.

Макс поднялся сам и помог встать старику.

— Спасибо, малыш. Постарел я, как видишь. Может, в этом и причина такого пессимизма.

Пока они шли к вилле, Саул Линднер по-дружески держал руку на плече своего молодого спутника.

Сидя за рулем открытого «тальбота», Мариетта Айзеншахт быстро ехала по Унтер ден Линден. Шофер сидел на месте пассажира. Несмотря на то что муж не очень приветствовал женщин за рулем, тем более что ее манера вождения была довольно беспечной, Мариетта отказывалась повиноваться, заставив шофера дать честное слово, что он не выдаст ее. Сжав губы, шофер крепко держался за поручень дверцы, смотря на возвышающиеся впереди дорические колонны Бранденбургских ворот, увенчанные статуей Победы и четверкой коней.

Как обычно, Мариетта опаздывала. Она сделала круг по Паризерплац и затормозила перед отелем «Адлон» так резко, что ее спутник чуть не ударился носом о ветровое стекло. Выскочив после остановки, он поспешил открыть дверцу. Мариетта разрешила шоферу пойти выпить кофе, чтобы успокоить нервы.

Молодая женщина обожала «Адлон». Была бы ее воля, она бы поселилась в нем на год, как делали некоторые актеры и певцы. Гордо расположившись в старом дворце Редерн, это заведение пользовалось славой самого современного отеля, наиболее комфортабельного во всей Европе со дня его открытия в 1907 году. Здесь собиралась элита, чтобы показать себя и увидеть других, влиятельные приезжие и представители города. Здесь же был самый лучший в стране дансинг.

Быстрыми шагами она поднялась по застеленным красным ковром ступеням. Фоторепортер посторонился в дверях, чтобы дать ей пройти. Мариетта предварительно позвонила в колокол, который использовали, чтобы возвестить о прибытии важных персон.

Под расписанным узорами потолком зал казался просто огромным. Носильщик толкал тележку, на которой лежали чемоданы из дорогой кожи. Два смуглолицых дельца стояли возле телефонных кабинок. Клиент в вечернем костюме и с цилиндром в руке, жестикулируя, разговаривал с консьержем, в то время как его жена со сдавленной изумрудным ожерельем шеей прижимала к себе трясущуюся собачонку.

Завсегдатаи этого благоухающего великолепия из позолоты и розового мрамора обладали интересным видом близорукости: они замечали лишь равных себе по положению. Некоторые клиенты, спускаясь с верхних этажей на лифте, специально выходили на площадке второго этажа, чтобы важно спуститься в холл по большой лестнице.

Мариетта торопилась. Ей не терпелось увидеть и расспросить Асту, только что вернувшуюся из свадебного путешествия по Италии. Та отправила ей несколько открыток с краткими, полными эмоций фразами, но без каких-либо подробностей.

На танцевальной площадке под звуки фокстрота двигались пары. У женщин были высокомерные лица. Оглядев зал, Мариетта узнала нескольких актрис немого кино, которые наверняка пришли после съемок на студии «Бабельсберг»; подстриженных под мальчика светских танцовщиц, слишком серьезных, чтобы быть честными; людей, которых она принимала у себя по требованию мужа и чьи имена путала, так как не считала нужным их запоминать. Было что-то парадное в их странных фамилиях. Знакомство с ними ее ни к чему не обязывало, но она умудрялась оставлять у гостей впечатление, что в доме Айзеншахтов их ценят. Ей не составляло труда очаровывать приглашенных, к радости своего мужа.

Вытянувшись в кресле, Аста напоминала экзотическое насекомое. Многие, увидев впервые ее чрезмерно длинные конечности, спрашивали себя, как она умудряется пользоваться ими и не сломать их. На ней было платье, украшенное такой удивительной вышивкой с ацтекскими мотивами, что Мариетта сразу ей позавидовала. Аста разговаривала с молодой блондинкой со светло-синими глазами, хорошо сложенной.

— Наконец ты пришла, моя дорогая! — воскликнула Аста, поднимаясь, чтобы обнять и поцеловать в губы Мариетту. — Словно сто лет тебя не видела. Ты меня еще не забыла?

— Ты уезжала всего на месяц, Аста. Время тянулось долго, но вполне переносимо.

— Мне столько нужно тебе рассказать. О, это было так романтично! Когда я умру, хочу, чтобы мой пепел развеяли над Большим каналом в Венеции. Я как раз говорила об этом с Магдой, — сказала она, поворачиваясь к молодой женщине. — Она тоже была в Италии во время свадебного путешествия, которое, к сожалению, оказалось слишком коротким. А все потому, что ее муж — очень большой трудоголик. Вот скука! Кстати, вы не знакомы? Магда Кандт, Мариетта Айзеншахт. К счастью, мой муж не такой серьезный, как ваш, Магда. Я бы не перенесла, чтобы мне прервали наслаждение. Жизнь так коротка…

Слушая без особого интереса молодую супругу, Мариетта спрашивала себя, где Аста откопала эту фрау Кандт, которая доставала мундштук. В ее движениях не было жеманства, но она казалась слишком скованной, чтобы быть принятой в их круг. Она предпочла чай, в то время как Мариетта и Аста заказали коктейли с экзотическим ликером. Некоторое время спустя фрау Кандт, вежливо извинившись, пообещала Асте непременно прийти на один из ее приемов вместе с супругом. Хлопая ресницами, Мариетта посмотрела ей вслед.

— Что ты в ней нашла? — заинтригованно спросила она. — Она мила, но, по-моему, немного скучна.

— Ее муж почти так же богат, как и твой, — вполголоса ответила Аста. — Промышленник, старше ее на двадцать лет. У них есть маленький сын. Ты не собираешься забеременеть в ближайшее время, Мариетта? — Аста плюхнулась в кресло. — Я вот даже не могу представить, как в моем животе поместится ребенок. Как думаешь, сколько времени понадобится, чтобы восстановить фигуру после родов?

Мариетта сама несколько раз задавалась этим вопросом. Курт хотел большую семью. Единственный ребенок у родителей, он помнил, как скучно ему было в детстве, и хотел много детей, в особенности сыновей. «В этом состоит наш долг перед Отечеством», — повторял он, в то время как Мариетта спрашивала себя, каким образом их потомство повлияет на судьбу Германии.

Она была готова подарить ему двух детей, лучше девочек, но твердо решила сделать все, чтобы не испортить свое тело. На каждый вопрос о детях она ограничивалась улыбками в адрес мужа. Решимость Курта продолжала очаровывать ее. С ним она чувствовала себя защищенной. У Айзеншахта было две привязанности в жизни — работа и супруга. Жене он дарил изысканные подарки, словно извиняясь за профессиональную одержимость.

— Мариетта? — неуверенно позвал кто-то.

Она вздрогнула и растерялась.

— О, мой дорогой Мило! — воскликнула она, глядя на круглое, как луна, лицо одного из своих прежних воздыхателей, самого преданного.

Молодой человек принадлежал к древнему знатному роду, из тех, что имеют гербы и девизы, замки с зубчатыми башнями, огромные салоны, украшенные гобеленами, где витает дым сигар и ароматы духов, чьи предки пали на полях сражений и их имена теперь навсегда вписаны в учебники по истории.

Глядя на Мило, возникал вопрос: куда девалась энергия, которая веками бурлила в крови его предков? Безвольный подбородок, тонкие блеклые волосы, жалобный взгляд делали его каким-то вырожденцем, что всегда мешало Мариетте относиться к нему иначе, чем с определенной долей презрения.

— У меня все хорошо. Очень хорошо. Я влюблен, — сообщил он, развернув плечи, словно объявлял о победе.

— Да ну! — удивленно воскликнула она с иронической улыбкой.

Значит, этот мальчик, который совсем недавно написал ей пылкое письмо, чтобы сообщить, что своим замужеством она разбила ему сердце, уже нашел ей замену? Мариетта почувствовала себя немного разочарованной, потому что до этого момента ей было лестно осознавать, что кто-то в нее влюблен и страдает.

— Кто она? Я ее знаю?

— Ее звать Софья. Она русская.

— Русская! Что за блажь! Где ты ее подцепил?

— Она хорошая знакомая Фердинанда. Он познакомился с ней на юридическом факультете, где она посещает вечерние лекции. До революции в России ее отец был адвокатом. Она молода и красива, — заключил он с азартом.

— Не то что я? — отпустила очередную колкость Мариетта. — Ты нас познакомишь? Где она?

— Скоро появится. Днем она работает секретаршей у Линднера. Она вынуждена сама зарабатывать на жизнь. Она такая отважная. Ты ведь знаешь… эмиграция.

В его взгляде было столько теплоты и преданности, что Мариетта едва не вспылила.

— Великие боги, да эта женщина само совершенство! Может, мы даже недостойны стоять с ней рядом? — сказала она саркастически. — Что скажешь, Аста?

— Скажу, что ты злишься от того, что Мило счастлив. А я вот, наоборот, всегда радуюсь, когда всем вокруг меня хорошо. Садись, малыш. — Аста похлопала ладонью по пустому стулу. — Не поддавайся на провокации Мариетты. Ты сам знаешь, какой она бывает коварной.

Мило последовал совету Асты, после чего заказал коньяк.

— Как прекрасно вас всех увидеть, друзья! — воскликнула Аста. — Выпьем за любовь! За будущее!

Мариетта выпила коктейль почти залпом, пытаясь прогнать раздражение, и пальцем зацепила вишенку, лежавшую на дне стакана. Ей хорошо было известно это нетерпение, которое иногда действовало на нервы, вызывая тоску. Звучавшая музыка раздражала ее. В такие минуты она становилась агрессивной, ей хотелось царапаться и кусаться.

Теплая волна обдала ее с головы до ног. Как раз тогда, когда она решила, что должна как можно быстрее вернуться домой, в дверях зала показался ее муж. Это ее не удивило. Квартал между Лейпцигштрассе и Фридрихштрассе, где находились почти все журнальные и газетные издательства, располагался неподалеку. Курт знал, что жена несколько раз в неделю приезжает в «Адлон» выпить коктейль. Создавалось впечатление, что супруг словно предчувствовал ее состояние и чудесным образом появился, чтобы поднять ей настроение. Из-за широких плеч и непроницаемого лица супруг казался Мариетте таким солидным, что ее неуверенность как рукой сняло.

— Я вас оставлю, — сказала она, поднимаясь и едва не перевернув стаканы на столе. — Завтра мы обедаем у Хоршера, Аста. Там все и расскажешь. До скорого, Мило. Приходи со своей невестой к нам домой. Буду рада с ней познакомиться.

Не спуская взгляда с Курта, она пересекла танцевальную площадку, обходя танцоров, бросающих на нее недовольные взгляды.

В холле «Адлона» Макс попросил консьержа сообщить о нем фрейлейн Аните Бербер. Оттенок понимания проскользнул во взгляде мужчины, потеющего в своем пиджаке. Макс очень хорошо знал, что его беспокоило. Он сам однажды присутствовал в обеденном зале отеля, когда туда вошла, сверкая мехами и позолотой туфель на каблуках-шпильках, знаменитая танцовщица кабаре. Чулок на ней, к всеобщему удивлению, не было. Она заказала бутылку «Вдовы Клико», после чего сбросила шубку, под которой, как оказалось, тоже почти ничего не было из одежды. Макс не знал, чему удивляться больше: провокационному поведению женщины, делающему ее секс-символом Веймарской республики, танцовщицей и знаменитой актрисой, не брезгующей кокаином, морфином, любительницей как мужчин, так и женщин, которая танцевала голой в кабаре и позировала в элегантных нарядах для «Die Dame», или каменной непроницаемости метрдотеля, который просто накинул шубку на плечи клиентки и проводил ее до дверей?

Эта женщина, которой не было и тридцати лет, не боялась ни Бога, ни черта. Теперь, когда Отто Дикс[26] решил нарисовать ее портрет, она пригласила и Макса, чтобы он сделал несколько снимков, на которых она собиралась представить свой новый танцевальный стиль. Макс видел, как она изображает на сцене рождение, болезнь и смерть, проходя в танце почти по грани порока. Однако если в эпоху галопирующей инфляции и, как следствие, сексуальной неразборчивости Бербер пользовалась бешеной популярностью, то теперь, когда жизнь стала более стабильной и размеренной, для молодой эпатажной танцовщицы больше не было места. Именно этот переход в жизни Бербер более всего интересовал Макса. Своими снимками он собирался сорвать накрашенную маску с ее кошачьего лица, показав миру растерянность несчастной женщины, пытающейся скрыть под своими накрашенными ресницами полные одиночества глаза.

— Фрейлейн Бербер еще не прибыла, — ответил консьерж. — Господин барон желает подождать?

Макс не хотел ждать долго, тем более что знал от режиссеров: иногда она является на съемку с опозданием на полдня. Он купил несколько ежедневных газет в журнальном киоске, пачку сигарет и устроился в одном из кресел. Бронзовые слоники в фонтане извергали струи воды. Увидев сестру с зятем, он пожалел, что не удалился в более укромное местечко. Решительно, очень трудно остаться незамеченным в «Адлоне». Встретившись взглядом с Куртом Айзеншахтом, он покорно поднялся.

Мариетта, казалось, была не в своей тарелке. Ярко-красная помада не могла скрыть следы усталости на лице. Макс спросил себя, не заболела ли она. Как всегда, сестра бросилась ему на шею. Этот порыв был ему знаком. Он вспомнил сестру еще ребенком, ее капризы, которые заканчивались потоками слез и утешениями гувернантки. Позже настала его очередь бороться с ее капризами, во время которых молодая женщина пила, курила опиум или нюхала, правда редко, кокаин. Единственное положительное качество, которое Макс находил в Айзеншахте, — его бесконечное терпение по отношению к жене. Мариетта, казалось, черпала в супруге покой, которого не знала ранее ни с родителями, ни с другими знакомыми мужчинами.

— Привет, Курт, — поздоровался он, пожимая сильную руку зятя.

— Здравствуйте, Макс. Мои поздравления по случаю последней выставки. Я читал отзывы критиков в моих изданиях.

— Надеюсь, отзывы были искренними.

Айзеншахт улыбнулся.

— Успокойтесь, Макс. Вы мой шурин, но это не значит, что я буду вам льстить. Мое правило — правда и только правда на страницах моих газет, неважно, что это: политика или культура. Именно поэтому их так любят читатели.

Макс промолчал. По его мнению, все, что касалось политики и несло на себе отпечаток Айзеншахта, оставляло желать лучшего. В этих изданиях проповедовалось возрождение древней аутентичной Германии, построение общества со строгой иерархией. Писалось, что Запад деградирует, забыв о своих истоках и национальном происхождении. После освобождения из тюрьмы Гитлера его портрет был опубликован на первой полосе. Айзеншахт использовал свои издательства, чтобы пропагандировать только одну точку зрения. Он был умным человеком, который верил в рекламу и современные средства передачи информации, такие как радио или фотография. Тем более, что война, революционные потрясения, непрекращающиеся политические кризисы политизировали большую часть населения, которое чувствовало недостаток информации.

— А ты в курсе, что Курт купил на выставке несколько твоих работ? — гордо спросила Мариетта.

— Нет, не в курсе, — ответил Макс, не зная, стоит ли радоваться по этому поводу.

— Скрытность иногда полезна, — пробормотал Айзеншахт с деланно простым видом.

— Для меня это очень лестно. Я знаю, что у вас и так очень знаменитая коллекция.

— Что делать, мой дорогой. Мне нравится ваш стиль. Геометрия форм, драматизм лиц. У вас есть определенная идея силы, идея порядка, которую я разделяю. Вы обладаете настоящим чувством реальности. Видно, что вы не случайно стали фотографом. Это призвание.

Макс, который, сам того не желая, был приятно тронут комплиментом, смущенно опустил глаза. Как раз в это время звякнул колокол на входе. Мариетта повернулась на звук.

— Смотрите, это Анита Бербер, — сказала она обрадованно, готовясь к новому зрелищу. — Она замечательная!

— Увидим, — холодно сказал Айзеншахт. — Не думаю, что ее вульгарные поступки достойны хоть какого-то интереса. Она и так довольно долго занимает слишком много места на сцене. Пора бы ей исчезнуть, да так, чтобы о ней забыли. До скорого, Макс.

Взмахнув рукой Максу, он взял под руку супругу, пославшую брату воздушный поцелуй.

В то время как Макс смотрел на актрису, молодой швейцар сообщил ей, что ее ожидают. Бербер обернулась в сторону Макса, и ее короткая шелковая накидка соскользнула с плеч. Польщенный Макс был очарован ее кокетливой улыбкой.

Положив пеньюар посреди ванной комнаты, Ксения проверила температуру воды. Указатель уровня жидкости показывал, что надо спешить, ванна наполнится через несколько минут. С удовлетворенным вздохом она погрузилась в душистую воду по самый подбородок. Пар заполнял комнату. Чего ей больше всего не хватало в Париже, так это именно ванны. Даже двери туалета, замок которых был сломан, надо было постоянно придерживать рукой.

Теперь, оказавшись в «Адлоне», она принимала ванну по два раза в день. Жак Ривьер заказал простые комнаты для десятка моделей, которых привез с собой в Берлин, но даже эта маленькая комната в «Адлоне» с желтыми шторами, мебелью из красного кубинского дерева, гравюрами с видами Берлина вызвала у Ксении давно забытые воспоминания.

Ей не понадобилось много времени, чтобы стать одной из самых видных моделей Дома моды Ривьера, из тех, кого называли летучими, так как они принимали участие в заграничных показах. Ее научили правильно ходить, поворачиваться, кружиться. Поскольку высокомерный вид был ей к лицу, то она часто использовала его для защиты от нескромных взглядов. Ксения вспомнила уроки хороших манер в детстве, учебники, рассказывающие, как правильно держать голову, делать реверансы во время визита в императорский дворец. Правда, судьба распорядилась совсем по-другому. В течение долгих лет она прогуливалась не с веером и белыми перчатками, застегнутыми до локтей, а с револьвером в кармане. Она носила военные френчи, бриджи, сапоги. Тем не менее тяга к красивым вещам вернулась легко. Слишком легко, как она сама иногда говорила. На первых порах девушка чувствовала себя униженной, когда от нее требовали показать ноги или выпрямить спину. Ривьер сделал несколько примерок специально для нее. Закалывая булавками ткань, он дотрагивался до плеча, груди или бедер. Ксения научилась стоять без движения часами, в то время как портные летали вокруг нее, словно стрижи. Ее и критиковали, и делали комплименты, зачастую бесцеремонные. Она поняла, что в глазах портных и модельеров ее тело является просто инструментом. Нельзя сказать, что ей это не нравилось, так как упрощало очень многое.

Она услышала, как двойные двери в комнату отворились, после чего раздался веселый женский голос:

— Только не говори мне, что ты опять в ванной. Так у тебя кожа размокнет.

— Оставь меня в покое, Таня. Разве я тебя упрекаю тем, что ты объедаешься пирожными? Если и дальше будешь продолжать в том же духе, то не сможешь надеть ни одного платья и попадешь в немилость.

— Бог мой, ты правда так думаешь? — забеспокоилась молодая соседка по комнате, разглядывая свое отражение в высоком зеркале.

— Я пошутила, Танюша, — крикнула Ксения. — Ты спрашивала Ривьера, к которому часу мы должны быть готовы?

— Так точно, госпожа генерал! Он ждет нас к часу дня. Кажется, вечером не будет ни минуты свободного времени. Это меня не удивляет. После первых показов мод Пуаре, еще перед войной, берлинцы никогда не упускали возможности посмотреть на работы модных парижских кутюрье. Ладно, молчу и убегаю, иначе ты опять будешь злиться на меня.

— Отличная мысль, — пробормотала Ксения.

Некоторое время спустя она вышла из ванны, завернулась в пеньюар и прошла босая в комнату. Открыла окно, чтобы полюбоваться оживленной Вильгельмштрассе. Воздух был прохладный, острый, почти перченый — смесь бензина, угля и пыли, поднимавшаяся вдоль стен зданий. Ксении нравился Берлин. Она любила его электрическую суматоху, Потсдамплац, больше похожую на перекресток-мираж, нежели на площадь, тележки цветочных торговок, огни, пронизывающие наступающую ночь, Александерплац, где брали начало живописные улочки с изъеденными временем фасадами, стук трамвайных колес, звук клаксонов автомобилей, густую зелень Тиргартена, Шпрее, которая извивалась змеей, тумбы, покрытые афишами с анонсами театральных постановок, оперетт, фильмов, программ кабаре. Тут царствовало удовольствие и… преступление. Это был город неудавшейся спартаковской революции, восстаний, закончившихся кровопролитием. Он не был создан для робких и каждый день бросал перчатку в лицо своим жителям. Его густая и нетерпеливая толпа с большим аппетитом к жизни заполняла разгоряченные улицы.

Сердце Ксении учащенно забилось, она дрожала от возбуждения. «Я свободна», — думала она. В первый раз после долгих лет тяжелый груз спал с ее плеч. Няня, Маша, Кирилл, дядя Саша… Они были далеко, вне пределов досягаемости. Что бы ни случилось, она все равно ничего не сможет сделать для них. Ни этим вечером. Ни этой ночью. Все было далеко: неустроенная мансарда, борьба за право работать и иметь крышу над головой, очереди в префектуру, неоплаченные счета, долги. Ксения снова была просто двадцатитрехлетней женщиной, смотрящей на город, полный незнакомых лиц, город, в который эмигрировали более двухсот тысяч ее соотечественников, город-космополит и город-талант, несгибаемый и беспристрастный. Город, в котором, едва ступив на перрон вокзала, она почувствовала себя как дома.

С улыбкой девушка послала через окно воздушный поцелуй, словно толпы на улице ждали именно этого, и повернулась к шкафу, чтобы одеться. После показа Ривьер пригласил их в «Голубую птицу» — одно из знаменитых русских кабаре города. В этот вечер ей не придется быть рассудительной, просчитывать, анализировать, сопоставлять одно или другое… В этот вечер Ксения Федоровна Осолина просто будет жить.

Из-за полумрака, царившего в большом салоне, модели, дефилирующие по освещенному подиуму, не видели лиц зрителей, а только различали белый пластрон мужских смокингов, светящиеся кончики сигарет и блеск женских украшений. Раздававшиеся аплодисменты были подобны взрывам фейерверка.

Жак Ривьер так составил программу дефиле, что Ксения оказалась центральным персонажем. Он волновался за кулисами, перед началом показа разбил очки, что сразу посчитал дурной приметой.

— Это просто прозрачные стеклышки, — утешала его Ксения. — А разбить стекло всегда считалось признаком удачи.

— Да услышит тебя Господь, крошка! — ответил он, несколько успокоенный.

Русская оказалась права — показ мод прошел успешно. Устроившись в уголке, журналисты записывали тезисы впечатлений, которые на следующий день появятся во всех газетах. Находящиеся проездом в Берлине представительницы американской клиентуры тоже не упустили случая восхититься коллекцией Ривьера. Даже жительницы Берлина, которые, казалось, в последнее время стали отдавать предпочтение отечественным домам моды, таким как Герзон, Манхаймер или Линднер, тоже были приятно удивлены. Обмахиваясь веерами, они шептались о том, что даже несмотря на талант немецких стилистов французский шик остался непревзойденным.

Ксения выходила много раз. После нескольких демонстраций ей удалось наладить невидимый контакт с публикой. Чтобы справиться с волнением, она представляла себя в роли персонажей, достойных сказок Пушкина. Именно ей выпала честь закрывать программу, появившись в свадебном платье из серебряных ниток, таком экстравагантном, что зрители не смогли удержаться от одобрительных криков. Прозрачные рукава гармонировали с утонченными прозрачными кружевами. Ксения прошлась до конца подиума, замерла на месте с отрешенным взглядом под головным убором в форме шлема, потом развернулась и медленно пошла к красному занавесу, на котором были вышиты инициалы Жака Ривьера. Ее походка была настолько легкой, что казалось, она летит над землей. В конце прохода она оглянулась на собравшихся, словно хотела увидеть кого-то, но так и не увидела. Собравшиеся затаили дыхание, глядя на освещенный крут, где застыла модель. Ксения ощущала остроту этих взглядов, среди которых не было ни одного, который выразил бы недовольство этой возвышенной женщиной. Загадочно улыбнувшись, она кинула в зал букетик цветов. Прожекторы на секунду погасли, оставляя зрителей в темноте, затем зал потряс грохот аплодисментов.

Оказавшись с другой стороны занавеса, Ксения стала осторожно спускаться по ступенькам. Из-за мощности прожекторов в глазах играли световые блики. Она учащенно дышала, охваченная минутным возбуждением, в висках пульсировала кровь. За кулисами царила суета. Модели целовались, поздравляли друг друга, переживая наиболее волнительные моменты: когда Таня подвернула лодыжку, поднимаясь на подиум; когда электрик едва успел отремонтировать поломку в электросети, отключая наугад по очереди от энергии несколько помещений отеля; предательскую повязку, которая в самый ответственный момент сползла Ксении на глаза. Обо всех этих маленьких неувязках, составляющих закулисную сторону шоу, публика не догадывалась никогда.

— Добрый вечер, Ксения Федоровна. Вот так встреча!

Немного удивленная, девушка повернулась и сразу узнала его. Он был намного выше ростом, чем она запомнила, одет в смокинг с шелковой подкладкой. Черная бабочка подчеркивала безукоризненный воротник, обнимающий шею. Небрежно прислонившись к стене и держа в руках фотокамеру, Макс фон Пассау улыбался ей с хитрым видом.

— Тем не менее я изменилась с нашего знакомства в Париже, — ответила она, радуясь тому, что увидела его.

— Неужели вы хоть на секунду подумали, что стали для меня неузнаваемой? Хоть вы и были одеты, как невеста, я сразу же узнал вас. У меня хорошая память на лица. Этого требует мое ремесло, — пошутил он, потом, став серьезнее, добавил: — Почему вы так и не дали знать о себе после нашей встречи? Я так ждал и жалел, что потерял вас.

— Я об этом даже не думала, — призналась она смущенно.

— Какие ужасные вещи вы говорите! — воскликнул он. — Это очень больно ранит.

Она улыбнулась.

— Уверена, что ваши раны заживут быстро.

— Никогда! Это ужасный удар для меня. Впрочем, у вас есть шанс искупить свою вину, если сегодня вечером поужинаете со мной.

— Не получится. Сегодня вечером месье Ривьер подготовил свою развлекательную программу для всей нашей веселой компании. И потом я совершенно не знаю вас.

— Тем не менее вы, не колеблясь, разгуливали со мной среди ночи по парижским улицам, — сказал он, вытянувшись по стойке смирно. — Я не хвастаюсь, мадемуазель, но знайте, что мой род здесь самый известный. Отец был дипломатом, с чем мне до сих пор трудно смириться. Сестра замужем за влиятельным толстосумом. Мне и вот этому аппаратику в моих руках тоже удалось достичь кое-каких успехов. И я все еще держу дьявола за хвост. Мой лучший друг Фердинанд — многообещающий адвокат. Ненавижу конформистов и шоколадные десерты, зато обожаю кататься на лыжах. Меня смущают красивые женщины, поэтому сейчас, когда я разговариваю с вами, мое сердце бьется как никогда. Когда я учился в школе, все говорили, что я серьезный, но замкнутый мальчик и что мне не хватает духа коллективизма. Вот, а теперь, когда мы покончили со всеми этими пустяковыми формальностями, можно перейти к вещам более серьезным, отправившись куда-нибудь на ужин, иначе я просто умру с голоду.

«Бог мой, как же он красив», — думала тем временем Ксения.

Это была типичная маленькая таверна с двумя залами с анфиладами, темными цветочными горшками и низкими потолочными балками, с висящими на стенах фотографиями актеров, с хозяйкой с внушительной грудью и обесцвеченными волосами. На одном из столиков лежали ежедневные газеты. Слишком терпкое пиво смягчалось малиновым сиропом, окрашивающим напиток в розовый цвет. Клиенты быстро поглощали блюда, но Ксения не была голодна. Макс тоже, казалось, растерял аппетит по дороге.

Они были единственными посетителями, одетыми в вечерние наряды, но никто не обращал на них внимания. Хозяйка посадила их за угловой столик, так что колени Макса касались коленей Ксении. Так как все вокруг разговаривали громко, Максу, чтобы быть услышанным, приходилось наклоняться к девушке, и у нее была возможность налюбоваться вблизи чертами его лица, правильными линиями носа, щек, волевого подбородка.

Как только они вошли в этот накуренный зал, она заметила, что по его лицу пробежала тень сомнения, не слишком ли в простое место он привел ее, и была польщена его предупредительностью. Ксения понимала, что оба они чувствуют одно и то же. Но разве можно испытывать подобную полноту чувств к незнакомцу, случайно вошедшему в ее жизнь? С другой стороны, ничего не делается случайно, говорила она себе, лаская глазами губы Макса, но из смущения не рискуя смотреть на них слишком долго. Ей было немного страшно, потому что она уже поняла: с этим мужчиной она согласится на все.

Ксения осознавала, что стоит на перекрестке, и выбор, который она сделает, вернее, уже подсознательно сделала, надолго определит ее будущую жизнь. Она молчала, прислушиваясь к поднимающемуся в ней желанию, похожему на высвобожденную, взбунтовавшуюся силу, которая сметала все сотканные из страха и печали барьеры. Макс что-то рассказывал, но она не слышала его. Она была далеко, на тернистой дороге, которая привела ее к этому столику простой берлинской таверны. Водя пальцем по трещинкам столешницы, она открывала другую сторону в себе, принимая признание этого мужчины, испытывая желание ласкать его щеки, теребить его волосы, пробовать на вкус его губы, чувствовать руками и губами его плоть.

Она знала, что Макс хочет ее: догадалась по его беспорядочному взгляду, колебаниям, этой робости, с какой он положил руку ей на спину, когда помогал садиться в автомобиль, манере нервно покусывать нижнюю губу. Она слушала его глубокий голос, сбивающийся на некоторых фразах, когда слова словно наталкивались на губы, как на препятствия. Временами, когда ему удавалось взять себя в руки, он рассказывал смешные истории, удачно маскируя свою страсть. Ей нравилось быть желанной, она чувствовала себя польщенной, избранной, гордой из-за обладания силой, которой жизнь долго обделяла ее. Теперь пришел ее час. Ей больше не нужно было притворяться. Она хотела этого мужчину, хотела его ласки, страсти, нежности. Именно с ним она хотела стать женщиной, потерять себя, чтобы снова найти, но уже в другом качестве. Внезапно она схватила Макса за руку и наклонилась к нему.

— Может, не будем терять времени даром? — прошептала она ему на ухо, вдыхая аромат сандалового дерева, который опьянял ее. — Мы оба знаем, чего хотим, зачем же ждать?

Под пристальным взглядом Ксении Макс опешил, сердце его сильно забилось. «Женская смелость часто таит в себе опасность», — сказал он себе, понимая, однако, что уже стал пленником этих бездонных и таких обжигающих глаз. Нет, она определенно уже не была той растерянной молодой девушкой с растрепанной прической, в поношенном костюме, которая искала сестру в барах Монпарнаса. Теперь она хотела, она требовала.

— Вы полагаете? — спросил он смущенно.

— Я не полагаю, Макс, я знаю.

Она казалась такой радостной, такой знающей, чего хочет, что он просто улыбнулся ей в ответ, понимая, что нет никого упорнее женщины, которая хочет любить и быть любимой. Дрожащей рукой он достал из кармана деньги и положил на стол. Несколько монеток скатились на пол. Ксения хотела нагнуться, чтобы их поднять.

— Пускай, — остановил Макс, беря ее за руку и чувствуя ее дыхание. — Вы правы, Ксения.

Смеясь, они вышли из таверны и оказались на улице. Обняв ее за талию, Макс остановил такси, назвал шоферу свой адрес и сел рядом с ней. Огни рекламы, названия заведений, мигая, освещали лицо молодой женщины, ее огромные глаза, влажные губы, светлые, прилипшие ко лбу волосы, вздрагивающие сережки. Они не разговаривали. Зачем? Любое сказанное слово было не только бесполезным, но даже опасным, ибо могло нарушить это хрупкое равновесие, на котором они балансировали с ловкостью канатоходцев. Макс думал о том, что знает ее всего одну ночь, о том, как она красива, и о том, как страстно он желает ее. Она так доверчиво, так счастливо улыбалась, что он должен был сдерживаться, предпочитая смаковать мгновения и предвкушать то, что последует, когда они наконец приедут на место.

Запыхавшись, они достигли лестничной площадки, где находилась его квартира. Растворив двери, Макс пропустил ее вперед. Декольте на спине подчеркивало тонкую шею и опаловую кожу спины, а тонкие бретельки платья — элегантность плеч. Только теперь Макс встревоженно вспомнил, в каком состоянии находилась его крошечная квартирка. Внутри царил беспорядок, на полу кучей лежали книги и журналы, рубашки висели на спинке стула. Это помещение, которое он так и не удосужился обустроить, напоминало скорее берлогу, а не человеческое жилье, в котором он проводил не очень много времени. Оставалось утешиться лишь тем, что с террасы открывался прекрасный вид. Неубранную постель с грехом пополам прикрывал шерстяной плед. Подушка до сих пор хранила отпечаток его головы с прошлой ночи. Только теперь Макс рассердился на себя за безалаберность и за то, что поленился найти более просторные апартаменты, меблированные по последней моде, такие, какие он видел в выставочных залах Парижа, с коврами на паркете, удобными креслами, палисандровой мебелью, инкрустированной слоновой костью или раковинами моллюсков. Продолжая сгорать от страсти, он тем не менее чувствовал себя неловко.

Ксения положила перчатки и сумочку на стол. Макс смотрел на нее, не двигаясь. Она первая подошла к нему и дотронулась руками до его лица. Губы Макса задрожали, и он обнял ее. Как только Ксения прижалась к нему, вся его неуверенность исчезла. Все стало ясным, правильным, простым, как сама правда. Его руки ласкали ее щеки, под его тонкими нежными пальцами, словно под руками музыканта-виртуоза, девушка чувствовала себя невесомой. Благодаря Максу она заново открывала свое тело, словно никогда толком его не знала: плечи, груди, торчащие соски, плоский живот, округлые бедра, утолки влажных губ, колени, хрупкие лодыжки. С каждой лаской, с каждым прикосновением любовника ее кровь становилась все горячее, кожа оживала. Это было настоящее второе рождение.

По уверенным движениям Макса она понимала, что он хорошо знает женщин, и шла навстречу всем его требованиям, чувствуя, что скрытая в ней доселе сила страсти может оказаться намного сильнее, чем у партнера. Время словно остановилось.

Сливаясь губами, они старались дышать в такт, их влажные тела пахли страстью и желанием раствориться друг в друге. Познавая друг друга, они не знали ни стыда, ни смущения.

Потом, когда отхлынула первая волна желания, они отдыхали, мокрые от пота, снова чувствуя стыд, но несмотря на это, каждый жест, каждый поцелуй, каждая царапина или укус неразрывно привязывали их друг к другу, и тогда их желание трансформировалось в смесь нежности, внимания и ласки.

Позже, приподнявшись на локте, Ксения с любопытством смотрела, как он спит. Во сне лицо Макса казалось невинным, беззащитным. Она долго не спускала с него глаз, потом поднялась, завернулась в простыню и вышла на террасу. Внизу, у ее ног, спал Берлин. Под темным бархатным небом различались только темные и серьезные фасады домов. Где-то вдалеке светились огни, словно возражая тем, кто осмелился бы подумать, что праздник уже закончился.

Колонна дорогих автомобилей выстроилась вдоль фасада виллы. От никелированных деталей отражался свет фонарей. Мажордом в ливрее, открыв дверцу, протянул Ксении руку, помогая ей выйти из автомобиля. Небо было усыпано звездами. Запах травы и листьев наполнял всю округу. На водной глади отражалась серебряная луна. Несколько приглашенных стояли перед открытыми дверями, через которые была видна часть большого холла, люстра и большой букет цветов на консоли. Играл оркестр. Ксения не знала никого из гостей на этом вечере, устроенном в честь дня рождения сестры Макса. Борясь с приступами робости, она спрашивала себя, что заставило ее принять приглашение. Она вдруг затосковала по болтовне Тани и их номеру в отеле. Макс нежно взял ее за локоть, и теплота его ладони успокоила ее. Они были знакомы всего несколько дней, но понимали друг друга без слов. Достаточно было одного взгляда, прикосновения. Это очень удивляло Ксению.

— Мы вовсе не обязаны присутствовать до самого конца вечера, — шептал Макс ей на ухо. — Спасибо, что пришла со мной. Я счастлив, что ты познакомишься с Мариеттой, но не хочу, чтобы ты чувствовала себя не в своей тарелке.

— Я отвыкла от таких приемов, — призналась она. — В последний раз такое было на мой собственный день рождения, когда мне исполнилось пятнадцать лет. Как раз накануне революции. Мы поехали в театр, потом ужинали дома. Совсем как сегодня вечером. Огни, музыка, возбуждение, вот только уже вовсю шла война…

Нахлынувшие воспоминания заставили Ксению оцепенеть. Ледяной воздух зимнего Петрограда, следы автомобильных протекторов на снегу, завернутая в меха мать, выходящая из автомобиля, покачивание сережек в ее ушах, следы шоколада на губах Софьи, нежный взгляд отца в тот момент, когда он поднимал тост за ее здоровье… А потом кровь, кровь повсюду, потоки крови, которые никогда не иссякнут в ее памяти, куда бы она от этого ни бежала.

— Ксения, что с тобой? — беспокойно спросил Макс, увидев, как она побледнела.

Она несколько раз глубоко вздохнула. Не хватало еще потерять сознание прямо здесь или убежать, как дурочка. Макс казался таким счастливым, когда она согласилась сопровождать его на этот праздник. Ксения знала, что он сам предпочел бы избежать этого визита, так как старался держаться подальше от своего зятя, если бы не боялся сделать больно Мариетте. «Я войду в этот дом, поздравлю сестру Макса и вместе с другими гостями подниму бокал», — твердо решила Ксения. Она знала, что Ривьер не преминет засыпать ее вопросами о деталях этого вечера. Он был счастлив, что его модель будет за одним столом со столь значительными персонами, поэтому с удовольствием одолжил ей украшенное стразами кружевное платье со свободными рукавами и деликатными оторочками, что делало его очень удобным для танцев. Это платье было самым нарядным во всей коллекции. Рубиновые серьги в ее ушах тоже были предоставлены Ривьером. Вспоминая об этом, Ксения нервно улыбалась. Было что-то унизительное в этом щеголянье в чужих одеждах, которые следовало вернуть на следующее утро.

— Только, пожалуйста, осторожнее, не испачкайте, прошу вас, мадемуазель, — волновался Ривьер.

Она была не кем иным, как несчастной Золушкой, которая получила право участвовать в празднике с условием вернуться в свою мансарду в полночь, иначе карета превратится в тыкву.

— Извини, все нормально, — ответила она с улыбкой, в то время как Макс озабоченно смотрел на нее. — Просто слегка устала, но все уже хорошо.

Взяв под руку спутника, Ксения расправила плечи. Бомонд совершенно не впечатлял ее. В прошлой жизни она сама принадлежала к этому миру, не ведающему ни трудностей, ни забот бедняков. От кого она могла тогда узнать о суровой реальности мира, играя с нянечками или бегая в парке их дома в Крыму? Когда ловила на себе обожающие взгляды молодых людей в кадетской форме, которых время от времени приглашал на обед отец? С самого раннего детства жизнь представлялась Ксении Осолиной сплошным праздником в этих замкнутых мирах, где общались великие армейские чины, титулованное дворянство, финансовые гении, представители высокого искусства, где царствовали особые обычаи, так же как и ссоры или мелкие дрязги, как своего рода развлечение, где опять-таки не забывали правил игры. И Ксения Федоровна была готова играть.

— Я так счастлива, что познакомилась с вами! — воскликнула Мариетта Айзеншахт, беря Ксению под руку и увлекая ее на террасу, в сторонку от гостей, наполняющих салоны, библиотеку и беседку в саду. — Я очень хорошо знаю малыша Макса, поэтому видела, как он был взволнован, когда рассказывал о вас. Вы как раз такая девушка, которая ему нужна, — говорила она с улыбкой, разглядывая Ксению с головы до ног.

Будучи подвергнутой столь строгому осмотру, девушка испытывала раздражение, спрашивая себя, почему ветреные женщины всегда так нравятся мужчинам. В платье, сшитом в стиле Жанны Ланвэн, со стянутым бюстом, украшенной цехинами юбкой с буфами, которая напоминала кринолины былых времен, Мариетта была мила и игрива, но ее уязвимость угадывалась по нервному морганию, судорожным взглядам, которые она бросала на мужа словно в поисках поддержки. Кое в чем она напоминала Ксении Машу. Обе нуждались в мужской поддержке, потому что в одиночку, не имея ни воображения, ни силы воли для самостоятельной жизни, не могли противостоять трудностям. Поэтому они и искали мужа — неважно, разбойника или судью. Ксения давно не рассчитывала на мужчин для защиты, надеясь только найти партнера, с которым будет легко и свободно и с которым она сумеет сохранить свою самостоятельность.

Шум голосов колыхал теплый ночной воздух. Под тентом пары танцевали чарльстон. Платья колыхались вокруг крутящихся веретенами бедер танцовщиц, их длинных дергающихся рук, в то время как кавалеры с грехом пополам успевали за ритмом музыки, вертя конечностями.

— Как вы находите Макса? — спросила Мариетта, беря бокал с шампанским с подноса метрдотеля.

— Думаю, что он талантлив и очарователен.

— И все?

— Предпочитаю не заходить далеко, чтобы потом не разочароваться.

— Вы живете в Париже, не так ли? Представляю, как это должно быть тяжело — покинуть родину при столь ужасных обстоятельствах. Здесь, в Берлине, тоже много русских эмигрантов. Обожаю все русское: музыку, танцы, фильмы. Русские актрисы — очень опасные соперницы, настоящие роковые женщины. Это как бы праздник…

— Праздник призраков, вы хотите сказать, — серьезно заметила Ксения.

Лениво теребя веер, Мариетта посмотрела на нее удивленно, но Ксения и бровью не повела. Она знала эту игру женской власти, заключающуюся в том, чтобы постараться подчинить собеседника путем выражения ему тонко рассчитанного сочувствия.

— Вы говорите это с такой горечью, — произнес позади них серьезный голос.

Ксения обернулась. Неподвижный, словно сидящий в засаде охотник, хозяин дома внимательно смотрел на нее. Светлые волосы, зачесанные назад, подчеркивали литые черты лица, на котором сверкали светлые глаза. Алмазные пуговицы украшали манишку. Она знала, что он невероятно богат, что он вышел из самых низов и сделал себе состояние. Ксения, которая сама все потеряла, не только не испытывала к нему презрение, какое должны испытывать представители высших слоев к нуворишам, а скорее наоборот, относилась с определенной долей уважения.

— Горечь — это удел слабых людей. Я предпочитаю ярость и надежду однажды восстановить справедливость. Преступление должно быть наказано.

Айзеншахт улыбнулся, и искорка интереса появилась в его взгляде.

— Вы правы. Мне знакомо то, о чем вы говорите.

— В таком случае, я вас оставляю, — сказала Мариетта. — Смотрите не вскружите голову моему мужу, Ксения. Он любитель красивых женщин, а вы намного больше, чем просто красивая. Вы не только красивы, но и умны. Это очень опасное сочетание.

Она потрепала мужа по щеке и удалилась, слегка покачивая бедрами.

— Большевизм — это проказа, с которой нужно бороться без передышки, — продолжил Айзеншахт, словно жена для него не существовала. — По счастью, после войны нам удалось придушить наших собственных еврейских революционеров. Но я убежден, что опасность сохраняется и надо быть бдительным. Только сильные смогут обезвредить эту гангрену. Сколько времени вы проведете в Берлине? Я был бы счастлив познакомить вас с нашими единомышленниками.

— Завтра вечером я уезжаю в Париж.

— Уже! — воскликнул он, театрально взмахнув ресницами. — Как это печально! Бедняга Макс будет безутешен. Мой шурин буквально пожирает вас глазами. Вы поразили его, словно молния. И я его понимаю. Вы одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо видел.

Ксения не отреагировала на комплимент, который нашла избитым. Неприхотливые соблазнители не стоят того, чтобы обращать на них внимание. Немного поодаль, возле окна салона, Макс беседовал с маленьким полным человечком с умильным лицом и красным носом.

— Это Генрих Хоффман, — уточнил Айзеншахт, проследив за взглядом Ксении. — Весельчак и тоже превосходный фотограф, среди клиентов которого был ваш покойный царь, королевская баварская семья. Ему позируют лучшие творческие личности нашей эпохи. Он очень интересуется работами Макса.

Хоффман засмеялся. Макс улыбнулся, но стоило ему повернуться в сторону Ксении, его улыбку как ветром сдуло. Вежливо закончив разговор с Хоффманом, он пошел к ним.

— Ну вот, вспомни о волке, и он появится, — улыбнулся Айзеншахт.

— Прекрасный вечер, Курт, — сказал Макс. — Поздравляю. Вы можете гордиться собой.

— Вы редко приходите к нам, мой дорогой Макс. Будь я мнительным, решил бы, что вы сознательно избегаете нас. Вы удивитесь, когда узнаете, сколько у нас с Мариеттой друзей. А теперь, если позволите, я пойду проверю, все ли нормально.

Он поклонился Ксении. Проводив глазами удаляющегося зятя, Макс так сжал стакан, что тот едва не лопнул.

— Еще пять минут назад у тебя было хорошее настроение! — удивилась Ксения. — Что уже не так?

— Курт. Не выношу его. Сам не знаю почему. Это как аллергия. Ты слышала, как он разговаривает с Мариеттой? Как с собственностью. Словно она одна из его вещей. Он прекрасно знает, что я люблю сестру и что он мне антипатичен, как и его политические взгляды.

— Он ненавидит коммунистов. И я не могу упрекнуть его в этом.

— Коммунистов, евреев, всех, кто не разделяет его мысли. Извини, я понимаю, что ты не можешь оправдать тех, кто истребил твоих близких, но в Айзеншахте есть что-то очень опасное. Погляди вокруг. Все, кого ты видишь здесь, принадлежат к партии национал-социалистов. Вон та женщина, например, супруга владельца фабрики по производству роялей «Бехштейн». На днях она заказала у меня портрет. Она держит один из влиятельных салонов в городе, в котором представила высшему обществу Адольфа Гитлера. Когда этот человек говорит, она слушает его, словно он мессия. А вон тот пожилой мужчина с моноклем и вышедшими из моды бакенбардами — самый видный конструктор автомобилей в стране. Его старший сын женился на Асте, лучшей подруге Мариетты. Дальше Хоффман, с которым я разговаривал. Этот фотограф очарован Гитлером. Он имеет эксклюзивное право фотографировать его. А это — театральный постановщик. Впрочем, не буду делать каталог и перечислять всех этих людей, которых не терплю. Это слишком утомительно.

— Не понимаю, почему ты принимаешь все это так близко к сердцу. У вас в Германии теперь демократическая республика. Экономическая ситуация вполне хорошая. Неужели тебя беспокоят какие-то экстремисты? Совсем другое дело в большевистской России.

— Возможно, ты права, — пожав плечами, ответил он. — Мне действительно не стоит так беспокоиться. Давай лучше потанцуем и подумаем о чем-то другом, согласна? Ты прекрасна сегодня, Ксения, и обязательно должна мне позировать, прежде чем уедешь. Жак Ривьер сказал мне, что доволен моими работами с тобой и другими моделями, но мне нужно сделать твой портрет. Пообещай, что придешь завтра в студию. Только не забудь, ладно?

Внезапно Ксения схватила Макса за руку.

— Бог мой, да ведь это Софья Дмитриевна! — взволнованно воскликнула она.

— Кто?

— Вот эта молодая женщина с вьющимися черными волосами. Это одна из моих подруг детства. Не верю своим глазам. Какое совпадение! Мы потеряли друг друга из виду во время эмиграции. Я и подумать не могла, что она живет в Берлине.

— Она держит под руку Мило фон Ашенгера. Идем поздороваемся, если хочешь.

Ксения очень волновалась. Кто бы мог знать, что она встретит Софью на этой роскошной вилле в Грюнвальде?! Счастливая и беспокойная, она чувствовала себя и пятнадцатилетней девочкой, какой была тогда, и женщиной, в которую превратилась теперь.

Увидев Ксению, Софья вспыхнула до корней волос. Ее глаза стали круглыми от удивления, когда она принялась рассматривать подругу, чтобы удостовериться, что это не сон. Молодые женщины обняли друг друга. Утешая расплакавшуюся Софью, Ксения ласково поглаживала ее по спине.

— О боги! — взволнованно воскликнул Мило. — Вот уж не ожидал увидеть столько эмоций в доме Айзеншахтов. Как правило, тут все намного сдержаннее.

— Ага, прусский задор, не так ли? — пошутил Макс, слушая, как Ксения что-то лепечет по-русски, сжимая руки своей подруги.

— Задор, от скуки которого можно помереть, друг, — улыбнулся Мило. — Открою тебе одну тайну Я собираюсь просить руки Софьи, даже если мои родители расстроятся. Они ведь всегда хотели, чтобы я женился на Мариетте, но твоя сестра предпочла другого. Не знаю, чье сердце было разбито больше — мое или моей матери, но Провидение послало мне Софью, и я не хочу упустить шанс стать счастливым.

Макс видел, что Мило говорит искренне.

— Рад за тебя, — сказал он, хлопнув друга по плечу.

Ксения тем временем вытирала платочком слезы со щек Софьи. Подруги громко смеялись, не в силах сдерживать переполнявшие их эмоции.

— А как ты? Нашел женщину своей мечты? — поинтересовался Мило.

Этот невинный вопрос, заданный насмешливым, небрежным тоном на приеме среди сливок общества, где большинство вопросов являются лишь протокольными, к которым не следует относиться серьезно, застал Макса врасплох. Он знал, что в жизни все основные вопросы имеют библейскую простоту Чтобы на них ответить, нет необходимости что-то выдумывать. Надо лишь довериться инстинкту и зову сердца, но все равно иногда присутствует некоторое сомнение. Не всегда просто принять правду, ибо есть такая правда, которая может перевернуть всю человеческую жизнь. Она означает новый поворот на жизненном пути, как правило, нелегкий, но волнующий.

Макс был не сентиментальным романтиком, а человеком желаний, любившим жизнь, женщин, талантливых и умных людей. Когда он окончил курс военной подготовки, война еще продолжалась, но сражаться ему не пришлось: он был слишком молод. Тем не менее нельзя сказать, что война не задела его совсем. Чувствуя ложный стыд за то, что ему не довелось испытать ужасов братоубийственной бойни, Макс своим поведением выразил самую суть двадцатых годов. Он отбросил всю шелуху классического образования, которое считал слишком тяжелым и, главное, бесполезным для жизни, особенно после гибели старшего брата. Рискуя прогневать отца, он выбрал свой путь, полный трудностей, и никогда об этом не жалел. Если он и верил в Бога, то не из слепого почтения к вере предков, скорее это была вера в справедливость и терпение. Считая человеческую природу несовершенной, он любил все идеальное. Но в тот вечер в первый раз в жизни он ощутил полное, приятное, пьянящее возбуждение с толикой риска, которое происходит от уверенности в своих силах, когда нет ничего невозможного.

— Да, нашел, — пробормотал он, не сводя глаз с Ксении. — Нашел.

Но Мило уже отвернулся, так как Макс молчал слишком долго, тем более что вечер не обязывал к откровенностям. Макс фон Пассау остался наедине со своим открытием, с бьющимся сердцем, прозревший и смущенный одновременно.

Ксения подняла голову в то же время, что и он, взглянула на него озабоченно, потом улыбнулась, и эта улыбка отрезвила его. Эта женщина, такая молодая, с необыкновенными серыми глазами, в которых чувствовалась тайна и боль утрат, пересекла всю свою объятую огнем и залитую кровью страну, борясь за жизнь родных, узнала тяжесть изгнания. С тех пор все ее дни были отмечены клеймом неустроенности человека, идущего с голыми руками против стихии без какой-либо защиты, материальной или юридической. Однако в ней не было ничего такого, что взывало бы к жалости или сочувствию. Нет, графиня Ксения Федоровна Осолина держалась прямо и гордо. Откуда только в ней все это взялось? Гармоничные черты, порода, формировавшаяся на протяжении веков, сила характера, смелость человека, который, даже будучи поверженным, встает снова и снова. Эта женщина принадлежала к роду вечных борцов, свирепых и прекрасных воинов.

Макс догадывался, что любовь для нее — постоянный спутник. Боль утрат Ксения маскировала под красивыми фразами, оставаясь при этом верной самой себе. Однако выбора у Макса уже не было, эта женщина успела сделать поворот в его судьбе. Он разделял ее горести, надежду, был неразрывно связан с ней. Он знал, что должен оставить Берлин ради Парижа, потому что Ксения не сможет еще раз сорваться с места. Он же не мог позволить ей исчезнуть еще раз.

Париж, март 1926

— Мадемуазель Ксения, где вы? Вас ждут в салоне. Да поспешите же! Почему вы все время опаздываете?

Гнусавый голос продавщицы-консультанта раздражал Ксению, которая курила сигарету, завернувшись в меховое манто, небрежно наброшенное на шелковую комбинацию. Она стояла на балконе, выходившем во двор здания на улице Франциска Первого. Сделав последнюю жадную затяжку, она щелчком пальцев выбросила окурок через перила. Ривьер запрещал курить в Доме моды. Не только из-за опасения, что случайная искра от сигареты может испортить один из его шедевров, но и потому, что хотел, чтобы поведение его моделей было безупречным. Как-то он за минуту уволил одну девушку, от которой, к ее несчастью, почуял запах чеснока.

— Ну, вот и вы наконец, — сказала мадам Жанна, недовольно скривив губы. — Клиентка не должна терять время на ожидание. Одевайтесь, пожалуйста.

— Иду, иду, — проворчала Ксения.

Она очень устала. Легкая головная боль сжимала виски. Ее рабочий день начался в восемь часов. Она провела все утро на ногах, стоя неподвижно, в то время как заведующая ателье пришпиливала булавками куски ткани, перед тем как заставить Ксению примерить несколько фасонов. Как всегда, Ксения страшно скучала.

Это статичное положение не соответствовало ее характеру и раздражало до такой степени, что ей казалось: по ногам ползут, поднимаясь вверх, кусачие муравьи. Чтобы хоть чем-то занять себя, она считала и пересчитывала рулоны тканей, лежащие на полках. Временами ее веки смыкались, и она вынуждена была напрягать всю волю, чтобы не заснуть. С тех пор как в Париж приехал Макс, она спала очень мало. Ему нравился праздник, он открыл для себя «Жокей» — ночное заведение на Монпарнасе, фасад которого был украшен индейцами и ковбоями. Квартал, в котором Макс поселился, напоминал деревню, где все знали друг друга. Художники, скульпторы, фотографы, поэты, кинематографисты, певички, модели, танцовщицы по вечерам в назначенный час выходили в город и заполоняли ночные кафе. Ксения часто оказывалась в компании дюжины людей, среди которых были русские, знакомые ее сестры Маши. Они часами просиживали в «Ротонде», попивая кофе с молоком по двадцать сантимов за чашку.

В тот день она не рискнула выходить куда-то на обед и направилась в столовую, находящуюся в Доме моды. Ковыряя вилкой безвкусное пюре и слишком жилистое мясо, она вполуха прислушивалась к пустопорожним разговорам швей и манекенщиц. В отличие от многих Ксения в течение долгих лет так и не научилась заводить друзей. Окружающие считали ее циничной, а ее суждения — слишком категоричными. Дело было скорее в том, что Ксения просто не переносила ни глупости, ни посредственности. Неспособная долго лазить в карман за словом, она всегда говорила то, что думала, и это качество часто оказывало ей плохую службу. Так, когда месье Ривьер попросил ее высказать суждение относительно некоторых нарядов, она, не колеблясь, сделала несколько замечаний, чем привела его в бешенство, слишком поздно поняв, что он ждал только льстивой похвалы.

— Тебе нужно научиться гибкости, — поучала ее Таня.

— Ты хочешь сказать, научиться врать? — недовольно спрашивала Ксения.

Каждый день после обеда на протяжении трех часов Ксения должна была демонстрировать наряды в одном из салонов для презентаций, который был украшен поднимающимися до потолка зеркалами и где от хрустальных люстр отражались солнечные зайчики. Сидящие на маленьких мягких стульчиках потенциальные покупательницы любовались последней коллекцией под пристальными взглядами продавщиц, которые на память знали вкусы и понятия красоты своих клиенток, заговаривали с ними, призывая быть более решительными в выборе или, наоборот, взывая к здравомыслию тех, которым тот или иной наряд совсем не подходил.

Ксения двигалась, принимая разные позы, то в послеобеденном платье или жакете, то в свитере или манто, то в вечернем наряде. Ее взгляд блуждал по помещению, не замечая напудренных лиц. Она думала совсем о другом: о занятиях Кирилла, подозрительном кашле няни, нетерпеливости Маши, руках Макса, ласкающих ее тело. Изредка на презентации женщины являлись в сопровождении супругов. Время от времени можно было встретить жиголо или богатого любовника, как в этот раз. Во внешности последнего не было ничего особенного. Умом, по всей видимости, он тоже не блистал, потому что все время молчал. В Дом моды пришел, сопровождая Жозефину Бэйкер, чернокожую танцовщицу, с которой Ксения познакомилась, когда Макс взял ее смотреть «Черное представление». Как только она увидела Ксению, на ее афро-американском лице заиграла хитрая улыбка, как у маленькой девочки. Она взмахнула рукой с серебристыми ногтями и многочисленными браслетами, которые весело звенели на запястье.

— Hallo, Ксения, — прошептала она, наклоняясь вперед. — You are so beautiful[27]!

Она старалась говорить тихо, но все равно слышно было всем. Ксения улыбнулась, потому что устоять перед шармом артистки, которая зажигала Париж своими неистовыми танцами, было невозможно. Неделю назад молодая метиска, которой не было и двадцати лет, позировала Максу. Ее выразительное лицо, очень полные губы, гибкое тело хорошо смотрелись через объектив. Макс проводил ее до театра на Елисейских Полях, где к ним и присоединилась Ксения. В пятнадцать минут одиннадцатого поднялись серые с отливом занавеси и начался настоящий праздник красок. На фоне декораций грузовых кораблей на сцену вышли женщины в накидках и среди них она, Жозефина Бэйкер — черная жемчужина, плавно извиваясь во все стороны, как кошка, под звуки саксофона и банджо. Практически голая, украшенная ожерельями из красных и синих перьев вокруг грудей и шеи, она двигалась с такой свободой, с таким взрывом, что публика, не в силах усидеть на месте, поднялась с мест, хлопая руками, топая ногами, свистя и крича. Сидеть остались только единицы — либо те, кто был просто околдован очарованием экзотического танца под синкопированную музыку, либо конформисты, представители так называемого здравого смысла. Последние, хмуря брови, кричали что-то про скандал, варварство, возврат к животному миру. Подобными словами несколько лет назад критиковали экстравагантность русского балета.

Макс и Ксения закончили вечер ужином в бистро в компании танцовщицы и ее свиты, клянясь в вечной дружбе, смеясь до икоты, поднимая бокалы с пивом — единственным напитком, который пила Жозефина…

— Двигайся, Ксения, — прошептала Таня сквозь зубы.

Застигнутая врасплох, Ксения поняла, что застыла в неподвижности, как дурочка, перед танцовщицей, в то время как другие манекенщицы продолжали магию движений. Надув щеки и округлив глаза, Жозефина скорчила такую рожицу, что Ксения не смогла удержаться от хохота. Только поймав на себе злющий взгляд продавщицы, она развернулась и удалилась переодеваться для следующего выхода.

— I want this and this and this, Mr. Riviere[28], — требовала Бэйкер, выбирая понравившиеся образцы.

Одетая в черный шелковый пеньюар, Ксения, поправляя перед зеркалом макияж, слышала ее радостный голос. Через несколько минут танцовщица, как вихрь, ворвалась в раздевалку и упала в кресло, чтобы подождать ее, объясняя, что голодна и должна непременно отведать свое любимое блюдо — спагетти с красным перцем, перед тем как ехать в театр. Другие девушки глядели на Ксению с завистью, пораженные этой неожиданной дружбой с артисткой, о которой столько говорили в столице Франции и которая сидела перед ними, сняв туфли и удобно вытянув ноги. В то время как Ксения одевалась, они одна за другой просили у танцовщицы автограф. Несколько гримерш в белых блузах заглядывали в комнату, покатываясь со смеху, потому что Жозефина корчила гримасы, чтобы развеселить их. Как только Ксения была готова, Жозефина рывком поднялась. Она взяла туфли за ремешки, притворно жалуясь, что француженки носят слишком высокие каблуки, от которых у нее болят ноги, и, подхватив Ксению под руку, потащила ее в коридор. Человек в серой тройке ждал в опустевшем салоне со шляпой в руках.

— Габриель, я хочу есть! Спагетти… Немедленно! — крикнула Жозефина. — This is my friend Xenia[29], — добавила она, взмахивая рукой. — Let’s go[30]!

Не дожидаясь никого, она запрыгала по ступенькам.

— Не бойтесь, мы не потеряем ее. Ей понадобится по меньшей мере две минуты, чтобы надеть туфли, перед тем как выйти на улицу, — пошутил незнакомец с доброй улыбкой. — Позвольте представиться, Габриель Водвуайе.

Мужчина слегка сутулился, словно стесняясь собственного роста. Каштановые волосы, подвижный рот и круглые щеки с морщинками по краям глаз — его лицо внушало доверие. Он смотрел на Ксению спокойно, но с любопытством.

— Я знаю один маленький итальянский ресторанчик неподалеку. Может быть, его хозяин согласится приготовить макароны специально для Жозефины. Сомневаюсь, что вы станете есть в пять часов после полудня.

— Вы правы, еще слишком рано, — улыбнулась Ксения, когда они стали спускаться по главной лестнице.

— Зато я уверен, что от десерта не откажетесь. И не говорите мне, что бережете талию. Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от милых маленьких радостей.

В разговоре Ксения узнала, что Водвуайе — известный парижский адвокат. Очарованный спектаклем, он попросил директора театра, который был его другом, познакомить его с артисткой. Так как у Жозефины были определенные проблемы административного характера, он с удовольствием помог ей разрешить их, а ей нравилось, что он следует за ней, как рыцарь-слуга.

Через час они расстались: Водвуайе отправился провожать артистку в театр, а Ксения пошла на станцию метро, чтобы поехать к Максу.

Одетый в потрепанные велюровые штаны, расстегнутую белую сорочку, Макс протянул руки для объятий, как только увидел Ксению в мастерской. Он так и искрился от желания жить, в отличие от Ксении, которая понемногу начала уставать от бессонных ночей.

За то время, что Макс жил в Париже, он поправился. Здесь он упивался жизнью. Возбуждение так и сверкало в его глазах, а вдохновение не знало пределов. Редакторы нескольких престижных журналов-обозрений разрывали его на части. Им нравился его задор, чистота композиций, умение показывать магическую силу и элегантность нарядов, утонченность тканей. Он вкладывал душу в свои работы, благодаря которым издатели значительно увеличили свои тиражи. Случалось, Макс просиживал в фотолаборатории с вечера до утра. Чтобы стать известным и получать заказы, ему пришлось вести активную социальную жизнь. Парижское общество хорошо принимало Макса фон Пассау. В его студии в качестве модели можно было встретить даже такой эксцентричный персонаж, как маркиза Касати. Эта итальянская аристократка с большими, накрашенными тушью глазами произвела настоящий фурор в его квартале, когда приехала к нему с живой змеей вместо пояса.

Макс с жаром прижал Ксению к себе, начал гладить бедра и спину. Она оттолкнула его.

— Что-то не так? — удивился он.

— Я только пришла, а ты сразу бросаешься на меня. Я работала весь день, устала и не хочу заниматься любовью прямо сейчас. Это что, так трудно понять?

— Но я не прошу тебя ни о чем! — возразил он, отпуская ее. — Просто я рад снова видеть тебя. Это все. Мы не виделись три дня. Мне не хватало тебя.

Со вздохом девушка сняла шляпку, расстегнула жакет и села в кресло. Откинув голову, закрыла глаза. Она была счастлива, когда узнала, что Макс переехал в Париж. В конце рабочего дня, выходя из Дома моды, она увидела его сидящим на скамейке с букетом цветов в руках. Макс был смущен, поскольку не знал, как она отнесется к его приезду. Ксения бросилась в его объятия. Ночь она провела в отеле, в комнате Макса. Домой Ксения вернулась только на рассвете. Она еще раньше предупредила няню, что приглашена на ужин, чему старушка не удивилась, так как со времени успешной поездки в Берлин месье Ривьер часто приглашал Ксению на вечеринки, на которых принимали гостей, делавших погоду в жизни французской столицы.

Став моделью-звездой, Ксения добилась прибавки к жалованью, на которую Ривьер согласился с таким видом, словно у него удаляли зуб. В первые месяцы она позволила оглушить себя кипением любовных страстей, чувствуя, что может доверять Максу. Он казался порывистым, искренним, влюбленным. Когда он смотрел на нее, она чувствовала себя центром вселенной, просыпаясь в мансарде на узкой кровати с улыбкой на губах. «Я счастлива!» — говорила она, не веря своим словам. Между ними все было правильно, без забот и шероховатостей. Когда они погружались в сон после занятий любовью, Ксения прижималась щекой к его груди и слушала глухое биение его сердца. Со времени потерь в первый раз она ощущала себя самодостаточной и наслаждалась этим чувством.

Впрочем, она не рассказывала Максу о своей семье. Слишком много испытаний выпало на ее долю, и она не верила, что все это может длиться долго. Счастье казалось ей эфемерным, и девушка ревностно смаковала его моменты, пока ей предоставлялась такая возможность. Макс иногда слегка упрекал ее в замкнутости, грустных мыслях, которые омрачали ее лоб и печалили глаза. Смущенная, она не знала, что ему ответить. Ксения догадывалась, что ее молчание тяготит его и заставляет чувствовать себя ненужным, но все равно молчала, не в силах допустить его в ту секретную зону, которую приберегала только для себя.

В качестве компенсации и шутки ради она решила позировать Максу, о чем он просил ее еще в Берлине. Но тогда она так и не нашла времени. При естественном освещении, проникающем сквозь окно, в слишком большой рубашке, которую одолжил ей Макс, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами, без макияжа, она надрывно смеялась, обнажая белые зубы. Дерзкая и смелая, она представляла собой саму жизненность. Мысль, что она стала настоящей женщиной, доставляла ей удовольствие.

Макс приходил в себя, только когда по ночам закрывался в лаборатории и печатал фотографии. Он никак не мог привыкнуть к этой спонтанности, этому взрыву, самоотречению… Он видел, что в Ксении есть что-то волшебное. Когда он попросил ее позировать ему голой, она согласилась не раздумывая. Он был опытен и знал, как использовать игру теней, чтобы освещать тело Ксении в нужном ракурсе. Контрасты рождались из его желания. В отличие от других коллег-современников, которые не терпели обнаженного тела, за исключением инертного, монохромного, Макс переносил на снимки естественную красоту плоти и желаний. Он отказался от чистой пластики, слишком холодной, неживой. Если он уделял внимание кадрированию и интересовался деталями той или иной части тела, то не пытался фальшивить. Он старался показать правду такой, какая она есть: кожу, покрытую мурашками от холода, капли воды, блестящие на грудях, бесконечную мягкость складок паха, изгиб колена, живот, в котором зарождается жизнь, ладонь, изгиб талии, от вида которой кружилась голова.

Он возвышал Ксению, а она молча покорялась ему. Во время работы они практически не разговаривали. Их сотрудничество не нуждалось в словах. Они понимали друг друга на уровне инстинктов. Молча, с грациозными жестами, она находила самое оптимальное положение. Несмотря на великодушную доступность с ее стороны, между фотографом и моделью всегда продолжала оставаться таинственная дистанция, которая выражалась в серых глазах, смотрящих вдаль, полузакрытых ресницах.

Впрочем, иногда все менялось с точностью до наоборот, и ее взгляд, направленный в объектив, становился колким. Утомленные работой, они падали на кровать в лоджии и, переплетя руки и ноги, синхронно дыша, погружались в сон.

Ксения открыла глаза. Она чувствовала себя так, словно ее заключили в клетку, из-за чего казалось, что тело стало весить тонну. Откуда взялась эта усталость? Макс, сидевший на табурете, уперев в руки подбородок, наклонился к ней. Ксения вдруг поняла, что у них похожие характеры. Ни тот ни другая никогда не смогут довольствоваться половиной. Им свойственна одна и та же страсть, но если Макс мог легко выразить свои чувства через свои работы, то Ксения сохраняла свою боль внутри себя.

Она протянула руку, словно для благословления или молитвы. Макс поднялся, встал на колени сбоку от кресла, чтобы их лица оказались на одном уровне. Взяв ее лицо в свои руки, он посмотрел ей прямо в глаза.

— Я люблю тебя, Ксения.

Сердце молодой женщины замерло, как от выстрела. Она понимала любовь мужчины как что-то чудесное и пугающее одновременно, что несет в себе горечь надежды, раны детства, груз прошлого, предательство, несбывшиеся мечты и все миражи и надежды завтрашнего дня. В это время обнажается не только тело, но и душа. Это акт веры, смелый жест, и, для того чтобы принять его, надо отказаться от какой-то части самого себя, а взамен пустить внутрь нечто доселе чуждое, каким бы знакомым ни был этот человек.

В тот день после признания Макса, когда по стеклу студии текли дождевые струйки, Ксения поняла, что ей не хватает храбрости. Она молчала, не в силах вымолвить ни слова, в то время как горячие руки любовника гладили ее холодные щеки. Она казалась себе трусихой, недостойной его, и молча переживала это.

Спустя несколько лет, после похорон отца в Берлине, одетый в траурный наряд Макс вспомнит этот дождливый день, свое признание в любви Ксении, когда он был готов на все: жениться на ней, иметь от нее детей, отдать ей душу и сердце со всем пылом и страстью. Вспомнит, как она неподвижно сидела в кресле с непроницаемым лицом и молчала. В тот день он понял, что может любить и одновременно не быть любимым, понял, что его любовь к ней — рана, от которой он не излечится никогда.

Тогда они смотрели друг на друга со страхом, словно предчувствовали что-то серьезное. Их пальцы переплелись, и Макс прижал Ксению к себе. Они поняли, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы между ними росла эта трещина недоговоренности. И вот, когда дождь барабанил по парижским крышам, когда запах испарений поднимался от тротуаров, они занимались любовью со всей слепой страстью, слишком гордые, чтобы сомневаться в себе. Они верили в молодость, прежде всего в молодость тела, в его запахи и головокружения, в эту беззаботную безудержность любви. Ксения пыталась найти себе оправдание тем, что она недостойна Макса, что не может ответить на его признание, в важности которого она не сомневалась, в то время как он пытался ее успокоить, отказываясь признавать, что она ранила его. Он понял, что просто любит ее такую, какая она есть, любит ее для нее, а не для себя. И эта сила его любви вызывала у него страх, так как граничила с безрассудством.

Держа в каждой руке по корзинке, Ксения медленно поднималась по лестнице. Она чувствовала себя виноватой в том, что поступила безрассудно, потратив кучу денег на баклажанную икру, пирожки, малосольные огурчики, персики, фруктовые пирожные и бутылку хорошего вина. Так она хотела отпраздновать возвращение Кирилла из летнего лагеря в Изере.

Она скрепя сердце позволила ему в первый раз ехать одному, и то только потому, что знала — там он будет заниматься спортом и играть со сверстниками. Кириллу шел девятый год, он был маленьким шумным мальчиком. У няни уже не было сил развлекать воспитанника, да и он не мог постоянно оставаться только с ней. Ксения не хотела, чтобы он, уподобляясь некоторым соседским детям, рос на улице, выбирая для игр самые неподходящие места квартала. Переживая за будущее младшего брата, девушка хотела, чтобы он получил достойное образование, наиболее приближающееся к санкт-петербургскому. Это был вопрос уважения к памяти покойных родителей и всей семьи. В Париже стали открывать русские пансионы, где дети эмигрантов воспитывались в духе покинутой родины и православного вероисповедания, не оставляя при этом занятий во французской школе, чтобы ощущать себя равными французам, если им никогда не придется вернуться в Россию. Такое решение казалось Ксении самым оптимальным. Надо было найти золотую середину между привязанностью к корням и адаптацией к новым условиям.

Кирилл был чудесным ребенком, настоящим наследником Осолиных. Няня иногда взволнованно смотрела на него, трясущимися губами бормоча, что он как две капли воды похож на одного из своих дядьев. Рассказывая Кириллу забавные истории из прошлого их семьи, Ксения старалась сохранять беспечный тон, чтобы Кирилл не стал заложником прошлого их славных предков. Сама Ксения ностальгии не испытывала. Являясь свидетелем жестокостей революции, Гражданской войны и изгнания, она стала черствой, но зато была свободной. Отказываясь загонять себя в ловушку разрушенного прошлого и стараясь сохранить только счастливые воспоминания, она не хотела, чтобы брата опутала паутина напрасных иллюзий. Его следовало подготовить к этой жизни, чтобы он достиг успеха.

Погруженная в мысли, она наткнулась на мужчину, сидящего на последней ступеньке, выходящей на площадку шестого этажа. Он, по всей видимости, спал, прислонив голову к стене. При появлении Ксении он проснулся и зевнул.

— Дядя Саша! Что ты здесь делаешь? — вскрикнула она, узнав его.

— Тебя жду, — ответил он, потирая затылок.

— А почему не зашел в дом?

— Так нет же никого. Я стучал.

Ксения вспомнила, что няня предупредила ее о том, что во второй половине дня, закончив домашние дела, отправится в церковь. Не могло быть и речи о том, что Маша может сидеть дома в такой час. Не имея занятий, девушка использовала малейшую возможность улизнуть из дома к друзьям, чтобы таскаться по кафе. У Ксении больше не было сил сопротивляться ее капризам, ведь Маша стала совсем взрослой. Она только требовала, чтобы работа по шитью была закончена вовремя. Несмотря на то что поведение сестры ей по-прежнему не нравилось, она больше не чувствовала себя вправе упрекать ее. С тех пор как Макс приехал в Париж, ей тоже доводилось исчезать на всю ночь под предлогом светского приема, на который она должна идти по требованию Ривьера. И если няня не говорила ничего, то Маша не упускала случая ехидно улыбнуться сестре, когда та возвращалась под утро.

— Идем, я покормлю тебя, — сказала она дяде усталым голосом.

В мансарде стоял спертый запах, и Ксения открыла окно. Несмотря на все ее усилия, летом в комнате всегда плохо пахло. Казалось, что все запахи, идущие с нижних этажей, собирались именно в их комнатушке. Трубы в умывальнике постоянно протекали, что приводило к образованию плесени на стенах. Развешанная на веревках одежда, которую она постирала перед уходом на работу, уже высохла. Ксения свалила на кровать чулки, короткие штаны Кирилла, черную юбку няни, две хлопчатобумажные рубашки.

Александр снял кепку и со вздохом кинул ее на стул. Девушка зажгла угольную плитку, чтобы вскипятить чай, проверила, осталась ли еще ветчина и хлеб для обеда.

— Мне нужны деньги, Ксения.

Лицо племянницы дрогнуло. Александру всегда нужны были деньги. Еще в Санкт-Петербурге у него была репутация мота. Любитель красивых женщин и скачек, он никогда не считал, сколько у него лежит в карманах. Выходец из богатой семьи, он не скрывал намерения жениться только на девушке с богатым приданым. В его глазах деньги были необходимым атрибутом, но он считал недостойным аристократа заниматься их добычей.

Попав под влияние друзей более обеспеченных, чем он, дядя Саша всегда сорил деньгами, с необыкновенным великодушием раздавая направо и налево щедрые чаевые. Теперь, став рабочим на заводе «Рено», он с трудом зарабатывал на пропитание и оплату крохотной комнатенки, которую делил с двумя приятелями. «По крайней мере кровать всегда теплая», — шутил он. Питался дядя скверно, проматывая большую часть жалованья на ипподроме. Ксения сначала до хрипоты упрекала его за это, но потом, поняв всю бесполезность слов, перестала.

Поставив на стол посуду, она налила дяде чаю. У него были впалые щеки и грязные ногти. Светлые глаза, некогда полные воодушевления, поблекли и, кроме тоски, ничего не выражали. Саша оказался побежденным. Его душа так и осталась где-то на родной земле, в то время как тело влачило жалкое существование во Франции. Не без горечи Ксения подумала, что для него было бы лучше погибнуть на поле боя с оружием в руках, чем медленно погружаться в ад.

— Сколько тебе надо на этот раз? — спросила она.

— Тысячу франков.

— Тысячу франков? С ума сошел? Неужели ты думаешь, что я располагаю подобной суммой?

Заметив, что у нее дрожат руки, Ксения повернулась к раковине и выпила залпом стакан воды. Положительно, дядя сведет ее с ума. Они все когда-нибудь сведут ее с ума.

— Меня уволили, — сказал Александр, перед тем как засунуть в рот кусок ветчины с хлебом.

Ошеломленная Ксения села напротив него. Она знала, что работа на заводе была не из легких, надо было терпеть постоянный жар печей, где переплавляли груды железа среди грохота пресса и скрипа конвейерных линий. Многие, проработав год, бросали это место, уходили искать другую работу. Однако дядя Саша упорно отказывался посещать курсы по профобразованию, по окончании которых он мог бы найти хорошую работу. Он заявлял, что такого человека, как он, все равно выкинут как ненужную деталь системы. Теперь без работы он мог опуститься еще ниже. Когда он отвел глаза в сторону, Ксения посмотрела на него с жалостью и злостью.

— Почему? — сухо спросила она.

— Я часто опаздывал, — сказал он, пожав плечами. — Это не нравилось начальнику, хотя моей вины не было. Например, вчера Андрей не разбудил меня вовремя.

— Конечно, ты не виноват! — иронически заметила она. — Ты никогда ни в чем не виноват. Хотя кому же тогда заботиться о том, чтобы ты просыпался вовремя, хорошо выглядел и приходил вовремя на работу? Конечно же, Андрею, который должен нянчить тебя, и мне, которая оплачивает твои карточные долги. Не Господу Богу! Впрочем, он тоже мог бы послать тебе с небес будильник.

— Не богохульствуй, Ксения Федоровна! — сурово проворчал дядя Саша, словно призывая ее к порядку, но она так стукнула кулаком по столу, что он подскочил.

— Я не богохульствую, дядя. Я говорю правду, хочешь ты ее слышать или нет. Я устала от твоего нытья и неблагоразумия. Даже Кирилл и тот более ответствен, чем ты. Да, ты был смелым бойцом. Да, ты сражался за святую Россию, ты был ранен, защищая наше дело. Да, судьба несправедлива, она сорвала нас с места и забросила сюда.

Ксения взмахнула рукой, показав на наваленные кастрюли, висящие на веревке тряпки, икону с лампадкой, фотографию Николая Второго, приколотую кнопкой в голове постели Кирилла. Впрочем, несмотря на бедность, окна мансарды были чистыми, ничего не было поломано, пол подметен.

— Я не желаю слышать твои жалобы, когда ты взваливаешь свою вину на товарища по комнате, — продолжала она оскорбительным тоном. — Ты не ребенок, и я отношусь к тебе как ко взрослому.

Дядя молча и угрюмо жевал. Она знала, что не вытянет из него ни слова. Нелегко было переносить эту упрямую молчаливость, куда он убегал, не имея даже храбрости спорить с ней.

— Что будешь теперь делать? Уже начал искать другую работу? По счастью, французская промышленность на подъеме. Работы хватает. Вам предлагают заключение контрактов, даже не зная вас, по почте, так как считается, что русские — умелые и дисциплинированные работники. Что касается тебя, ты, безусловно, умелый, а вот что касается дисциплины…

— У тебя есть сахар?

Прежде чем принести сахар, она в отчаянии подняла глаза к небу.

— Твои однополчане должны тебе помочь? Сейчас много разных ассоциаций ветеранов императорской армии. Вы иногда собираетесь вместе. Недавно меня пригласили на вечер, где как раз собирали пожертвования для ваших фондов, я даже знаю, что есть организация бывших галлиполийцев. Тебе только надо обратиться на улицу Фезандри. Тебе должны помочь с работой.

— Они и помогают. На свой манер.

Александр стал тщательно перемешивать сахар, позвякивая ложечкой о края чашки, из-за чего Ксении захотелось его укусить. Потом он поднял голову и осмотрелся.

— Кирилл когда возвращается?

— Сегодня вечером. А ты почему спрашиваешь?

— Потому. Если бы он был еще в лагере, я бы смог пожить у вас какое-то время, пока не найду другое жилье.

— Только не говори мне, что и Андрей тебя выгнал!

— У него было плохое настроение. Он успокоится. Просто я не платил за комнату три месяца.

— Опять карточные долги?

— Сущие пустяки, уверяю тебя. Мне просто надо время, чтобы прийти в себя и устроиться на работу.

Он потянулся, пощелкал суставами пальцев. Ксения поднялась и повернулась к нему спиной. Жирная муха билась о стекло. Воздух был жарким и пыльным. Пыль покрывала крыши, словно желтоватым ковром. Несколько кустов герани доживали свой век в глиняных горшках. Жаркий воздух, словно крышкой, накрыл город. Дом моды Ривьера практически не работал из-за отсутствия клиентов, и Ксения, дожидаясь нового сезона, снова начала работать у великой княгини, которая не скучала в «Китмире», готовя зимние коллекции платьев. Красивые кварталы опустели, жалюзи на окнах домов были опущены. Местные жители отправились в провинцию, в деревни Нормандии или на Лазурный Берег. Ксения завидовала этим везунчикам. Много лет подряд она не видела моря и лишь воображала полеты стрекоз, синие волны с пенными верхушками, широкие листья пальмовых деревьев, горячие плиты веранды под босыми ногами…

Теплый ветер обдувал ее пылающие от гнева щеки. Запах пыли и нищеты поднимался со двора здания, и ей так не хватало сладкого запаха лилий весной, чтобы напомнить юг России.

— Я обязательно найду работу, клянусь. Мне не нравилось на этом заводе. Это не для меня, ты сама это знаешь. Есть много другой работы, которая наверняка мне подойдет… Мне не хватает только чуточку энергии, — без выражения произнес Александр и добавил уже не без упрека: — Хорошо тебе говорить, тебе повезло. Ты не знаешь, каково лежать, вытянувшись на кровати, и не иметь сил опустить ногу на пол. Несколько раз мне казалось, что я уже умер.

В его словах было столько усталости и отчаяния, что Ксения закрыла глаза и прислонилась лицом к стеклу. Она искала слова поддержки, но не могла найти. Она уже не могла дальше выносить его неудачи, депрессию, была не в состоянии вернуть ему то, что он потерял. Дядя доставлял ей одни хлопоты.

Что он мог знать о ее собственных несчастьях, о сомнениях, которые переполняли ее? Конечно, у нее есть энергия. А как жить иначе? И она не задает себе ненужных вопросов, а идет вперед, не копаясь в себе, потому что это не принесет ей ничего, кроме невыразимой тоски, переполняющей сердце. Ксения ненавидит меланхолию со всем, что она приносит с собой: с изнеможением, безволием и фатализмом. Но она не может помешать Александру переживать все это.

— Ты можешь остаться у меня на несколько дней. Я буду ночевать у подруги, — сказала она, подумав о том, что еще никогда не проводила с Максом полностью всю ночь. — Но не больше одной недели. За это время ты должен найти жилье и работу.

— Конечно, найду! Спасибо, Ксения! — обрадованно вскричал он. — Ты спасла меня, голубушка. Пойду заберу чемодан, который оставил в лавке у Ильи Антоновича.

Вся его усталость чудесным образом исчезла. Щеки запылали, глаза засверкали. Он снова искрился задором, который раньше делал его одним из тех несгибаемых людей, на которых было приятно смотреть. Он схватил ее за плечи и звонко поцеловал два раза в щеки. Когда он открывал двери, чтобы выйти на лестницу, Ксения подумала, что уже в который раз обманывается на его счет, но сил сердиться на него у нее больше не было.

С булавками в губах, прищурив глаза, Жак Ривьер внимательно обозревал гору муслина. Медленно обошел он Ксению, расправляя нервной рукой складки. Капли пота стекали со лба девушки. Резинки, которые поддерживали плиссированную юбку, неприятно натирали кожу. Было так же невыносимо надевать летом зимнюю одежду, как в декабре дрожать от холода в легких блузках. Ей хотелось лимонада, прохладного душа и встречи с Максом, который взял напрокат автомобиль, чтобы отвезти ее на ужин к берегам Марны. По счастью, у нее накопилось три недели отдыха. Тем же вечером Ривьер отбывал ночным поездом на Лазурный Берег. «Жаль, что он не пригласил нас к себе на виллу», — думала она. Она видела фотографии виллы в газете. Веселый дом с розовыми стенами, который возвышался на берегу Средиземного моря, с садом из сосен и мимоз, террасами, обрамленными жасмином, светлыми комнатами, полы которых выложены мозаикой.

Не имея возможности двигаться, Ксения решила помечтать, но это у нее не получилось.

— Я хочу срочно видеть сестру!

Этот голос, повелительный и звонкий, заставил подпрыгнуть заведующую ателье, которая едва не выронила соскользнувшие очки на золотой цепочке. Ривьер вытащил изо рта булавки и повернулся сердитый.

— Что там еще? — воскликнул он, словно капризный ребенок, скомкав и швырнув на пол листок с рисунком платья. — Ну как я могу сконцентрироваться, если меня постоянно отрывают?

Ксения узнала голос Маши. Не будь она так удивлена, ее позабавил бы каприз Ривьера и она была бы довольна подобным вмешательством. Кутюрье страдал муками творчества уже сорок пять минут. Маша появилась в дверях, одетая в белое платье, в котором была похожа на девушку, идущую к первому причастию. На голове у нее была соломенная шляпка, украшенная красной лентой. Она огляделась вокруг озабоченно и внимательно.

— Это моя сестра, месье, — сказала Ксения. — Позвольте мне выйти на несколько секунд.

— Это невозможно, мадемуазель, — ужаснулся Ривьер, выпятив грудь от возмущения. — Или вы думаете, чтобы создать коллекцию, стоит только щелкнуть пальцем? Ну ладно, идите уже. Только быстрее. Даю вам десять минут, чтобы вы вернулись на место. Мадемуазель Соланж, принесите стакан воды в мой кабинет.

Когда он покинул помещение, Ксения подошла к сестре, мучаясь предчувствиями.

— Маша, что случилось?

— Дядя Саша.

Ужасно, но Ксения ощутила облегчение. Она опасалась худшего: болезни няни, несчастного случая с Кириллом… Однако вряд ли Маша пришла бы за ней, если бы не случилось что-то чрезвычайно серьезное.

— Что с ним такое?

Глаза Маши наполнились слезами, губы задрожали. Она была в полном отчаянии.

— Ты должна немедленно пойти со мной, Ксения. Я не знаю, что делать. Он дрался на улице, и его забрали жандармы. Я даже не знаю, куда именно. Это ужасно, я боюсь.

— Что он натворил?

Те несколько дней, в течение которых Ксения разрешила дяде Саше жить с ними, уже давно истекли, но он по-прежнему гостил у них, утверждая, что нашел место в типографии, но к работе должен приступить только с первого сентября. Не желая унижать его, Ксения не потребовала показать контракт. Наоборот, она хотела пользоваться этими моментами неожиданной свободы, проводя ночи с Максом, в то время как Таня согласилась прикрывать ее.

— Объясни мне подробно, что случилось, — приказала она сестре, решительным шагом направляясь в раздевалку для манекенщиц.

Резким движением плеч Ксения сбросила муслиновое платье и начала переодеваться. Маша дрожала с головы до ног, говорила запыхавшимся голосом, как после долгого бега.

— Я не видела, как все началось, так как была в комнате. Василий прибежал сообщить, и я сразу вышла на улицу. Два каких-то человека напали на дядю Сашу возле дома. У него все лицо в крови, если бы ты видела… Это ужасно. Мне кажется, у него сломан нос. Лицо совсем изуродовано. Еще мне сказали, что Саша стрелял из револьвера. Какой-то человек лежал на мостовой.

— Что ты такое говоришь? Откуда у него револьвер? Твоя история — просто чушь какая-то!

— Кто-то вызвал полицию. Второй человек убежал. А раненого увезли в больницу. И дядю Сашу забрали. О боже, Ксения, что теперь с ним будет? — вскрикивала она с рыданиями.

— Увидим. Только надо разобраться, что к чему. Мадемуазель Соланж, — позвала Ксения, — будьте так любезны сказать месье Ривьеру, что с моим родственником произошло несчастье. Мне надо немедленно идти.

— Но, мадемуазель, это невозможно… — взмолилась заведующая с растерянным видом.

— Держите, вот платье, — сказала Ксения, протягивая ей муслиновую ткань, полную булавок. — Скажите, что я очень сожалею, но не могу оставаться. Желаю ему счастливого отпуска.

Надев шляпку и схватив за руку сестру, она выскочила в коридор.

Секретарь Габриеля Водвуайе была маленькой сухой женщиной с длинным носом, в застегнутой до самой шеи блузке, серой юбке и жемчужных бусах. Суровое выражение лица сводило на нет всю кокетливость. Когда Ксения появилась в дверях кабинета, она открыла ей двери и сухо попросила подождать в приемной. Молодая женщина спрашивала себя, не закончился ли рабочий день у адвоката.

Строгость обстановки подчеркивалась паркетом из каштанового дерева и темной деревянной мебелью, но сглаживалась стенами цвета слоновой кости, на которых висели пестрые гравюры, объединенные спортивной тематикой, несколько не вяжущиеся с таким официальным местом. Два подсвечника из посеребренной бронзы стояли по бокам кожаного канапе. Впечатление от строгости атмосферы исчезло, как только молодая женщина присела на край канапе, нервно разглаживая складки на платье. Смущенная и растерянная, не готовая к подобной ситуации, она ощущала себя неуютно. Ксения чувствовала себя пропахшей чернилами, тоской и табачным дымом комиссариатов, в которых успела побывать. Не в силах усидеть на месте, она поднялась и подошла к приоткрытому окну. Несмотря на то что она ничего не ела с самого утра, ее не мучили ни голод, ни жажда. Тело не требовало ничего, работала только голова.

Ксения волновалась, не зная, сумеет ли толково объяснить Габриелю, что произошло, или будет сбиваться и он примет ее за дурочку, и с ужасом вспомнила, что ее ждет Макс, которого она не успела предупредить.

— Мадемуазель Осолина, какое счастье видеть вас снова!

Водвуайе приблизился к ней с распростертыми объятиями, выказывая невероятную радость. У него была такая же располагающая к себе улыбка, как и во время их прошлой встречи. Серый фланелевый костюм и галстук в полоску придавали ему британскую элегантность. Он казался свежим, отдохнувшим, словно только что вернулся с отдыха в провинции. Поглядев на гостью с любопытством, он взял ее руку и поднес к губам.

— Прошу вас в мой кабинет.

Рассеянный послеобеденный свет проникал в помещение через два высоких окна. Внушительных размеров библиотека занимала одну стену, несколько толстых папок лежали столбиком на письменном столе. Водвуайе пододвинул свое кресло поближе.

— Как ваши дела, мадемуазель? Я так рад вас видеть. Впрочем, кажется, вы пришли по какой-то конкретной причине, и я не хочу вас заставлять ждать. Моему секретарю вы сказали, что дело не терпит отлагательства.

Он казался Ксении таким солидным и надежным, знающим толк в своем деле, что она решила: еще не все потеряно и если может совершиться чудо, то только благодаря Габриелю Водвуайе. Но такое чувство было очень коротким. Она вдруг вспомнила о деньгах, вернее, об их отсутствии.

— Извините меня, мэтр, но я хотела бы узнать… насчет гонорара. Я не располагаю слишком большой суммой и не знаю…

Волнуясь, она стала сбиваться. Как обычно, когда ей приходилось сталкиваться с подобными обстоятельствами, она подняла подбородок и поглядела прямо ему в глаза. Он наклонился, положил ладонь на ее руку. Это прикосновение заставило ее вздрогнуть.

— Мадемуазель, я выбрал это ремесло прежде всего из-за любви к справедливости. Не будем говорить о деньгах. У нас наверняка найдутся темы поважнее. Расскажите, что вас привело ко мне.

Сначала Ксения не знала, с чего начать. Она отвыкла от посторонней помощи, тем более что адвокат не был ее соотечественником. С другой стороны, было что-то приятно волнующее в том, чтобы довериться мужчине, позволить ему решать за тебя. Это новое для нее ощущение заставило ее почувствовать признательность по отношению к Габриелю Водвуайе. Но вспомнив, что именно привело ее к нему, она вздрогнула, как от удара хлыстом, и побледнела.

Перед тем как прийти к адвокату, ей пришлось выжидать часами, сидя на маленьких неудобных стульчиках, установленных в узких коридорах полицейских участков. Ее направляли из кабинета в кабинет, равнодушно или, что хуже, подозрительно расспрашивали до тех пор, пока кто-то опытный не объяснил Ксении протокольным тоном, почему ее дядя находится за решеткой. Когда тот же полицейский лаконично посоветовал Ксении потребовать, чтобы дяде назначили адвоката, она сразу подумала о Габриеле Водвуайе, ответив, что в государственном адвокате нет необходимости. Чтобы найти нужный адрес, ей пришлось пересмотреть столичный телефонный справочник и выписать всех находившихся в нем Водвуайе. В подвальном помещении кафе, держа трубку двумя руками и морщась от запахов, идущих от туалета, она молила небо, чтобы Габриель Водвуайе не оказался любителем проводить все лето в деревне.

— Мне нужна ваша помощь, — выдохнула Ксения. — Мой дядя Александр Петрович Серебров в тюрьме. Его обвиняют в убийстве, и вы единственный, кто может его спасти.

От всех последующих недель у Ксении остались смешанные чувства. Летние грозы, омывавшие тротуар непереходимыми потоками, грязные лужи, разбрызгиваемые колесами автомобилей, умытые небеса, ставшие светлыми до боли в глазах, возвращение парижан из богатых кварталов, которые тащили чемоданы, вспоминая об экзотических коктейлях, новая доска для письма Кирилла, начало его школьных занятий, первые пожелтевшие листья, украшенная красной лентой мантия Габриеля Водвуайе, которая трепыхалась на ветру возле Дворца правосудия, замкнутое лицо дяди и его безупречное поведение перед судьями.

Конечно, был еще Макс, который стал для Ксении своеобразной крышей, под которой она могла спрятаться от повседневных забот и восстановить силы. Идя к нему, она чувствовала, как с каждым шагом в ней растет желание, начинаясь в низу живота и распространяясь по всему телу, заставляя ее светиться от счастья. Их отношения уже нельзя было сравнить с тем головокружительным забытьем первых дней, когда, находясь рядом с любимым, Ксения просто чувствовала, что живет, живет по-настоящему, невзирая ни на что. Теперь, после того как жизнь преподнесла ей очередные испытания, Ксения стала более азартной в любовных утехах. Она не хотела принимать удовольствие как подарок, упавший к ее ногам. Собираясь к любовнику, она словно шла на азартную охоту за счастьем, которое каждый день силой вырывала у судьбы, отчего акты любви напоминали ей сладостную борьбу.

Макс не спал. Он смотрел на лежащую рядом Ксению, которая дремала, положив голову на скрещенные руки, переплетя ноги с его ногами. На ее спящем лице читалась боль и печаль и в то же время готовность к действию. С тех пор как арестовали дядю и судьи распутывали клубок, состоящий из денежных проигрышей и бессовестных кредиторов, которые наняли вооруженных негодяев, чтобы выбить из него долги, Макс познакомился с новым качеством Ксении — ее способностью преодолевать трудности. Он восхищался ее упорством, умением создавать вокруг себя невидимую броню, которая позволяла ей сохранять силы для борьбы, хотя, к сожалению, изолировала ее и отдаляла от любовника.

Узнав плохие новости, Макс сразу же предложил ей свою помощь, но она даже не захотела отвечать на большинство его вопросов.

— Ты здесь, и большего я от тебя не требую, — строго ответила она.

Ее слова унижали Макса, он не хотел, чтобы к нему относились как к инструменту для развлечений. Но он был достаточно сильным человеком, чтобы позволить себе отступить перед сбивающей с толку сложностью этой женщины. Слишком он ее любил. Обиженный ее лаконичной репликой, он не стал настаивать, предоставив ей возможность поступать по своему разумению. Поддаваясь ее капризам, он радовался как сумасшедший, когда ее лицо освещала улыбка и она казалась ему счастливой.

На столе лежало письмо Сары. Макс получил его накануне и сразу же забронировал спальное место на ночной поезд, отправляющийся в Берлин. Оставалось всего несколько часов для того, чтобы упаковать чемодан. Он хотел сообщить Ксении о своем отъезде во время обеда, но в тот день она по непонятной причине была такой веселой, что он не решился ее огорчить. Как многие молодые люди, он предпочитал откладывать проблемы на потом с иллюзорной надеждой, что они сами по себе развеются. Съев омлет и выпив бутылку вина в бистро на углу улицы, они, держась за руки, отправились к Максу домой.

Внезапно его охватило нетерпение от бездеятельности, вес тела Ксении сразу показался тяжелым, а ее ровное дыхание превратилось в упрек. Охваченный тоской, он постарался соскользнуть с кровати, не потревожив ее. Вздохнув, Ксения перевернулась, зарылась лицом в подушку, натянув одеяло на голову, чтобы тут же откинуть его назад.

— Который час?

— Прошло два часа.

— Уже! Мне надо бежать!

Соскочив с кровати, она предстала перед ним. Каждый раз, видя ее нагой, Макс вздрагивал, испытывая непреодолимое желание. Их отношения длились несколько месяцев, но он никак не мог насытиться ею. Осанка Ксении, запах ее кожи, бьющий через край темперамент и искренность, ее бесконечная гордость и смелость, нежность, которая иногда взрывалась с волнительной свежестью, — все, что делало ее неуловимой и воздушной, безнадежно пленило Макса фон Пассау. Тем не менее он не отрицал, что его любовь не приносила ему покоя. Ксения не хотела, чтобы он познакомился с ее близкими — ни со старушкой няней, ни с Машей, ни с Кириллом.

— Я не хочу тебя ни с кем делить, — говорила она с такой страстью в голосе, что он сразу же успокаивался, счастливый.

Теперь он думал, что знает ее. Знал, что у нее есть дар передавать ему и свое нетерпение, и свою печаль. Возможно, он слишком многое прощал ей, как часто говорил себе, не зная, как преодолеть эту слабость.

В последнее время в лице молодой женщины сквозило беспокойство, которое она не могла полностью скрыть. Дело в том, что арест дяди затронул самолюбие Ксении. «Александр не вульгарный преступник. Наша семья выше этого», — пробормотала она с опущенной головой, и Макс понял, что она стыдится этого доселе неизвестного чувства. Его взволновало то, что она сражалась не только с чиновниками, но и с самой собой, отказываясь быть побежденной, и это делало ее очень притягательной.

Когда они работали над фотографиями для выставки, Макс предложил сделать паузу и отдохнуть, но она отказалась, зная, насколько это важно для него. Значение, которое она придавала фотосессии, делало ее еще желаннее. Декорации и освещение он старался выбрать так, чтобы порой она оставалась в тени, подчеркивая таким образом двойственность ее личности.

Борясь с нехорошими мыслями о том, что женщина, которую он любит, держит его на расстоянии, Макс выбрал другой способ приблизить ее к себе — с помощью фотоаппарата. Именно объектив давал Максу возможность сорвать с нее маску, обнажить ее чувства, превратить ее в олицетворение всех женщин — смелых, задорных, но хрупких.

— Что с тобой? — спросила она, перед тем как скрыться в маленькой ванной, которая также служила фотолабораторией.

Если в первое время их связи она стеснялась показываться перед ним голой, заворачиваясь в простыню или рубашку, во все, что попадалось под руку, то с течением месяцев научилась и обнаженной вести себя естественно. Шум теплой воды в трубах не дал Максу ответить. Сквозняк заставил его содрогнуться. Он оделся, зажег сигарету и сделал несколько быстрых затяжек. Потом налил рюмку коньяка, которую выпил залпом.

Появилась Ксения и стала собирать разбросанные по комнате вещи. А он думал о том, как красиво каждое ее движение. Она что-то радостно мурлыкала. Уже несколько дней он не видел ее такой расслабившейся, и от этого чувствовал себя еще более виноватым.

— Увидимся вечером, как обычно? — спросила она.

— Не сердись, но сегодня вечером я не смогу.

— Вот как! Почему?

Он погладил ее по волосам. Ситуация становилась какой-то абсурдной. Ему казалось, что он предает ее, в то время как он не делал ничего плохого, за исключением того, что оттягивал новость до последней секунды. Правда, эта новость, без сомнения, принесет ей боль.

— Я должен вернуться в Берлин на некоторое время.

Она застыла на месте, удивленная.

— Что?

— Я знаю, что все это внезапно, но вчера утром я получил письмо от Сары. Это моя хорошая знакомая, я тебе рассказывал. Ее отец серьезно болен. Он прикован к постели, поэтому она оказалась одна во главе предприятия Линднеров. Она очень растерянна и нуждается в поддержке.

Ксения поочередно смотрела то на Макса, то на письмо, которое он держал в руке. Она как-то напряглась и нахмурилась.

— И ты можешь ей помочь?

— Разумеется, не в руководстве универмагом. Я в этом ничего не понимаю. Да Сара и сама там справится. Речь идет о моральной поддержке. Она будет счастлива знать, что кто-то находится рядом с ней, — сказал он, пожав плечами.

— И поэтому ты бросаешь все здесь и едешь к ней? Я думала, ты готовишься к выставке. Ты столько работал в последнее время.

— Я знаю. И ты прекрасна, несмотря на то что тебе было тяжело. Я так тебе благодарен. Но сейчас положение Сары кажется мне более важным. Саул Линднер — замечательный человек. Врачи опасаются делать прогнозы. В жизни нужно уметь оказываться там, где в тебе нуждаются. Я не хотел бы, чтобы она чувствовала себя покинутой.

— Бедненькая, — всплеснула руками Ксения.

Тон Ксении рассердил Макса.

— Этот человек кое-что значит для меня. Я не хочу, чтобы она расстраивалась.

Ксения молча застегнула платье, стараясь унять дрожь в пальцах. Сообщение о непредвиденном отъезде Макса застало ее врасплох. Она сердилась на себя за то, что оказалась такой чувствительной. Макс — мужчина свободный и имеет право поехать домой. Разве все его родственники не в Берлине? К тому же он может вернуться. В любом случае никто не говорил о разрыве, и эта история не имеет к ней никакого отношения. Все ясно как божий день, но тогда почему у нее так кружится голова?

— Тебе не нужно передо мной оправдываться, Макс! — сказала она, надевая манто. — Я все прекрасно понимаю. Саре повезло, что у нее есть такой верный друг, как ты, который все может бросить и прибежать к ней на помощь.

— Некоторые называют это дружбой.

— Возможно, — сказала она, пожимая плечами. — Мне об этом ничего не известно. У меня нет друзей.

Такой кислой улыбки Макс у нее никогда раньше не видел. Он считал нелепым, что его обвиняют в том, что он просто хочет помочь человеку, которого уважает и которого когда-то любил. Вину свою он видел лишь в том, что не мог подобрать слов, чтобы успокоить Ксению. Тут он вспомнил все случаи, когда она отказывалась от него — не физически, конечно, любовницей она была превосходной, а тем, что не пускала его в свое сердце. Он рассердился за раны, которые она нанесла и продолжала наносить ему.

— Почему ты разговариваешь со мной таким тоном? — возмутился он. — Да, сознаю, что сообщил тебе слишком поздно, но я сам только недавно получил это письмо. Мне не в чем оправдываться. То же самое я сделал бы и для тебя.

— Вот только я не хлопаю в ладоши, чтобы мужчина летел ко мне на помощь при малейшей проблеме.

— Тем лучше для тебя. И чего же ты ждешь? Поздравлений? Я и так знаю, что тебе никто не нужен. Ты всегда все делаешь сама. Ты просто не способна принимать помощь от людей, которые тебя любят. Мало того, ты презираешь тех, кто хочет тебе помочь.

Он видел, как по ее лицу пронеслась тень тоски, и даже обрадовался, что ему все-таки удалось преодолеть непроницаемый барьер и задеть ее за живое. В то же время он захотел сказать ей, что любит ее, обнять и попросить прощения.

— В таком случае мне не остается ничего другого, как пожелать тебе удачной поездки. Уверена, что ты окажешь хорошую помощь своей дорогой Саре.

Макс уже сердился на себя за то, что позволил втянуть себя в эту глупую ссору.

— Да ты ревнуешь, Ксения, как я вижу, — сказал он с лукавой улыбкой мужчины, которому льстит мысль о соперничестве женщин из-за него.

Ксения резко дернула головой.

— Нет, Макс. Для того чтобы ревновать, надо любить.

Мгновение она смотрела на него. Безжалостно и недоступно. Потом, ничего не добавляя, открыла двери и вышла на площадку. Он остался стоять, как идиот, с рухнувшим сердцем. От сквозняка захлопнулись двери, звук шагов Ксении затихал. Наступила тишина, и суровое чувство одиночества нахлынуло на Макса.

Главными качествами Габриеля Водвуайе являлись терпение и постоянство. В детстве ему были абсолютно несвойственны капризы. В лицее более недисциплинированные, склонные к шалостям товарищи за это терпение считали его чудаком. Его не любили, так как терпение можно спутать с презрением. Во время войны требовательность, смесь упорства и расчета сделали его хорошим офицером. Что касается его профессии адвоката, то в ловкости, с какой он загонял в ловушки своих оппонентов, равных ему не было.

В то утро Габриель с полотенцем вокруг пояса, насвистывая, рассматривал себя в зеркале ванной комнаты. Он только что закончил причесываться. Лицо было тщательно выбрито, кожа выглядела свежей. Он придавал большое значение внешнему виду.

Габриелю было сорок четыре года, он занимался гимнастикой, чтобы укрепить мышцы спины, после того как несколько лет назад упал с лошади. С самого раннего детства он не любил все некрасивое, посредственное, узость кругозора, так же как и послеполуденную дремоту в воскресные дни за ее невыносимую скуку. Но очень скоро Габриель понял, что окружающие не склонны разделять его мысли.

Его отец, чиновник департамента общественного образования, республиканец до мозга костей, уважал идеи равенства возможностей, светские ценности и заслуги перед Отечеством. Мать, бесцветная женщина, занималась домом, заботилась об отце и воспитании единственного сына. Из детства Габриель помнил запах чистоты, воска и готовящихся блюд. В семействе Водвуайе много внимания уделялось одежде, которая всегда была чистой и выглаженной. Салфетки кипятились. Транжирство было не в чести, так же как фантазерство и неумение придерживаться чувства меры. Однажды как-то вечером десятилетний Габриель оторвался от тарелки с супом и прислушался к тиканью часов. Ему вдруг показалось, что стены дома стали надвигаться на него, грозя вот-вот раздавить. Мокрый от пота, он тогда же дал себе клятву вырваться из этого размеренного существования.

Блестяще окончив юридический факультет, Габриель тщательно выбирал товарищей, устанавливал связи, посещал кружки вольнодумцев, из которых потом пополнялись эшелоны власти. Родителей он не посвящал в свои успехи. Не любя, он уважал их и не хотел огорчать тем, что тяготеет к вселенским ценностям, американскому джазу, предметам искусства и деньгам. С течением времени мать дала ему понять, что хочет увидеть внуков, так как две женщины, на которых он в свое время хотел жениться, разочаровали его по причинам, которые другим могли показаться пустяковыми: у одной были некрасивые ноги, у другой — визгливый смех. Он стал заводить любовниц. Когда его родители умерли почти в одно и то же время, никто не догадывался, что он чувствовал себя больше спокойным, чем расстроенным.

Оставшись довольным своим лицом, Водвуайе вернулся одеваться в комнату, окна которой были занавешены шторами из бежевого шелка. Февральское солнце освещало стены, мебель из светлого дерева, инкрустированную лакированной соломкой. Сползшее с кровати на ковер одеяло открывало мятую простыню и пуховые подушки.

Водвуайе поправил узел шелкового галстука, протер подбородок платком, вымоченным в итальянской туалетной воде, которую ему присылали из Пармы, посмотрел, который час. В запасе оставалось еще пять минут. Проходя по комнатам и салону, он каждый раз испытывал удовлетворение от владения такими красивыми апартаментами, окна которых выходили на Люксембургский сад. И в этом была только его заслуга. Габриель вошел в комнату, предназначенную для курения, заставленную книгами. Холод на улице помешал как следует проветрить помещение, где он провел несколько часов, изучая дело, которое все еще лежало на палисандровом письменном столе. Обычно уголовные дела, такие как дело Александра Сереброва, его не интересовали. Габриель предпочитал уделять внимание более показательным случаям, но он изменил бы себе, если бы упустил подобный шанс. Судьба сама распорядилась, чтобы в его жизнь опять вошла Ксения Осолина.

С тех пор как он впервые увидел молодую русскую в салоне Дома моды, она стала ему мерещиться повсюду. Он понял, что все его ожидания, желания, эфемерные надежды по отношению к другим женщинам — все это ничто по сравнению с подобной красотой. Именно она и есть настоящая его цель — эта женщина, стоящая перед ним с высокомерным лицом. Любивший все совершенное, в том числе и в области чувств, Габриель был требовательным человеком, не лишенным честолюбия. Он понял, что не успокоится, пока не покорит Ксению.

Взяв толстое дело, он положил его в портфель. До судебного заседания было еще далеко — органы юстиции работали медленно, но это его устраивало. Он решил сообщить Ксении дату, пригласив на обед, и не сомневался, что она согласится. Выйдя из комнаты, Габриель позвал слугу и снял с вешалки черный котелок и пальто с меховой подкладкой.

— Добрый день, месье. Как вам спалось?

— Превосходно, Жюльен, спасибо. Предупредите, пожалуйста, Мадлен, что сегодня я не буду обедать дома.

— Понял, месье. Удачного вам дня.

Габриель Водвуайе вошел в лифт. Оказавшись на тротуаре, он посмотрел на матовое небо. На улицах был гололед. Он улыбнулся, не зная, что является причиной его хорошего настроения — пахнущий снегом воздух или сладкое предвкушение увидеть Ксению Осолину. Натянув меховые перчатки, уверенным шагом он направился в сторону улицы Вожирар.

Ксения сидела дома за столом, накинув на плечи шаль, сжимая обеими руками чашку сладкого чая. В надежде согреться она прислонилась к батарее, но тот холод, который пробирал ее до костей, не зависел от температуры окружающей среды. Она напоминала себе чучело — растрепанные волосы, землистый цвет кожи, мешки под глазами, похожие на синяки. Вот уже несколько дней ее мучила бессонница. По утрам она поднималась с ватной головой и свинцовыми ногами. Любая мелочь выводила ее из равновесия, вызывая желание расплакаться. Она строго отчитала Кирилла за какой-то пустяк, поругалась с Таней, которая заметила, что она стала совершенно невыносимой. Заведующая ателье сказала, что пожалуется месье Ривьеру, если дамы будут ссориться, как школьницы.

В коридоре за дверью слышался тяжелый кашель: соседи уходили на работу. Кирилл вскинул на плечи ранец и исчез, не попрощавшись. Он не мог простить сестре вчерашнюю несправедливость, и она не могла упрекать его за это. Девушка подумала, что вечером у нее будет время помириться с Кириллом, потому что утром на это не хватало сил.

Маша не жила с ними уже две недели. Едва ли не зубами она вырвала у сестры разрешение жить с двумя подругами-художницами в крошечной квартирке на Монпарнасе. Окончив курсы по изобразительному искусству, она работала помощницей декоратора Русского балета. Самостоятельно зарабатывая себе на жизнь, она стала взрослой, и вопреки всему Ксении пришлось ее отпустить, пожелав удачи и осенив крестным знамением, что заставило Машу иронически улыбнуться, хотя в глазах у нее стояли слезы.

С уходом сестры в мансарде стало просторнее. Теперь, зарабатывая больше, Ксения могла бы снять более удобное жилье, но она предпочитала откладывать деньги на черный день. Слишком долго она прожила, не имея никакого банковского вклада. В последнее время она старалась обойти трудности стороной, а не преодолевать их героически. Ее беспокоило будущее. Надо было учесть обучение Кирилла, ухудшение здоровья няни, которая сильно сдала за последнее время. Болезненный артрит мешал старушке работать, что опять-таки вызывало дополнительные расходы. Жизнь приучила Ксению к осторожности. Впрочем, недостаточно, как горько думала она сама.

— Сколько еще ты будешь молчать, Ксения?

Молодая женщина вздрогнула. Няня, маленькое сгорбленное существо с мозолистыми руками, села на кровать рядом с ней. Мягкость ее голоса пронзила Ксению, как острый нож. Медленно она склонила голову на стол.

— Догадалась? Ну конечно, разве от тебя что-то утаишь. Думаю, ты знала об этом еще раньше меня.

Старушка в черном платье серьезно смотрела на нее своими неулыбчивыми глазами. Ксения вспомнила благословенные дни далекого детства, когда при малейшей проблеме она бежала в спасительные объятия нянюшки. Щеки ее стали багровыми от стыда. Внезапно девушка почувствовала себя такой уязвимой, что даже легкое дуновение ветра, проникавшее через неплотно закрытое окно, казалось, царапает ей кожу. Она, считавшая себя свободной женщиной, отдалась любовнику с радостным задором, и вот теперь это привело ее к непроглядной головокружительной тоске, с которой сталкивается каждая женщина, носящая нежеланного ребенка.

Она задрожала и вонзила ногти в ладонь, словно возвращая себя к реальности. Живота еще не было видно, временами она только испытывала легкую тошноту, груди набухли и болели. Боль вызывало даже прикосновение одежды. Но так не могло продолжаться долго. Скоро ее положение станет очевидным для всех, в том числе и Ривьера. Она уже представляла эти косые взгляды и перешептывание за спиной. Ксению не любили, поэтому недостатка в злых языках не будет.

— Ты выйдешь за него замуж? — спросила няня.

Ксения выпрямилась и вытянула ноги. Горячий чай успокоил ее. Выйти замуж за Макса? Это будет просто. Он не откажется, потому что любит ее. Разве он не доказал ей это своими ласками, вниманием, словами? Она представила, что он находится рядом, увидела его внимательный взгляд, почувствовала его запах, ощутила мягкость его кожи. Она вспомнила его тело до мельчайших деталей, которые казались ей удивительно беззащитными: родинка на плече, линия затылка, шрам на правом колене, его улыбку, манеру откидывать голову назад, чтобы убрать со лба волосы, представляла, как его тело склоняется над ней. Он наполнял ее всю, но тем не менее ее сердце продолжало оставаться каменным, и это пугало ее. Она чувствовала себя бесчеловечной, и, несмотря на то что глаза были сухими, едкие, как кислота, слезы текли внутри, в ее сердце.

— Нет, — ответила она.

— Я так и знала, — пробормотала старушка.

Наверное, нянюшка решила, что у него есть другая семья. Лишь бы она не думала, что Ксения вообще не знает, кто именно отец ее будущего ребенка. Было невозможно так низко пасть в ее глазах, хотя та никогда бы не назвала ее потаскухой. Разозлившись, Ксения поднялась. Да пусть думает что хочет! Она не станет оправдываться. Все равно набожная крестьянка никогда не сможет понять, почему она не может потребовать у мужчины, который любит ее уже год, жениться на ней. Ксения сама этого не понимала. Что было препятствием? Страх? Гордость? Возможно, и то и другое. В одном она была уверена: она не хочет перекладывать на кого-то другого принятие столь важного решения. Было невозможно просить помощи в том, за что она отвечала сама. Разве кто-то заставлял ее стать любовницей Макса? Зачем перекладывать на него ответственность за последствия ее, именно ее решения? Если она это сделает, то всю оставшуюся жизнь будет спрашивать себя, не женился ли он на ней из жалости. И потом со стыдом Ксения признавалась себе, что слишком небезразлична к нему, чтобы навязать ему женитьбу по обязанности.

— А ты подумала о том, что будет с ребенком?

— Разумеется. Я ответственный человек, — одеваясь, ответила Ксения. — Я рожу его, буду кормить, ухаживать, потом он пойдет в школу, как и все другие дети, которых мы знаем.

— А как его будут звать? Чью фамилию он будет носить? Отца или матери? Знаешь, как относятся в школе к таким детям? Никто не защитит от этого отношения ни тебя, ни ребенка! Он станет изгоем, его будут унижать, а к тебе начнут относиться как к ничтожеству, и ты не сможешь…

— Хватит! — закричала Ксения. — Я не идиотка. И не надо сыпать соль на рану. Я знаю, что делаю.

Няня покачала головой с убитым видом.

— Милая, ты просто не отдаешь себе отчета в том, что вас ожидает. Ты думала, что станут говорить о Маше? О Кирилле? Разве смогут они заключить достойные браки, если их старшая сестра родила без мужа? Ваше имя будет запятнано. Если бы несчастные барин и барыня были здесь…

— То-то и оно, что их здесь нет! Они не могут мне помочь. Ни мне, ни другим, потому что они мертвы. А это значит, что я буду выкручиваться сама, впрочем, как и всегда. Ни Маше, ни Кириллу, ни тебе не придется на меня жаловаться. У нас на родине, по рассказам тех, кому удалось вырваться из большевистского «рая», миллионы людей умирают с голоду. А эти подонки даже не попросили помощи у иностранных благотворительных организаций. Конечно, если кому-то не нравится здесь жить, он может вернуться домой, — безжалостно заключила Ксения. Она понимала, что несет чушь, но уж слишком сильно наступила няня на ее больную мозоль. — Вы не переставая твердите мне, какая я сильная, — сказала она, наклонившись, чтобы зашнуровать боты. — Хорошо, тогда я одна воспитаю ребенка, нравится тебе это или нет.

— Ребенку нужен отец, Ксения Федоровна, — вздохнула старушка. — Я знаю это всем сердцем. Он ведь ни в чем не виноват. А ты делаешь его несчастным еще до того, как он появился на свет. И все потому, что слишком горда, чтобы прислушаться к голосу разума. Ты отвечаешь за ребенка.

— Замолчи! Как смеешь ты говорить это, когда я столько сделала для всех! Я всегда думала о других с того самого дня, как убили папу. Разве хоть раз я поступала, думая только о себе? Так, чтобы только мне было хорошо?

Старушка мрачно посмотрела на нее.

— Поступала. По крайней мере тогда, когда делала себе этого ребенка.

Ксения застыла на месте, глядя на няню, которая поднялась с кровати и теперь стояла с бледным лицом и трясущимися руками. Она сердилась на старую женщину за откровенность, но не могла не оценить ее храбрости. Нянюшка редко когда высказывалась с таким пылом, и девушка поняла, что она уже защищает ребенка, которого Ксения носит в себе. Вот такие они, эти русские няни, которые относились к невинным детям как к принцам или принцессам. Ради них они готовы пожертвовать всем — свободой и самой жизнью.

Гнев Ксении мгновенно исчез. Она подошла к няне, которая с печальным видом смотрела на нее, взяла ее морщинистые руки с деформированными венами и стала целовать их.

— Благослови тебя Господь, Ксения Федоровна, — пробормотала старушка. — Пусть Он защищает и ведет тебя. Пусть укажет тебе путь к истине.

Ксения отвернулась, надела манто, обмотала шею шарфом, сняла с вешалки меховую шляпку. Покидая мансарду, она не знала, что это последние слова нянюшки. Вернувшись домой, она обнаружила ее мертвой, лежащей на кровати. Голова ее была повернута к окну, глаза открыты.

— Сердечный приступ, — сказал врач, прибывший констатировать смерть. — Она была уже в возрасте. Сколько ей лет?

Ксения не знала ее точного возраста, потому что все русские няни существуют вне времени, такие же древние, как душа святой Руси, неизменные, верные и незаменимые. В первый раз Ксения положила руку на живот, думая о своем ребенке, который родится и будет расти в другом мире, где больше не будет няни, которая защитила бы его от всех страхов.

На Ксении было черное траурное платье из крепдешина, жемчужное ожерелье и старинные серьги с жемчугом. Ее светлые волосы, строго собранные на затылке, блестели на солнце. Руки открытые, лицо серьезное, взгляд отстраненный. Глядя на нее, Габриель Водвуайе подумал, что нет более исключительной красоты, чем красота в траурном наряде.

Ему не удалось пригласить Ксению на обед в тот вечер, как он рассчитывал. Она рассказала ему о потере близкого человека. Догадавшись по голосу Ксении, что смерть няни сильно опечалила ее, Габриель удивился. Он не думал, что служанка, пусть даже преданная, может занимать столь значительное место в ее жизни.

Если раньше он думал, что достаточно хорошо знает ее, чтобы заставить сблизиться с ним во время процесса дяди, то теперь осознал, что графиня Ксения Федоровна Осолина пришла из другого мира, который сильно отличается от его, что ее порывы, желания, волнения имеют другой источник. Она сразу показалась ему очень далекой в этом парижском ресторане, где не обращала внимания ни на балет в заведении, ни на огонь в камине. Габриель желал стать частью ее жизни, но зная, что проник туда непрошеным, к своему удивлению, чувствовал некоторое смущение.

— Я не хочу больше об этом говорить, — сказала Ксения, после того как он задал ей несколько вопросов. — Ни о нянюшке, ни о моей прошлой жизни. Все это осталось позади, а меня волнует будущее.

Габриель видел, что ее лицо стало суровее, в глазах заблестел огонь. Тонкими пальцами она мяла салфетку.

— А каким вы представляете себе будущее?

Ксения горько улыбнулась, не зная, как ответить на этот на первый взгляд безобидный вопрос, который в то же время мог быть задан не без задней мысли. Будущее было неясным. Она не верила в него и старалась об этом не думать. Жизнь кончалась каждый вечер, чтобы снова родиться утром. Она подумала о своем визите в тюрьму, о худом Александре в тюремной робе. Каждое свидание с ним в этом мрачном обиталище отчаяния словно вырывало кусок ее души. Она пришла, чтобы рассказать о смерти няни. Это была дань уважения к женщине, которая все прощала маленькому Саше. Ксения была убеждена, что именно дядина драма, в ходе которой он оказался за решеткой, подтолкнула няню к могиле, хотя сама старушка никогда не обвиняла его.

Узнав новость, дядя Саша стал еще мрачнее. Выпрямившись на стуле, он откинул голову назад, словно собираясь удержать слезы, но скоро его лицо опять обрело ту бесстрастную маску, которая появилась с тех пор, как он оказался в заключении. Ксения почувствовала себя такой усталой, что боролась с искушением вытянуться на бетонном полу и умереть.

Она чувствовала, что находится в каком-то тумане. Хрустальные бокалы, свечи в серебряных канделябрах, утка в собственном соку, к которой она едва притронулась, мелькали перед глазами. Она положила трясущуюся руку на лоб. Где она? В тюрьме, в холодной комнате для свиданий или на мягком канапе ресторана, где оркестр играет под сурдинку? Под ее пальцами платье от кутюр казалось ей грубым, словно арестантская одежда. И Кирилл, спавший один в мансарде, ставшей вдруг такой просторной, и нянюшка, похороненная вдали от России, и ребенок, который был в ней и о котором она не хотела ничего знать. Ксения подняла глаза на мужчину, который молча участливо глядел на нее. Она догадалась, что он не осмеливается задавать вопросы, боясь поставить ее в неловкое положение, и была признательна ему за это.

— Я думаю, что вы не голодны, — пробормотал он, показывая на остывшее мясо и овощи в соусе.

— Извините, — сказала она, кладя руки на колени.

Габриель сделал знак метрдотелю убрать тарелки.

— Может быть, немного сыру? Десерт?

Она покачала головой. У нее сжало горло, она хотела быстрее покинуть ресторан и выйти на улицу, словно ночной холод мог ей помочь.

— Я вижу, вас что-то беспокоит, и мне очень хочется вам помочь, — горячо заявил Габриель. — Я думаю, что в жизни каждого случаются моменты, когда он не может действовать в одиночку и должен принять помощь со стороны. Вы сегодня так напряжены. Мы знаем друг друга уже несколько месяцев. У вас были трудности, но я еще не видел вас такой… такой…

Он сделал неопределенный жест рукой.

— Адвокат, который не находит слов, — явление редкое, не так ли? — произнесла она, сделав попытку улыбнуться.

— Когда я думаю о вас, мне действительно не хватает слов, — признался он, пытаясь быть искренним. — Поговорите со мной, Ксения. Окажите мне такую любезность. Вы так суровы, так недоступны. Я никогда не испытывал подобных чувств ни к одной женщине и кажусь себе ничтожным, когда сижу напротив вас.

— Что вы хотите от меня услышать? — не без легкого раздражения поинтересовалась она. — В моей жизни нет ничего занимательного.

— Как вы можете говорить такое? Со страниц всех журналов не сходят ваши фотографии. Я видел ваши портреты на нескольких выставках. Даже сейчас, пока мы здесь сидим с вами, многие оборачиваются, узнав вас. Ксения Осолина стала известной персоной в Париже. Ваше имя появляется в колонках светской хроники. Вы должны гордиться этим. Вы говорили мне, что вам нравилось позировать для Мана Рэя. Хорошо, согласен, на некоторых его работах вас довольно трудно узнать, — уточнил он с улыбкой, имея в виду некоторые действительно сбивающие с толку работы этого фотографа.

— И что из этого? Это просто способ зарабатывать себе на хлеб. Ничего волнующего в этом нет. Как бы там ни было, через несколько месяцев все это закончится. Я беременна, если вам угодно знать, а это значит, что очень скоро я окажусь в полном забвении. Месье Ривьер даже не захочет, чтобы после родов я появлялась в его Доме моды, из-за страха, что я плохо повлияю на остальных девочек. К беременным женщинам он относится как к общественному злу, решит, что я больше не подхожу для демонстраций его коллекций. Как видите, успех — это очень переменчивый любовник.

— А отец ребенка?

— Отец далеко, и это не может меня не радовать.

От одной мысли о Максе Ксении стало плохо. Вылечится ли она когда-нибудь от этого?

— Вам нужен муж, и вы это знаете, — внезапно торопливо сказал Габриель. — Вот почему вы нервничаете. Замужество принесет необходимую защиту. Это соглашение двух сердец, которые нуждаются друг в друге. В жизни есть не только кипящие страсти, но и уважение, и любовь. Форма сотрудничества.

Ксения удивилась, услышав такое скучноватое описание брака. Она была избалована любовью своих родителей, видела их улыбки, нежные жесты, ежесекундное внимание друг к другу. Как она может довольствоваться чем-то пресным? Это все равно что у птицы отрезать крылья. С другой стороны, любить так, как любила Нина Петровна, было равносильно прыжку в пустоту с высокой скалы с полным доверием к любимому человеку, отдачей ему себя без остатка. Сама Ксения сумела остаться бесстрастной, когда мужчина признался ей в любви.

— Вы всегда умеете дать хороший совет, Габриель, — сказала она, стараясь развеять тягостную атмосферу вокруг них. — Итак, по-вашему, я должна пуститься на поиски мужа. Это будет непросто. У меня на содержании младший брат, и я не знаю ни одного мужчины, который согласился бы жениться на беременной женщине.

— Зато я знаю.

Он сказал это тихо, застенчиво улыбаясь, выказывая свою неожиданную уязвимость. Ксения сразу поняла, что Габриель имеет в виду себя. Она была озадачена, так как никогда не интересовалась его личной жизнью. Этот состоявшийся, образованный, уверенный в себе мужчина был на двадцать лет старше ее. И богат. Нужно быть идиоткой, чтобы этого не видеть. Безумные мысли пронеслись в голове девушки. Габриель пришел ей на помощь по первому ее зову. Ей нравилась его серьезная манера говорить, которая так потрясала присутствующих в залах суда. Он был хорошо воспитан, внимателен. Ее ребенок получит его имя, а Кирилл — более достойные условия для жизни, нежели в этой ужасной мансарде. Маша, скорее всего, станет ей завидовать. Габриель Водвуайе защитит ее, потому что такова его природа. Но как быть с постелью?

— Вы поразили меня, Ксения, — продолжал он. — Вы красивы, неповторимы, притягательны. Если бы вы дали мне шанс быть ближе к вам, уверен, мы бы пережили вместе немало счастливых моментов. Этот ребенок — ваша частица, ну как я могу не принять его? Я одинокий человек, и это одиночество стало гнетущим и пугающим. Я очень хочу, чтобы вы согласились выйти за меня замуж. Подумайте над этим в спокойной обстановке. Не хотелось бы, чтобы вы подумали обо мне как о человеке, который воспользовался моментом вашей слабости. Мне кажется, что вы уже хотите уйти. Я заберу в гардеробе наши вещи.

Спустя несколько лет, когда Ксения спросит себя, почему она все-таки решила выйти замуж за Габриеля Водвуайе, она подумает о том, что это случилось не из-за ребенка, не из-за страха перед неопределенным будущим, а потому, что Габриель в первый раз говорил о любви. Это и трогало, и заставляло оценить честность его чувств.

Часть третья

Берлин, ноябрь 1932

Сидя в кабинете, Сара Линднер изучала бухгалтерский отчет. Пробежав глазами еще раз колонки с цифрами в надежде, что в первый раз что-то было пропущено, она со вздохом сняла очки и протерла глаза. Все правильно — продажи ее магазина упали на пятьдесят процентов. В третий раз за год.

Острая боль пронзила ее между лопатками. Не выдержав, она встала и подошла к окну. Из ее кабинета на седьмом этаже открывался потрясающий вид на крыши под берлинским небом. Погода была чудесной. На водосточных желобах и подоконниках лежал снег. Она подумала, играет ли ее сын в снежки с товарищами в школьном дворе и следит ли воспитательница за тем, чтобы они были хорошо укутаны. Она любила отрываться от своих толстых папок с отчетами и брать Феликса для прогулок в Грюнвальдский лес, где они кормили плавающих в озере уток. Перед тем как снова сесть, она долго стояла не двигаясь. Поглядела на фотографию дочери, которой недавно исполнилось два года. Коснулась пальцем серебряной рамки. Макс сделал этот снимок в день рождения крошки. И у матери, и у дочери были темные волосы, и их сходство отражалось в блеске глаз. Пухлая детская ручонка пыталась схватить одну из сережек матери, которая, смеясь, откидывала голову в сторону.

В двери постучали. Сара еще не успела ответить, как в кабинет ворвалась молодая женщина. Сара вздрогнула, узнав ее. Лицо ее работницы было таким же белым, как ее блузка. В руках она держала ножницы, с шеи ожерельем свисал гибкий метр. У молодой женщины были кудрявые волосы, воспаленные глаза и растерянное выражение лица, которое теперь можно было часто видеть у женщин Берлина, стоявших в очередях за бесплатным супом, на бирже труда или в бюро по расселению.

— Фрау Линднер, это невозможно, — начала она, едва не ломая руки. — Вы не можете так поступить со мной. Поймите, мой Ганс уже потерял работу. На что мы теперь будем покупать еду и чем оплачивать жилье? Мы, женщины, даже не имеем права на получение пособия по безработице. Не увольняйте меня, умоляю вас! Я не могу оказаться на улице. Только не среди зимы. У меня старая мать. Ей больше не на что жить. Я ее кормлю. Умоляю…

Сара испугалась, что молодая женщина бросится на колени посреди кабинета. Она медленно поднялась, вышла из-за стола. Цветные карандаши рассыпались по полу. Швея нагнулась за ними.

— Оставьте, это пустяки, — сказала Сара. — К несчастью, ателье опять должно сократить штат работников. Трудности коснулись всех, вам это известно. У клиентов не хватает средств, чтобы оплачивать счета. Я старалась сохранить рабочие места, сократив зарплату, но ситуация становится все более критической. Поэтому пришлось оставить на работе только тех, у кого есть дети. Я правда очень сожалею, Лизелотта. В качестве моральной компенсации я дам вам превосходные рекомендации. Может, вам повезет, и вы найдете работу в другом месте.

Ее голос прервался. Сара не верила в это. На работу не брали никого. В стране насчитывалось шесть миллионов безработных. На улицах буржуа в пальто просили милостыню бок о бок с отчаявшимися рабочими. Правительство забрасывало народ своими декретами, имевшими форму закона. После сокращения социальных выплат и зарплат чиновникам оно пыталось снизить цены на продукты потребления.

— Но ведь магазин продолжает работать, — настаивала швея. — Есть клиенты во всех отделах. Вы продолжаете продавать платья. Последнее, которое я закончила, очень красивое. Очень женственное, как вы и требовали. Я удлинила подол, добавила пышности, до буковки следовала вашим указаниям. Подчеркнутые плечи, покрой менее строгий.

— Дело не в качестве вашей работы, Лизелотта. Я знаю вас несколько лет и никогда не жалела, что вы работаете у меня, но кризис…

— Кризис! — воскликнула работница, воздев руки к небу. — Но какое отношение мы имеем к бирже, которая обанкротилась в Нью-Йорке? Мы в этом не виноваты. Почему мы должны расплачиваться за ошибки этих проклятых американцев?

По своей наивности Лизелотта искренне не могла понять случившегося, и Сара сочувствовала молодой женщине. Как эта маленькая берлинка сумела бы понять взаимосвязь экономического кризиса, разразившегося в октябре 1929 года, и краха Уолл-Стрит за тысячи километров от Германии? Получался замкнутый крут: Америка давала Германии кредиты, которыми та выплачивала контрибуцию странам-победительницам — Франции и Англии, чтобы они, в свою очередь, могли вернуть кредиты Америке, которая в свое время профинансировала их вооруженный конфликт с Германией. Германия получила двойной удар, так как ее экономика зиждилась исключительно на американских деньгах. Требования выплачивать контрибуцию при одновременном сокращении кредитов привели к многочисленным банкротствам, так как банкам не хватало ликвидных средств. Серьезно пострадали все предприятия. На улицах несколько месяцев кряду проходили многочисленные манифестации против бедности. Сара понимала отчаяние швеи, но она руководила Домом Линднеров и была за него в ответе.

— Я знаю, что вам это кажется несправедливым, — мягко произнесла она, — но поверьте, мне не доставляет радости поступать подобным образом. Если ситуация изменится к лучшему, вы сразу же получите место у нас.

— Значит, вы не хотите мне помочь? Так и скажите! — воскликнула Лизелотта с перекошенным от злости лицом.

— К сожалению, вы требуете невозможного. К несчастью, мы вынуждены увольнять людей, как и большинство немецких предприятий.

— Еврейских предприятий, вы хотите сказать! Мой Ганс абсолютно прав. Это только вы имеете все права в этой стране. У вас есть деньги, банки, торговля. Это из-за ваших универмагов мой отец был вынужден закрыть свою лавку. Вы постепенно всех нас передушите. Все вы одинаковы. Банда жуликов, вот вы кто! Вы отравляете все, даже воду, которую пьют. Чего вы хотите? Чтобы все настоящие немцы вымерли с голоду? Чтобы вся власть оказалась в ваших руках и вы стали еще богаче? Сами вы не боитесь голода с вашими красивыми домами и роскошными автомобилями. Взять хотя бы этот дворец, — она обвела рукой комнату. — Да, хорошее наследство оставил вам этот подлец — ваш папаша!

Сара стукнула ладонью по столу.

— Я запрещаю вам разговаривать со мной таким тоном! Понимаю ваше отчаяние, но не позволю оскорблять меня и память моего отца. Немедленно уходите отсюда. Вам выдадут жалованье и все предусмотренные законодательством компенсационные выплаты.

Лизелотта тряслась от ненависти. На щеках выступили красные пятна. Она сорвала гибкий метр с шеи и подняла ножницы в сторону Сары.

— Когда-нибудь ты заплатишь мне за все, проклятая еврейка! Это тебе даром не пройдет!

Швырнув ножницы на письменный стол, она вышла из кабинета. А Сара еще долго стояла на месте, не в силах пошевелиться. Привыкнув к упрекам служащих, которых вынуждена была увольнять, она никогда еще не сталкивалась с такой грубостью. С дрожащими руками она подошла к дверям кабинета. Несколько швей трудились в соседнем помещении, согнув головы над будущими изделиями. Несмотря на стук швейных машинок, Сара знала, что служащие все слышали. Каждый боялся потерять работу. Нищета овладевала Берлином, возвращая времена десятилетней давности, когда обесцененные денежные знаки можно было возить тележками. После инфляционных ужасов 1920 года в Германии началась дефляция. Правительство хотело воспользоваться кризисом, чтобы раз и навсегда положить конец репарациям, но такая экономическая политика, озадачившая предпринимателей, привела к еще более серьезному экономическому кризису.

Двумя годами ранее маленькая партия национал-социалистов антисемита Адольфа Гитлера получила двенадцать мест из ста на парламентских выборах. Перед открытием заседания в рейхстаге они въехали туда на мотоциклах в униформе, скандируя: «Проснись, Германия! Смерть евреям!» В самом городе в витрины некоторых универмагов кидали камни. Один из швейцаров получил серьезную травму головы. Тогда впервые Сара испытала облегчение оттого, что ее отец не дожил до этого дня. В Германии случилось то, чего он больше всего боялся. С тех пор влияние коричневорубашечников сильно возросло. Последняя выборная компания отличалась необыкновенной жестокостью. Нацисты и коммунисты пускали друг другу кровь на улицах. Люди Гитлера получили хорошие результаты на выборах, но теперь похоже, что парламент в который раз распустят. Что будет на этот раз? Страна оказалась на краю пропасти, и в воздухе явственно ощущалась опасность гражданской войны.

С высоко поднятой головой Сара не спеша закрыла двери в помещение работниц, которые вздохнули свободно. Устало она посмотрела на эскизы, пришпиленные кнопками к доске, на образцы тканей, наваленные на канапе и низком столике. Сара безнадежно опаздывала с разработкой весенней коллекции. Со смертью отца она стала владелицей всего предприятия, и времени на рисование моделей у нее почти не оставалось. Единственная наследница после смерти отца и брата, Сара столкнулась с презрительным отношением к ней со стороны многих сотрудников и даже была вынуждена избавиться от некоторых из них, наиболее скептичных. Она с детства любила этот огромный дом с большими лестничными пролетами, огромными люстрами из богемского хрусталя, элегантными и роскошными товарами, улыбками продавщиц в черных платьях. Каждый уголок был ей знаком. Эта организация вызывала у Сары огромное чувство удовлетворения. В противоположность тому, что думала о ней Лизелотта, ей был дорог каждый из двух тысяч работников, но она не могла позволить себе руководствоваться только эмоциями. Самыми напряженными моментами были совещания административного совета, где она председательствовала на собрании мужчин, седых, с суровыми физиономиями, в серых тройках и накрахмаленных воротничках. Без всякого преувеличения, она знала, что они не потерпят ни одного неправильного шага.

Со вздохом Сара стала собирать эскизы, которые Лизелотта уронила на пол. Нахмурив брови, она посмотрела на рисунок манто, взяла карандаш и ластик, подчеркнула талию, пририсовала строгий воротник, бранденбурги[31], словно это могло примирить ее с миром, с которым ей было все труднее справляться.

Выставки работ фотографов за десять лет пережили небывалый подъем в Германии. Фотографии были в центре споров людей искусства. Нарасхват раскупались иллюстрированные издания, такие как «Berliner Illustrierte Zeitung»[32], которая выходила тиражом в два миллиона экземпляров. На его страницах представляли свои работы такие знаменитые мастера снимка, как Мартин Мункакси и Макс фон Пассау. Появились женщины-фотографы: Люсия Мохоли и Лота Джакоби. Их работы выставлялись на вернисаже, который располагался в знаменитой галерее на площади Жандарменмарк.

Макс закурил сигарету. Через открытое окно он любовался потрясающей симметрией французского и немецкого соборов-близнецов, построенных в начале XVIII века, — один для гугенотской общины, другой для немецких верующих.

Автомобили выстроились перед галереей, затрудняя проезд. Несколько любопытных, не боясь холода, толкались перед красной заградительной лентой, пытаясь увидеть того или иного знаменитого мастера. Жалели об отъезде в Америку Марлен Дитрих. Дюжина портретов с ее изображением, несколько из которых были сделаны Максом, украшала стены. Во время съемки он освещал актрису сверху, что дало возможность подчеркнуть ее черты, сделав акцент на таинственной ауре, которая, собственно, и делала ее знаменитой.

Последнее время Макс был не в духе, постоянно ворчал, словно старик, из-за шума и освещения. Что происходило с этим человеком, который еще недавно любил посещать вечеринки, где проводил ночи напролет? Теперь он готов был отдать все, только бы вернуться домой, отгородиться от мира книгой или стаканом хорошего вина.

Целый зал экспозиции был отведен под его работы. Как и произведения других художников, снимки Макса относились к разным жанрам. Его знаменитые портреты соседствовали с импровизациями, снятыми наугад на улицах, которые отражали без прикрас человеческое поведение. Разглядывая их, хозяин галереи хмурил брови, но возражать не осмеливался. В любом случае Макс не разрешил бы внести даже малейшее изменение в свою выставочную коллекцию.

Перед зданием галереи остановился «мерседес» с длинным квадратным носом. Шофер вышел, чтобы помочь пассажирам — чете Айзеншахт. Курт был одет в толстое пальто с меховым воротником, на голове фетровая шляпа. На Мариетте было длинное красное платье и накидка из горностая. Увидев смотрящего в окно брата, она чуть не замахала рукой с непосредственностью ребенка, но, опомнившись, приняла серьезный вид и взяла мужа под руку. Макс не смог удержаться от улыбки. Решительно ничто ее не изменит. Несмотря на то что она являлась супругой солидного человека и матерью маленького мальчика, в ней продолжала жить хулиганистая девочка-подросток, которая отказывалась подчиняться установленным в обществе правилам игры. Тем не менее Курт вел себя так, словно предубеждения и условности были для него важнее всего. «Лишь бы она не теряла своего бунтарского духа», — подумал Макс.

— Привет, Макс, — произнес рядом мягкий голос.

Его мрачное выражение как ветром сдуло. Он повернулся к Саре и поцеловал ей руку. Волнистые волосы обрамляли ее серьезное личико с темными ресницами, которое, улыбаясь, смотрело на него. В ушах блестело по изумруду. Платье из белого сатина с кружевной вышивкой спадало по ногам, подчеркивая ее тонкую талию. У Макса поднималось настроение всякий раз, когда он видел ее, чувствовал ее запах, который уносил его в прошлое.

— Пришла.

— А как же. Я никогда не пропустила бы случая стать свидетелем твоего успеха, — сказала она, не скрывая удовольствия оттого, что видит его.

— Ты так красиво врешь, что я не могу тебя не простить. Я знаю, как ты ненавидишь все эти светские сборища, на которые приходят лишь затем, чтобы пустить пыль в глаза.

— Совершенно верно. Но то, что висит на стенах, я обожаю, — сказала она, указывая на фотомонтаж Джона Хартфилда.

Макс придерживался такого же мнения. Он был приятно удивлен тем, что кто-то осмелился выставить работы этого фотографа — коммуниста и известного критика. Говорили, что Хартфилд использует фотокамеру как огнестрельное оружие. На одной из его работ голова Муссолини была чудесно превращена в голову мертвеца, возвышавшуюся над толпой нищих и буржуа в высоких колпаках. На другой среди нескольких спокойных прохожих мальчик в матроске и девочка в белых носочках смотрели на парад обутых в кованые ботинки ног, марширующих строевым шагом. Их отношение к происходящему казалось пассивным, почти равнодушным.

— Он показал людей на снимке так, чтобы скрыть их лица. Ноги военных тоже анонимны. Я бы даже сказал: ледяные.

— Это гангрена, Макс. Посмотри вокруг. Сколько тут эмблем национал-социалистической партии! Я заметила свастику из рубинов и бриллиантов на одной из дам, — уточнила Сара. — И это в самом центре Берлина. В городе, который нацисты ненавидят, потому что он менее всего подвержен их влиянию. Вот почему я не хожу на подобные мероприятия. И без того тягостно смотреть на манифестации и грубость этих варваров на улицах.

— Кажется, на ваших витринах нарисовали свастики?

— Не только на наших. У моих коллег Грюнфельда и Вертхайма то же самое. В антисемитских памфлетах рассказывается, что евреи-портные развращают немецких женщин, одевая их, как шлюх, и тем самым толкая на пагубный путь. Скажешь, абсурд? Нацисты ненавидят эмансипированную и независимую женщину, которая хочет быть свободной, которая сама выбирает партнера или, если ей так хочется, даже партнершу в клубе «Монбижу». В их гнусной газете «Völkischer Beobachter»[33] один журналист даже написал, что мода на открытые спины — это знак желания быть избитыми плеткой. Да у меня и в мыслях не было подобных сексуальных фантазий, — заключила она иронически.

Метрдотель, вооруженный подносом, проделывал путь среди ярких женских нарядов и темных мужских костюмов. Макс сделал ему знак подойти и взял с подноса два бокала.

— Все это слишком угнетает. Выпьем, Сара. Кажется, сегодня я напьюсь.

— Отличная идея. Присоединяюсь.

— А что скажет муж?

— Ничего не скажет. Он предпочел остаться дома.

Сара вышла замуж за преподавателя литературы, образованного, тихого, долговязого мужчину с круглым лбом и меланхолическим взглядом. В первый раз, когда Макс увидел Виктора Селигзона, он ему не понравился. Разве этот книжный червь из университета с залысинами на висках, автор нескольких книг, пусть даже похваленных критиками, был достоин ее? Разве он сможет сделать ее счастливой? Выбор Сары удивил Макса. Он полагал, что она выберет экстраверта с хорошо подвешенным языком, кого-то вроде самого Макса, только лучше, но она души не чаяла в своем муже.

— Нужно трезво мыслить, когда создаешь семью, — призналась она Максу извиняющимся тоном.

Взяв ее под руку, чтобы проводить в соседний зал, Макс ощутил тепло ее тела. Доверчиво прижавшись к нему, Сара позволяла ему вести ее через толпу, которая становилась более плотной. Многочисленные гости толкались в проходах. Их голоса звенели в ушах, а запахи духов и одеколона накладывались друг на друга.

С момента знакомства Макса с Сарой прошли годы, но между ними всегда оставалась эта доверительность, в которую превратилась их искренняя любовь. Макс печально подумал, что настоящая любовь никогда полностью не умирает. Несмотря на то что Сара обожала своего супруга, между ними все равно оставалось влечение, о котором знали только они и которое основывалось на глубочайшей нежности. Оба знали: пожелай они вновь заняться любовью, их тела устремятся навстречу друг другу и, скорее всего, им будет хорошо, потому что существует правда, которую многие не рискуют произносить вслух, — можно любить и двоих сразу, не предавая их.

Увидев работы Макса, Сара остановилась и на некоторое время восхищенно затаила дыхание. Сила портрета заключалась в том, что модель, позировавшая Максу, была совсем неизвестна зрителю.

— Боже мой, как это прекрасно, — сказала она, добавив шепотом: — Как же ты ее любишь, Макс…

«Сара изменила бы себе, если бы не сумела ухватить самую суть», — горько подумал он. Красота Ксении Осолиной прошла сквозь всю серию портретов ню. Было сказано все, но очень сдержанно. Цветовые акценты подчеркивали на ее благородном теле чистоту движения плеч, грудей, стройность шеи, запястья, на котором различались вены, а воображение зрителей тут же рисовало пульсирующую в них кровь. Портреты искрились желанием, страстью и стремлением к переменам.

Сара незаметно взяла Макса за руку, их пальцы переплелись. Она практически ничего не знала о его отношениях с Ксенией. Как-то он немного рассказал ей об этом. В первый раз увидев лицо и тело женщины, которая продолжала тревожить ее друга, Сара поняла причины этого, а он, со своей стороны, почувствовал себя спокойнее.

Кто-то из приглашенных узнал Макса, и по залу пронеслись аплодисменты. Тогда Сара отпустила его руку и отстранилась, словно они нечаянно столкнулись. Раздраженный, он твердо взял ее за руку и поклонился, выражая свою благодарность, но сделав знак прекратить веселье.

— Не знаю, что их больше всего восхищает — ню или другие мои работы, — прошептал Макс на ухо Саре, которая не смогла удержаться от улыбки.

Макс имел в виду свои провокационные снимки, берущие за живое строгостью и реальностью: снимки, подчеркивающие отсутствие человеческого стержня у членов СА — нацистской штурмовой секции, — которые терроризировали рабочие кварталы и еврейских коммерсантов. Некоторые из них попали в кадр, когда практически валились с ног от непомерно выпитого пива в одной из таверн, служившей им и жильем, и штаб-квартирой. Кого-то рвало в сточную канаву, кто-то с обрюзгшими щеками мертвецки спал на скамейке, а его раздувшийся живот едва не разрывал рубашку. Но был еще страх в глазах их жертв, и ненависть коммунистически настроенных рабочих в кепках, и враждебные надписи на облезлых стенах берлинских домов, и отчаяние служащего, получившего уведомление об увольнении, и безработные, толпящиеся в очереди на бирже труда, и босоногий ребенок со слепым, не видящим зрителя взглядом, кусающий свои кулачки. Макс фон Пассау со всей силой души обвинял, обличал, свидетельствовал.

— Поздравляю, старина, — сказал Фердинанд Хавел, подойдя к ним. — Прекрасные работы, правда, я не уверен, что все присутствующие здесь согласятся с моим мнением. Добрый вечер, Сара, ты не прекращаешь хорошеть. Представляю, как тебя должны ненавидеть остальные женщины.

— Льстец! — засмеялась она.

Фердинанд пожал руку Максу. Как обычно, воротник его накрахмаленной рубашки был каким-то кривым, рукава — слишком длинными, а очки соскальзывали на нос. В карманчике, из которого должен выглядывать край белого платка, никакого платка не было. Складывалось впечатление, что он всегда одевается в большой спешке, но члены судейских трибуналов и их председатели прекрасно знали, что оставляющая желать лучшего одежда никак не отражалась на его поразительном интеллекте, что делало его самым знаменитым практикующим адвокатом.

Тридцатилетний убежденный холостяк, он с упрямством избегал длительных связей, провозглашая, однако, что появившиеся седые волосы он получил как раз благодаря непостоянству женщин.

— Хочу объявить о замечательном прибытии нашего глубокоуважаемого Айзеншахта, — пошутил Фердинанд, бросая взгляд на своего лучшего друга. — Твой зять сейчас в соседнем зале. Его, наверное, должны сопровождать коричневые монстры, которые размахивают железными кружками для сбора пожертвований в пользу их партии на каждом городском перекрестке. В свое время так собирали деньги на нужды прокаженных. По крайней мере все предупреждены.

Макс беспокоился о Саре из-за Айзеншахта, который был неразборчив в словах. Он не хотел, чтобы его неделикатные речи оскорбили ее. Макс был готов защищать ее, так как знал, что Сара пришла исключительно для того, чтобы доставить ему удовольствие.

— Хочешь остаться? — спросил он.

— Не очень, — ответила Сара, опустошая стакан. — Ни твой зять, ни я не скажем ничего хорошего друг другу. А так как избежать встречи с ним ты все равно не сможешь… Я поеду домой. Меня ждет Виктор. Поздравляю тебя, Макс. За твою смелость показать Берлин под реалистическим углом и особенно за то, как ты показываешь нам желания и любовь. Если нам с этой молодой женщиной суждено встретиться, я с удовольствием с ней познакомлюсь.

С улыбкой она проскользнула к выходу. Макс с удовольствием последовал бы за ней, но ему нужно было оставаться до конца вернисажа. К большому сожалению, толпа помешала ему удалиться в соседнюю комнату, и через несколько мгновений он оказался лицом к лицу со своим зятем.

— Вы настоящий художник, мой дорогой Макс, — заявил Айзеншахт, осматривая уличные сцены.

— Я не снимаю ничего, кроме правды, но именно это иногда кажется странным, предосудительным и вызывающим презрение.

— Но не без определенных политических мотивов?

— Я не занимаюсь политикой, Курт. Я просто гуляю по городу с фотокамерой в кармане и ловлю интересные мгновения. А что делать? — сказал он, пожимая плечами. — Некоторые персонажи являются отличными типажами человеческой сущности. Пьяницы, негодяи, штурмовики…

— Хочу дать вам совет. Макс, не зарывайтесь, — холодно произнес Айзеншахт. — Это глупо. Эти работы — просто грязь в мире немецкого искусства. Влияние венгерских евреев, которых столько развелось в нашем городе, чьи фотографии висят на стенах этой галереи, но очень быстро могут сгореть.

— Я не позволяю вам высказываться подобным образом. Эти венгры, которых вы так ненавидите, принадлежат к нации, наиболее способной к фотографии. Андре Кертец. Андре, Брасау, Мункаши и другие… Это одаренные художники. Они смотрят на мир и рассказывают вселенскую правду, говорят о человеческой душе. Не о еврейской или арийской. Не о мужской или женской. О человеческой.

Курт молча уставился на него. Максу показалось, что шум голосов и звон бокалов в галерее стих. Он должен был знать, что с его зятем лучше не затевать подобных разговоров.

Внезапно кто-то хлопнул его по спине — с мимикой капризного ребенка за Максом стоял, улыбаясь и покачиваясь, Генрих Хоффман.

— Всем добрый вечер, — сказал он, задрав подбородок, так как и Курт, и Макс были выше его на голову. — Вы транжирите свой талант, дорогой барон. Лучше бы вам целиком сконцентрироваться на женщинах. Конечно, если не захотите работать со мной. Я знаю, что владельцы многих журналов, которые публикуют ваши работы, имеют финансовые проблемы, вызванные кризисом, но ко мне это не относится, — довольно уточнил он, доставая сигарету. — Мне нравятся ваши композиции. Съезды нашей партии приобретают небывалый размах, и мне уже трудно справляться одному с несколькими помощниками. Подумайте над тем, чтобы заняться чем-то действительно полезным. Для вас это очень перспективное будущее, мой дорогой.

Осознав то, что ему предлагают, Макс похолодел. С тех пор как в начале двадцатых годов Хоффман получил от американской газеты заказ сфотографировать Адольфа Гитлера, он уже не отставал от него ни на шаг. Отныне для своей пропаганды Гитлер использовал только этого человека. Рассказывали, что Гитлер часами мог позировать, используя свои собственные снимки для отработки жестов или осанки. Именно Хоффману несколько лет назад первому пришла в голову идея представить Гитлера под титулом «Господин Весь Мир». Он показывал его личную жизнь, встречи с детьми и молодыми энтузиастами. Личность на фотографиях шокировала государственных деятелей, но взволновала широкую общественность, что превратило фюрера в открытого и задорного вождя, которому нечего скрывать, и приблизило его к простому народу.

— Извините, но я предпочитаю оставаться свободным художником, — сухо ответил Макс, напряженный в отличие от Фердинанда, который сохранял олимпийское спокойствие.

— Как я уже только что заметил, будет очень прискорбно, если вы собьетесь с пути, — с угрозой заметил Айзеншахт и повернулся к коллекции ню. — Превосходно! — снова разволновался он. — Вот от этого действительно не соскучишься. Надеюсь, графиня Осолина окажет нам честь, посетив Берлин. Нам нужны такие женщины, как она.

Какой-то человек подошел поздороваться с Куртом, и он удалился с Хоффманом, оставив Макса дрожать от бешенства. Фердинанд протянул ему стакан с муссом.

— Тебе в самом деле надо научиться сдерживать себя, старина. На твоем лице можно читать, как в книге.

— Может быть, морду ему набить? — пробормотал Макс. — Или последовать твоему совету и сдержаться?

— Я не шучу, — строго произнес Фердинанд. — Тебе надо быть осторожнее. Теперь не только неграмотные крестьяне поддерживают партию национал-социалистов. В университете я узнал, что большинство студентов, которым я читал курс права, голосовали на выборах за нацистов. Их электорат стойкий, убежденный, и я не дам гарантий, что Гитлер не станет нашим следующим канцлером. Франц фон Папен[34] — плохой политик, дилетант-реакционер, который думает, что приручит нацистов, заключая с ними соглашение. Я не знаю, чего у него больше: наивности или тупости. Когда ты садишься обедать за одним столом с дьяволом, надо запастись очень длинной ложкой.

— Да этот Гитлер просто шарлатан! Шут гороховый! Он ведет себя словно эпилептик. Его речи сотканы из пламенных тезисов и антитезисов. Ты же сам видишь, что его воспринимают не слишком серьезно. Нацисты потеряли около двух миллионов голосов. Говорят, что вся эта кухня варится в салоне отеля «Кайзерхоф». Его партия увязла в долгах, она на грани развала. Сам скоро увидишь, как все это превратится в дурной сон.

— Ты попал в ловушку своих оптимистических заблуждений. Нет никакого стабильного большинства. Вся страна находится на распутье. Большинство не может плыть на глазок, без компаса, а Гитлер как раз обещает всем работу и восстановление порядка. Маленький австрийский ефрейтор провозглашает войну, чтобы вернуть униженной Германии гордость и экономическую политику, которая привлечет инвесторов. У него только два слова на языке — «единство народа». Его мечта — большая коллективная авантюра, которая маячит на горизонте. Германия — страна не индивидуалистов, быть индивидуалистом для многих невыносимо. Промышленные магнаты финансируют его, а пропаганда сделает остальное. Он имеет гипнотическое влияние на массы. Те, кто видел его вблизи, говорят, что его взгляд пронзает насквозь.

— Да ладно тебе, Фердинанд! — улыбнулся Макс. — Тебя послушать, так он сущий волшебник.

— Не стоит недооценивать этого человека, как делают многие наши соотечественники. Ни его, ни тех, кто его окружает. Это очень большая ошибка. Совершенно идиотская и преступная.

Макс был захвачен пылом, который исходил от обычно беззаботного Фердинанда. До сих пор он не видел такого серьезного лица, такой драматической страсти в своем друге. Он хотел закончить разговор на шутливой ноте, как обычно поступал в таких случаях, но ни одна шутка не пришла ему на ум. С чувством неловкости он опустошил свой стакан с теплым муссом.

В камине горел огонь, время от времени потрескивая. Сара истуканом сидела на табурете, позволяя теплу растопить напряжение в плечах. На улице шел снег. Тяжелый и влажный, он прилипал, соскальзывал с окон, засыпал лужайки, отяжелял лапы елей, которые печально склонялись к земле. Двойные двери библиотеки выходили в зимний сад, где несколько скрытых ламп освещали пальмовые ветви. Как всегда, Сара чутко прислушивалась к малейшему звуку на тот случай, если ее позовут проснувшиеся дети. В тот воскресный вечер она отпустила няню, и тяжелое чувство беспокойства напрягало нервы.

— Вы такая молчаливая сегодня, — заметила Софья Ашенгер, кладя на колени вышивку, над которой трудилась. — Да что с вами, девочки? Я никогда не видела вас в таком настроении.

Черные кудри заслоняли ее кукольное личико каждый раз, когда она наклонялась за одним из пирожных, изготовленных в пекарне «Мирике». Выйдя замуж за Мило, она перестала работать у Сары секретарем, и теперь две молодые женщины стали подругами. Откусив кусок, Софья посмотрела вокруг, но в ответ услышала какой-то неопределенный шепот.

Сара унаследовала от матери, талантливой пианистки, способность собирать вокруг себя знакомых, которые приходили слушать музыку, разговаривать об искусстве, литературе или просто блистать умом.

Традиции берлинских салонов, заложенные именно еврейскими женщинами еще в XVIII веке, понемногу устаревали, но влиятельные дамы продолжали регулярно приглашать гостей, которые любили погреться в лучах авторитета хозяйки дома. В то воскресенье Сару окружали несколько близких подруг.

— Слишком уж невыносимая атмосфера, — вздохнула Шарлотта Хеффнер, долговязая журналистка, которая вела популярную светскую хронику. — Я не могу выносить эти каждодневные страдания.

— Ты чересчур чувствительна, — сказала Софья.

— Я человечна, вот и все. Как ты можешь спокойно видеть этих несчастных с табличкой «Ищу работу» на шее, которые продают себя, словно скотину. Ко мне в дверь как-то позвонили безработные, чтобы попросить остатки ужина. В Берлине закрывают школы и больницы, потому что город не может их субсидировать. Несчастных бедняков вышвыривают из домов и селят в ночлежках вокруг озер не так далеко отсюда. Там они умирают с голоду, напоминаю вам!

— Во время большевистской революции тоже умирали с голоду, — сухо заметила Софья.

— Никто не отрицает этого. Просто я не вижу причин, чтобы страдания немцев заслуживали меньше сочувствия. Даже если мы когда-то были с вами врагами.

Софья сжала губы и вернулась к вышивке.

— Вы заметили, как много теперь стало мужчин на улицах? — спросила Мариетта Айзеншахт. — Они ходят по паркам, сгоняют стариков с их любимых скамеек и играют в карты весь день напролет. Город становится гигантским притоном.

— Лишь бы не дрались, — проговорила Шарлотта. — Коммунисты и нацисты сталкиваются друг с другом в рабочих кварталах. Каждый день в газетах публикуют некрологи о смертях. В воздухе постоянно ощущаются опасность и угрозы. Я была в Лондоне и Париже. Даже если у них ситуация серьезна, могу вас уверить: по сравнению с нашей страной там сущий рай, — заключила она, кинув испытующий взгляд на Мариетту.

Немного озабоченная, Сара размышляла, стоит ли ей вмешаться. После смерти отца Сара переделала эту комнату, бывшую некогда библиотекой. Затененный позолоченным деревом свет отражался от ширмы, покрытой желтым лаком, и двух больших украшенных чеканкой медных ваз, стоявших по бокам камина. Книги лежали в беспорядке на столе, софа, обтянутая велюром, склоняла к лени. На ковре валялось несколько игрушек, среди которых выделялась роскошная электрическая железная дорога Феликса. В тот день, как только горничная сообщила о прибытии Мариетты, Сара поняла, что вечер будет не из легких.

— Давайте не будем говорить о политике, — сказала она со вздохом.

— Почему это? — обиделась Ленор Эпштайн, поднимаясь, чтобы плеснуть себе коньяку. — Когда во всей стране ни о чем другом не говорят. Все время проходят какие-то выборы. Можно было бы посмеяться над этой постоянно меняющейся каруселью канцлеров, если бы все не было так серьезно. Ни на что не способный Гинденбург — игрушка в руках провокаторов, для которых чем хуже в стране, тем лучше. Вам не нравится говорить об этом?

Ленор передала графинчик с коньяком по кругу, но женщины отрицательно покачали головами, предпочитая довольствоваться чаем с ромом и лимоном. Ленор выпила полную рюмку. Эта излучающая энергию женщина с гривой поседевших волос, которые она наотрез отказывалась красить, играла активную роль в Ассоциации еврейских женщин, заставляла четырех сыновей ходить по струнке и рьяно защищала социал-демократические принципы, так же как и ее муж, депутат рейхстага.

— Давайте признаемся, — продолжила она, — если бы здесь не было Мариетты, вы все говорили бы то, что у вас на сердце. О том, что члены СА — громилы, которых стоит поискать, о скандальной пропаганде Адольфа Гитлера…

— Но эффективной, — вмешалась Шарлотта, поднимая палец.

— …о том, что надо упрятать всех этих типов за решетку, как бы они ни нравились господину Айзеншахту.

Все посмотрели на Мариетту.

— Обвиняемая, встаньте! — иронически произнесла та. — Не надо так зло на меня смотреть. Я знаю, что у Курта слишком специфическое мировоззрение. Он хочет восстановить величие Германии и ненавидит амбициозную посредственность, компромиссы республиканцев, которым так и не удалось пересмотреть условия Версальского договора. Я не могу сказать, что он не прав по многим пунктам. И потом не только негодяи поддерживают эту партию.

— А как же его антисемитизм? — не унималась Ленор, уперев руки в бока. — Ты думаешь, ему понравится, если он узнает, с кем ты сейчас находишься? Я больше чем уверена, что, выходя из дома, ты не сказала ему, куда идешь.

Мариетта покраснела.

— Ну и что? — возразила она. — Мне скучно дома. Я вас так давно не видела.

— Конечно, ты ведь так занята, — улыбнулась Шарлотта. — Тебе нужно уделять время твоим новым подругам, таким как прекрасная Магда, ставшая недавно фрау Геббельс, после того как не смогла окрутить так любимого ею фюрера. Тем не менее ее бывший тесть — еврей, а ее саму обвиняли в связях с убежденным сионистом. Странное совпадение. Что она могла найти в этом хромом карлике? Если ты теперь должна посещать все собрания у ее мужа-гауляйтера, неудивительно, что ты не можешь проводить с нами столько времени, как раньше.

— Нет, не потому. Что с того, что я принимаю участие в некоторых приемах вместе с Куртом и у меня есть членский билет партии?

— Еще бы у тебя не было билета, когда твой муж один из первых ее поклонников.

— Ну что с вами случилось сегодня? — воскликнула Мариетта, раскрасневшись от волнения. — Вы как-то сразу меня возненавидели! А ведь у нас было столько хорошего! Неужели вы забыли эти последние годы?

Ее умоляющий взгляд был похож на взгляд ребенка, который требовал, чтобы его приласкали. Сара почувствовала обеспокоенность. Агрессивность ее подруг показалась ей чрезмерной, но она понимала их. Мариетта Айзеншахт оставалась для нее загадкой. Когда-то она настояла, чтобы именно Сара сделала для нее свадебное платье, и до сих пор продолжала одеваться у нее, так же как и многие жены промышленников и влиятельных банкиров, чьи мужья финансировали нацистскую партию или играли в ней важную роль. Несмотря на определенную скованность, которую Сара испытывала по отношению к таким клиенткам, экономическая ситуация не позволяла показывать им свое истинное отношение. Тем не менее от такой сбивавшей с толку двусмысленности Сара чувствовала себя не в своей тарелке.

— За шесть лет многое изменилось, — сухо сказала Ленор. — Ты не можешь закрывать на это глаза, Мариетта. Ты хоть просматриваешь статьи, которые появляются в ежедневных газетах твоего мужа? Он ведь персона публичная, которая тоже субсидирует эту партию. Может, не так сильно, как это делают магнаты Крупп или Туссен, но все-таки.

Рассерженная Мариетта вскочила на ноги.

— Хватит на меня нападать! Это не я привела страну к катастрофе. И не я заставляю людей голосовать на выборах. Никто не принуждает их кидать бюллетени в урны.

— Это так, — сказала Шарлотта, скрестив на груди руки. — Вот только поведение нацистов не имеет ничего общего с демократией.

— Значит, ты полагаешь, что власть коммунистов была бы лучше? Хочешь, чтобы к власти пришли большевики? Спроси, что думает на этот счет Софья.

— Согласна, и те и другие похожи своей склонностью к тирании и материализму, — ответила Ленор. — Но у большевиков, на худой конец, женщина имеет право голоса. Как ты относишься к тому, что предлагают нацисты? Никакой эмансипации. Лишение права избираться в рейхстаг. Запрет заниматься некоторыми видами деятельности, которые считаются слишком мужскими. Женщина для них — это просто сделанный из костей и мяса агрегат для рождения детей, одетый в народный костюм с бубликом косы на голове. Можешь попрощаться с косметикой, сигаретами, шампанским, моя хорошая. Теперь твой мир сократится до общества детей, кухни и церкви. Абсолютная религия… Я сама воспитываю четырех детей, но хочу работать врачом, — заключила она. — Я хочу сохранить право голосовать, хочу, чтобы уважали мою свободу. Я считала тебя эмансипированной женщиной, но своим молчанием, Мариетта, ты показываешь, что поддерживаешь политические взгляды своего мужа. Иногда в жизни надо иметь смелость подать голос. Молчание тоже может быть оружием, ты знаешь это.

Мариетта побледнела. Нервным движением она поправила пояс, словно это могло помочь ей чувствовать себя увереннее, и взяла сумочку.

— Хорошо, поскольку ваш трибунал признал меня виновной, думаю, для меня больше нет здесь места. Я пришла сюда поболтать о чем-нибудь другом, чтобы отдохнуть от тех вещей, которые отравляют нам жизнь, но вижу, что вы такие же нудные, как и друзья моего мужа.

— Подожди, — вмешалась Сара, увидев в глазах Мариетты слезы. — Давайте прекратим ссориться и говорить глупости. Я не хочу, чтобы между нами возникла неприязнь. На то мы и подруги, чтобы помогать друг дружке в трудные минуты.

— Если канцлером станет Гитлер, ты можешь попрощаться со своими арийскими друзьями, — иронически возразила Ленор. — Мариетту лишат права даже разговаривать с тобой. Что же касается Софьи, то, хоть она не еврейка, а славянка, судя по тому, что я читала в «Mein Kampf»[35], она тоже принадлежит к низшей расе… Понимаю, что испортила вам вечерок, — сказала она печально, — но у меня нет настроения говорить о разных глупостях. Извините. Это мне нужно уйти. Сара, не провожай меня. Я знаю дорогу.

Когда через несколько минут за Ленор захлопнулась дверь, женщины, собравшиеся в библиотеке, вздрогнули. Они попытались сделать вид, что ничего не случилось, ища более нейтральные темы для обсуждения, но все казались озабоченными. Вечер, обещавший быть веселым, оказался слишком коротким.

Дрожа от сквозняка, Сара закрыла двери за ушедшими подругами и прислонилась на минуту к стене. Автомобильные колеса хрустели по гравию. Ей показалось, что сосновый лес приблизился к дому. Просторные аллеи, по которым некогда ездили на лошадях, были пустынны. На окнах соседних вилл, построенных из стали и стекла в стиле рококо или модерн, многие из которых принадлежали обеспеченным еврейским семьям, были закрыты решетки.

Внезапно Сара бросилась к лестнице. Ей безумно захотелось увидеть своих детей, вдохнуть их запах, потрогать их нежные тела. Она поспешила по коридору. Двери детской спальни остались приоткрытыми. Она вошла на цыпочках, чтобы не разбудить малышей, в то время как ей хотелось зажечь все лампы, крепко обнять их, пересчитать пальчики на ручках и ножках, как при рождении.

Феликс спал на спине, вытянувшись на кровати, сжимая в руках плюшевого жирафа. Он откинул покрывало, его волосы прилипли к вспотевшему лбу. Сара заволновалась, нет ли у него температуры, но это была всего лишь испарина. Она положила его ноги и руки в более удобное положение, полюбовалась глубоким сном ребенка, нежно погладила по щеке. В другом конце большой комнаты в маленькой кроватке с решеткой спала Лили с куколкой в руке. Сара прикусила губу, чтобы удержаться и не разбудить ее. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, почему она нечетко видит лицо дочери. Оказывается, из-за слез, которые мешали ей.

Сзади возникла длинная тень, загородившая большую часть света, проникавшего из коридора. Это был Виктор. Он подошел к Саре, поцеловал ее и взял за руку. Она хотела сказать ему о своих страхах, о проблемах с работниками, о неоплаченных счетах, о борьбе за банковские кредиты, о презрении, которое она стала ощущать со стороны некоторых сотрудников, об их молчаливых угрозах, о слабом здоровье матери, которая жила вместе с ними, но редко покидала свою половину дома, о беспокойстве за будущее детей. Сердце болело, и ей казалось, что она задыхается. Она боялась открыть рот из-за страха, что наговорит много горьких и тоскливых фраз.

Виктор поправил одеяло у девочки, провел пальцем по ее щеке и помог жене встать. В коридоре Сара обняла его за талию и подняла голову, чтобы посмотреть на худощавое лицо. От мужа вкусно пахло апельсинами, которые он очень любил. Он пытался ободрить супругу, но в глазах за линзами очков угадывалось беспокойство. Не произнеся ни слова, он обнял Сару, прижав свой подбородок к ее голове. Сара уткнулась лицом в его шерстяной пуловер, благодарная за это молчание. Будучи очень внимательным человеком, Виктор знал, что подчас один жест может стоить всех придуманных человечеством слов.

В этот февральский вечер густой туман скрыл светящиеся вывески и огни фонарей, а снежная смесь покрыла дорожки и сточные канавы. Спрятав руки в карманы, а лицо в шарф, чтобы защититься от холода, Макс возвращался в студию. Шел он медленно. Усталость последних дней давала о себе знать. Уже несколько дней он совершенно не мог заснуть. Подписанное маршалом Гинденбургом 30 января назначение Адольфа Гитлера на пост канцлера рейха оказалось для него нокаутирующим ударом. Этого он никак не ожидал. Снисходительный Фердинанд не стал даже смеяться над его наивностью, лишь покачал головой и сжал зубы.

Едва узнав новость, Макс в течение нескольких часов назначил встречу Фердинанду и Мило фон Ашенгеру в комнате на первом этаже гостиницы «Адлон», так как попутно он должен был фотографировать мартовский показ моделей.

В течение четырех часов непрекращающийся поток членов СА и СС выливался из Тиргартена, проходил под Бранденбургскими воротами, двигался в сторону Вильгельмштрассе, где на балконе своей канцелярии их ожидал Адольф Гитлер. Раскачивались красные знамена со свастиками. Двадцать тысяч факелов грозно освещали фасады домов.

— Я думал, что манифестации в подобных местах запрещены, — ворчал Мило, нервно доставая сигарету. — И где этот чертов Геббельс раздобыл столько факелов? Такое впечатление, что он устроил в доме целый склад.

Вдыхая горький запах дыма, они слушали вибрирующий голос Геббельса, которого в первый раз транслировали по радио. Загипнотизированный ритмичным стуком кожаных ботинок по брусчатке, глядя на ровные шеренги и автоматическую отмашку рук, Макс чувствовал, как напрягается его тело. Оркестровое сопровождение парада было превосходным. Время от времени завороженные зрители поднимали правую руку и громко орали «Хайль!», демонстрируя свое согласие и желание быть благословленными этой дьявольской силой. Макс вспомнил, как во время нищенских послевоенных лет на улицах Берлина появлялись какие-то сумасшедшие, заявлявшие, что посланы Богом, чтобы спасти мир. Теперь он видел в возбужденных глазах толпы такую же мистическую, гипнотическую одержимость.

Прошло еще несколько недель, но Макс так и не смог себя перебороть. Не имея настроения участвовать в праздниках, он отказывался сопровождать друзей на балы-маскарады, которые оживили город. Он все больше времени проводил в одиночестве, закрывшись в лаборатории, стараясь хоть ненадолго забыть горький вкус происходящего в стране. Открывая двери парадного, он молил Бога, чтобы не встретиться с портье, который, конечно, не преминул отметить назначение фюрера патриотическими песнями. Он ждал прибытия лифта, подняв воротник пальто.

Выйдя на площадку, Макс удивился, обнаружив, что двери его студии приоткрыты. Смелая и абсурдная мысль промелькнула в голове: «Неужели вернулась Ксения, а двери для нее открыл портье?» Несмотря на то что он больше там не жил, переехав после смерти отца в другое место, Макс сохранил за собой студию, так как это был единственный адрес, который знала Ксения.

Заметив взломанный замок, он с бьющимся сердцем вошел внутрь. Печальная картина предстала его взору. Рефлекторы были опрокинуты, раскуроченные ящики выпотрошены, размотанные ленты пленок лежали на мебели. Разломанный надвое гипсовый манекен лежал на куче мусора на стульях и канапе. Некоторые полки были сорваны, лоскуты шелка свисали с проволочных экранов. От стеклянных рамок остались осколки, а куски разорванных фотографий валялись на полу вперемешку с электрическими проводами, и среди них головы двух манекенов Зигеля, которые он привез из Парижа.

Медленной походкой лунатика Макс прошелся по комнате. Обломки хрустели при каждом его шаге. Дверь в лабораторию была распахнута. На полу из керамической плитки валялись разбитые на тысячи кусочков флаконы, кюветы, мензурки. Воздух пропитался запахом химических реактивов.

Макс остановился посреди помещения, сбитый с толку, чувствуя, что у него перехватило дыхание.

— Боже мой, негативы! — вспомнил он, перед тем как выйти на лестничную площадку.

Дверь его жилого помещения казалась нетронутой. Его руки тряслись, он не смог сразу вставить ключ в замочную скважину. Щелкнув выключателем, Макс не смог сдержать облегченный вздох. Все было в порядке. Большие шкафы, где хранились негативы, каждый под своим номером, стояли запертыми вдоль стен. Каталоги лежали на этажерках. Здесь хранились все его работы, часть его самого, возможно, лучшая часть.

Значит, вандалы не смогли разорить это помещение или у них просто не хватило времени. Услышав шум, портье их спугнул. Этот нацист был бы рад сам указать им дорогу в его комнаты. Макс ни секунды не сомневался, что это дело рук именно штурмовиков СА. Все говорило о том, что они таким образом отплатили Максу за его обличительный фоторепортаж.

Вернувшись в фотоателье, он поднял стул, сел и дрожащей рукой потер затылок. Понадобится несколько дней, чтобы убрать весь этот бардак и заказать новое оборудование. Его секретарь будет в шоке. Сеансы позирования придется отменить.

По идее, ему надо было заявить о погроме в префектуру полиции. Но как отнесутся к людям в коричневых рубашках чиновники из импозантного здания на Александерплац? Говорят, что там привыкли не замечать их выходки, тем более что недавно сам Геринг провозгласил о создании вспомогательных полицейских отрядов, составленных как раз из вооруженных частей СС. Макс очень удивился бы, если бы такие части уже не были сформированы.

Он согнулся, чтобы поднять несколько разорванных фотографий. Интересный получается коллаж из видов города и фотографий головных уборов, заказанных «Die Dame». Нелестные фотографии физиономий штурмовиков СА были изодраны. С особенной бережностью Макс попробовал соединить кусочки портрета Ксении. Внезапно его охватила такая острая тоска по этой женщине, что он согнулся, как от физической боли.

В первое время после разрыва он думал о ней не переставая. Без нее ему не хватало кислорода, словно внутри у него была кислота, которая безжалостно разъедала его. Перед глазами постоянно стояли ее милое лицо, улыбка, движения, жесты. Жесточайшую потребность в ее присутствии не могли заглушить ни алкоголь, ни другие женщины. Ксения продолжала оставаться с ним, в его плоти и душе.

Задетый за живое их ссорой, Макс выждал некоторое время и, успокоившись, написал ей несколько писем, после чего стал ожидать ответа. Чем больше проходило дней, тем более нетерпеливым становился он, несколько раз за день спускался на улицу в ожидании почтальона. Надежды оказались напрасными, Ксения не ответила, и это вызвало у него не только горечь, но и гнев.

С течением времени он сильно изменился, очень посерьезнел. Его основным увлечением с некоторых пор стали книги. Много читая, он старался понять, что именно с ними случилось, почему они расстались друг с другом, словно между строк мог найти объяснение всему. Размышляя в одиночестве, Макс сделал вывод, что страдание оттачивает характер человека, как клинок шпаги, и, если человеку удастся не сойти с ума, он смирится с обстоятельствами…

Несмотря на то что отец Сары постоянно и серьезно болел, первым ушел из жизни Фрайхерр фон Пассау. Отец Макса скончался от сердечного приступа в своем кабинете на Вильгельмштрассе. Известие о смерти застало Макса врасплох, так как его отец никогда не жаловался на здоровье. У Макса осталось тягостное ощущение, что он так и не нашел времени сказать отцу все самое главное, в то время как о разных мелочах они разговаривали. На похороны пришло много людей. Иностранные дипломаты и государственные деятели, дядюшки с тетушками, двоюродные братья и сестры, застенчивые и замкнутые, прячущиеся в своих форменных сюртуках и черных костюмах, пахнущих равнинами Восточной Пруссии и балтийским ветром. На вилле в Дахлеме одетая в траур Мариетта организовала поминальный прием. Стоя рядом с ней, пожимая руки и принимая соболезнования, Макс чувствовал себя посторонним, сам себя не узнавая.

По обоюдному согласию, сестра и брат продали дом в Дахлеме. Для себя Макс приобрел квартиру в городе. Ему понадобилось время, чтобы подыскать в большом доме с современным фасадом апартаменты, окна которых выходили во внешний двор, достаточно просторные и необычные, чтобы он чувствовал себя уютно. Несмотря на несколько предметов инкрустированной мебели, которые напомнили ему детство, живописные картины его друзей-художников, в жилище Макса сохранялась атмосфера минимализма. Получив приличное наследство, приумноженное его отцом путем инвестиций в недвижимость, Макс, как признанный мэтр фотографии, был и сам по себе достаточно обеспеченным человеком. Его работы, раскупаемые коллекционерами, можно было встретить во всех странах мира. Имея право воспроизводства этих работ, Макс мог больше не испытывать судьбу. «Макс, ты стал очень солидным мужчиной, — пошутил Фердинанд, когда они вместе пили шампанское и курили сигары, потом хитро добавил: — Только бы ты не стал скучным».

Тогда Макс пустился путешествовать. Несколько месяцев он провел в Нью-Йорке, работая для «Vogue». Художественный директор оценил смелость его композиций, игру света и тени. Хозяин журнала Эдвард Штейхен, со своей стороны, говорил ему о трех критериях, которые всегда должны присутствовать при фотографировании моделей: «отличие, элегантность и шик». Макс же, отказываясь от слишком статичного ригоризма, добавлял в снимки душу. Но больше всего он любил работать над портретной съемкой, к которой подходил как к таинству. Небольшой лучик света на них мог подчеркнуть как неопределенную печаль на слишком красивом женском лице, так и страх ученого-атеиста перед неизбежностью смерти…

Жестом руки Макс смел с поверхности письменного стола клочки глянцевой фотобумаги, осколки стекловолокна, при помощи которого рассеивал свет, когда делал рекламные снимки одежды. Необходимо было восстановить фотографию Ксении. Это был один из первых ее снимков — влажные волосы, лицо без макияжа, расстегнутая мужская рубашка, которая приоткрывала грудь. Почему она не ответила? Когда Макс получил назад свое собственное письмо с перечеркивающим весь конверт штампом «Адресат выбыл», он перестал писать. Теперь, роясь среди перевернутых ящиков, Макс думал, что поступил как трус. Он должен был вести поиски более основательно, даже когда фотографии Ксении стали исчезать из журналов. Впрочем, в этом ему помешала внезапная смерть отца и повседневная жизненная рутина.

Зазвонил телефон.

— Макс, это ты? — спросил Фердинанд дрожащим повышенным голосом, чтобы его было слышно.

— Я, кто же еще? — раздраженно ответил он. — А кого ты надеялся услышать? Если только, конечно, мои милые гости не решили поиграть в телефонистов во время своего небольшого визита.

На другом конце замолчали. Макс услышал в трубке звуки, напоминающие крик.

— Я ничего не понял из того, что ты говорил. Можешь повторить?

— На мою студию совершили налет. Я сейчас стою посреди обломков. Ты ведь знаешь их методы? Мне еще повезло, что меня не застали дома. Они бы без колебаний стерли меня в порошок. Полагаю, что заслужил право на высадку дружеского десанта, — пошутил он в конце.

— Они уничтожили твои негативы? — обеспокоенно спросил Фердинанд.

— Слава богу, нет. А что касается всего остального, то моего секретаря завтра утром хватит удар. А что там у вас происходит? Я тебя еле слышу.

— Так ты не в курсе? Рейхстаг пылает. Говорят, что его подожгли коммунисты.

Сара не спала всю ночь. На рассвете, когда первые лучи солнца стали пробиваться сквозь неплотно задернутые занавески, она соскользнула с кровати, стараясь не разбудить Виктора. Глянула на себя в зеркало ванной комнаты и пришла в ужас от своего помятого вида. Приняв ванну, она тщательно наложила макияж, выбрав для губ ярко-красную помаду, подходящую под ее муслиновую блузку. Увидев, что юбка от шерстяного с шелком костюма слишком свободна в поясе, Сара состроила недовольную мину. Она опять похудела, что было неудивительно — заботы последнего времени заставили ее потерять аппетит.

— Ты уже собралась? — сонно спросил Виктор, появившись в дверях в застегнутой пижаме, поверх которой был наброшен домашний халат.

Его мятое лицо и заспанные глаза делали его беспомощным как никогда. При его виде у Сары сжалось сердце.

— Извини, что разбудила, дорогой, но я так и не смогла заснуть. Хочу поехать на работу. Не знаю, что ожидает нас сегодня. День рискует быть тяжелым.

— Тебе нельзя отправляться туда одной. Я провожу тебя.

— Это абсурд, Виктор. У тебя лекции в университете, да и потом я не одна. У меня есть шофер.

— Лучше бы тебе вообще остаться дома, Сара, — настаивал он, хмуря брови. — Я просил тебя об этом много раз. Почему ты меня не слушаешь?

Супруга нежно погладила его по щеке.

— Не беспокойся. Я предупредила служащих, что мы переживаем непростые времена, и даже отпустила в отпуск тех, кто боится выходить из дома. Однако не может быть и речи о том, чтобы я сама покинула их, когда нацисты призвали к бойкоту еврейских магазинов. Это будет трусость, которой я никогда себе не прощу, — сказала она с решительным видом, перед тем как подняться на цыпочки и поцеловать мужа. — Пойду попробую позавтракать. Силы мне сегодня понадобятся. Уверена, что наша милая Симона наготовила на завтрак целую кучу еды и не отпустит меня, пока на столе не останется пустая тарелка.

Сара старалась шутить, но ее голос звучал фальшиво. Она отвернулась, чтобы приколоть к отвороту блузки подаренную отцом на совершеннолетие брошь из аметистов и турмалина в форме пиона — эмблемы их торгового дома. Видя, что ее руки дрожат, Виктор помог ей.

Ночью нацисты обклеили все афишные тумбы призывами бойкотировать торговые точки, хозяевами которых были евреи. На рекламных афишах спектаклей в кабаре, последнего фильма с участием Греты Гарбо, на листовках с призывами собирать пожертвования в пользу мерзнущих зимой бедняков можно было прочитать: «Евреи всего мира хотят уничтожить Германию. Немцы, боритесь! Не покупайте у евреев!»

За неделю до этого депутаты парламента собрались в зрительном зале оперного театра Кроля, так как от депутатского зала рейхстага остались только обугленные головешки. По случаю собрания театр был украшен флагами и гирляндами. Собрание наделило канцлера Германии полными полномочиями сроком на четыре года. Только парламентарии от социал-демократической партии не проголосовали за этот закон. Коммунистов на заседании практически не было. Воспользовавшись тем, что поджигатель рейхстага голландец Ван дер Любе, арестованный полицией, оказался коммунистом, нацисты обвинили Коммунистическую партию Германии в подготовке государственного переворота и спровоцировали целую цепь повальных арестов. Таким образом, несмотря на то что нацисты не имели подавляющего большинства мест в парламенте, канцлер с ловкостью смог сосредоточить в своих руках всю — законодательную и исполнительную — власть. Над всеми государственными учреждениями взвились флаги со свастикой, а газеты радостно сообщили, что пробил час Третьего рейха. В такой ситуации никто не пытался противостоять яростной антисемитской компании.

Через час, завернувшись в пальто из драповой шерсти, в шляпке, приколотой к прическе булавками, Сара сидела на заднем сиденье «мерседеса». По ее просьбе шофер сделал круг по городским улицам, так как Сара хотела прочувствовать биение пульса немецкой столицы. Прохожие останавливались рядом с афишными тумбами и, задрав головы, читали афиши. На Винтербергплац элегантный магазин Адольфа Жандорфа, знаменитый «Kaufhaus des Westens»[36] был закрыт, как и многие другие магазины евреев.

Согласно последней переписи населения в Германии насчитывалось пятьсот двадцать пять тысяч евреев, что составляло один процент от всех граждан, треть из которых проживали в Берлине. Несмотря на это, с приходом к власти фашистов у Сары сложилось впечатление, что за каждым из евреев было установлено наблюдение.

Машина остановилась на красный свет на Потсдам-плац рядом с грузовиком, в кузове которого сидели, прижавшись вплотную, молодые люди с тупыми лицами, одетые в форму гитлерюгенда. На лозунге готическим шрифтом было написано: «Фюрер приказывает, мы повинуемся». Почувствовав сильную боль в ногтях, Сара заметила, что царапает сумочку, лежащую на коленях. «Все будет хорошо», — сказала она себе, вспоминая об отце, словно это могло укрепить ее силу духа.

Автомобиль остановился перед входом в универмаг Линднеров, но водитель, который обычно спешил открыть ей дверцу, остался на своем месте. Накануне, когда она велела ему не покидать магазин, ей показалось, что на его лице, спрятанном за ветровым стеклом, вспыхнула злоба.

— Спасибо, Руди. Заберете меня в пять часов вечера, как обычно.

— Хорошо, мадам, — сухо ответил шофер, наклоняя голову со сдвинутой на лоб кепкой.

Этот человек возил ее почти пять лет. Она попыталась прочесть в его взгляде ободрение или дружеский жест, но его лицо было безучастным, непроницаемым, словно Сара стала для него невидимой.

Повернувшись, молодая женщина столкнулась с двумя членами СА в их омерзительной коричневой униформе. Черные сапоги, широкие пояса и ремни портупей блестели в слабом утреннем свете. Мятые кепи, прикрепленные к подбородку лентами, придавали им тупой вид, но взгляды их были цепкими. Они держали плакат: «Опасно для жизни! Евреи!» С комком в горле Сара заметила, что возле каждой двери универмага стояли по два таких типа, словно он был в осаде. Показная неприступность, серьезные лица, твердые подбородки. Под любопытными взглядами оглядывающихся прохожих Сара, сделав несколько шагов, толкнула двери. За стеклянными витринами молча ожидали продавщицы, столпившись у прилавков. В этом огромном помещении, где некогда раздавался гул голосов, стояла давящая тишина. «Просто еще рано, — подумала Сара. — Еще нет десяти. Мы же только что открылись. Может быть, берлинцы все-таки осмелятся нарушить эти дурацкие запреты?»

Она не могла поверить в то, что их клиенты, проверенные не то что годами, а целыми поколениями, вкусы которых прекрасно знали во многих отделах, пойдут на поводу у захвативших власть жуликов. Жизнь-то продолжается! Нельзя же тупо следовать за буйно помешанными. Сара попыталась успокоиться. В немецкой текстильной отрасли и в легкой промышленности работали около трех миллионов человек. Опыт евреев, их международную репутацию относительно качества и элегантности одежды не могло отрицать даже нацистское правительство. Тем не менее газетные статьи свидетельствовали об обратном. Особенно это касалось речи нового министра информации и пропаганды рейха Геббельса, призывающего к очищению мира моды. Говорили, что евреи, собственники универмагов, делают себе состояния благодаря пропаганде бесстыдства, критиковали стилистов за слепое подражание упадочнической французской моде, за то, что они не учитывали баланс телесного и духовного в немецкой ментальности. «Судя по тому, как они рассуждают, всем женщинам вместо платьев больше подошли бы пустые мешки из-под картошки», — раздраженно думала Сара, идя к лифту. По дороге она заметила заведующего отделом товаров для мужчин. На пиджаке седовласого мужчины были приколоты награды, полученные во время Первой мировой войны, среди которых выделялся Железный крест первой степени. Сара испытала гордость за брата, который погиб на поле брани, так же как и тысячи других немецких евреев, павших за родину.

— Здравствуйте, девушки, — сказала она, зайдя в швейное ателье.

— Здравствуйте, фрау Линднер, — вежливо ответили они.

Открыв двери кабинета, Сара сняла перчатки, шляпку, села и посмотрела на свои дрожащие пальцы.

Скрипнув колесами, поезд метро остановился. Среди новых пассажиров в вагон зашла группа смеющихся молоденьких девушек. Одетые в белые рубашки с черными галстуками-косынками, бирюзовые юбки с кожаными ремнями и толстые белые носки, они громко разговаривали. В их косички были вплетены знаки с отрядными номерами. Что-то укололо Макса в спину. Обернувшись, он увидел, что одна из девушек ткнула ему между лопаток древком бережно свернутого нацистского знамени.

— Осторожнее, — возмутился он. — Такие большие предметы нельзя перевозить в вагонах.

Старшая группы, светловолосая девушка двадцати лет с поднятой, как корона, прической мрачно на него посмотрела. Макс с облегчением вздохнул, когда прибыл на свою станцию и, переступая через две ступени, вышел на улицу. Несколько недель стояла прекрасная погода. Бутоны на ветках белых акаций распространяли вокруг себя сладковатый запах. Мальчик из гитлерюгенда повернулся к нему с кружкой для сбора средств, но Макс обошел его стороной. Решительно на улицу уже нельзя было выходить, не имея в карманах разменных денег. Когда он подошел к универмагу Линднеров, то увидел, как прохожие спорят с дежурившими у дверей членами СА. Немного дальше, прислонившись к фонарю, стоял мужчина. В руках он держал фотоаппарат. Журналист? Или тот, кому поручено фиксировать каждого, кто осмелится проникнуть в магазин?

— Господин! — окликнул Макса один из боевиков, загораживая проход. — Это еврейский магазин!

— Спасибо, вы очень любезны, но мне это уже известно, — ответил Макс, пристально глядя оппоненту в глаза.

— Вы ариец?

— Конечно. И мои предки поселились на этой земле гораздо раньше, чем ваши. Я у себя дома, хочу тратить свои деньги именно в этом магазине, и никто мне этого не запретит. Понятно?

Они стояли друг против друга, глядя глаза в глаза, пока пикетчик не сдался. Макс обошел его с презрительной улыбкой, открыл двери и оказался внутри. Несмотря на то что оживление было не такое, как обычно по субботам, Макс испытал большое удовлетворение, увидев, что он был не единственным клиентом. Старые жительницы Берлина делали покупки, как и раньше. Перед Пасхой торговля всегда оживлялась. Он решил подняться на эскалаторе, чтобы посмотреть, как обстоят дела во всех отделах. В отделе товаров для мужчин клиенты стояли возле прилавка с сигарами. С довольным видом Макс достиг седьмого этажа. Постучав в дверь кабинета Сары, он услышал ее обеспокоенное «Войдите», просунул голову в щель и увидел, что Сара сидит за столом с карандашом в руке. При виде Макса ее лицо засияло.

— Макс! Как мило с твоей стороны, что ты пришел!

— А ты, стало быть, решила, что в этот знаменательный день я обойду тебя десятой дорогой? — пошутил он.

Сара вскинула руки, и Макс прижал ее к себе, обеспокоенно отметив, что она стала более хрупкой, чем обычно. Ее тело дрожало.

— Во-первых, так как ты ничего не ешь по утрам, я пришел, чтобы пригласить тебя на обед. Во-вторых, мне нужно сделать целую кучу покупок. Думаю, что мне понадобится несколько тележек, чтобы увезти все пакеты. Может, твои новые стражи, которые стоят внизу, помогут мне их катить?

Легким движением он стер слезинку с ее глаза.

— Извини, — усмехнулась она. — Я идиотка, что так переживаю на этот счет. Но мне в самом деле сейчас немножко трудно.

— Я знаю, но ты не одна, — прошептал он, — слышишь? Я тебя никогда не оставлю, Сара. Ты должна это знать.

— Я очень беспокоюсь за Виктора, — призналась она. — Ситуация в университете не из лучших. Некоторых преподавателей просто прогоняют с лекций. Волокут к дверям и выталкивают наружу. Представляешь? Такое унижение…

— Да, мне рассказывали, — вздохнул Макс, в то время как Сара надевала жакет. — Я вернулся из газетного издательства. В коридорах все прячут глаза. Я видел свастики на пиджаках самых неожиданных людей. «Ульштайн» всегда было уважаемым издательством, пусть даже его хозяин еврей, но эта нацистская зараза распространяется быстрее, чем вирус.

— Они считают паразитами нас, — вздрогнула Сара и сжала губы. — Хорошо, я готова. Идем, схлестнемся с городом.

Сара, казалось, успокоилась, увидев очереди клиентов возле касс. Один или два раза она вежливо наклонила голову, с кем-то здороваясь, но стоило им оказаться на улице, как они услышали ставший уже знакомым звук марширующих колонн. Отряд в коричневых рубашках появился из-за угла улицы, скандируя «Horst-Wessel-Lied»[37] — фашистскую песню, посвященную славному молодому нацисту, погибшему в схватке с коммунистами, которая теперь стала официальным гимном партии. Сара схватилась за руку Макса.

— О боже! Человек, который идет в голове колонны, мой шофер! — ошарашенно пробормотала она. — Он работает у меня несколько лет. Я знаю его жену, посылаю рождественские подарки для его детей. Никогда бы не подумала, что он может быть одним из них.

Шофер прошел мимо, не оборачиваясь, продолжая петь, но потупив взгляд. Перед ними некоторые прохожие в приветствии поднимали правую руку.

— Кажется, тебе лучше найти себе другого шофера, — высказался Макс. — Но просто выгнать ты его не можешь, он донесет на тебя. Лучше всего избавиться от него, выплатив компенсацию. Сможешь?

— Думаю, да, — проговорила она, сбитая с толку. — Но это означает, что любой… Люди, которых мы встречаем каждый день. Люди, с которыми у нас никогда не было проблем…

Ее голос оборвался. На фронтонах некоторых зданий развевались красные флаги со свастикой. Именно в тот момент Макс до конца осознал, что их жизнь перевернулась. Теперь они обязаны думать о своих словах, не забывать о доносах, зле и репрессиях. Они должны быть внимательны к тем, кто их окружает, стараться понять, о чем они думают. Теперь ни в чем нельзя быть уверенным — ни в любви, ни в дружбе. Старая Германия рухнула как карточный домик, преданная парламентариями и теми, кто был в состоянии противостоять экстремистам, законно пришедшим к власти. Преданная рабочими, которых теперь пачками отправляли в тюремные камеры, преданная чиновниками, присягнувшими на верность новому хозяину, преданная студентами, преподавателями, представителями городского самоуправления, крестьянами в провинции, людьми, испытывающими ностальгию по победоносной войне. Преданная трусами, которые выжидали до последнего и теперь выстраивались в очередь, чтобы получить билет члена национал-социалистической партии, пока это еще можно сделать свободно. Преданная соглашателями, особенно слабыми духом. Именно эти мысли причиняли Максу боль.

Длинная черная машина остановилась рядом с ними. Шофер в серой униформе открыл пассажирскую дверцу. В костюме из чистого льна, с лисой на плечах и в кокетливой фетровой шляпке, сдвинутой набок, перед ними появилась Мариетта Айзеншахт. Макс и Сара озадаченно посмотрели на нее.

— Мои дорогие! — воскликнула она радостным тоном. — Какое счастье вас здесь встретить! Я как раз сегодня проверяла шкафы и обнаружила, что мне совсем нечего надеть. Надо срочно обновлять весь гардероб. Невероятно, да?

Взгляд Мариетты встретился со взглядом брата, и Макс увидел в нем серьезность. Свинцовая тяжесть, давившая на виски, немного отступила. Ему показалось, что открылось второе дыхание, и он почувствовал неожиданную, хотя и хрупкую радость.

Париж, декабрь 1933

Было еще темно. Фонари освещали широкие пустынные улицы, в сточных канавах стояла покрытая ледяной коркой вода. Только редкие прохожие передвигались осторожными шагами, стараясь не поскользнуться, в то время как першерон[38] медленно поднимался по улице, волоча свою повозку. Угольщики со следами грязного пота на лицах и руках разгружали мешки с углем.

Сидя на облупленной скамье, Ксения рассматривала высокую стену тюрьмы «Санте». Двери открылись, чтобы выпустить человека, одетого в бесформенное пальто и кепку, и сразу же закрылись за ним с громким лязгом. В руках человек держал маленький чемоданчик. Казалось, он колеблется, не зная, куда идти. Ксения поднялась, пересекла улицу, чтобы подойти к дяде. Увидев ее, он испуганно поднял плечи. Она остановилась перед ним, обеспокоенная и смущенная, безуспешно пытаясь придать своему лицу безмятежное выражение, взяла его за руку. Но он продолжал стоять как вкопанный, а в его глазах читалось желание убежать.

— Дядя Саша, я так рада тебя видеть, — прошептала она.

Так как он стоял молча, она, не выпуская его руки, повела его в сторону станции метро. Благодаря хлопотам адвоката Габриеля Водвуайе тюремное заключение дяди Саши было менее суровым, но несколько проведенных за решеткой лет не могли не сказаться на нем.

Он передвигался маленькими шажками, словно старик. Ксения испуганно подумала, что ему понадобится время, чтобы научиться ходить, как подобает свободному человеку. Она предложила ему пожить у нее дома, но Александр не захотел.

— Мне не удалось найти тебе комнату, поэтому, если хочешь, можешь жить с Машей, — сказала она, когда они сидели на деревянной скамейке в метро. — Сейчас много людей остались без работы. Так что теперь мы, эмигранты, стали еще более нежелательны, чем раньше. Видел бы ты эти ужасные плакаты, вывешенные на некоторых старых домах: «Никаких собак, никаких кошек, никаких русских». Это кризис, понимаешь?

— Не очень. Я семь лет провел взаперти в четырех стенах. А там приобрел много вредных привычек. Таких, как принимать пищу в строго определенное время и совсем не интересоваться новостями извне.

— В таком случае тебе необходимо быстро адаптироваться, — сухо заметила она с тоскою в сердце.

Со смертью Дягилева четыре года назад Маша потеряла работу декоратора сцен Русского балета. Экономический кризис не позволил быстро найти работу. Русские швейные дома закрывались один за другим не только из-за потери американской клиентуры, но и потому, что богатая вышивка вышла из моды. Говорили, что русские не имеют чутья предпринимателей. Многие, такие как князь Юсупов и его торговый дом «Ирфе», обанкротились. Маша подалась было к великой княгине Марии Павловне, но «Китмир» был продан, а великая княгиня уехала в Нью-Йорк. По счастью, благодаря нордическому профилю, белокурым волосам с перманентной завивкой, стройной фигуре Маша нашла место манекенщицы у кутюрье Люсьена Лелонга, и Ксения радовалась за нее.

— Нас больше не встречают криками «Добро пожаловать», — тихо продолжила Ксения, боясь, чтобы другие пассажиры не услышали, что они говорят на иностранном языке. — Французам не понравилось, что именно русский эмигрант убил президента Франции Думера[39] в прошлом году. Они воспользовались этим, чтобы держать нас на коротком поводке. Ты должен быть очень осмотрительным, слышишь? Нас могут арестовать в любую минуту и выслать из страны. Многие сейчас находятся в бельгийских тюрьмах, ведь цепляются за любую мелочь. Достаточно разок нарушить правила дорожного движения или не иметь сертификата на работу. Французы теперь насмехаются над нашим славянским произношением, которым когда-то так восхищались. Некоторые друзья Кирилла потребовали, чтобы он взял себе французское имя.

— Надеюсь, он не пойдет у них на поводу! — воскликнул пораженный Саша.

— Конечно нет. Ты ведь знаешь Кирилла. В шестнадцать лет у него уже сформировалось мировоззрение. Кстати, он очень обрадуется, когда увидит тебя. Просил поцеловать тебя от его имени.

Улыбка пробежала по бледному лицу Саши. Ксения взяла его руку и пожала.

— Все будет хорошо, обещаю тебе, — взволнованно произнесла она. — Мы еще не то переживали, переживем и это, правда?

— Сама-то ты как? Счастлива в браке? — ни с того ни с сего спросил он, глядя ей прямо в глаза.

Ксения замерла пораженная. Привыкшая к эгоизму дяди, она не ожидала от него такого интереса и одновременно поняла, что сама никогда не задавала себе подобного вопроса. Была ли она счастлива? Целая вереница ассоциаций промелькнула у нее перед глазами. Скрежет ставней на окнах, которые она открывала утром. Солидный в светлых тканях салон. Горящий в камине огонь. Довольное лицо кухарки. Ксения уже давно не думала о том, чем завтра будет кормить своих близких. Потом она представила высокого, слегка сутулого Габриеля, его солидность и авторитетные усы, очки, сползающие на нос, когда он изучает дела. Их походы по антикварным магазинам, его манеру кинуть на нее внезапный восхищенный взгляд, словно он до сих пор удивлялся, что она не только вышла за него замуж, но и до сих пор от него не сбежала.

— Да, — призналась она. — Это невероятно, но, кажется, я действительно счастлива. Габриель оказался прекрасным отцом для Наташи. Даже я такого не ожидала.

— Так всегда происходит с мужчинами, которые становятся отцами уже в возрасте. Если бы такое произошло со мной, я бы сошел с ума от счастья.

Никто не знал, что Габриель не приходится родным отцом ее дочке. Именно поэтому она не переставала удивляться, с каким великодушием он относился к этому ребенку, которому дал свою фамилию. Габриель сдержал слово, он искренне радовался, воспитывая Наташу. При мысли об этом Ксения опять почувствовала по отношению к нему порыв нежности и благодарности.

— Что будет со мной дальше, Ксения? — вдруг спросил Саша тихим голосом, глядя на мелькающие черные стены тоннеля, где изредка появлялись и тут же исчезали огоньки.

Его грубая рубашка, словно приклеенная к телу, была пропитана холодным потом. Ему казалось, что от него на весь вагон распространяется прогорклый запах тюрьмы. Трясущимися пальцами он попытался ослабить узел галстука. В окне напротив отражалось его лицо, шрам, пересекающий лоб, светлые редкие волосы, глубокие морщины возле рта. В сорок один год он чувствовал себя стариком.

— Вся жизнь пошла прахом, — уныло пробормотал он.

— Перестань, дядя Саша! — приказала Ксения. — Что было, то прошло. Ты наделал глупостей, и один Господь знает, как тяжело ты расплатился за них. Ты не заслужил всего этого. Теперь нужно продолжать сражаться.

— Сражаться? — вспыхнул он. — Но с кем? Против кого? У меня больше ничего нет. Кому я нужен? Все станут спрашивать меня, что я делал на протяжении семи лет. Семь лет, Ксения! Это же целая вечность.

— Никто у тебя ничего не спросит. Габриель нашел тебе работу ночным вахтером. И не смотри на меня так. Я знаю, это не ахти что такое, но это работа. И поверь, в нынешние времена это просто дар, упавший с неба.

— Значит, мы будем должны ему и за это, — произнес Саша с ноткой горечи. — Многовато получается, тебе не кажется?

Во взгляде своего дяди Ксения заметила былую, еще с петербургских времен, надменность, когда он был популярным завсегдатаем салонов, и отвернулась. Чувствовала ли она себя обязанной по отношению к мужу? Габриель приютил ее и Кирилла под своей крышей. Он признал ее ребенка, защищал ее дядю против обвинения и продолжал защищать, так как Александра могли изгнать из Франции после освобождения из тюрьмы, если бы не один высокопоставленный чиновник, знакомый Габриеля, который сумел переквалифицировать дело. Она многое должна супругу, но реакция дяди ей тоже была понятна. Те, кто сегодня протягивает вам руку помощи, завтра могут стать невыносимыми, а признательность всегда горька для гордых душ. Выйдя замуж, она поняла, что Габриель уделял много внимания связям с генералами, парламентариями, министрами, членами магистрата, промышленными магнатами. Он выдвигал свою кандидатуру в кандидаты в депутаты от своего округа, но не прошел. Габриель умел извлекать свой интерес из этой круговерти сильных мира сего, власть некоторых из них была очень зыбкой и длилась всего несколько дней. Он и сам каким-то таинственным, совершенно секретным образом был вхож в привилегированную касту, но оставался в тени.

Поначалу Ксения пыталась интересоваться его делами, думая, что ему это приятно, но Габриель дал понять, что это не так. Свою супругу он видел полновластной хозяйкой дома, своей спутницей, и Ксения знала, как показать себя в этом с лучшей стороны. Габриель оказался прекрасным любовником, ей нравилось спать с ним. К тому же у них установились неожиданные доверительные сердечные отношения. «Может, я просто стала мудрее?» — удивленно спрашивала она себя.

— Я не могу оставаться во Франции, Ксения, — продолжал Саша. — Это как смерть на медленном огне. Лучше вернуться в Россию.

— Там тебя или убьют, или сошлют в Сибирь, что равносильно смерти. Некоторые из наших действительно вернулись, но это не для тебя. Наша Россия исчезла навсегда. И ты должен это принять. Это теперь совсем другой мир, в котором для нас нет места. Теперь наше будущее только здесь. — Она выдержала паузу, разглаживая юбку на коленях. — После рождения Наташи я приняла французское подданство.

— Это невозможно! Ты не могла так поступить!

— Почему же? — запальчиво возразила она. — Разве это преступление? Тебя послушать, так я продала душу дьяволу. Десять лет мы сидели на чемоданах, ожидая, когда сможем вернуться домой. Но ожидание слишком затянулось, дядя Саша. Мы растерялись. Так и умираем, держа друг друга за руки. Благодаря закону двадцать седьмого года моя дочь, родившаяся во Франции от отца-француза, считается француженкой. Однако это не значит, что она не будет ничего слышать о России. Я воспитываю в ней любовь к родине ее предков и уважение к той стране, которая всех нас приняла. Но мне самой тоже недостаточно «нансеновского» паспорта. Я должна иметь возможность защитить своего ребенка на тот случай, если наша жизнь опять усложнится.

— Думаешь, у тебя это лучше получится, если ты будешь француженкой? — презрительно спросил он.

— Если начнется война, то да.

— Шутишь?

— Ты сам сказал, что прожил целую вечность в стороне от мира. Раньше все было иначе. Послевоенная эйфория от того, что удалось выжить. От того, что худшее осталось позади. Позади окопы, убийства. Жажда новой жизни, энтузиазм, радость… А теперь Италией правит Муссолини, Германией — Гитлер, Советским Союзом — Сталин. И миллионы людей на улице — без работы, без гроша. Жизнь стала очень дорогой, зарплаты упали на двадцать процентов, рантье разоряются. Никто от этого не застрахован. Будущее темно. Погоди немного, ты сам поймешь, что я имею в виду.

Она обратила внимание, что говорит громче, чем нужно. Пассажиры испуганно смотрели на них, удивленные странным видом парочки — женщины в меховом манто и бледного мужчины в поношенной одежде и просящих каши ботинках.

— Мы приехали, — с облегчением сказала Ксения, поднимаясь.

— Убирайтесь к себе домой, грязные иностранцы, — прозвучал сзади голос, принадлежащий мужчине с черными засаленными волосами и обветренными губами, в которых вместо сигареты была зажата зубочистка.

Вернуться к себе… Домой… Ксения вдруг вспомнила своей родной город, берега замерзшей Невы, византийские купола храмов, устремляющийся в зимнее небо шпиль Петропавловской крепости. Достаточно было одной глупой фразы, чтобы перечеркнуть все ее красивые слова и почувствовать, как разрывает сердце тоска по родине, которая знакома только эмигрантам. Александр был прав. Здесь, в Париже, для этих измученных и усталых пассажиров метро она навсегда останется чужой. Она навсегда останется Ксенией Федоровной Осолиной. Лишенная родины, замужем за человеком, к которому не испытывала никаких чувств, кроме искреннего уважения, заложница этого брака, на который решилась, чтобы выбраться из тупика, она стала похожей на одну из призрачных теней, которые появляются во время белых ночей в Санкт-Петербурге, когда свет и сумерки перемешиваются друг с другом.

— Мамочка! — Соскочив с качелей, к Ксении бросилась маленькая девочка в бирюзовом пальтишке и побежала ей навстречу так быстро, что уронила с головы шапочку-колокольчик, освобождая светлые локоны. Ксения раскрыла руки и со смехом подхватила ее. — Где ты была? — строго спросил ребенок, обхватив ладонями ее щеки. — Ты сказала, что пойдешь со мной на прогулку в сад, если будет хорошая погода. Я тебя ждала.

— Я помогала твоему дедушке Саше устроиться у тети Маши, моя хорошая. Это заняло у меня больше времени, чем я рассчитывала. Надо было купить ему одежду.

— Он что, сам не мог это сделать?

— Конечно, мог. Но я хотела ему помочь. Он много страдал, ты знаешь. Когда ты увидишь его, будь к нему поласковее.

Она поставила шестилетнюю дочку на ноги. У девочки были круглые щеки, любопытный взгляд и словно нарисованные кисточкой губки. У Наташи уже проглядывался твердый характер. Ее дерзость иногда пугала ее гувернантку, молодую бургундку, которая не имела ни минуты покоя. В саду гувернантка имела привычку следить за маленькими мальчиками в матросках, потому что именно среди них была и Наташа. Она прыгала через заграждения, ползала на коленках. В отличие от других девочек ее возраста Наташу не интересовали куклы или игра в серсо. Втайне от всех Ксения этим гордилась. Ей стоило большого труда завоевать авторитет у девочки и искоренять ее капризы, но ей нравились ее волевой темперамент и нежелание быть слабой и жеманной, как другие девочки.

Когда ее дочь только родилась, Ксения почувствовала себя растерянной. Ей было страшно смотреть на сморщенное личико и маленькое розовое тельце. Она, которая с малых лет сама воспитывала брата Кирилла, не понимала, откуда в ней это неприятное ощущение, почему все валится из рук перед собственной дочерью? В тот момент она еще острее ощутила потерю нянюшки. Старая служанка нашла бы слова утешения, от которых всю ее неуверенность как ветром сдуло бы. Потом, когда Наташа схватила ее за палец с инстинктивной силой новорожденных, Ксения удивилась, обнаружив в младенце тот порыв, который вел ее мать все эти годы. Она почувствовала сильный прилив любви, догадавшись, что ее дочь станет не обузой, а поддержкой.

Ксения нагнулась над дочкой, не обращая внимания на то, что подол ее юбки и полы манто легли на землю, и несколько раз чмокнула ее в губы и щеки. Наташа засмеялась, вырвалась и побежала.

— Идем, мамочка. Покатай меня на качелях.

Габриель Водвуайе ждал в салоне. Поглядев в зеркало, поставленное напротив камина, он проверил, хорошо ли завязан белый галстук. Спадающие фалды его черного фрака были безупречными. Он никогда не признался бы вслух, что боится этого вечера. В первый раз Ксения вводила его в русское общество, которое не очень одобрило то, что графиня Осолина вышла замуж за француза. Равно как и заключенный в том же двадцать седьмом году и всколыхнувший газетные страницы брак принцессы Наталии Палей, внучки царя Александра Второго, со знаменитым кутюрье Люсьеном Лелонгом. И это несмотря на то, что Лелонг был героем войны, награжденным военным крестом, и одним из великодушных меценатов, пожертвовавших немало средств в пользу русских беженцев. Русские заключали браки между собой, сохраняя верность идеалам родины, от которой их насильно оторвали, а также ради уважения к православной вере, которая словно приросла к их телам. Кроме того, их самолюбие не могло стерпеть то, что их не принимали в достойном их положению обществе.

Когда Ксения спросила Габриеля, согласится ли он на венчание в православной церкви на улице Дарю, он кивнул не моргнув глазом. К своему большому удивлению, он был взволнован запахом ладана, мерцанием восковых свечей, освещающих позолоченные иконы, хором берущих за душу голосов, вообще всей церемонией в целом, такой непохожей на то, к чему его приучали в детстве. Высокий офицер из старой императорской армии стоял позади Габриеля и сильной рукой держал над его головой венец, в то время как сосед Ксении по площадке держал венец над ней. По презрительным лицам русских Габриель понимал, что не нравится им. С ясным взглядом, гладкими светлыми волосами, причесанными с бриллиантином, Кирилл стоял рядом с Машей, застенчивой и волнующейся, которая не знала, радоваться или огорчаться за свою сестру. И конечно, была Ксения в коротком платье из бледно-розового крепдешина с фатой цвета слоновой кости. Габриель не был дома у Ксении и не догадывался, насколько тяжелой была ее жизнь. Все ее вещи, когда она переехала к нему, уместились в небольшом, видавшем виды кожаном чемоданчике, но в то же время было в этом какое-то достоинство. Габриель трогательно смотрел на Ксению, которая с округлившимся животиком, угадывающимся под платьем, стояла посреди салона, сжимая руку младшего брата.

Он ожидал от этой фантастической женщины непримиримости, экстравагантности со всеми ее кризисами и слезами в моменты экзальтаций — во всяком случае, именно такое представление о славянской душе он вынес из русской литературы и спектаклей Русского балета. Но Ксения не была капризной. В ней он открыл женщину исключительной деликатности, которая никогда не заставила пожалеть его о своем решении. Втайне он очень боялся рождения ребенка, но, к своему большому удивлению, привязался к малышке, и это ему самому очень нравилось. Он даже забывал, что не является ее отцом. Когда руки Наташи обнимали его за шею, он ощущал удовлетворение, почти счастье.

— Габриель, извините, что заставила вас ждать. Наташа сегодня была слишком требовательной, хотела, чтобы я прочитала ей несколько рассказов.

Ксения стояла в дверях. Ее белокурые кудрявые волосы были красиво уложены, а бриллиантовые серьги, которые он подарил ей после рождения дочери, блестели на свету. Толстый ониксовый браслет с бриллиантами подчеркивал изящность запястья. На ней было длинное вечернее платье без рукавов, сшитое из белого сатина, с разрезом на спине и двумя перекрещенными тонкими бретельками. В руках она держала длинный меховой шарф и вечернюю сумочку. Она была такая неземная, что Габриель какое-то время стоял безмолвно, как и каждый раз, когда видел ее такой.

— Вы готовы, мой друг? — спросила она. — Не хочу вас торопить, но Маша уже звонила, чтобы поинтересоваться, когда мы придем: сегодня вечером или завтра? Не надо пропускать голосование жюри. Если она не пройдет, ей понадобится моя помощь. Но я надеюсь, что моя сестра по крайней мере выйдет в финал. А уж если ей достанется титул «Мадемуазель Россия», тогда праздник продлится до утра. Надеюсь, завтра на рассвете у вас нет никаких деловых встреч?

С улыбкой Габриель проверил, положил ли в карман портсигар.

— Ваша сестра никогда не будет так же хороша, как вы, моя дорогая, хотя она очень мила. Без всякого сомнения, у нее есть все шансы победить. Так идемте, схлестнемся с вашими русскими, потому что так надо, — сказал он со вздохом.

— Полноте, Габриель. Вы ведь не Наполеон, — улыбнулась Ксения, когда он взял ее за руку. — Никто вас не съест, вот увидите.

Конкурс на звание «Мадемуазель Россия» был важным событием. В течение нескольких лет его организовывали во всех эмигрантских обществах, тем более во Франции — стране, которая считалась законодательницей моды. Именно французский конкурс признавали самым престижным. Портреты занявших первые места счастливиц публиковались в газетах, почтовые открытки с их изображениями продавались в Берлине, Риге, Шанхае и Харбине, отдаленном маньчжурском городе, где тоже осело много русских. Каждая русская девушка, имеющая «нансеновский» паспорт, могла записаться на участие в конкурсе в редакции русской эмиграционной газеты, которая и являлась главным организатором. Когда Маше пришло приглашение вместе с двадцатью другими конкурентками принять участие в конкурсе, она запрыгала от радости. Жюри составляли представители русского искусства, писатели, актрисы и балерины. Девушка уговорила старшую сестру прийти поддержать ее, что очень польстило Ксении, так как их отношения продолжали оставаться напряженными.

Ксения беспокоилась, как Маша отнесется к появлению в ее жизни Габриеля, но ее страхи оказались напрасными. Габриель держался с сестрой жены предупредительно, а она наивно с ним флиртовала, впечатленная его деньгами и солидностью. Ксения иногда думала, что Маша завидует ей. Разве она не получила то, о чем мечтала ее младшая сестра, — материальную обеспеченность и хороший дом?

Тем не менее Ксения продолжала держаться настороже, не позволяя убаюкать себя иллюзиями того, что жизнь опять начала ей улыбаться и так будет всегда. От ее взаимопонимания с мужем зависело будущее Кирилла. С тех пор как быт наладился, он стал заниматься в лицее Генриха Четвертого и с энтузиазмом ездил в лагеря для русских скаутов. Ее брату удалось найти равновесие между Францией, его приемной страной, и родиной, которую он не помнил, а знал только по рассказам сестер. Наташенька хорошо росла, а Маша не боялась больше лишиться жилья, если потеряет работу.

Хорошо, когда знаешь, что с семьей все в порядке, однако все это было за счет собственной независимости Ксении, и она не могла этого не понимать. Она знала, что выбрала свой путь, руководствуясь холодным расчетом, пожертвовала какой-то своей частью — той самой, которую смог пробудить в ней лишь один мужчина. Когда ее одолевали подобные мысли, она сжимала губы, чтобы заставить отступить атакующие мозг воспоминания, резавшие ее, как ножи.

Под оглушающий гром аплодисментов Машу признали победительницей. Ее красивое лицо горело от радости, а глаза блестели. Она никогда еще не была такой привлекательной, и Ксения искренне радовалась за сестру. Звание «Мадемуазель Россия» обеспечивало Маше стабильную работу манекенщицей. По меньшей мере в течение года победительница конкурса могла не беспокоиться за свою судьбу.

Вечер они закончили в «Шахразаде», одном из русских кабаре, самом знаменитом в городе. Цыганский ансамбль на сцене играл какие-то восточные мотивы под хлопки открываемых бутылок шампанского. Ксения поглядывала на Габриеля, следя, не скучает ли он. Он пил водку, с заинтересованным видом изучая зал. Кажется, ему здесь нравилось. Во время ужина он с удовольствием отведал кулебяку с лососиной, кавказский шашлык и суфле по-сибирски.

— Ксения, ты ни за что не поверишь, если узнаешь, что мне только что предложили! — внезапно выкрикнула Маша, садясь на пуфик рядом с сестрой.

— Говори по-французски, прошу тебя, чтобы Габриель тоже понимал, — потребовала Ксения, несмотря на то что надо было почти кричать, чтобы быть услышанной.

— Николай Александрович работает в студии «Билланкур» над экранизацией книги Кесселя. Кажется, им нужны актрисы. Я сказала ему, что не комедиантка, а декоратор, поэтому он собирается познакомить меня с Борисом Белинским. Как бы я хотела снова работать над декорациями и костюмами. Это было бы прекрасно, правда?

— Для тебя это был бы большой шанс. А где этот Николай Александрович?

— Пойду поищу его, — сказала Маша, быстро поднявшись.

Ксения увидела, как Маша подошла к стройному брюнету, одетому в смокинг, с подчеркнуто небрежными манерами. У него было длинное лицо с вялым подбородком, узкими глазами. Когда он посмотрел на нее, Ксения разглядела в его глазах нечто, что бывает в глазах профессиональных соблазнителей, — смесь показной страсти и расчета. Маша порхала вокруг него, словно ослепленный ярким светом мотылек. Когда они пошли в ее сторону, оркестр из скрипок и балалаек заиграл громче. Ксения содрогнулась, словно от плохого предчувствия…

— Мне не нравится этот человек, — заявила она сестре спустя несколько недель.

— Наверное, оттого, что он влюбился в меня, а не в тебя, — сухо ответила Маша. — Вместо того чтобы порадоваться моему счастью, ты ищешь повода, чтобы помешать мне.

Стоя возле окна, Ксения молча досчитала до десяти, изучая снежный рисунок на ветвях деревьев. Решительно, у Маши был талант портить ей настроение. Она глубоко вздохнула. Надо было во что бы то ни стало оставаться спокойной. Этот Николай Александрович был центральным персонажем в жизни ее сестры, но, несмотря на все старания, сама Ксения не смогла отыскать в нем ничего хорошего.

— Между нами нет никакого соперничества, Маша, — вздохнула она. — Не надо ничего придумывать. Но судьбе было угодно сделать так, что именно я воспитала тебя, а стало быть, продолжаю за тебя отвечать и поступаю так, как будет лучше для тебя.

Маша сидела на канапе, скрестив ноги и нахмурив лицо. Ее глаза горели.

— В таком случае ты должна быть счастлива, что твоя сестра выходит замуж. Я люблю Николая. Мое самое большое желание — провести рядом с ним всю свою жизнь.

Рассерженная такой сентиментальностью, Ксения закатила глаза. Она не понимала, как можно продолжать оставаться такой наивной после стольких испытаний? Может быть, потому, что Маша всегда была более защищена? Слишком молода, чтобы принимать решения? Она просто следовала за старшей сестрой, подчиняясь ее приказам и оставаясь под ее защитой. При одной этой мысли Ксения напряглась, словно на ее плечи снова упала тяжелая ноша.

— Мне казалось, что ты искала обеспеченного мужчину со стабильным положением, а твой Николай — это скорее человек, который хватается за все подряд. Только что он писал для большой газеты, а теперь уже работает над экранизацией романа Джозефа Кесселя. У него нет постоянной профессии. А пора бы определиться в тридцать-то лет, ты так не думаешь?

— По крайней мере он не играет ни в казино, ни на скачках. Ты ведь прекрасно знаешь, какая сегодня сложная ситуация. К тому же теперь, когда я нашла любовь, плевать я хотела на деньги, — крикнула Маша и добавила с намеком: — Я всегда смогу сама решить свои финансовые проблемы. Для этого у меня была очень хорошая школа. И в твоем, Ксения, благословении я не нуждаюсь. Мы все равно поженимся, хочешь ты этого или нет. Я буду счастлива, вот увидишь!

Ксения не знала, как еще объяснить свое отношение к Николаю. Инстинкт говорил ей, что от этого человека нужно держаться подальше. У него был неискренний взгляд соблазнителя, а его претенциозные слова выдавали в нем только одну любовь — к себе самому. В те редкие случаи, когда Николай приходил на обед вместе с Машей, у нее возникало неприятное чувство, что он раздевает ее взглядом. Она не могла признаться сестре, что Габриель по ее просьбе провел небольшое расследование относительно Николая Александровича Ростова. Ничего компрометирующего обнаружено не было. В скандалах замешан не был, к суду не привлекался. «Выскочка без всяких талантов», — презрительно думала о нем Ксения.

— Мне не кажется, что он достоин тебя, Маша. Есть в нем что-то такое, что мне ужасно не нравится. Что-то вроде…

— Вроде чего? Ты хочешь придумать какую-то гадость, но не находишь для этого слов?

— Я не знаю что! — взорвалась Ксения. — Мне не нравится его чванливость. За кого он нас принимает? Мне кажется, что он просто хочет использовать тебя, но я не могу понять, с какой именно целью.

— А может, он просто меня любит?

Ксения устала бороться. В любом случае, ее сестра имеет свою голову на плечах. Она повернулась к рождественской елке, от которой исходил прекрасный запах хвои и смолы. Осматривая гирлянду, Ксения улыбнулась, спрашивая себя, кому — Габриелю или Наташеньке — она больше понравится. Ведь у ее мужа никогда не было в детстве елки.

Очень скоро ветки оказались перегружены фруктами, подарками, завернутыми в позолоченную фольгу орешками. В коробке лежало несколько сделанных из фольги «дождиков». Ксения осторожно стала их распутывать.

— Ты вспоминаешь о Рождестве дома? — взволнованно спросила она сестру. — Ты всегда хотела сама прицепить на верхушку звезду. Для этого папа сажал тебя на плечи.

Маша подошла к сестре, взяла одну елочную игрушку и повесила ее на ветку.

— Я все помню, — тихо произнесла она. — Каждое мгновение. Каждую боль. Об этом мы не говорим, и это, наверное, к лучшему. Ты не хотела, чтобы мы провели жизнь опустив глаза. Было время, когда я очень сердилась на тебя. Ты была такая неприступная, такая грубая. Но в душе я всегда тебе верила, знала, что ты всегда будешь рядом.

Ксения посмотрела на сестру, которая опустила глаза и играла с «дождиком», нити которого весело переливались в пальцах, и подумала, что Маша права. Она всегда будет рядом со своими близкими людьми, что бы ни случилось. Не только по зову долга, но и по зову сердца.

Габриель Водвуайе смотрел на собеседника поверх полукруглых очков. Часы пробили семь. За окном декабрьские сумерки обволакивали улицы толстым слоем мрака. Ему хотелось поскорее вернуться домой, но приходилось оставаться на месте. Он не мог отказать старому университетскому товарищу, который находился в крайне растерянных чувствах. Увидев подавленное лицо этого человека, Габриель понял, что ситуация весьма серьезна, и тут же отпустил секретаря, избегая посторонних ушей. Камиль Белькур ходил взад и вперед по комнате, вытирая лоб платком. У него был большой живот, обвислые щеки и борода, частично скрывающая безвольный подбородок. Он дышал так часто, словно только что пробежал стометровку.

— Надо, чтобы ты мне помог, Габриель, — умолял он. — Я попал в переделку. Ты даже не можешь представить в какую. — Обессиленный, он упал в кресло. — Ты помнишь Александра Ставиского? Несколько лет назад ты отказался его защищать. Когда он обратился ко мне, я довольно потер руки, подумав, что ты упустил хорошего клиента. Но ты только пожал плечами и пожелал мне успеха. Ах, если бы я знал! Теперь я спрашиваю себя: из-за чего ты был тогда таким осторожным?

— Из-за его отца, — спокойно ответил Габриель.

— Не понял. Каким образом?

— Я в самом деле не хотел защищать Ставиского. В отличие от Поля Бонкура, Анри Тореса и тебя, мой дорогой друг. Он смог ловко выбрать себе защитников из депутатской среды, не так ли? Я насквозь видел этого жулика, но настоящие причины, по которым я отказался от такого клиента, другие. Когда в Национальном кредитном банке обнаружили огромное количество чеков без обеспечения, Ставиский убежал, поэтому полиция арестовала его отца. Этот достойный человек предложил выплатить жертвам его сына компенсацию из своих собственных сбережений. После, вернувшись домой, он покончил жизнь самоубийством. А для меня лучше уж защищать обычных убийц, чем тех, кто совершает убийства таким вот способом.

Белькур понуро глядел на него. Видно, что он не очень хорошо уловил ход рассуждений своего коллеги, но Габриель не собирался ничего разжевывать. Он прекрасно помнил этого Александра Ставиского. Хвастливые темные глаза, глядящие из-под высокого лба. Несмотря на яркий пронизывающий взгляд, Габриелю черты его лица показались грубыми, и именно это больше всего ему не понравилось. Это был особенный человек — знаток финансовых афер, изготовитель фальшивых чеков и драгоценностей, руководитель фиктивных предприятий. За несколько лет против него было подано двадцать четыре заявления с жалобами, но ему всегда удавалось выйти сухим из воды. Сообщники в органах исполнительной власти? Коррупция? Во время визита к Габриелю Ставиский заметил: «Связи — вот главный секрет». Да, у него были связи и под крышей парламента, и в газетах, в органах государственной службы безопасности, в префектуре полиции.

— Я думал, что он отошел от дел после восемнадцати месяцев, проведенных в «Санте». Я не слышал, чтобы про него говорили.

— Он сменил имя. Теперь его зовут Серж Александр, он представляется всем как предприниматель и живет на широкую ногу со своей женой. Его постоянно видят в Довилле, в Каннах. Он общается только со сливками общества.

Габриель скривился. Большие жулики имеют неиссякаемый талант на выдумки, так что можно подумать, что у них есть способности хамелеона или престидижитатора.

— Хорошо, перейдем к конкретным фактам. Чего именно ты так боишься, что обратился ко мне за помощью?

Белькур наклонился вперед и начал говорить приглушенным голосом, как бы опасаясь, что их подслушают.

— По сравнению со скандалом, который грянет с минуту на минуту, все остальные мошенничества Ставиского покажутся невинными детскими забавами. Радикальная партия замешана в скандале по самые уши. Депутаты, журналисты, не говоря уже о сообщниках среди членов магистрата и префектуры. Вся республика содрогнется, и это, клянусь, не преувеличение.

Габриель молча смотрел на растерянного визитера. Ему было тягостно видеть обрюзгшую, трясущуюся плоть, но умоляющий взгляд сокурсника заставлял уделить ему внимание.

Политическая ситуация в стране оставалась нестабильной. Всемирный экономический кризис затронул и Францию, хотя, в отличие от других стран, с опозданием, ударив со всей силы по сельхозпроизводителям, мелким предпринимателям и торговцам, которые составляли средний класс и были опорой Третьей республики[40]. В течение ряда лет граждане ставили под сомнение способности существующего режима к эффективному управлению. Антипарламентские настроения набирали размах. На правящую радикальную партию показывали пальцем. Критиковали и их союзников-социалистов со всеми государственными институтами. Люди на улицах обвиняли депутатов в коррумпированности и некомпетенции. «И по праву», — озабоченно думал Габриель.

— Я тебя слушаю, — сухо сказал он Белькуру.

— Ставиский убедил депутата из радикально-социалистической партии — мэра города Бэйен создать Муниципальное кредитное общество, работающее по принципу ломбарда. Ты знаешь этот принцип — кредиты даются под залог ценностей. Чтобы финансировать кредиты, общество выпустило векселя. Но Ставиский не только заложил фальшивые драгоценности, которые оценивались на астрономическую сумму, но еще и подделал векселя. Со своей стороны, глава министерства труда подтолкнул кредитные компании принять участие в выдаче займов. Связи Ставиского — это спрут со щупальцами, но очень скоро это будет обнаружено.

Голос Белькура осекся. Габриель поднялся, наполнил стакан водой и протянул собеседнику, который выпил его залпом.

— Теперь дело дошло до министерства финансов. Фальшивые векселя более чем на двести миллионов франков запущены в оборот.

— Мой бог, да как же так? — воскликнул Габриель, не сумевший скрыть своего изумления.

— Теперь ты видишь, что это не шутка. Известие об этом вот-вот станет достоянием общественности. Тисье, директор Муниципального кредитного общества, уже взят под стражу. Говорят, что выписали ордер и на задержание Ставиского, но он исчез.

— Как обычно, — иронически произнес Габриель. — И на этот раз ему лучше не попадаться. Но каким образом ты причастен к этому?

Плечи Белькура задергались.

— У меня были долги. Ставиский предложил свою помощь. Это он познакомил меня с Тисье, а там пошло-поехало. Я в таком переплете… Моя жизнь пошла прахом, Габриель. Полиция доберется и до меня. Это очевидно. Что скажет моя супруга, когда узнает об этом? А мой сын? Ты должен меня защитить, умоляю тебя.

У Габриеля возникло нехорошее предчувствие. Оживляющее колонки газетных передовиц недовольство французов ширилось по улицам и кафе, по собраниям профсоюзов и военным ассоциациям. Франция стала пороховой бочкой, к которой осталось только поднести зажженную спичку. В стране было много ветеранов войны, и все они были разгневаны финансовыми скандалами, хронически нестабильными решениями правительства, обвиняли политиков в неспособности принимать решения, в коррупции, предательстве, в том, что развеяны по ветру все достигнутые столькими жертвами победы. Габриель не мог осуждать их за это, так как тоже участвовал в войне и не понаслышке знал, каково жить в окопах. Он никогда об этом не говорил, но вспоминал об этом почти каждый день.

Правые усиливали свою активность. Подполковник де ля Рок создал провоенную организацию «Огненные Кресты». Острое перо Шарля Мора обличало республиканцев, подзадоривая роялистов из Французского движения. Сторонники королевской власти требовали поставить «оборванцев» на место. Надев баскские береты и темные рубахи, активисты «Молодых патриотов», возглавляемые богачом Пьером Тэтингером, провозглашали традиционный национализм, в то время как одетые в голубые рубахи и серые штаны, с беретами на головах представители Французской солидарности, финансируемой парфюмерным миллиардером Франсуа Готи, скандировали девиз «Франция — французам». Если и было что-то общее между всеми этими направлениями, так это ненависть к прогнившей парламентской республике и погрязшим в коррупции депутатам.

Габриель старался не поддаваться презрению, которое считал опасным чувством, убивающим в человеке все самое лучшее. Поэтому ему было искренне жаль Белькура.

— На сегодня ты рассказал мне достаточно, Камиль. Теперь подождем, что из этого выйдет.

Чтобы научить Наташу хорошим манерам за столом, Ксения постоянно завтракала с ней в обеденном зале, тем более что только за завтраком вся семья собиралась вместе. Чаще всего Габриель заканчивал первым и сразу уходил в свой кабинет.

На столе из красного дерева стояли чашки с горячим шоколадом, кофейник и корзинка с рогаликами, лежали листы бумаги, на которых Наташа, склонив голову, с измазанными красками пальцами, что-то рисовала. Одетая в шелковую пижаму, Ксения сидела, перелистывая многочисленные газеты, которые Габриель просматривал каждое утро. В разделе «Политика» все — от правых до крайне левых — говорили только об Александре Стависком. Несколькими неделями ранее сатирический еженедельник «Le Canard enchainé»[41] вышел с заголовком «Ставиский покончил с собой, выстрелив в голову из револьвера». Труп мошенника обнаружила полиция в начале января в одном из шале в Шамониксе. В самоубийство никто не верил, но его смерть, оказавшаяся как нельзя кстати, несколько снизила накал страстей, которые перевернули весь политический мир.

В течение нескольких дней журналисты сыпали на страницы изданий имена влиятельных персон, связанных с покойным, — пестрой смесью, состоящей из радикальных депутатов, министров, журналистов и даже прокурора Прессада, который приходился шурином председателю парламента Камилю Шотаму. Перед разразившейся бурей Габриель согласился защищать своего коллегу Белькура, который был взят под стражу. Некоторые склонялись к тому, что Ставиский финансировал радикально-социалистическую партию и что эти люди больше не могут управлять страной. Членов правительства называли не иначе как мошенниками, тем более что радикал Шотам отказался сотрудничать с комиссией по проведению расследования.

«В который раз источник бури оказался с русскими корнями», — недовольно хмурясь, думала Ксения. Легкая тоска действовала ей на нервы вот уже несколько дней. Манифестации усиливались. В темное время суток, после завершения рабочего дня, недовольные собирались на улицах вокруг Депутатской площади. Роялисты срывали доски скамеек и решетки, чтобы обороняться от полицейских. С пением «Интернационала» коммунисты митинговали возле городской ратуши. Столкновения с силами охраны правопорядка становились все более серьезными. В глаза лошадям кавалеристов республиканской гвардии, которые пытались разогнать толпу, швыряли песок, трамвайное движение было остановлено из-за спешно возведенных баррикад. Количество раненых и арестованных не поддавалось счету.

Все это вызывало у Ксении нехорошие воспоминания. Русский Петроград тоже когда-то узнал власть толпы — эту опасность, которая натравливает одну часть народа на другую, распаляет воображение, баламутит рассудок, дарит слабым ощущение власти, а более ловким — возможность свергнуть режим и восстановить свою диктатуру.

Борясь с нервозностью, Ксения налила себе кофе. Когда она поделилась своими страхами с Габриелем, он отмел их взмахом руки. «Это не Парижская коммуна», — отговорился он. В первый раз супруг разговаривал с ней подобным тоном, и эта легкость злила ее. Что это было с его стороны? Неудачная манера успокоить? Неужели он принимал ее за дурочку, которая заботилась только о том, сможет ли днем сбежать к портнихе, а вечером пойти в ресторан?

Ксения раздраженно сложила газеты. Ей казалось, что она вышла из какого-то ступора, в который ее вовлекло замужество. Как-то, проходя возле гостиницы «Лютеция», она приняла взрывы петард за выстрелы. Эти звуки вызвали у Ксении целую цепь ассоциаций с прошлым. По счастью, она давно уже не была молодой беззаботной девушкой. Она стала опытной и бдительной женщиной.

Ножом для разрезания бумаги Ксения стала вскрывать конверты с корреспонденцией. Приглашения в театр, на обеды или вернисажи. Даже теперь, когда она больше не работала манекенщицей, ее аура не померкла. Она сразу вспомнила Мана Рэя, элегантного барона Георга Хойнингена и его молодого протеже Альмана Хорста. Ей случалось позировать то одному, то другому из этих мэтров, которые с легкостью отыскивали в ее облике неповторимый парижский шик, элегантность, таинственную утонченность — все то, что воплощали в себе ее черты.

На пригласительной открытке была изображена фотография играющей в мяч на пляже Джульетты, супруги Жана Мараля, запечатленной со спины «роллейфлексом» ее мужа, который сумел схватить всю жизненность этого пышущего энергией тела. Фраза, написанная самим Жаном Маралем, заставила ее усмехнуться: «Приходите, без вас никак». Этот несравненно обаятельный фотограф мотался от Берлина до Нью-Йорка, создавая шедевры, которые излучали удивительно притягательную силу. Ксения познакомилась с ним на выставке в галерее «Золотое перо». Она оценила спонтанность его портретов в сжатых рамках. На этот раз речь шла о международной выставке ню, которая открывалась в галерее, расположенной на улице Риволи, во вторник 6 февраля 1934 года в семнадцать часов.

— Я опаздываю! — крикнул Кирилл, влетая в комнату с растрепанными волосами.

На нем были широкие штаны и твидовая куртка без подкладки с поднятым темным воротником. В то утро он выбрал красные носки. Небрежная элегантность взрослеющего брата всегда восхищала Ксению. Кирилл Федорович Осолин имел вполне определившийся вкус, который обеспечивал ему внимание поклонниц. Его гибкое тело, солнечный взрыв в ясных серых глазах превратили маленького мальчика в очаровательного юношу В своем брате Ксения видела природную красоту рода Осолиных, который в свое время так блистал при императорском дворе.

Быстрым движением Кирилл схватил последний рогалик, оставшийся в корзинке, надкусил его, налил горячего шоколада, который выпил стоя.

— Ты будешь наказан, дядя Кирилл! — крикнула Наташа, сделав круглые глаза.

Маленькая девочка безгранично обожала своего дядю, так как он рассказывал ей бесконечные военные истории, в которых всегда участвовали русские полки. Ксения не беспокоилась, что ее дочь не будет знать историю России. Очень скоро она узнает даже больше, чем ее мать. Великодушно потрепав по голове племянницу, Кирилл, как ветер, выпорхнул из комнаты, и всем сразу стало грустно.

Несколько дней спустя Ксения уверенно шла по улице Риволи. На афишных тумбах висели плакаты, призывающие принять участие в митинге. На перекрестке возле памятника Жанне д’Арк полицейский в белых перчатках пытался навести порядок среди возбужденных водителей. Видно было, что он не очень спешил разгрузить проезжую часть. Назначение на должность префекта полиции жесткого корсиканца Жана Шиаппа, пользующегося популярностью среди левых, но яростно обличаемого правыми, только подлило масла в огонь. Даже назначения председателем парламента Эдуарда Даладье с его репутацией солидного человека, который может вытянуть Францию из пропасти, было недостаточно, чтобы уменьшить народное возмущение.

Ветераны войны и активисты общественно-политических организаций призывали провести акцию гражданского неповиновения в конце дня возле палаты Парламента. Чуть раньше, реагируя на статью в «Petit Parisien»[42], Габриель порекомендовал Ксении не появляться в тех местах, где будут собираться манифестанты. Она ограничилась тем, что кивнула головой. Акция планировалась на семь часов вечера, и у нее будет достаточно времени заскочить в галерею, обнять Жана Мараля и вернуться домой. Если же такси не сможет проехать по улице, она воспользуется метро или даже вернется пешком. Ксения не хотела чувствовать себя запуганной.

Наэлектризованная городская атмосфера зажгла чувство протеста, свойственного всем молодым. Она словно разделялась между скрытым беспокойством и возбуждением. Кавалеристы из республиканской гвардии, пешие патрули, призывы манифестантов волновали ее кровь, хотя Ксения не принимала ни в чем участия, оставаясь равнодушной к внутренним разногласиям французов. Политические устремления обходили ее стороной, мало того, она относилась с презрением к большинству людей, находившихся у власти, которые были неспособны усмирить возбужденные толпы и помешать кровопролитию. «Правительству не хватает решительности», — думала она, вспоминая о храбрости женского батальона смерти, состоящего из трех сотен человек, возглавляемых бесстрашной Марией Бочкаревой весной 1917 года, которые сражались с немцами, спасая честь России, в то время как солдаты-мужчины, чьи умы были поражены гангреной большевистской пропаганды, думали только о дезертирстве.

Войдя в галерею, Ксения увидела, что кроме нее внутри никого нет. Она так удивилась, что даже не стала смотреть на фотографии, развешанные на стенах, на вазы с орхидеями, поставленные на лакированных столиках. Она прошла в основной зал, окна которого выходили на задний двор, ощущая, что никто ее здесь не ждет.

Незнакомый мужчина, одетый в серый фланелевый костюм, стоял к ней спиной, возясь с электрической розеткой.

— Месье?

— Бог мой! — вскричал он, подскакивая, словно его ударили. — Прошу прощения, мадам. Я думал, что закрыл входную дверь, и не ожидал, что кроме меня внутри кто-то есть.

— Сожалею, но дверь в самом деле была открыта, уверяю вас. Я пришла на вернисаж.

— Вы разве не получили уведомление про его отмену? Я не хотел, чтобы посетители подвергали себя риску, выходя сегодня на улицу. В городе такое происходит… Надо же, чтобы день открытия выставки совпал со всеми этими манифестациями! — отчаянно воскликнул он, раскрыв руки. — Но раз уж вы пришли ко мне, то смотрите. Я буду вашим гидом.

Ксения улыбнулась. Человек казался очень довольным тем, что кто-то все-таки отважился прийти к нему, и она не решилась разочаровать его.

— Это будет здорово.

— Тогда позвольте представиться. Жан Бернхайм, — сказал осчастливленный владелец пустынной галереи. — Пока наша республика окончательно не полетела в тартарары, позвольте мне ознакомить вас с прекрасными работами, украшающими эти стены.

Он подвел ее к коллекции фотографий прекрасной Асии Гранатовой. Молодая русская приехала с Украины со своей матерью и братом в 1921 году. Два года она позировала с простотой, которая вдохновляла адептов Нового Видения. Ее круглое лицо и тело с налитыми формами как нельзя лучше соответствовали натуральному стилю, что было вполне в духе времени. Белокурые кудряшки, высоко поднятые матовые груди. Ксения внимательно рассматривала каждую работу, фотографии Жана Мараля, Мана Рэя, его бывшей ученицы и спутницы Ли Миллер, американки с прекрасной ледяной красотой, которая была и фотографом, и моделью.

Хозяин галереи оказался интересным рассказчиком, но Ксения слушала его только одним ухом, очарованная силой композиций Андре Штайнера, который фиксировал округлые формы подмышек, грудей и бедер.

На улице раздавались свистки полицейских и крики, сигналили автомобили.

Бернхайм повернулся в сторону входной двери.

— Можно сказать, становится горячо, — озабоченно произнес он. — Люди идут по шоссе в направлении площади Согласия. Еще рано, но, наверное, вам лучше возвращаться домой, мадам. Не хотелось бы, чтобы вы оказались в самом водовороте событий.

Соглашаясь с его доводами, Ксения пошла к выходу, по пути окинув быстрым взглядом стены первого зала. Сердце ее забилось барабанной дробью. Она была грубо выхвачена из реальности и отброшена на несколько лет назад в маленькую захламленную комнатушку, в которой Макс ставил искусственное освещение, чтобы лучше подчеркнуть линии ее тела, жизненность каждого ее движения. Впервые она увидела эти фотографии, в которые они вложили столько труда, чувственность которых, казалось, кричала со стен.

— Как говорит Ман Рэй, обнаженная натура должна вызывать желание, — пробормотал Бернхайм. — Макс фон Пассау, как никто, передает это желание, которое беспокоит и завораживает зрителя.

Ксения стояла молча, почти смущенная. Изгиб шеи, линий груди, согнутая спина, открытые ладони рук — она заново переживала всю страсть, которую испытывала по отношению к этому человеку, так любившему ее.

Бернхайм ее не узнал. К счастью. Ее прическа теперь была более короткой, к тому же фотографии представляли ее профиль, снятый на контражуре. Тем не менее Макс сделал серию других фотографий, где она была более узнаваема. Интересно, это он сам отбирал фотографии для экспозиции?

— Если бы вы пришли немного раньше, то могли бы увидеть этого мастера, — радостно продолжал владелец галереи. — Прекрасный человек. Он приехал в Париж для участия в вернисаже.

Ксения вздрогнула. Значит, Макс был в Париже. Почему эта новость так взволновала ее? Или она думала, что все эти годы он будет объезжать Париж стороной и все из-за нее? После разлуки с любовником и замужества с Габриелем она похоронила Макса очень далеко в глубине своей памяти. Для нее это был защитный рефлекс, которым она овладела после того, как обнаружила труп своего отца. Вопрос выживания и ничего более. Жизнь не позволяла ей воскрешать моменты из прошлого, когда она могла окунуться в него и заново переносить боль прожитых лет, такую сильную, что душа дрожала при их воспоминании. Именно к таким моментам относился и Макс фон Пассау.

— Благодарю вас, месье, — сказала она, быстро подавая руку Бернхайму. — Вы очень любезны. Выставка чудесна. Я уверена, что она будет пользоваться успехом, когда времена станут спокойными.

— Будем надеяться, дорогая мадам, — ответил он, придерживая двери и озабоченно осматривая улицу, словно опасаясь, что революционеры нападут на его галерею. — Возвращайтесь быстрее домой.

Выпустив посетительницу, хозяин закрыл двери на два замка. На улице не было ни одного такси, и Ксения подумала, в какую сторону лучше пойти. На перекрестке образовалась пробка из автомобилей и повозок. Раздраженные водители переругивались на тротуаре. Значит, придется возвращаться пешком. В любом случае, ей нужно подышать воздухом и прийти в себя. Сжимая рукой сумочку, она решила пересечь сад Тюильри и перейти на противоположный берег Сены.

Макс смотрел на собеседника, который не спеша выбивал трубку. Это был человек без определенного возраста, одетый в два шерстяных свитера и обмотанный шарфом. Было видно, что его знобило, несмотря на то что в печке трещали дрова. В комнате пахло табаком, углем и бумагой. Свежеотпечатанные листовки падали на пол. Макс знал, что по нелегальным каналам они будут переправлены в Германию.

— Сколько евреев вы думаете вывезти? — спросил владелец книжного магазина.

У месье Брюна был скрипучий голос, капли пота стекали по его лбу. Макс подумал, что этот отважный человек гораздо лучше чувствовал бы себя в постели, но свидание было назначено несколько недель назад.

— Две супружеские пары, восемь детей. И еще двух коммунистов, которые прячутся, чтобы их не отправили в концентрационный лагерь.

— Это все?

— Пока да, — горько сказал Макс. — Много немецких евреев хотят уехать в Палестину. Другие предпочитают Америку или Францию. Уезжают в основном женщины. Они мечтают о лучшем будущем для своих детей. Мужчины боятся неизвестности и надеются, что скоро немцы убедятся в том, что Гитлер — очень опасный тип, и его режим падет. Женщины менее оптимистичны, зато более организованны. Они умеют учиться, чтобы адаптироваться к новой жизни. Овладевают иностранными языками, могут шить меховые пальто, делать выпечку… Женщины, которых я вам посылаю, могут работать. Они обязаны это делать, чтобы иметь хлеб и крышу над головой, потому что немецкие власти отберут у них все сбережения. Нацисты вынуждают евреев уезжать, при этом четко определяя, сколько средств они могут увезти с собой. Право на оставшееся в Германии имущество они теряют. К этому надо добавить налог, установленный с тридцать первого года правительством Брунинга, который предназначен помешать утечке капитала. Семьи вынуждены расставаться со всем нажитым, чтобы получить разрешение покинуть территорию. Руководители СА наполняют карманы, покупая за бесценок обстановку и предметы искусства, которые уезжающие вынуждены продавать. Бедняги прибывают за границу практически разоренными.

Месье Брюн закашлялся и похлопал себя по груди.

— Проблема в том, что в нашей стране плохо смотрят на всех этих приезжих из-за экономического кризиса. Работы теперь не хватает даже для своих. Так что за границей их вовсе не встречают с распростертыми объятиями.

— Именно поэтому мне посоветовали обратиться к вам, — настаивал Макс. — Кажется, вы знаете, как получить все необходимые документы. Вы нам нужны, месье.

Мужчина снял очки и вытер лицо платком сомнительной чистоты.

— Хорошо, — ворчливо произнес он. — Оставьте мне список имен. Я займусь вашим делом.

Макс поблагодарил, протянул ему бумажку и поднялся, чтобы попрощаться. Он уже начал задыхаться в этой маленькой душной каморке.

— Что вас толкает помогать этим людям? — вдруг спросил месье Брюн, внимательно глядя на Макса блестящими, воспаленными глазами. — Вы вроде не еврей, да и на коммуниста не похожи.

Макс поколебался. Он не задавал себе подобного вопроса. Лица Фердинанда, Сары, ее детей предстали перед его глазами. Потом он вспомнил взгляд отца, убежденного консерватора, стройную фигуру старшего брата перед уходом на фронт, родную Пруссию, преподавателей в интернате, этих рьяных гуманистов, купола христианских церквей. Его взгляд упал на сверкающие корешки книг, стоявших на полке. В Германии теперь сжигали книги на кострах, пылающих прямо посреди улиц.

— Так уж я воспитан. Слишком по-человечески, месье, — наконец ответил он.

Макс закрыл за собой двери, зная, что его собеседнику противопоказаны сквозняки. Проходя через книжный магазин, который находился на улице Риволи, он кивком головы попрощался с сидящей возле кассы девушкой. Встреча прошла успешно. Когда он сказал друзьям про свою поездку в Париж, Фердинанд попросил его навестить месье Брюна. Таким образом Макс узнал, что его друг помогает некоторым людям покинуть Германию.

— Надо действовать, понимаешь? — заявил Фердинанд с суровым лицом. — Действовать, чтобы не заржаветь. Безразличие бывает хуже трусости.

Выйдя на улицу, Макс был захвачен многочисленной плотной толпой. Он оказался в самом центре потока манифестантов и проверил, работает ли его «лейка». Одетые в форму республиканской гвардии патрули маячили за ограждениями. Огромный поток людей двигался в сторону площади Согласия. Элегантно одетые люди в шляпах решительно шагали по проезжей части. На некоторых куртках сверкали ордена Почетного легиона. Изредка раздавались крики: «Да здравствует Шиапп! Долой воров!», но большинство граждан хранили молчание. Выдыхаемый пар оставлял тучи на морозном воздухе.

Так как все пути были блокированы, Макс перешел на другую сторону улицы, протиснувшись сквозь плотно составленные автомобили. Он решил выйти на террасу сада Тюильри, откуда открывался вид на площадь Согласия и здание Парламента, расположенное на другом берегу Сены.

Смеркалось. Языки пламени газовых фонарей рисовали тени на стенах зданий. Голые ветки деревьев вздымались к небу. В саду рядом с разбитым киоском разозленные люди вырывали изогнутые ограждающие цветочные клумбы железные прутья. В воздухе пахло свободой и горящей древесиной. Расплывчатые тени людей мелькали между деревьями, похожие на горбунов из-за надетых на спины рюкзаков.

— Они закрыли сад! — закричал кто-то. — Теперь все выходы блокированы!

Поднимаясь выше, Макс достиг темного места, откуда слышались крики и хлопки. Большинство фонарей были разбиты. Автобус фантасмагорическим пламенем горел возле гостиницы «Криллон». Между обелиском и двумя фонтанами в срочном порядке возводились баррикады и высыпались из мешков на мостовую шарики, на которых скользили лошади республиканской гвардии, падая с пронзительным ржанием. Два кавалериста не могли выбраться из-под лошадей. В ряды охранников правопорядка, заставлявших толпу время от времени отступать, летели камни.

Несмотря на недостаток освещенности, Макс принялся увлеченно щелкать затвором фотоаппарата. Вокруг скандировали: «Огонь, гори, огонь, гори! Депутатов на фонари!» Макс удивился, что мост на площадь Согласия, по которому манифестанты могли пересечь Сену и захватить штурмом здание Парламента, был защищен всего несколькими жандармами и кавалеристами. Манифестанты швыряли куски арматуры, стреляли металлическими шариками из рогаток. После некоторого колебания агенты полиции стали поднимать упавшие рядом с ними камни и в свою очередь швырять их в толпу. Человек в кепке, стоявший рядом с Максом, получил удар по голове и упал на спину. На лбу у него образовался зловещий рваный шрам, струйка крови потекла на глаза. Так как никто не поспешил к нему на помощь, Макс сам поднял его на ноги и оттащил назад на несколько шагов.

— Уходите, вам нужно позаботиться о себе.

— Ничего страшного, это просто шишка, — сказал раненый, быстро приходя в себя. — Спасибо, месье.

Макс проводил его взглядом. Парочка подростков стояла у него по бокам. Макс оглянулся и увидел молодую женщину в юбке-брюках. Он уже собирался сказать ей, что ситуация очень опасна и ей лучше уйти, но осекся. Фотокамера замерла в его руках. Ксения Федоровна Осолина собственной персоной стояла перед ним, завернутая в темное манто, в маленькой шляпке на голове. Лицо ее было бледным.

Она тоже не могла отвести глаз от Макса. В сумерках в них отражались отблески пожара. Было похоже, что, кроме него, она никого здесь не замечала. Благородные черты лица, темные глаза, сурово смотрящие на нее. Нет, она ничего не забыла. Да и как могла забыть? Макс фон Пассау составлял часть ее жизни, даже часть ее сути. Она родила от него ребенка, не поставив его в известность, и в тот момент, стоя в саду Тюильри среди сотен голосящих людей, она в первый раз поняла, что предала его, и спросила себя, простит ли он ее когда-нибудь.

— Она закрыли вход в сад со стороны Сены, — сказала она громко, чтобы Макс ее услышал. — Я не смогла выбраться.

Макс задрожал, словно выходя из транса, и осмотрелся. В воздухе пахло гарью и порохом, от криков болели уши.

— Здесь оставаться опасно. Ситуация выходит из-под контроля. Тебе нужно спрятаться.

Ксения не двигалась. Она не чувствовала страха, а думала о том, что нашла этого человека среди хаоса.

Внезапно на мосту раздались выстрелы и в сторону площади Согласия полетели пули. Манифестанты в панике стали отступать. Два человека волокли своего раненого товарища. Кто-то крикнул:

— Подонки! Они стреляют по нам!

Подняв дубинки, полицейские агенты выбежали из автомобилей, до сих пор стоявших в тени деревьев. Не раздумывая, Макс схватил Ксению за руку и потащил к решетчатым воротам, которые выходили на улицу Риволи и, по счастью, оказались открытыми. Они взбежали по ступеням. Гвардейские кавалеристы, бряцая саблями, перегородили улицу. Из-под лошадиных копыт летели искры. Некоторые животные были в крови и едва могли стоять. Полицейские увозили своих раненых товарищей. Макс не знал, был ли у них приказ стрелять по толпе, но опасался шальной пули. Самым лучшим решением было доставить Ксению в безопасное место, в отель «Мерис», находившийся неподалеку, в котором он остановился.

Со стороны площади Согласия мощно грянула «Марсельеза». Хлопки петард увеличивали панику, так как их трудно было отличить от выстрелов. Увидев брешь между двумя взводами кавалеристов, Макс решил рискнуть и пройти, моля небо, чтобы не оказаться зажатым между седлами. Сжимая руку Ксении, он решительно двинулся вперед. Женщина покорно следовала за ним. Он смог найти проход к отелю, вход которого охранялся перепуганными служащими, и заволок Ксению внутрь.

За кованой дверью царил настоящий хаос. Всхлипывала какая-то перепуганная женщина. На поставленных на пол носилках лежали раненые. Странно было видеть кровь на лицах и одежде среди люстр, мрамора и позолоты. Метрдотель с серьезным видом носил графины с теплой водой и чистые простыни, в то время как медсестры в белых халатах накладывали бинты. Макс обеспокоенно повернулся к Ксении.

— Ты как? Не ранена?

Она потеряла свою шляпку. Ее волосы сбились, щеки разрумянились. Глаза блестели, в то время как она с трудом восстанавливала дыхание. Она покачала головой, улыбка осветила ее лицо, и она рассмеялась. Макс обнял ее, и она не отстранилась. Он закрыл глаза, ощутив невиданное счастье снова почувствовать тепло ее тела. Ему так сильно не хватало ее, что это могло довести его до могилы. Сколько дней и ночей он провел, вспоминая их знакомство, их первую ночь любви, каждую минуту, проведенную вместе. Никто не смог ее заменить. Никакое тело, никакой запах, никакая ласка внимательной любовницы не заполнили пустоту в его душе. И теперь, снова сжимая ее в объятиях, он понял, что последние годы вдали от этой женщины он просто существовал, а не жил.

— Макс, ты меня задушишь. Неудобно, люди смотрят, — шептала она со смехом.

— Тем лучше, — сказал он, продолжая обнимать ее. — Идем, найдем спокойный уголок, где нам никто не помешает поговорить. У тебя найдется для меня свободная минутка?

Он потащил ее, не давая времени на раздумье. В баре было спокойно, ничто не напоминало об уличном ажиотаже. Рассеянный свет под украшенным фресками потолком освещал темные столы и пирамиду бутылок с разноцветными алкогольными напитками. Свечи коптили на столах. Несколько клиентов тихо беседовали, потягивая напитки из стаканчиков. Пианист в смокинге играл американские мелодии.

Ксения пригладила волосы и села, скрестив ноги. Макс заказал для нее сухой мартини, который нравился ей в прошлые времена. Она была довольна, что он помнил об этом, но, когда улеглись первые эмоции после встречи, в ее голосе послышались ледяные нотки. В то время, когда Макс клал фотоаппарат на стол, снимал шарф и пальто, она внимательно следила за каждым его движением, которые теперь стали более уверенными, а сам он — более солидным.

Бармен принес им два стакана, и Макс сел в кресло напротив нее. Только теперь он заметил у нее на пальце кольцо.

— Ты замужем? — выдохнул он.

— Да.

Его лицо почернело. Он покачал головой, порылся в карманах в поисках сигарет.

— Дети?

— Девочка.

«И ты ее отец», — добавила она про себя. Сердце ее забилось, когда она представила, что Наташа стоит рядом с ними, прижавшись к ней головкой и маленьким теплым тельцем с запахом миндаля, представила ее искренние глаза. Предложив Ксении сигарету, Макс щелкнул зажигалкой.

Он отпил глоток виски и аккуратно поставил стакан на стол, словно боялся разбить его. Ксения смотрела на его тонкие пальцы, испытывая сумасшедшее желание искусать их, а потом покрыть поцелуями. Взгляд Макса был непроницаемым. Впервые в жизни Ксения подумала о нем как о совершенно чужом человеке, однако она догадывалась, что его вид может быть напускным, что на самом деле внутри него происходит борьба. Она очень боялась разговора с ним, как и вообще всей этой встречи, так как знала, что ей придется лгать.

Не могла же она признаться в том, что у него есть дочь. Оставалось лишь питать надежду, что эта случайная встреча станет последней, а вместе с ней закончатся все связанные с Максом потрясения.

— Ты счастлива?

— Некорректный вопрос. Ты прекрасно знаешь, что я не рождена быть счастливой. Я пришла посмотреть вернисаж у Бернхайма, но не знала, что там будут и твои работы.

— Еще бы. Ты ведь не потрудилась сообщить мне свой новый адрес. Иначе я прислал бы приглашение, — колко произнес он.

Она промолчала. Была ли она так наивна, думая, что он не станет ее упрекать? Могла ли она на него сердиться за это? Когда-то она струсила, но как заставить его понять причину этого? Как объяснить ему, что в тот момент она боялась своей любви к мужчине, ибо знала, что настоящая любовь — это когда жертвуешь собой ради другого, ничего не ожидая взамен.

— Я пытался тебя отыскать, Ксения. Ты исчезла, не оставив и следа. Потом настал момент, когда я прекратил попытки. У меня ведь тоже есть гордость. Я надеялся, что ты сама сделаешь первый шаг навстречу, но теперь я понимаю, каким был наивным.

Он смотрел на нее немного высокомерно, но в то же время ненасытно, изучая ее лицо, шею, плечи, задерживаясь на линии груди.

Она чувствовала, как кровь ускоряет движение в ее венах. «Ему достаточно только взгляда, — думала она наблюдательно. — Одного только взгляда, чтобы снова обрести надо мною власть».

Ксения сидела не шевелясь, не без самодовольства отметив про себя, что тоже выбила его из колеи. Он, наверное, ожидал, что она станет отрицать его обвинения, но, к его удивлению, вместо того чтобы оправдываться, она молча слушала его упреки и, казалось, получала удовольствие от того, что слышит эти слова, в которых звучит столько надежды, страха, волнения. Ксения решила смириться с действительностью. К чему терять время? К чему выискивать оправдания? Она по-прежнему хотела этого человека, так же как и в первый день их знакомства. Ничего не изменилось между ними и вряд ли когда-либо изменится.

Несколько недель спустя в Париже пошел снег. Хлопья падали с бледного неба, покрывали каменные фасады, затушевывали обугленные остатки киосков в саду Тюильри, черноватую мостовую площади Согласия. Автомобили двигались медленно, прохожие осторожно переставляли ноги, втянув головы в плечи. Париж зализывал раны и оплакивал своих погибших.

После горячки забастовок и кровавых волнений город стремительно выздоравливал. Республика устояла. Правительство возглавил Гастон Думерг, а маршал Петен стал главой министерства обороны. Братья-враги — социалисты и коммунисты — поклялись сделать все, чтобы помешать фашистам прийти к власти. Падающий снег ватным одеялом заглушал звуки шагов Ксении, когда она шла к Максу в его гостиничный номер. Время для них остановилось.

В первый вечер их новой встречи в баре большой парижской гостиницы ему достаточно было протянуть руку и, не говоря ни слова, переплести пальцы. Достаточно было почувствовать друг друга, прикоснуться к запястьям с синими прожилками вен, в которых пульсировала кровь, чтобы понять: несмотря на все их страхи, гордость и уязвленное самолюбие, ничто не может противиться их влечению и страсти. Для Ксении и Макса, которые в тот вечер занимались любовью, все было слишком очевидно, чтобы это отрицать. Они ласкали друг друга с радостью и обоюдным желанием, снова чувствовали головокружение, которое было присуще только им. Ксения дрожала, когда Макс ласкал ее лоно, подарившее ему ребенка, хоть он и не знал, а она запрещала себе думать об этом. Если Макс был свободен, то Ксения в тот вечер стала неверной супругой. Однако впервые за много лет она снова почувствовала, что живет полной жизнью, которую так долго воровала сама у себя. Она вернулась к Максу. Опьянение чувствами — такой же наркотик, как и другие. Против него невозможно устоять. Ему нипочем все запреты, от него закипает кровь. Ни Макс, ни Ксения не сомневались — единственная правда для них та, что соединяет их, несмотря ни на что, несмотря на выбор Ксении, сделанный несколько лет назад. Их любовь была незаконна, но вполне естественна.

Вины по отношению к Габриелю Ксения не испытывала. Она лишь хотела защитить его чувства и ни за какие блага в мире не желала бы, чтобы он узнал, что его жена обманывает его с другим. Она дала понять это Максу, сама выбирая место и время для встреч с ним. Поначалу Макс, ослепленный любовью, позволял ей это делать. Он продлил свое пребывание в Париже, не в силах обходиться без этой женщины, но знал, что рано или поздно ему придется уехать. Его профессия позволяла ему самостоятельно выбирать режим работы. Он старался соединить приятное с полезным, налаживая при посредстве книготорговца Брюна нужные контакты в Париже, посещал фотографов, которые приехали в Париж после прихода к власти нацистов. Теперь в кафе на Монпарнасе разговоры стали более пессимистичными, чем десять лет назад. Говорили о концентрационном лагере Ораниенбург на севере от Берлина, куда были брошены представители оппозиции, о том или ином ведущем радиопрограммы, о певице кабаре или главном редакторе газеты, которые ни с того ни с сего бесследно исчезли, об издевательствах и пытках в ведомстве СА. У немецких беженцев самым худшим было чувство беспомощности. Но обо всем этом Макс не говорил Ксении. По обоюдному молчаливому согласию они предпочитали наслаждаться радостями, которые дарила им жизнь, и не хотели ни будоражить прошлое, ни задумываться о будущем. Когда они были вместе, только настоящее имело для них значение, и они наслаждались каждой его секундой без тени смущения.

Прибыв в Париж, Макс обратился к Люсьену Вогелю в контору на Елисейских Полях. Учредитель еженедельника «Vu»[43] был вдохновлен своими немецкими коллегами на создание в 1928 году первого иллюстрированного французского журнала. Его девизом была фраза: «Текст объясняет, фотография доказывает». Этот приветливый и утонченный человек с голубыми искренними глазами работал и с фотоагентствами, и с независимыми фотографами. Макс начал сотрудничать с ним еще два года назад, готовя для его номера серию фотографий под общим названием «Немецкая тайна». Вогель был журналистом с либеральными взглядами, и его очень беспокоило все то, что происходило в Германии. Цензура, наложенная на германские издания, заставила его искать правды в другом месте, чтобы показать изнанку «не для суда, но чтобы увидеть» — именно так он выразился в предисловии к номеру. Макс предоставил ему фотографии, изобличающие лицо гитлеризма, которые были опубликованы под псевдонимом. На них он запечатлел поверженных социал-демократов, погромы еврейских домов, террор штурмовиков в их кварталах, афиши с пропагандой, вооруженные нападения на коммунистов. С тех пор Макс время от времени посылал Вогелю фотографии, которые никогда бы не были опубликованы в Германии.

Макс объяснил Вогелю, что теперь в Германии все, что относилось к фотографии, находилось под контролем министерства доктора Геббельса и что сам он больше не может свободно работать в Берлине. «Я имею право только фотографировать в студии скучных обывателей», — говорил он, пожимая плечами. Когда Вогель предложил ему в Париже сделать несколько фоторепортажей в духе, в котором снимал Брассай или Андре Кертец, Макс с энтузиазмом согласился и работал так же активно, как и его собратья по цеху. Все они могли представлять свое ремесло в разных ключах, переходя от моды к публицистике или уличным репортажам. Но независимо от того, где Макс работал — в студии или на улице, — он все равно оставался внимательным и старательным ловцом душ, мог ожидать часами, чтобы ухватить единственное мгновение, чудесное, эмоциональное и, главное, неповторимое. И еще он, конечно же, ждал Ксению.

— Ты мне нужен, — шептала она.

Они сидели в парижском кафе, склонившись друг к другу над маленьким шатким столиком, их ноги соприкасались, словно их телам необходимо было ощущать друг друга. В этот мягкий июньский день на Ксении было шелковое коричневое платье в белый горошек, плиссированное и приталенное. Берет украшала брошь. Ее лицо светилось от счастья.

— Польщен. Я-то думал, что тебе не нужен никто.

— Таких людей нет. Это скорее от гордости.

— Тем не менее есть люди, которые нужны тебе больше, чем я, — горько сказал Макс и отвернулся.

Мысль, что скоро Ксения должна будет вернуться к мужу, разозлила его. Он представил, как она кинет вороватый взгляд на часы, криво улыбнется, надевая перчатки, потом произнесет привычную, но все равно убийственную фразу: «Мне надо идти». Макс привык к этим повторяющимся перерывам, и ему не оставалось ничего другого, как дожидаться следующего раза, надеясь, что ничто не помешает их планам: ни температура у ее ребенка, ни ужин, назначенный мужем. Адюльтер — это постоянные неожиданности. Кто-то один постоянно ждет другого с сжимающимся сердцем, как поезда на заброшенной вокзальной платформе. Это имеет горьковатый привкус, который в полной мере ощущал Макс. Он был более требователен, чем Ксения, от которой хотел не только страсти, но и присутствия днем и ночью. Каждое мгновение. Ему нужны были общие воспоминания, надежды, молчание, когда слушаешь, как проходит время, наполненное любовью, позволяя ей развиваться и процветать. Он хотел от нее детей.

— Почему он, а не я, Ксения? — спросил он язвительно. — Что в нем такого, чего нет у меня? Он любит тебя больше, чем я?

— Причина не в тебе, а во мне, — вздохнула она. — Я была молода. Ты был настойчивым, напористым, убежденным, что весь мир крутится только вокруг нас, уверенным, что сможешь любить за двоих. И наверное, ты смог бы это сделать. У тебя бы получилось. Все, чего ты касаешься, превращается в ценность. Но это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я суровый человек и ко всему относилась с опаской. В какой-то мере я боялась тебя потерять. — Ксения пожала плечами. — Можешь думать, что у меня просто не хватило веры в себя.

— А сегодня разве ты можешь довольствоваться столь малым? Ты занимаешься со мной любовью, а житейские горести и радости делишь с другим. Ты не любишь его, это ясно как божий день. В противном случае ты не приходила бы ко мне в течение всех этих месяцев. Со мной ты оживаешь, Ксения. И ты сама это знаешь. Я слишком хорошо тебя изучил и вижу это по твоим поступкам, по выражению твоих глаз, по твоим жестам. И этот человек, если любит тебя по-настоящему, тоже обязательно все поймет. Что связывает вас? Обоюдная симпатия? Признательность? Но этого мало. Как ты можешь соглашаться вести жизнь в постоянном обмане? Сколько месяцев или лет будет продолжаться этот маскарад? Пока мы не состаримся, все втроем? А если я предложу тебе уехать со мной в Берлин и стать моей женой, что ты ответишь? Может, сегодня твои страхи уже не так велики, как раньше? — почти с презрением поинтересовался он.

— Я не смогу так поступить с Габриелем, — сухо ответила Ксения.

— Но со мной же смогла! — вспыхнул он. — Чем я провинился перед тобой, чтобы заслужить подобное наказание? Кроме того, что любил тебя?

На глазах Ксении выступили слезы. Боль пронзила ее душу, такая острая и неожиданная, что перехватило дыхание.

— Я не знаю, Макс, не знаю… Но не могу все бросить вот так сразу. Это как в омут с головой.

— Потому и не можешь, что для тебя это кажется омутом, — печально произнес он, пристально глядя на нее.

По его взволнованному лицу Ксения понимала, что ему так же больно, как и ей.

Она сердилась, что он заставляет ее страдать, но не находила слов и в каком-то смысле оказалась в ловушке. В который раз! Почему Макс всегда толкал ее к каким-то действиям? Почему он постоянно ставил их обоих на грань принятия радикальных решений? И почему она не могла жить без этого человека?

Когда он снова заговорил, его голос оказался грубым шепотом:

— Не стоит сердиться на меня, Ксения. Просто я не уверен, хватит ли у меня сил ждать тебя целую жизнь.

Он взял свою шляпу, которая лежала на банкетке, отодвинул стул. Она резко наклонилась к нему и схватила его за запястье.

— Ты нужен мне, — сказала она голосом, полным отчаяния.

Этими словами она давала ему понять, что любит его, но после нескольких секунд молчания Макс заставил ее пожалеть о порыве.

— Ты только что говорила о вере в себя. Может быть, тебе надо попытаться отыскать ее? Но сделать это ты можешь только сама. Тут я тебе не помощник.

Она смотрела, как он пересекает зал бистро. Вокруг нее звучали голоса парижан, синеватый сигаретный дымок поднимался к потолку. Она хотела закричать, чтобы он вернулся, что она любит его, что он отец ее дочери, дать понять, что она без него никто. Ее обеспеченное существование, хороший уютный дом, уверенность в том, что ее близкие находятся под защитой, — всю эту жизнь, которую она так кропотливо выстраивала последние годы, Макс похитил у нее. Он вернул Ксению к реальности ее тела и ее желаний. Вернул к единственной правде. Он хотел видеть ее сражающейся, темпераментной, решительной. В противовес такому мужчине, как Габриель, Макс требовал все. Но если она даст ему все, что останется у нее?

Берлин, июнь 1934

Июньским вечером в подавленном настроении Макс прибыл в Берлин. Во время всего путешествия в поезде он был слишком озабочен, чтобы читать, и глядел невидящими глазами на проплывающие за окном пейзажи. В течение трех месяцев Германия страдала от ужасной засухи, угрожающей будущему урожаю. Трава на пастбищах и листья деревьев уже пожелтели. На вокзале на Фридрихштрассе Макс обратил внимание на то, что люди почти разучились улыбаться.

Двое мужчин в штатском из секретной полицейской службы словно искали кого-то. Макса вместе с несколькими пассажирами отвели в сторону для тщательной проверки документов и задали много вопросов относительно его поездки во Францию. Он отвечал на них сквозь зубы, не в состоянии скрыть своего раздражения, забыв о том, что сотрудники гестапо страдали болезненным самолюбием.

Такси везло его по почти пустынным улицам, украшенным флагами со свастикой, казалось, что город словно опутан веревками. Нацисты не любили Берлин, предпочитая Мюнхен, город, в котором началось их движение, и Нюрнберг, в котором они проводили знаковые съезды своей партии. Гитлер считал жителей Берлина непокорными. Разве не прусское правительство в течение ряда лет запрещало ему выступать на публике? В то время когда в остальных немецких землях граждане уже голосовали за национал-социалистическую партию, жители рабочих кварталов Веддинга и Нойкелина отдавали предпочтение социал-демократам, коммунистам и интеллектуальной элите, которую составляли писатели, юристы, люди искусства, не скрывающие своей привязанности к идеалам Веймарской республики. Ни один из приближенных к Гитлеру людей не был родом из Берлина, но было много из Баварии, Саксонии и Рейнской области. Некоторые даже выросли за границей далеко от Германии, и все они теперь противопоставляли себя столице, которая должна была их терпеть.

В квартире стояла относительная чистота — перед прибытием Макс послал горничной телеграмму с требованием вытереть пыль и начистить серебро. Отнеся в комнату чемоданы, он растворил все окна, чтобы изгнать удушливую нежилую атмосферу. В небе зажигались звезды. Довольный тем, что наконец-то оказался дома, Макс отправился на кухню выпить стакан воды. Он уже собирался принять душ, когда услышал звонок телефона.

— Привет, Макс, надеюсь, поездка прошла успешно? — сказал в трубку Фердинанд каким-то колеблющимся голосом.

— Привет, старина. А кто тебе сказал…

— Можно нам прийти к тебе вечером, как обычно?

— Если хочешь, но…

— Тогда до скорого, — закончил его друг и повесил трубку.

Макс озадаченно постоял несколько секунд, рассматривая трубку телефона. Его не было только четыре месяца, но за это время обстановка в городе стала еще жестче. Легкая головная боль потихоньку давила на виски, и Макс отправился искать аспирин.

Фердинанд всегда был главным инициатором их еженедельных собраний. Обычно приходили около десятка мужчин и женщин — юрист, врач, чиновник, скрипач, дипломат. Приходил и Мило фон Ашенгер. Большинство из них состояли в дружеских отношениях с незапамятных времен. Приход к власти Адольфа Гитлера еще больше сблизил их, так как теперь они могли свободно выражать свои мысли только в этом кругу, состоящем из проверенных людей. Их сопротивление нацизму было скорее инстинктивным. На улицах, услышав шаги патруля СА, они старались нырнуть в подворотню, чтобы избежать традиционного в таких случаях фашистского приветствия. Однажды, идя по улицам и на ходу читая книгу, Фердинанд столкнулся с людьми в коричневом и был избит за отказ отдать честь знамени со свастикой. Во время бойкота еврейских магазинов они с жаром принялись делать разнообразные покупки. Они спрятали мужа Ленор Эпштайн, депутата от социал-демократов, которому угрожала отправка в концлагерь Ораниенбург за его сомнительные речи, так же как и одному знаменитому актеру за симпатии к коммунистам. Они помогали семье арестованного журналиста, доставали документы для желающих эмигрировать. Их поступки, конечно же, не могли подорвать власть нацистов, но, оказывая помощь тем, кого преследовала власть, они тем самым демонстрировали, что более всего ценят свободу человека. Точно так же поступали их единомышленники из кружка «Агора» — кто по политическим убеждениям, кто по религиозным, а кто, так же как Макс, из-за любви и уважения к человеческим ценностям.

Макс долго стоял в душе под напором прохладной воды. С некоторых пор им стала овладевать странная усталость. Ноги и руки становились будто свинцовыми, голова — безучастной. Он словно потерял вкус к жизни, хотя чувства жалости к себе не испытывал. «Главное — не думать о Ксении! — приказывал он себе, испытывая чувство гнева. — Главное — не думать ни о ней, ни о моем отчаянии. Не пытаться понять комплексы женщины, которая одновременно вызывает и стойкие эмоции, и самую черную тоску. Я должен вылечиться от нее, — думал он, ощущая, как сжимается сердце. — Иначе я погиб».

— Что произошло? — спросил Макс, открыв двери пришедшему спустя полчаса Фердинанду. — У тебя такое лицо, словно тебя заживо похоронили.

— Можно подумать, твое лицо лучше. Полагаю, однако, что у тебя для этого несколько другие причины, чем у меня.

Фердинанд повесил шляпу на вешалку у входа и прошел в салон, в котором был все тот же обычный беспорядок. Шкафы с книгами выстроились вдоль всей стены, а возле граммофона высилась гора пластинок. Над камином висели сделанные Максом фотографии с видами Берлина в разные времена года.

— Ты очень странно говорил по телефону. Почему? — настаивал Макс. — Ты белый, как простыня. Случайно не заболел?

Фердинанд поглядел на него удивленно.

— Ты, как всегда, не в курсе.

— Я только что приехал. Весь день трясся в поезде.

Не говоря ни слова, Фердинанд раскрыл портфель, вынул оттуда и протянул Максу приложение к ежедневнику «Berliner Zeitung»[44], на котором красовался заголовок: «Радикальные меры фюрера. Рем отстранен от обязанностей и исключен из партии и СА».

Пока Фердинанд наливал себе выпить, Макс прочитал статью. Речь шла о заговоре, устроенном Эрнстом Ремом, главным командиром тысяч людей, входивших в ряды штурмовиков. Все знали, что это формирование, которое было в десять раз сильнее действующей армии, стало создавать Гитлеру проблемы, так как Рем оказался очень амбициозным человеком, а его видение будущего социалистического и военного рейха не совпадало с гитлеровским.

В дверь позвонили два раза.

— Фашистская Варфоломеевская ночь, вот что это такое! — воскликнул Мило Ашенгер, входя в комнату. — Рад снова тебя видеть, мой дорогой Макс, но спрашиваю: не было бы лучше, если бы ты остался в Париже? По крайней мере дышится там легче.

— Что еще случилось? — спросил Макс, потрясая газетой.

— Можешь налить мне стаканчик? — спросил Мило, падая в кресло. — Я сегодня весь день бегал, собирая информацию. Амбиции Рема привели его к гибели. Чего стоят эти его призывы к революции социалистической после революции националистической! Покупка оружия за границей, гомосексуальные оргии, ставшие достоянием общественности… Неуважение к своему большому шефу, не так ли? Спасибо, старик, — сказал он Максу, который протянул ему хорошую порцию виски. — Гитлер старается любой ценой сохранить хрупкие контакты с деловым миром и профессиональными военными. Претензии Рема стали невыносимыми, и бывшие товарищи перешли к действиям. Но каким образом! Прокатилась волна убийств. В Бавьере перебили половину командиров штурмовых отрядов СА. Убивать людей, которые были твоими ближайшими союзниками и единомышленниками, — это не то же самое, что убивать явных врагов.

— Но самое гадкое, что они воспользовались этими репрессиями, чтобы избавиться и от других врагов режима, — уточнил Фердинанд. — Они убили Курта фон Шлейхера с супругой в их доме в Потсдаме.

— Не может быть! Бывшего канцлера! — воскликнул Макс.

— Прекрасная возможность воспользоваться попыткой путча Рема, чтобы заодно придавить всех консервативных оппозиционеров, не так ли? — усмехнулся Мило. — Так же как и других бывших товарищей по оружию, оказавшихся неверными. Клауснер был застрелен прямо в кабинете министерства транспорта. Никто и ухом не повел. Наверное, им не понравилось, что этот руководитель католического движения собрал на днях тысячи людей, чтобы напомнить о важности Бога для человека.

— В тюрьме Лихтерфельде целый день расстреливали людей, — продолжил Фердинанд. — Арестовали многих журналистов и адвокатов. Один из моих друзей был вытянут гестаповцами из постели на рассвете. Его забрали, ничего не пояснив жене. Если этого несчастного еще не поставили к стенке, то наверняка отправят в концлагерь.

Оглушенный Макс по очереди смотрел на друзей. В их тоне, иногда ехидном, сквозила глубокая тоска. Они выглядели серьезно, их лица выражали озабоченность. Волосы Фердинанда еще больше поседели, а ведь ему едва исполнилось тридцать пять лет.

— Кто совершает эти убийства? — спросил Макс наивным тоном.

Фердинанд повернулся к нему.

— Сразу видно, что тебя здесь долго не было. Их совершают боевики СС под личным руководством Гиммлера. Полиция партии. Черные солдаты. К которым, кстати, принадлежит и твой зять Айзеншахт, — заключил он с напряженным лицом.

Макс почувствовал головокружение. СС, или служба охраны, являлась преторианской гвардией фюрера, преданной ему и душой и телом. В отличие от СА, куда мог вступить каждый доброволец более или менее свободно, члены СС проходили очень строгий отбор, во время которого оценивались их физические данные и особенно чистота арийского происхождения. Их возраст колебался от двадцати пяти до тридцати пяти лет. До некоторых пор об активности этих нескольких десятков тысяч человек было мало что известно, но, когда были образованы концентрационные лагеря в Дахау и Бавьере, слухи об их жестокости быстро распространились среди всех, кто имел уши и хотел слышать.

— Что ты такое рассказываешь! — воскликнул Макс. — Чтобы такой важный тип, как Айзеншахт, стал каким-то полицейским, да еще и телохранителем Гитлера. Полный абсурд!

— Гиммлер хочет сформировать элиту в стране, полностью подчиняющуюся Гитлеру, как во времена феодального права, — объяснил Фердинанд, потирая глаза, словно он не спал несколько суток. — Его речь очень понравилась многим, кто не одобрял действия СА с их призывами к новой революции и дальнейшей экспроприации. Гитлеру нужны не революционеры, а верные солдаты. Видел бы ты этих людей: с ног до головы в черной форме, а в качестве эмблемы — череп со скрещенными костями. Кого только среди них не встретишь! Аристократы, дипломаты, промышленники, чиновники, юристы и даже ученые. Они считают это такой же честью, как в прошлые времена получение дворянского титула. Поэтому и Айзеншахт среди них, — закончил Фердинанд, надевая очки, чтобы посмотреть на друга.

В дверь снова позвонили. Фердинанд пошел открывать, в то время как озабоченный Макс сел в кресло напротив Мило. Головная боль усилилась, рискуя превратиться в мигрень. Он очень переживал за Мариетту и своего маленького пятилетнего племянника, которому приходился и крестным отцом. Как его зять мог сблизиться, да еще так тесно, с таким человеком, как Гитлер, который выступал за чистоту расы и проявлял безжалостность ко всем, кто ею не обладал? Чего добивался Айзеншахт? Видел ли он себя представителем черной гвардии или просто пытался улучшить карьеру, которая и так была на высоте? С потерянным видом Макс посмотрел на Мило, который когда-то любил Мариетту до такой степени, что собирался на ней жениться, а значит, он тоже не мог оставаться равнодушным.

— Я знаю, — вздохнул Мило, и его вытянутое лицо исказила гримаса. — Я пытался поговорить с твоей сестрой, но она отказалась меня слушать. Не знаю, любит она его или нет, но видеть его истинное лицо отказывается. Может, таким образом она прячется от реалий сегодняшнего дня? Или она до такой степени наивна? Я не знаю. В любом случае, чего мы можем ожидать? Что она потребует развода? А смысл? У них сын, и Айзеншахт никогда не отдаст свое чадо. Мариетта, может, и не такая примерная мать, как другие, но она тоже любит своего ребенка. Когда я упомянул незапятнанную родовую честь Пассау, она тут же назвала мне десяток знатных фамилий, представители которых последовали примеру ее мужа. Хуже всего, что я даже не нашелся, что ей возразить, — кисло заключил он.

— Я поговорю с Айзеншахтом, — решил Макс, поднявшись и зашагав по комнате. — Я приведу ему четыре правдивых довода. Что это просто недопустимо с его стороны…

— А вот тут ты ошибаешься, Макс. С этого момента в общении со своим зятем ты станешь образцом учтивости. И не только с ним, но и с некоторыми его друзьями, такими как Генрих Хоффман и Герман Геринг.

Макс обернулся — рядом с Фердинандом стоял Вальтер фон Брисков, молодой дипломат, работающий в немецком посольстве в Варшаве и сделавший блестящую карьеру. Этот голубоглазый блондин приходился Максу троюродным братом.

Он подошел к хозяину дома, дружески хлопнул его по плечу, но Макс продолжал возмущаться.

— С ума сошел, Вальтер? — процедил он сквозь зубы. — Да как у тебя язык повернулся предлагать мне в друзья подобное отребье?

Вальтер не спеша достал портсигар и по очереди предложил каждому сигарету. Макс отказался, раздраженный этой привычкой Вальтера к театральным эффектам, когда все заинтригованно смотрят ему в рот и ждут продолжения речи.

— За время твоего отсутствия мы много думали, — сказал наконец Вальтер. — Нацисты не скоро отдадут власть. Поэтому те, у кого еще осталась хоть капля человеческого достоинства, должны бороться. Каждый на своем месте. Фердинанд — как адвокат, Мило — как военный в рейхсвере, я — как дипломат, а ты — как фотограф.

— Насчет вас не спорю, но я — как фотограф! Что ты хочешь сказать?

— Хоффману очень нравится твой стиль. А он один из доверенных людей Гитлера. Да у тебя просто уникальная возможность приблизиться к фюреру. Например, путем участия в фоторепортажах, которые делает Хоффман, чтобы еще больше возвысить хозяина, которого он боготворит. Ты знаешь, как это делается. Что-то вроде «Гитлер при восхождении на горную вершину» или «Гитлер и дети». — Вальтер улыбнулся. — Боже мой, я понимаю, насколько мерзко это звучит, но во время работы ты можешь услышать или увидеть что-то, что окажется очень важным для нас, особенно когда настанет решающий момент. К тому же твой покойный старший брат был фронтовым товарищем Геринга. Они сражались в одной эскадрилье. Геринг не может не питать симпатий к Пассау. Воспользуйся же этим.

Слушая Вальтера, Макс бледнел. Все это звучало как самая абсурдная фантазия.

— Сожалею, но не уверен, что я создан для того, чтобы вести двойную жизнь. Спроси у Фердинанда, он подтвердит, что я никогда не умел скрывать своих чувств. Я и двух секунд не продержусь рядом с ними. Да и не поверят они мне. Не удивлюсь, если окажется, что мое имя уже занесено в черные списки Гейдриха, после того как Гиммлер возглавил гестапо. Вы все видели мою последнюю экспозицию. Теперь ни одна галерея не хочет брать мои работы. Хорошо, что мне вообще позволяют работать хотя бы в области моды и до сих пор не забрали удостоверение работника прессы.

Вальтер строго уставился на него.

— Никто не требует, чтобы ты становился шпионом, Макс. Никто из нас не обладает для этого необходимыми качествами. Но мы все знаем, насколько сложная сейчас ситуация. Готовится к выходу закон, который относится ко всему, что нацисты называют «потенциальным предательством». Согласно этому закону можно будет бросить в тюрьму всякого, кто позволит себе малейшую критику государства и партии. Вот где будет раздолье для доносчиков! Уже прослушиваются телефонные разговоры. Будь осторожен и прислушивайся ко всяким посторонним звукам в телефонной трубке. Пока мы не можем предпринять ничего конкретного, но порох нужно держать сухим. Нас, кто в этой стране думает по-другому, пока еще мало, хотя мне известно о существовании и других подобных нашему сообществ.

Фердинанд зажмурился, доставая сигару. Он держал ее неумело, растопыренными пальцами, словно подросток, пытающийся в первый раз в жизни закурить.

— Храни Господь Германию, — сказал он. — Вы знаете, что для меня нет ничего лучше простого человеческого общения, я ненавижу это гнилое товарищество по национальному признаку, навязанное нацистами. Они запрещают даже думать самостоятельно, — добавил он презрительно. — Посмотрите, как они всех, даже детей, загоняют в какие-то отряды. Скоро вообще будут брать младенцев из колыбелей. И женщины вступают в какие-то военизированные формирования. Кругом разные союзы или ассоциации. Так что теперь всегда найдется тот, кто будет следить за нами, стараясь по нашим жестам догадаться о наших мыслях. Я теперь десять раз подумаю, прежде чем что-то сказать. Мы решили сражаться с пустыми руками, Макс. Пока у нас есть только два оружия — наши сознательность и интеллект. А теперь ответь, ты с нами?

Трое друзей смотрели на Макса: Вальтер испытующе и серьезно, Мило печально, и только в глазах Фердинанда горели искры бунтовщика. Еще не так давно они собирались вместе по вечерам, чтобы провести ночь в кабаре, где говорили о литературе и кинематографе, последних матчах по боксу, девушках, в которых влюблялись. Куда девалась их беззаботность? Теперь, как и многие другие их ровесники, Вальтер и Мило были женаты, стали главами семей. Только Фердинанд и Макс продолжали оставаться холостяками. Один — потому что слишком любил жизнь, другой — потому что разочаровался в ней.

Через открытое окно в квартиру доносился шум улиц, скрип автомобильных покрышек, голоса прохожих. Макс не был создан для жизни среди лицемерия и вранья. Всегда и везде он старался искать правду. Именно поэтому сам разбил себе сердце, покинув Ксению, не в силах свести их любовь до постоянной каждодневной лжи. Он знал, его друзья поймут, если он откажется от борьбы, довольствуясь лишь общением с ними, как это было до настоящего времени. С другой стороны, терять теперь ему было нечего. Он понял, что находится на распутье. Теперь он мог защищать то, что считал правильным.

Его друзья продолжали молча смотреть на него. Вальтер нервно покачивал ногой, а Фердинанд рассматривал ногти.

— Фердинанд, ты заслужил наказание, если хоть одну секунду думал, что я буду не с вами, — поднимая свой стакан, пошутил Макс и, посмотрев на друга, увидел в его глазах признательность и гордость.

Открытое окно выходило в сад, где над распускающимися листьями порхали птицы. Сара не спеша одевалась за ширмой. Ей было жарко. «Как накануне», — подумала она с гримасой, пригладила кофточку, проверила, застегнута ли юбка, и села на стул перед врачом.

— Все хорошо, мадам, — сказал врач, положив перьевую ручку. — Я не думаю, что у вас будут какие-то особенные проблемы с этой беременностью. Старайтесь не переутомляться. Особенно во время жары.

Сара покачала головой. Как только она поняла, что ждет третьего ребенка, у нее сжалось сердце. Она даже рассердилась на себя. Как можно рожать детей в этой стране, где ненависть и страх стали постоянными спутниками ее граждан? Имела ли она право производить на свет еще одну жизнь в таких условиях? Какое будущее она уготовила своему ребенку? Но Виктор казался счастливым. Новость, что он опять станет отцом, обрадовала его чрезвычайно. Когда Сара волновалась, ее муж с таким доброжелательным видом гладил ее руку, что у нее сразу становилось легко на сердце. Тем не менее в бессонные ночи Сара не могла не думать о своем отце. Как поступил бы он в таком случае? Покинул бы страну, чтобы защитить семью? Но как оставить все имущество, накопленное трудами их предков? Дом Линднеров? Мысль, что можно расстаться с детскими воспоминаниями, была невыносима. И куда ехать? Это все было не так просто. Получить разрешение и паспорта с каждым днем становилось все труднее, так же как и добиться вида на жительство в принимающей стране. К тому же здоровье ее матери оставляло желать лучшего. Ей нужен был постоянный уход, и Сара понимала, что мать не сможет перенести тяготы эмиграции. Разве старая женщина не имела права умереть дома и быть похороненной рядом с мужем? Что касается Виктора, он, хоть и не говорил об этом вслух, тоже боялся сорваться с места. В любом случае вопрос об отъезде еще не стоит на злобе дня, решила она. Придется ждать рождения малыша.

Врач проводил ее до дверей. Сара знала его несколько лет. Он принимал у нее предыдущие роды. Берлинские женщины хвалили его как превосходного врача. Он славился не только своим мастерством, но и чувством юмора, которое всегда успокаивало волнующихся пациенток. И тут она поняла, что у него больше нет секретарши, приемная была пуста. Одинокая муха билась о стекло. Возможно, Сара оказалась его единственной пациенткой за весь день. Согласно новым постановлениям врачи еврейской национальности не имели права лечить больных арийцев. Спускаясь по ступенькам, Сара подумала, что и врачи поддались остракизму, как и представители многих других профессий.

Потихоньку евреев вытесняли из всех сфер общественной жизни. Некоторые из ее бывших друзей перестали разговаривать с ней, даже старались не оказываться рядом, и это вызывало у нее горечь. Но больше всего ее ранило, что страдают ее дети. В школе Феликса дразнили арийские одноклассники. Однажды во время перемены сверстники устроили хоровод вокруг Феликса, оскорбляя его. Когда Сара пожаловалась учителям, те ограничились тем, что высокомерно посмотрели на нее. Феликса отстранили от посещения плавательного бассейна и от участия в подготовке школьной театральной пьесы в конце года. Учитель запретил ему писать сочинения на тему жизни в Германии, делая абсурдные правки в его работах. Когда Сара обнаружила, что ее семилетний ребенок стал по ночам мочиться в постель, она решила забрать его из общеобразовательной школы и записала в частную еврейскую.

На общественных зданиях висели приспущенные флаги в знак траура по скончавшемуся маршалу Гинденбургу. Прохожие читали объявление, висевшее на доске. Сара тоже посмотрела: «Полномочия президента рейха аннулированы имперской канцелярией. Вся исполнительная власть, бывшая у президента, передана фюреру и канцлеру Германии Адольфу Гитлеру». Совет кабинета министров не терял ни секунды. Никогда еще власть в Германии не сосредоточивалась в одних руках. Кто-то из прохожих сказал, что теперь армия будет клясться только на верность фюреру.

Когда Сара вошла в универмаг Линднеров, она почувствовала тошноту то ли из-за беременности, то ли потому, что нацистские тиски сжимали людей все сильнее и сильнее.

Она поспешила в туалетную комнату, открыла воду, смочила лицо и вымыла руки. Оставалось несколько минут до начала совета директоров. Опираясь двумя руками на умывальник, Сара посмотрела в зеркало. Она не хотела выглядеть плохо. Это был вопрос гордости. Один из ее директоров был рьяным нацистом. Она напудрилась и похлопала себя по щекам, чтобы они были не такими бледными.

Когда она вошла в помещение, обшитое светлым деревом, все замолчали. Сара поздоровалась с собравшимися и заняла свое место во главе стола, за которым уже сидели восемь мужчин. Около часа ушло на обсуждение финансовой стратегии предприятия. Несмотря на антисемитскую пропаганду, магазин сумел сохранить клиентуру благодаря высокому качеству товаров, верности поставщиков и развитию разных отделов. Сара организовала отдел спорттоваров, тем более что пропаганда призывала женщин активно заниматься спортом. Она также переоборудовала третий этаж, посвятив его товарам для детей. Что же касается разработки новых моделей одежды, то ее коллекции традиционных платьев в баварском и тирольском стиле, с широкой юбкой с фартуком и приталенным лифом имели грандиозный успех. Во время последнего дефиле, организованного Институтом немецкой моды, она предложила такие платья из тонкого шелка, которые в прессе рекламировали несколько актрис. Нацисты, превозносящие все немецкое, думали, что в этих специфических немецких нарядах нашли идеал элегантности свободной Германии, освобождение от тлетворного французского и еврейского влияния.

— А теперь, господа, — сказала Сара, закрывая папку, лежавшую перед ней, — переходим к последнему вопросу собрания. Я вижу, что господин Кернер хочет высказаться.

Она старалась выглядеть доброжелательно, хотя на самом деле боялась вмешательства этого непорядочного человека, чей гнусавый голос действовал ей на нервы.

— Проходя по отделам, я не заметил, что товары, произведенные в Германии, как-то выделены в особую категорию, — заявил Кернер. — Я имею в виду синтетический шелк, благодаря которому мы можем сократить импорт иностранного шелка. А ведь синтетика — это замечательный результат труда наших ученых. Надо исправить этот недостаток, мадам. Я уже высказывал свои замечания совету директоров. Вместо того чтобы сделать все для поддержки своего производителя, вы отдаете предпочтение товарам, которые поступают из Франции.

— Прошу прощения, но вы ошибаетесь. Мы уже используем шелк и кружева, которые производятся исключительно в Германии, — поправила его Сара, борясь с чувством тошноты. — Кроме того, я заказала множество аксессуаров, сделанных руками наших мастеров. Вы, наверное, заметили перья, сатиновые ленты, искусственные цветы, которые мы предлагаем в этом сезоне вместо брошек.

Она очень разозлилась. В других обстоятельствах Кернер никогда бы не осмелился разговаривать с ней подобным тоном. Ей сообщили по секрету, что он участвует в работе Ассоциации немецко-арийских фабрикантов легкой промышленности — организации, которая своей главной целью считала «уничтожение гегемонии еврейских паразитов», заразивших легкую и текстильную промышленность Германии. Более двух сотен немецких предприятий стали членами ассоциации, но откровенную антисемитскую программу поддерживали не все. Хорошие отношения, которые установило предприятие Линднеров со своими партнерами, приносили свои плоды, к большому разочарованию Кернера.

— Я бы хотела сделать еще больше, — продолжила Сара с невеселой улыбкой. — Но увы, как вы знаете, евреи не имеют права продавать аксессуары, которые славят Гитлера. Все эти флаги, вымпелы, значки, книги, фотографии, которые есть теперь везде… Очень жаль, что наши клиенты лишены возможности покупать все это у нас. Точно так же, как и униформу. Все это нам запрещено. Может быть, замолвите за нас словечко доктору Геббельсу, господин Кернер? Что скажете?

Подняв лицо, Кернер бросил на нее негодующий взгляд. Ирония Сары не укрылась от его внимания.

— Совершенно недопустимо, чтобы евреи еще больше обогащались, продавая предметы, прославляющие нашего фюрера.

Сара понемногу теряла терпение. Ненависть и презрение этого человека становились невыносимыми.

— Однако фрау Геббельс, кажется, как и другие супруги важных людей, продолжает одеваться у евреев. Мы имеем честь считать их нашими клиентками. Эти женщины не считают, что к ним плохо относятся.

Кернер побагровел. Другие члены собрания, похоже, разрывались между страхом и удовлетворением. То один, то другой начинал кашлять или опускал глаза, но все молчали, никто не осмеливался заступиться за Сару, несмотря на то что многие из них — и она это знала — не имели экстремистских взглядов. «Трусы», — думала она, сжимая под столом кулаки.

— Это позор! — вскричал Кернер. — Необходимо запретить недостойное поведение, к которому нас толкает французская мода, которую вы бездумно и недостойным образом копируете! Хватить унижать немецких женщин. Необходимо закрыть отделение косметики. Все эти лаки для ногтей и помада созданы для проституток, — закончил он с презрительной улыбкой на лице, уставившись на красные ногти Сары.

— Насколько помнится, одна из близких подруг фюрера использует только американские товары от Элизабет Арденн, — сказала она, не осмелившись, однако, вслух произнести имя Евы Браун, которая была тайной любовницей фюрера, заявляя, что вышла замуж за Германию.

Кернер застыл, выпучив глаза и раскрыв рот. Он не знал, какие еще аргументы привести в свою пользу, так как, с одной стороны, идеология призывала женщин быть естественными, чистыми, спортивными, хранительницами домашнего очага, которые должны помогать развиваться обществу. С другой стороны, никому не удавалось контролировать женские желания следовать модным течениям, особенно со стороны Франции. Модные журналы продолжали рекламировать образ утонченной женщины независимо от национальности, к большому удовольствию Макса, который не испытывал дефицита заказов. Каждый знал, что Магда Геббельс защищала права женщин, чем сильно разочаровывала мужа, который старался лишить ее права голоса. Немки — от самых простых до супруг высокопоставленных чиновников — не собирались отказываться от элегантности ради чьих-то политических принципов.

— Напоминаю вам, что фюрер никогда не высказывался относительно моды и женщин, — сухо заключила Сара. — Поэтому мы будем следовать тем путем, которым всегда шло предприятие Линднеров, нравится вам это или нет, господин Кернер.

Сара стиснула губы, почувствовав очередной приступ тошноты. Кернер смотрел на нее с такой ненавистью, что она ужаснулась. Может быть, она зашла слишком далеко? Но как устоять против его настойчивых провокаций?

— На сегодня, полагаю, все, господа, — сказала она, поднявшись. — Приятного вам дня. Извините, но я очень спешу. За обедом у меня важная встреча.

С папкой под мышкой Сара вышла из помещения, довольная, что никто не стал ее задерживать. Она больше не смогла бы произнести ни одной внятной фразы.

— Об этом не может быть и речи, — заявила Мариетта Айзеншахт. — Я категорически против.

Она отвернулась в сторону и посмотрела в окошко «мерседеса». В этот прекрасный весенний вечер в Берлине царило веселье. Дома украсили флагами и цветами. Вдоль улиц праздничным строем выстраивались солдаты. По случаю свадьбы премьер-министра Пруссии Германа Геринга с комедийной актрисой Эмми Зоннерман день был объявлен нерабочим. Накануне во время гала-концерта в оперном театре тысячи приглашенных участвовали в постановке Рихарда Штрауса и угощались шампанским. После праздничной церемонии в соборе более трехсот приглашенных должны были собраться в отеле «Кайзерхов».

— Я забочусь о том, чтобы ты заняла положение, достойное твоего статуса, — настаивал супруг. — Это важно и для моего будущего, и для будущего нашего ребенка.

— Для будущего Акселя не нужна мать, которая носит мундир, — возразила Мариетта. — Я не собираюсь тратить время на собраниях в карикатурных женских ассоциациях. Если ты хочешь, я могу участвовать в деятельности Красного Креста. Тогда ты сможешь сказать своим друзьям, что твоя жена тоже интересуется общественной жизнью страны, потому что ты этого захотел. Это единственное, на что я согласна.

Вместо того чтобы рассердиться от отказа сотрудничать, Курт Айзеншахт улыбнулся. Решительно, после десяти лет супружества Мариетта не переставала восхищать его. Когда-то его привлекали в ней титул и оригинальность. В его глазах Мариетта фон Пассау была не более чем инструментом, с помощью которого он мог бы выше подняться по общественной лестнице. Он считал ее глупой и неловкой, не догадываясь, что под хрупкостью этой женщины скрывается волевой характер. Но на протяжении многих лет, когда он понял сущность своей супруги, его это очаровало. Именно поэтому он не устал от супружества и никогда не изменял жене. По роду своей деятельности он часто уезжал из дома, но всегда был счастлив вернуться назад.

— Красный Крест? А почему бы и нет? Тебе это вполне подходит.

— Видишь, Курт, каким приятным ты можешь быть, когда прислушиваешься к голосу разума, — сказала Мариетта с улыбкой.

До них доносились радостные крики толпы. Несмотря на свои сто килограммов веса и пристрастие к экстравагантным мундирам, в которых он выглядел словно комедиант, Геринг был кумиром немцев благодаря своим летным подвигам во время войны и безграничной любви к своей бывшей супруге Карин, шведской графине, скончавшейся после продолжительной болезни. Его новая супруга тоже насчитывала немало поклонников.

— Я хочу еще одного ребенка, — внезапно сказал Курт. — Мы не молодеем. Аксель растет… Почему ты так сердито смотришь?

— Природа не всегда делает правильные вещи, — ответила она скованно, как всегда, когда ей приходилось врать мужу. — Ты знаешь, что моя беременность проходила с осложнениями. Врач думает, что вторая может быть опасна для моего здоровья. Ты в самом деле хочешь, чтобы я рисковала?

— Нет, конечно же нет, — прошептал он, целуя ей руку. — Просто я очень хотел иметь от тебя еще детей.

Мариетта отвернулась. Это была опасная тема для разговора. Курт мечтал о нескольких сыновьях, но она не имела ни малейшего желания переживать еще одни роды, которые считала унизительными и болезненными. Ее здоровье было превосходным и, по уверениям врача, она могла иметь столько детей, сколько пожелает. Она лгала Курту вот уже семь лет и собиралась продолжать в том же духе. В течение нескольких часов она делала вид, что Курт обидел ее своими речами, и ему пришлось извиниться.

Водитель остановил автомобиль напротив входа в «Кайзерхов». Молодой швейцар в парадной ливрее поспешил открыть двери. Люди, собравшиеся за ограждениями, махали флагами со свастикой, стараясь узнать знаменитых приглашенных. Когда Мариетта повернулась к толпе, раздались аплодисменты, хотя никто ее не знал. Наверное, им понравилось ее длинное платье из зеленого шелка с декольте, которое подчеркивало красоту плеч, и изумрудное ожерелье. Стоило ей немного приподнять руку, чтобы просто дружески помахать, в ответ, как по команде, поднялся целый лес правых рук. Теперь Мариетта была обязана повторить гитлеровское приветствие. Краем глаза Курт наблюдал за ней.

В большом зале, украшенном огромными пирамидами цветов, она пробежала глазами по женщинам в вечерних платьях и мужчинам во фраках. Общество было изысканным. В воздухе витал запах денег и власти. Мариетта никак не могла привыкнуть к этой удивительной людской смеси, составлявшей новую нацистскую элиту. На некоторых неизвестных дамах были нацеплены диадемы и украшения очень сомнительного происхождения. Многие из них с необычайным талантом придумывали себе генеалогические древа, но тем не менее не могли скрыть свои жадные взгляды обжор, обвислые щеки и лишенные грации движения. Несмотря на все усилия, они никак не походили ни на аристократов, ни на видных предпринимателей.

Мариетта узнала принца Филиппа де Хесса, наследника сталелитейных предприятий Фрица Туссена, свою подругу Асту, которая разговаривала с Магдой Геббельс, нескольких иностранных дипломатов во фраках. Острое, как лезвие ножа, лицо Рихарда Гейдриха склонилось к своему шефу Генриху Гиммлеру, чьи маленькие круглые очки отражали отблеск свечей. «Папа в гробу бы перевернулся», — подумала она с гримасой отвращения и тут, к своему большому удивлению, увидела Макса, который стоял в стороне, опершись на колонну. Когда он встретился с ней взглядом, его строгое лицо смягчилось. Поприветствовав жестом одного дипломата и избежав встречи со слишком болтливой актрисой, Мариетта подошла к нему.

— И что ты тут делаешь? Я думала, ты не разделяешь идеи новой Германии, которые витают под этими сводами, — сказала она насмешливо.

— Меня пригласили сфотографировать счастливых новобрачных, а заодно и на ужин, — ответил он. — Как видишь, можно утолить и профессиональный голод, и телесный. Прекрасное сочетание, не так ли? Второе лицо в государстве разговаривал со мной об Эрике в течение долгих минут со слезами на глазах. Наш уважаемый покойный старший брат оставил после себя только хорошие воспоминания. Надо думать, что Геринг очень сентиментален.

— А как ты находишь его супругу? — не без любопытства спросила Мариетта.

— Если честно, она в самом деле очаровательна и мила. С этой ее модной немецкой белизной, которая хорошо отражает свет. Она очень симпатична, а ее род более древний, чем у многих присутствующих тут персон.

Мариетта открыла вечернюю сумочку и достала сигарету.

— Ты не боишься, что тебя осудят? — спросил он, предлагая ей огонь. — Теперь нечасто встретишь курящую женщину.

— Когда я прислушивалась к чужому мнению? — улыбнулась она. — Сообщаю тебе по секрету, что замужество действительно сделало меня рассудительнее, но всему есть пределы.

Гостей попросили к столу. Макс оказался между супругой банкира и оперной певицей. Изысканные блюда сменяли друг друга, выдержанные годами вина он оценил бы в других обстоятельствах, но теперь выпил только несколько глотков, невнимательно слушая своих соседок по столу. «Они, наверное, принимают меня за невежу или идиота», — думал он, рассеянно улыбаясь им в ответ.

Адольф Гитлер сидел на почетном месте рядом с невестой. Максу не удавалось отвести от него глаз. В первый раз он видел этого человека так близко. Канцлер говорил очень много, помогая себе жестами; во время смеха, запрокидывая голову, откидывал рукой свои черные волосы. Как и рассказывал Максу один из его друзей-журналистов, у фюрера были грубые черты лица, широкий толстый нос, неординарные усики, притягательные бледно-голубые глаза. Макс вспомнил, как он смеялся над Фердинандом, который рассказывал ему про гипнотический взгляд Гитлера.

Когда обед закончился, канцлер поднялся, чтобы произнести речь, при этом случайно опрокинул стул. Стоящая сзади лампа разлетелась на куски, произведя шум, на который в зал вбежали вооруженные до зубов эсэсовцы. Ужас охватил собравшихся. По знаку Генриха Гиммлера телохранители исчезли так же быстро, как и появились.

Глядя на этот спектакль, Макс с трудом сдерживал приступ раздирающего смеха. Было в этом что-то сюрреалистическое: увидеть за одним столом, заставленным подсвечниками и посудой из тонкого фарфора, убийц, которые из кожи вон лезли, чтобы хоть немного походить на людей из высшего общества. Женщины, безвкусно закутанные в супермодные платья и увешанные драгоценностями, словно елки, стол, накрытый с большим изяществом, а за закрытыми дверями шакалы в черном, готовые в любой момент выскочить и разорвать любого на куски. Именно эти люди хладнокровно убивали чиновников, генералов в отставке и невиновных журналистов.

Грубым, но хорошо поставленным голосом с австрийским акцентом канцлер принялся поздравлять молодоженов. Когда он делал паузы, можно было услышать, как жужжит муха. Несколько лет назад американский журнал «Vanity Fair» назвал Гитлера одним из самых лучших ораторов своего времени. Макс украдкой обвел глазами собравшихся людей. Каждый из присутствующих буквально приклеился взглядом к губам фюрера, словно они все вместе подцепили какую-то психическую болезнь.

Гром аплодисментов заставил его подскочить. Фюрер закончил поздравление и сел с довольным видом. С опозданием Макс подключился к аплодисментам под суровыми взглядами своих соседок.

Итак, Макс сдержал слово. Фердинанд и Вальтер иронически поздравили его, когда он показал им приглашение на свадебную церемонию. Чтобы приблизиться вплотную к власть имущим, Максу не пришлось обращаться ни к Генриху Хоффману, ни к своему зятю, как советовал ему Вальтер. Он просто позвонил по телефону своей бывшей подружке, режиссеру-документалисту Лени Рифеншталь, которая теперь боготворила Адольфа Гитлера. Когда-то она была актрисой кинематографа и позировала Максу, который фотографировал ее завернутой в полотенце на фоне прямых линий городского бассейна. Она была шокирована эротичностью своих портретов. Фотографу удалось подчеркнуть решительность ее гармоничного лица, твердый взгляд, чувственность округлых губ, гибкое тело танцовщицы.

Разговаривая по телефону с Лени, Макс пародировал берлинский акцент, и она смеялась, слушая его речь. Они встретились возле фонтана со слонами, чтобы выпить чаю в «Адлоне». После своего триумфального кинорепортажа партийного съезда в Нюрнберге Рифеншталь рассказала ему, что теперь займется съемками документального фильма об Олимпийских играх, которые пройдут в Германии. Правительство хотело воспользоваться этими событиями для мировой пропаганды. Рифеншталь не видела никакого смысла в том, чтобы часами снимать тренировки олимпийцев, но зато знала, как подчеркнуть олимпийские идеалы, сняв сцены из греческой мифологии с поправкой на современный Берлин. Думая над образами будущего фильма, Лени часто устремляла в пустоту задумчивый взгляд. Макс по ходу подкинул ей несколько идей. Лени поблагодарила его и предложила сотрудничать вместе с ней над этим проектом.

Несколько месяцев спустя Сара сидела в своем кабинете в универмаге Линднеров и разговаривала по телефону. Она с такой силой сжимала телефонную трубку, что пальцы ее побелели.

— Ты мог бы этим заняться, Виктор? — беспокойно спросила она. — Не так уж сложно уложить детей спать и прочитать им рассказ, чтобы они заснули. А малышкой займется кормилица… Нет, я не знаю, в котором часу вернусь. И не забыла, что к нам на ужин придут твои родители, но можете сесть за стол и без меня, — сказала она, подняв глаза к небу. — Давай не будем говорить об этом, Виктор. Я очень занята. Все, пока.

Она повесила трубку и с отчаянием посмотрела на Макса, который сидел с озабоченным видом.

— Что-то не так?

— Назови мне хоть что-то, что «так», и я буду самой счастливой женщиной на свете, — хмуро пошутила она, поднимаясь. — С тех пор как Виктора выгнали из университета, он все время сидит дома. Окунулся в писательство, отказывается выходить в город и видеться с людьми. Это депрессия, хотя он и пытается с ней бороться. Я его не узнаю, — призналась она. — Когда-то он меня поддерживал, но теперь я больше не могу на него положиться. Он стал абсолютно ко всему равнодушен. Я попросила его родителей прийти и приободрить его, но боюсь, что все это ни к чему не приведет.

— Не иметь возможности заниматься любимым делом — это ужасно. Для мужчины это вопрос гордости, понимаешь?

— Я не могу больше ничего ему говорить, поэтому просто стараюсь сделать вид, что все хорошо. Я не хотела бы, чтобы наши проблемы отразились на детях, но не могу все поправить при помощи волшебной палочки. Он сам должен приложить усилия.

Сара казалось такой опечаленной, что Макс обнял ее. С улыбкой она прижалась к своему другу, положив голову на плечо.

— Банк отказал мне в кредите, — пробормотала она. — Некоторые из моих поставщиков, ничего не объясняя, отказались выполнять заказы, два журнала сняли мою рекламу. Нацистские законы стали совсем невыносимыми. Никогда не знаешь, с какой ноги танцевать. Все время появляются новые декреты с новыми порциями запретов. Ты ведь слышал о последних? Нас лишили всех гражданских прав. Запретили браки между евреями и арийцами. Запретили даже просто близкие отношения.

Она отстранилась от него. На город опускался вечер, последние лучи солнца ласкали комнату, омывая светом темные волосы Сары, играя на обручальном кольце и на перстне — подарке мужа.

— Десять лет тюремного заключения, — прошептала она. — По нацистским понятиям, мы с тобой заслуживаем такое наказание.

Горло Макса перехватили спазмы, когда он посмотрел на серьезное лицо женщины, которая была его первой любовью. В темном жакете с велюровым воротником Сара была красива как никогда.

— Не так уж и много за такую любовь, как наша, — сказал он, нежно погладив ее по щеке.

Она закрыла глаза, вспоминая прошедшие счастливые годы.

— Почему ты до сих пор не женился, Макс? Ведь в женском внимании ты никогда не испытывал недостатка.

Он подошел к окну. Загорались огни рекламы. Многие из окрестных заведений за последнее время сменили свои названия.

— Она не захотела быть со мной, — подавленно признался он, пожав плечами.

— Из-за нее ты так страдаешь? Она что, такая исключительная?

— Когда любишь, всегда считаешь любимого человека единственным.

Макс знал, что существуют женщины яркие, темпераментные и смелые. Женщины-победительницы, опасные женщины, потому что все остальные перед ними меркнут.

— В некотором роде вы с Ксенией похожи, — сказал он, улыбнувшись. — Наверное, от любви к таким женщинам, как вы, нельзя излечиться.

В двери постучали.

— Войдите, — крикнула Сара, немного удивившись, так как никого не ждала.

— К вам какой-то господин, — сообщила секретарь с обеспокоенным видом, протягивая Саре визитную карточку. — Извините. Я сказала, что надо заранее договариваться о встрече, но он не хочет меня слушать.

Сбитая с толку, Сара посмотрела на визитку.

— Ганс Дитерхаузен… Это мне ни о чем не говорит.

— Неудивительно, — раздался мужской голос. — Маленькие люди ничего не значат в ваших глазах.

Правую щеку вошедшего пересекал шрам. На нем была слишком широкая куртка и длинные для его роста штаны, складки которых спадали на обувь. Под мышкой он держал папку.

— По какому праву вы врываетесь ко мне в кабинет? — поинтересовалась Сара.

— Недолго этому кабинету оставаться вашим, — выкрикнул он презрительно. — Не вечно вы будете держать свои лапы на производстве модной одежды в нашей стране. Мое имя ничего вам не говорит, но, может быть, вы вспомните имя моей жены Лизелотты, швеи, которая работала на вас и которую вы вышвырнули на улицу, когда нам нечего было есть.

Сара смутилась.

— Лизелотту я помню, но тогда я не могла поступить по-другому. Дело в том…

— Мне не нужны ваши объяснения. Мы поставили задачу очистить всю легкую промышленность от паразитов-евреев. Вот так! — заключил он с широким жестом.

— А я и не собиралась ничего вам объяснять, — заметила Сара, разозленная. — Ваши угрозы меня не пугают. Магазин Линднеров предлагает слишком много товаров и дает работу слишком многим людям, чтобы я боялась такого презренного типа, как вы, который надеется получить и свою часть пирога. Ступайте искать себе другую добычу!

— Вы все равно отдадите ваше предприятие арийцам, — злобился Дитерхаузен. — Мы заставим вас так или иначе. Я пришел сказать вам это в лицо. И тогда уже вы будете искать себе работу. Советую начать прямо сейчас. Вам осталось не так много времени.

Сара отступила на шаг, словно он замахнулся на нее.

— Я не знаю, кто вы такой, господин, — сказал Макс ледяным голосом, — и, возможно, для вас так даже лучше. Знайте, что фрау Линднер не одна на этом свете, чтобы защитить себя. У нее есть друзья в высших кругах. Немедленно убирайтесь отсюда.

Пришелец, который сначала хотел заставить Макса замолчать, перед его внушительным видом — Макс был выше на целую голову — растерялся. Он кинул папку на стол Саре, опрокинув рамку с фотографией ее троих детей.

— И все-таки советую подумать, — сказал он со злобой. — Зачем дожидаться, когда с вашим магазином случится что-то нехорошее?

Он повернулся и вышел. Побледневшая секретарь захлопнула за ним двери.

— Какой ужас! — воскликнула Сара, вся дрожа. — Ты видел это, Макс? Этот взгляд? Это пренебрежение? Какая грубость! Я никогда не смогу к этому привыкнуть. Это чудовище осмелилось прийти ко мне! Ко мне! — кричала она и била себя кулаком в грудь. — Это переходит всякие границы. Ты знаешь, около пятидесяти процентов еврейских предприятий уже куплены арийцами.

Сара заходила по комнате, позвякивая браслетом на руке.

— Я знаю, — сказал Макс расстроенно. — Стыд и срам. «Ульштайн» продан в прошлом году. Они заставили учредителей уступить свои акции за ничтожную сумму, уволили всех сотрудников еврейской национальности независимо от занимаемых должностей.

Сара так разгневалась, что не находила слов, и только пожала плечами. Макс в первый раз видел ее такой грозной. С брезгливым видом она пододвинула мизинцем папку, которую принес Дитерхаузен, подняла ее и швырнула в урну.

— Не хочешь узнать, что там? — обеспокоенно спросил Макс.

Она мрачно посмотрела на него.

— Я даю работу четыремстам пятидесяти пяти евреям из тысячи двухсот служащих. Самому старшему шестьдесят пять лет. Он работал еще у моего деда. Самому молодому восемнадцать, но он уже содержит семью, так как его отец и братья потеряли работу. Дом Линднеров нужен им, чтобы выжить. И ты думаешь, я поддамся на шантаж этой падали?

Макс ограничился лишь кивком головы. «Падали из расы победителей», — подумал он, но, узнав о намерении Сары не сдаваться, вздохнул с облегчением.

После дождливого дня наконец вступило в свои права радостное августовское солнце. Ветер качал повисший над олимпийским стадионом дирижабль. Запах теплой влаги и травы поднимался над площадками для соревнований, голоса болельщиков напоминали гудение пчелиного роя. Успех Жесса Оуэна, чернокожего американского атлета, установившего четыре олимпийских рекорда, вдохновлял зрителей, даже невзирая на то, что фюрер обиженно отворачивался от пьедестала для награждений всякий раз, когда его не устраивала раса или национальность победителя.

Уставший Макс проскользнул в одну из трех ниш на площадке, выкопанных специально для кинооператоров. Он достал из сумки бутылку с водой и принялся пить прямо из горлышка, а утолив жажду, поискал взглядом Лени Рифеншталь. Он хотел любой ценой избежать ее внимания, а заодно и упреков. В своей работе Лени вела себя как генерал на войне. Режиссер не терпела никакого расслабления и руководила группой из сорока операторов только методом кнута.

Благодаря специальным эффектам она хотела совершить революцию в документальном кино, так же как во время ее первой постановки прославляющего нацистскую партию «Триумфа воли» — документального фильма, кадры которого сопровождала игра оркестра. Это именно она придумала подвешивать камеры на высоте сорока метров, чтобы запечатлеть все узоры беговых дорожек и добиться плавности движений спортсменов. Так же как и Макс, который проводил много времени в фотолаборатории, Лени сама занималась монтажом своих фильмов. Фотограф не мог не восхищаться таким трудолюбием.

Рифеншталь любила подчеркнуть и свою значимость. Реклама ее собственных успехов была посильнее пропаганды нацистской партии. Лени поручила Максу фотографировать все моменты работы ее съемочной группы. Макс очень уставал, так как ему одному было трудно успевать за всеми. Увидев вдалеке Лени в серых фланелевых брюках и белой блузе, с повязкой на голове, из-под которой выбивались темные локоны, он тут же втянул голову в плечи и спрятался за большой камерой. Ему нужно было хотя бы несколько минут отдохнуть. По счастью, шел день закрытия игр. Усталость усиливало еще и то, что берлинские ночи были слишком короткими.

Олимпийские игры 1936 года оказались поводом для любителей сборищ устраивать обеды и пышные празднования. Концерты, фейерверки, показы мод, тысячи иностранных гостей. Берлин походил на наряженного в воскресный костюм ребенка, которого родители специально решили показать гостям. Несколькими днями ранее Макс получил от «Die Dame» заказ сделать фоторепортаж, который иллюстрировал бы газетную статью с советами, как необходимо одеваться, с целью показать всему миру элегантность немецкой одежды. Прочитав статью, Сара рассмеялась, так как нигде не упоминалось об униформе, которую провозглашал правящий режим. Теперь речь шла о приталенных костюмах, вечерних и нарядных платьях. В статье журналист уточнил, какой должна быть идеальная длина юбок, цвета и подходящие аксессуары. С циничной манерой нацисты позаботились о том, чтобы на время проведения Олимпийских игр скрыть признаки травли евреев. Куда-то подевались выкрашенные в желтый цвет скамейки в Тиргартене, предназначенные для них, на две недели исчезли из продажи тиражи антисемитского журнала «Der Stormer»[45].

На стадионах нельзя было появляться в нацистской униформе. Ничто не должно было омрачить картину блистающей Германии, которая поднимала голову и верила в будущее.

В эти дни Макс был на приеме у Иоахима фон Риббентропа по случаю его назначения послом в Лондоне, где рекой текло померанское шампанское; на обеде у Курта и Мариетты, во время которого гостей развлекали акробаты; на приеме у Герингов, где гвоздем вечера стал воздушный парад. Теперь ему осталось только побывать на балу, организованном четой Геббельс в тот же вечер на Пфауенинсель[46] возле Потсдама. «Надо брать отпуск», — думал Макс, вытирая платком лоб. Его белая рубашка была мокрой от пота и неприятно прилипала к спине. Когда он услышал начальственный голос Лени, то решил покинуть укрытие, прежде чем она начнет отчитывать его за бездействие.

Ксения приехала в Берлин со смешанным чувством любопытства и понимания. Габриель хотел побывать на Олимпийских играх, а также увидеть собственными глазами ту Германию, которая ввела войска в демилитаризованную Рейнскую область в ущерб Франции и другим странам, подписавшим пакт в Локарно[47]. К тому же некоторые из его важных клиентов сотрудничали с немецкими предприятиями.

Удивленный отсутствием энтузиазма у своей супруги, Габриель списал ее колебания на нежелание в первый раз в жизни расставаться с дочерью. Отчасти это было правдой. В ночь перед отъездом Ксения не сомкнула глаз, вспоминая о показах мод месье Ривьера, о нетерпеливой Тане, ее соседке по комнате, о ее порывах и неистовстве, родившихся от чувства несправедливости и бессилия, к которому она привыкла. Когда-то все эти смешанные эмоции проявили себя эхом в гудящей немецкой столице. Там она почувствовала вкус к свободе, к дерзости. Там она стала женщиной. Для Ксении Осолиной Берлин навсегда останется городом отваги, желания и всего, что с этим связано.

Оказавшись снова в отеле «Адлон», Ксения подумала, что вернулась домой. Габриель взял ее посмотреть несколько соревнований по атлетике и конному спорту, где они наблюдали триумф немецких наездников. Они гуляли по городу, были на нескольких приемах. Но с каждым разом Ксения становилась все более рассеянной. Ей никак не удавалось разделить энтузиазм супруга, который был совершенно покорен любезностью берлинцев и овациями восторженных толп, которые собирались на цветочных террасах и безупречно чистых улицах. Габриель общался с деловыми людьми, не скрывая своего восхищения уверенностью промышленников и чиновников. Будучи человеком осмотрительным, он не мог не восхищаться их чувством силы. С горящими глазами Габриель предсказывал большие перспективы для своих клиентов. Но все это проходило мимо Ксении.

Тополя самой красивой улицы города уступили место ряду белых колонн, верхушки которых были украшены орлами с распростертыми крыльями и свастикой — древним восточным знаком, символизирующим солнце, который Гитлер избрал своей эмблемой в знак чистоты арийской расы. Фасады домов были красными от развешанных широких нацистских знамен. На фронтонах недавно построенных домов Ксения замечала свастики, выложенные камнем, мозаикой и фризами, которые были дороги руководителям страны, так же как коричневая и черная униформа, которую можно было увидеть на Вильгельмштрассе. Ксения больше не ощущала беззаботного возбуждения прошлых лет, скорее, все вызывало тоску. На каждом углу был отпечаток тоталитаризма, и временами Ксении казалось, что она задыхается.

— Прогнило что-то в стране Адольфа Гитлера, — прошептала она, пародируя Шекспира.

— Совершенно верно, — поддержала ее Софья фон Ашенгер. — В них всех словно дьявол вселился. Они демонстрируют иностранцам свои улыбающиеся физиономии, а в это время невиновные гниют в тюрьмах. Они нарушают все международные соглашения, но никто на это не реагирует.

Две женщины держались в стороне от толпы гостей в садах на Пфауенинсель. В былые времена в них устраивали приемы для европейской аристократии, но в тот вечер там веселились гости министра пропаганды Геббельса.

Тысячи развешанных на деревьях фонарей освещали сумерки. По зеленым газонам прохаживались павлины. Несколько оркестров играли для тысячи приглашенных. Одетые с иголочки официанты с хлопаньем открывали бутылки шампанского.

— Достаточно будет всего лишь одного выстрела, чтобы его остановить, — заметила Ксения.

— Замолчи! — воскликнула Софья, посмотрев вокруг. — С ума сошла? Тебя могут услышать. О боже, какая же я глупая! Мы ведь разговариваем по-русски. Не думаю, что кто-то нас поймет.

— В любом случае мы на воздухе и рядом никого нет. Или ты думаешь, что в кустах вокруг нас прячутся шпионы?

— Увы, теперь возможно все, — грустно произнесла Софья. — Вот уже три с половиной года мы живем в режиме тотального доносительства. Надо быть очень осторожной в общении. Даже со сторожем, который охраняет твой дом, или с трамвайным кондуктором. С парикмахером и лифтером в отеле. Гестапо любит собирать доносы, написанные аккуратным почерком. И неаккуратным, кстати, тоже. За малейший признак непослушания режиму можно загреметь в концентрационный лагерь. Люди перепуганы.

— Но его же все время окружают военные. Почему бы кому-нибудь из них не спустить курок?

— Все не так просто. После смерти Гинденбурга Гитлер окружил себя людьми, готовыми служить ему с верностью псов. Армия больше не принадлежит народу или государству, как раньше. Для многих военных, таких как Мило, клятва на верность фюреру — большая тягость.

— Никакая клятва не имеет значения, когда речь идет о таком тиране! — воскликнула Ксения. — Вспомни о Сталине, который насилует наш народ, отправляет в ссылку и убивает миллионы людей — кулаков, как он их называет, — мужчин и женщин, только потому, что, к их несчастью, они работали на земле. Эти монстры заслуживают только пулю в голову!

Софья поглядела на нее насмешливо.

— А ты совсем не изменилась. Веришь, что жизнь должна подстраиваться под твои желания. На самом деле все гораздо сложнее. Ты забыла, что много людей поддерживают режим. Посмотри на своего мужа. Он чувствует себя в Германии как рыба в воде. Когда я с ним разговаривала, то поняла: он совсем не склонен осуждать немецкую власть, скорее наоборот.

Рассерженная Ксения проследила за ее взглядом. Неподалеку Габриель разговаривал с Куртом Айзеншахтом. Они держались друг с другом словно лучшие в мире друзья. Оба одновременно оглянулись на Ксению, и Айзеншахт учтиво поклонился, прежде чем направиться в ее сторону.

— У Габриеля две слабости: любовь к эстетизму и любовь к власти. Он может оказаться легкой добычей для таких людей, как они, — прошептала Ксения.

— Мадам, — проговорил Айзеншахт, целуя ей руку. — Я счастлив снова видеть вас. Ваша красота по-прежнему заставляет мужчин терять дар речи.

Ксения ограничилась слабой улыбкой. Габриель выглядел равнодушным, но Ксения понимала, какая буря бушует у него внутри. Она не говорила ему, что знает людей из высшего света Берлина, и сейчас он чувствовал себя полным идиотом.

— Я думаю, что вы останетесь в Германии еще на некоторое время, — сказал немец. — Мы с супругой будем рады приветствовать вас в своем доме.

— Очень любезно с вашей стороны, но завтра утром мы уезжаем в Париж, — сообщила Ксения.

— Я думаю, было бы неплохо продлить наше пребывание в Германии, — сухо перебил Габриель. — Господин Айзеншахт хочет познакомить меня со своими единомышленниками.

— Вы можете остаться, если вам так угодно. Но что касается меня, то я возвращаюсь домой. Меня ждет Наташа. Я не хочу, чтобы она надолго оставалась одна.

— Она не одна. Рядом с ней опытная гувернантка и ее дядя Кирилл. Они позаботятся. И потом вы всегда можете позвонить. Я полагаю, для нас очень важно задержаться в Берлине еще на несколько дней. Доставьте мне такое удовольствие, дорогая. Тем более, как оказалось, вы прекрасно знаете этот город. Уверен, здесь остались еще места, которые вы мне не показывали.

Редко когда голос Габриеля был настолько ледяным. Айзеншахту, казалось, нравилось наблюдать за их плохо скрытой словесной перепалкой. Задетая за живое, Ксения почувствовала, как в ней поднимается гнев. Габриель Водвуайе не имеет никакого права указывать ей, как надо поступать. Далеко от дома и парижской жизни Ксения очень остро осознала, в какой западне очутилась. Софья рассказала ей про свою свадьбу с Мило фон Ашенгером, про своих троих детей, про родовой замок на побережье Балтийского моря. Ее подруга детства располнела, несколько седых волос серебрились в ее черных локонах, но по ее лицу было видно, что Софья счастлива. Рядом с ней Ксения ощутила себя такой слабой, как треснутое стекло.

Настала полночь. Внезапно раздавшийся гром от начавшегося фейерверка заставил всех подпрыгнуть от неожиданности. Говорили, что доктор Геббельс специально придумал это, чтобы поразить не только гостей, но и всех живущих в радиусе нескольких километров от Потсдамплац берлинцев. Воспользовавшись шумом, Ксения удалилась. Под взрывы светящихся стрел в темном небе она вошла в один из салонов, освещенный всего одной лампой.

— Что, не любишь фейерверков? — спросил низкий голос из глубины зала.

Ксения замерла. Этой встречи она боялась с того момента, как спустилась с борта пассажирского самолета. Со страхом, смешанным с радостью, она смотрела на Макса фон Пассау в черном фраке со стоячим воротником и черной бабочкой, видневшегося в сумерках салона. Даже если бы она оказалась на краю света, все равно, рано или поздно, их дороги снова бы пересеклись.

— Добрый вечер, Ксения, — сказал Макс, поклонившись с насмешливым видом. — Вижу, ты прибыла вместе со своим мужем. Я уже час за вами наблюдаю. Такой куртуазный мужчина. А какой у него проницательный взор. И ловок, наверное. Я заметил, какие люди представляют круг его интересов. Очень влиятельные. Как он сам. Может, представишь ему меня? Буду рад с ним познакомиться.

— Не вижу причин для этого. Между вами нет ничего общего.

— Не пойму, это комплимент или оскорбление?

— Что ты хочешь сказать? Я не понимаю тебя.

— А ведь все очень просто. Ты любишь обоих нас. Его в достаточной мере, чтобы выйти замуж, но не хранить ему верность. Ты его и с другими мужчинами обманываешь или только со мной?

Ксения побледнела. Ей было трудно выносить иронию Макса, пусть даже она сама была в том виновата. Их отношения были слишком насыщенными, чтобы быть спокойными. Но на этот раз во взгляде Макса было что-то новое. И это пугало Ксению.

— Моя личная жизнь тебя не касается. Я не спрашиваю, есть ли у тебя любовницы.

— Но это еще не значит, что не хочешь знать, не так ли? — издевался он.

Он подошел ближе. Ксения не двигалась. Она почувствовала запах одеколона с оттенками сандалового дерева. Он стоял рядом, не делая попытки дотронуться до нее. Он возвышался, как гора, у которой она знала все холмы и ложбины. Нервы ее напряглись до предела. Ей не нравилось, что Макс пытается смутить ее. Мужчины так любят бравировать своей силой. Габриель старался навязать ей правила. Теперь вот Макс неизвестно чего добивается, угрожает, хочет заставить заплатить ее за то, что она не смогла показать ему свою любовь. А ведь она родила от него ребенка, и не проходило ни одного дня, чтобы она о нем не вспоминала.

— Я тебя не боюсь, Макс.

Он долго на нее смотрел. Небо за окном озарялось красными, зелеными и белыми цветами. На террасе гости кричали от восхищения.

— Ты лжешь, — ответил он.

Вместо ответа Ксения встала на цыпочки и поцеловала его в губы. Она целовала его еще и еще, до тех пор, пока поначалу бесстрастные губы Макса не поддались.

— Так будет между нами всегда, — прошептала она. — Ты не можешь этого отрицать. То, что нас объединяет, сильнее того, что разлучает.

Она почувствовала себя слабой женщиной. Она нуждалась в его объятиях, хотела положить голову на его плечо. Ей необходима была его энергия. Но Макс не делал никаких шагов навстречу. В первый раз за все время она наткнулась на его холодность и встревожилась.

— Где вы остановились? — спросил он равнодушно.

— В «Адлоне».

— Долго еще пробудешь?

— Нет. Завтра уезжаю. Вопреки желанию мужа.

— Почему?

— Он хочет остаться еще на несколько дней, но теперь, после того как я тебя увидела, не могу остаться, иначе опять окажусь в твоих объятиях, — сказала она игриво, словно старалась его соблазнить.

— Размечталась.

— Я не мечтательница, а реалистка.

— Это плохо?

— Конечно нет. Наши тела хорошо находят общий язык в отличие от нас самих.

Он покачал головой. Ксения никогда не видела его таким сдержанным. Ей стало страшно. Внезапно она осознала, что его любовь всегда воспринималась ею как данность, но теперь, когда он ускользал от нее, она чувствовала отчаяние.

— Это как наказание, правда? — бросила она со слезами на глазах. — Столько лет в разлуке. А когда встречаемся, это лишь приносит боль.

— Ты сама этого захотела, Ксения.

Он отвернулся с печальной улыбкой. Огненные вспышки рисовали разноцветные узоры на стенах. С бьющимся сердцем Ксения не могла отвести от него глаз.

— Почему ты такой чужой?

Он не ответил. Она подошла к нему, посмотрела в строгие глаза, положила руку на плечо. Почувствовала нервное напряжение, которое пробежало по нему, и ее сердце сжалось.

— Что-то не так, Макс? Я могу тебе помочь? Прошу, поговори со мной!

Он повернулся к ней, тронутый столь неожиданными словами. По ее глазам он прочитал, что она ждет от него шага навстречу, и в этот момент понял, что в отношениях с ней возможно все.

Разрывы от фейерверка становились все громче. Макс вздрогнул. Он не мог ничего ей объяснить. Не теперь. Судьба унесла его в другую, опасную сторону. По крайней мере на то время, пока страна будет находиться в руках безумных фанатиков.

— Не сердись на меня, — еле выговорил он.

Фейерверк наконец закончился, и гости стали аплодировать. Захлопали двери, люди стали возвращаться в салоны. Макс и Ксения отошли друг от друга.

— Идем подышим воздухом, — предложил он.

Когда они вышли на террасу, последние ракеты поднимались в небо. Пахло порохом. Они увидели Софью, которая, оживленно жестикулируя, тянула Мило за руку.

— Вы и представить себе не можете, что случилось! — воскликнула она, смеясь и совсем не удивляясь, что видит их вместе.

— Вы заметили тех очаровательных девушек, одетых, как пажи, которые держали факелы? — улыбался Мило. — Геббельс пригласил некоторых своих товарищей из штурмовиков, которые помогали ему взять власть в рабочих кварталах, и они потащили этих девушек в кусты, так что даже Геббельс не смог их удержать.

Макс и Ксения посмотрели друг на друга озадаченно.

— Смотрите! — воскликнула Софья, показывая на лежащего на земле метрдотеля и на пьяных соратников Геббельса, которые со смехом переворачивали столы.

Посуда, подсвечники, бокалы летели на землю. В кустах были слышны звуки борьбы. Какая-то парочка, держась за руки, промчалась мимо. С растерянными лицами несколько иностранных дипломатов спешили залезть в моторные катера, которые должны были перевезти их на другой берег. Немного в стороне в красивом платье, отделанном органди, с жемчужными бусами на шее стояла Магда Геббельс и полными ужаса глазами наблюдала за происходящим. Размахивая руками, как мельница, красный от гнева доктор Геббельс приказывал еще трезвым соратникам призвать пьянчуг к порядку, чтобы не совсем уж испортить происходящий на глазах у иностранных представителей вечер.

Оправившись от шока, Макс, Ксения, Мило и Софья посмотрели друг на друга с заговорщицким видом, потом, не в силах сдержаться, весело рассмеялись.

Париж, май 1937

Ксения остановилась на площадке пятого этажа, чтобы перевести дух, и сморщила нос от специфического запаха лукового супа. Перила оставили черный след на ее нитяных перчатках. Ей оставалось преодолеть еще два этажа. С забавной гримасой она вспомнила время, когда ее семья жила под крышей этого дома и подобные упражнения ей доводилось проделывать довольно часто, по нескольку раз в день, без всяких жалоб. Закончив восхождение, она постучала в двери жилища дяди Саши.

— Каким ветром тебя принесло? — спросил он с хмурым видом.

— Я не видела тебя несколько недель. Ты не отвечаешь на мои записки. Я начала беспокоиться. Ты не пригласишь меня войти? — закончила она, так как он продолжал загораживать ей проход.

Поколебавшись, Александр отступил на шаг. В маленькой комнатке царил порядок, через открытое окно было видно небо в облаках. В углу висела икона Казанской Божией Матери, доставшаяся дяде Саши от нянюшки, на стене — портреты. Один изображал императора Николая Второго, другой — царевича в матросском костюмчике вместе с сестрами, великими княжнами со спадающими на плечи длинными косами. На кровати лежал небольшой чемоданчик, наполовину заполненный аккуратно уложенными вещами. Все это застало ее врасплох, и она несколько минут простояла молча. Ни слова не говоря, Саша снял с вешалки куртку и бережно уложил ее в чемодан. В его движениях была какая-то непреклонность.

— Что все это значит? — спросила она металлическим тоном.

— Ну не начинай, прошу тебя, Ксения.

— Что значит не начинай? Ты не даешь о себе знать. Я пришла посмотреть, что с тобой. Поднялась на седьмой этаж по такой жаре, чтобы увидеть, как ты складываешь чемодан? Ты хотел уехать куда-то, не известив меня?

Дядя нагнулся к кровати, чтобы отцепить икону. Рубашка задралась на спине, открыв взору Ксении кусок кожи с белыми пятнами от ожога. Ее сердце забилось, как пойманная птичка.

— Куда ты собрался, дядя Саша? Я имею право это знать.

Он снял икону, аккуратно завернул ее в кусок красной материи и положил в центр чемодана.

— Я еду на войну. Не могу больше здесь оставаться.

— В Испанию?

— Да.

У Ксении пересохло в горле. Она покачала головой, не в силах произнести ни слова. В который раз Александр ставил ее перед свершившимся фактом. Гражданская война в Испании накаляла страсти во многих странах. Когда король Альфонс Двенадцатый отрекся от власти, Испания стала республикой. Однако правительство Народного фронта не смогло провести необходимые реформы и справиться с экономическим кризисом. Жесткая волна антиклерикализма прокатилась над страной, где церковь была символом реакции. Встревоженные ростом преступности и беспорядками, наступившими в результате действий левых сил, правые националисты собрались вокруг генерала Франциско Франко, который провозгласил себя врагом республиканского правительства. Гражданская война в Испании мгновенно стала интернациональной.

По стратегическим причинам Франко призвал Германию и Италию, с которыми его связывали фашистские взгляды, помочь ему людьми и ресурсами. Со своей стороны, республиканцы обратились за помощью к Советскому Союзу. Добровольцы из всех стран формировали интернациональные бригады. На глазах у всего мира Пиренейский полуостров превратился в огромную кровавую шахматную доску, на которой столкнулись друг с другом безжалостные силы республиканцев-антифашистов и врагов большевизма.

Ксения вспомнила о брате. Она знала, что Кирилл придет в отчаяние, узнав об отъезде дяди, которого он обожал. Мало того, он сам, чего доброго, мог последовать его примеру. Но это произойдет только через ее труп.

— Кирилл в курсе? — спросила она.

— Да. Я предупредил его несколько дней назад. Машу тоже. Я специально навещал ее, чтобы рассказать о своем отъезде.

— А меня, стало быть, ты не посчитал достойной, чтобы сообщить? — рассердилась она. — Или ты хотел дождаться самой последней минуты, как всегда?

Саша повернулся к ней и положил руку на плечо. Она рассердилась на себя за то, что не смогла сдержать слез.

— Я знал, как ты отреагируешь, поэтому не хотел в который раз делать тебе больно. Я тебе стольким обязан, Ксения. Мне нужно было найти в себе силы сказать все это и попросить у тебя благословения, в котором ты отказала мне тогда, в Одессе.

Стоя под рассерженным взглядом племянницы, Александр видел в ней девушку в военном френче и с наганом за поясом. Она была совсем молоденькой, когда он оставил ее в порту этого южного русского города с детьми и больной матерью на руках. Ксения тогда стояла прямо, ее серые неподвижные глаза смотрели в сторону надвигающейся бури. «Волчица, — подумал он, впечатленный ее выдержкой и храбростью. — Белая волчица, независимая, гордая. Она отдаст жизнь за своих близких». Именно поэтому он смог покинуть ее там.

— Значит, я должна благословить тебя, чтобы ты отправился на смерть? — спросила она зло. — Это твоя последняя идея — ехать сражаться с коммунистами? Думаешь, что сможешь стать таким, каким был пятнадцать лет назад? Я знаю, ты так и не смирился с поражением, поэтому теперь, когда Советы вооружают красных испанцев, ты думаешь, что, сражаясь против них, будешь сражаться за наше белое движение? Это ли не бред, дядя? Это ужасная война, такая же ужасная, какой бывают все братоубийственные войны. Два враждующих лагеря грызут друг другу глотки. Об этом пишут каждый день в газетах. Какую пользу принесет твоя кровь, пролившаяся на испанскую землю? Думаешь, эти люди будут тебе благодарны? Ты не знаешь ни их языка, ни их культуры. Даже их религия отличается от нашей! Почему ты хочешь погибнуть в конфликте, который нас не касается?

Александр закрыл чемодан, поставил его на пол, сел и посмотрел на племянницу.

— Это касается меня. Ты права, это мой последний шанс защитить свои взгляды. Это вопрос чести, вопрос верности. Я буду сражаться с другими христианами против сторонников тоталитарной идеологии, которые убили моих родных и поработили мою землю. Которые убивают и морят голодом миллионы людей. Всем своим существом я ненавижу большевиков, — сказал он, скривив лицо. — Много лет я влачу жалкое существование в этой стране и не испытываю ничего, кроме стыда. Стыда! Я стал играть, пить. Я сидел в тюрьме и почти умер заживо. Можешь ты это прочувствовать или нет?

Ксения вдруг поняла, что не узнает своего дядю. Он расправил плечи, обрел былую уверенность.

— Ты намного рассудительнее меня, Ксения. Твои поступки всегда тщательно обдуманны. Ты знаешь, как защитить свою семью, найти работу, жилье. Для их блага ты согласна привязать их к себе и проверять, не нуждаются ли они в чем-нибудь. Ты придумываешь разные правила, чтобы их защитить, и следишь, чтобы они полностью выполнялись. Посмотри на себя. Ты такая же пленница в золотой клетке, как и они. Какое счастье быть элегантной, обеспеченной, уверенной! Воспитывать детей, заботиться о муже, следить за образованием дочери. А меня пугает эта размеренность. Вот ты стоишь сейчас передо мною, но я не узнаю тебя. Иногда мне кажется, что ты идешь не по тому пути.

Он стоял, гордо выпрямив плечи, и смело смотрел на нее. Его слова пронзили Ксению, словно удары молнии.

— Это не жизнь, Ксения, — сказал он, смягчив голос. — Жизнь — это огонь, который горит внутри каждого из нас. Это вера в то, что есть в нас что-то неизменное, которое нельзя измерить, но которое нас вдохновляет и позволяет нам становиться лучше, чем мы есть сейчас. К чему золотистая обертка, если в нее завернут лишь ветер?

Он поднялся и сделал два шага к окну, словно внезапно почувствовал, что ему не хватает воздуха. В комнате можно было с трудом развернуться между кроватью с заштопанным покрывалом, умывальником и маленькой угольной плиткой. Ксении тоже показалось, что она задыхается. Она боялась пошевельнуться, словно малейшее движение могло повредить. По какому праву ее дядя говорил с ней так, словно она была чудовищем с каменным сердцем? Это было невыносимо. Ведь она только и делала, что защищала своих родных, старалась найти для них тихую пристань. По крайней мере для тех, кому удалось спастись. Разве можно ее за это упрекать?

Образ завернутой в белый саван матери разрывал сердце Ксении. Она покачнулась. В тот день она не смогла справиться со своей ролью и никогда себе этого не простит. Она не только не спасла мать, но даже не нашла времени сказать, как любит ее.

По щекам покатились слезы. Она быстро вытерла их, не желая, чтобы дядя Саша увидел ее слабость. Его слова попали ей прямо в сердце. Когда он повернулся к ней, она увидела, что он улыбается. Морщины на его щеках разгладились, глаза смотрели умиротворенно.

— Не думай, что я неблагодарный. Я признателен тебе от всего сердца за то, что ты для меня сделала. Просто какая польза от тела, если умерла душа? Настало время оживить мою душу. Бог опять предоставляет мне такую возможность.

Он бережно взял ее за руки, словно боялся причинить ей боль, и прижал к себе. Ксения задрожала. Она вспомнила детство, их большой дом в Санкт-Петербурге, радость, наполнявшую ее, когда она слышала звонкий голос дяди Саши, который звал ее, как только переступал порог их дома. Она вприпрыжку сбегала по ступенькам, дядя подхватывал ее на руки и начинал кружить по прихожей, в то время как она заливалась радостным смехом. Какой счастливой она тогда была!

Со вздохом Ксения отстранилась от него. Ее дядя уходил и на этот раз навсегда — она была в этом уверена. Он погибнет где-то в другой стране, упав на обожженную солнцем чужую землю. А она… конечно, она благословит его на это, как он и просил ее, потому что понимает: в этой крохотной мансарде под парижскими крышами его не ждет ничего, кроме тягучей грусти и сожалений о прошлом, которые были не чем иным, как медленной смертью.

Несколько недель спустя, находясь у подножия холма Шайо, Ксения остановилась перед советским павильоном на Международной выставке достижений искусства и техники. Подняв голову, она мрачно посмотрела на высокую десятиметровую каменную парочку, сжимающую в руках серп и молот — символы новой политической тоталитарной системы, которую она ненавидела. Она злилась на себя еще и за то, что не могла не оценить энергию, которой было напитано гигантское произведение Веры Мухиной. «Это не просто рабочий и колхозница, это русские люди», — сказала она себе, умирая от желания посетить павильон, но не решаясь зайти внутрь, потому что понимала, что не сможет вести себя как простая посетительница.

Налетел ветер, и ей пришлось придержать шляпку рукой. Она повернулась и увидела возле немецкого павильона большую монолитную массу в виде куба с пилястрами и возвышавшимся на нем надменным орлом, словно архитектор Альберт Шпее решил воздвигнуть непреодолимый барьер советскому искусству, германскую скалу, о которую разбилась бы волна коммунистической революции. Было что-то страшное в этих двух стоящих друг против друга колоссах.

— Ксения! — услышала она Машин голос.

На сестре был очаровательный ансамбль из льняной ткани зеленого цвета, пояс куртки подчеркивал ее тонкую талию. Заметив круги под ее глазами, Ксения озабоченно нахмурилась.

— Это очень красиво, ты не находишь? — восклицала Маша с детской непосредственностью. — А ты уже была в павильоне электричества? Ты обязательно должна посмотреть на работу Дюфи. А как тебе испанцы? Они выставили полотно Пикассо. В память жертв ужасной бомбардировки Герники[48].

— Да какая там бомбардировка? Никто не знает, была ли она на самом деле, — иронически произнес Николай Александрович, возникнув, словно черт из табакерки, рядом с супругой. — Говорят, что это просто пропагандистские ухищрения испанских республиканцев. Красные сами подожгли город, а потом свалили все на националистов.

— Я не верю ни одному вашему слову, — заметила Ксения. — Про Гернику подробно написал английский журналист. Он был там на другой день после бомбежки. Немцам нужна эта страна как полигон с использованием живых людей.

— Советую вам следить за своими словами, — пробормотал Николай, показывая подбородком в сторону германского павильона. — Немцы неподалеку. Может быть, когда вернется Александр, мы и узнаем всю правду. Вы давно не получали известий от этого славного воина?

Ксению мучило желание послать его ко всем чертям, но испуганный взгляд Маши просил ее помолчать. В начале их супружества, после того как они поселились на улице Лекурб, Маша была счастлива. Несмотря на то что ее работа манекенщицей не принесла ей такой популярности, как Ксении, она позволяла ей вести достойную жизнь, так как Маша не могла особо рассчитывать на своего мужа. Николай Александрович имел скверную привычку менять работу за работой. Время от времени ему удавалось найти хорошо оплачиваемое место, которым он несказанно гордился, словно это была работа века, но проходило несколько месяцев и его начинало тянуть к другим берегам. Ксения так до конца и не знала, уходил он по собственному желанию или его увольняли, потому что он был жутко ленивым. Но если это она могла простить своему зятю, то подозрения насчет его отношений с Машей заботили ее всерьез. Сначала она не очень замечала изменений, происшедших в сестре: ее скованность, подавленное настроение, отсутствующий взгляд, когда она играла с Наташей… «Я не понимаю, почему ты не заводишь еще детей, — как-то упрекнула ее Маша. — У нас с Николаем будет большая семья». Она говорила это с гордостью, словно о чем-то священном.

В тот день Маша, сама того не подозревая, коснулась больной проблемы сестры. Ксения никогда бы в этом не призналась, но она ни разу не смогла забеременеть от Габриеля. Сам муж никогда не поднимал эту тему. Может быть, он знал, что не может иметь детей, и стеснялся об этом говорить? Возможно, именно поэтому он так легко впустил Наташу в свою душу. В начале их семейной жизни Ксения расстраивалась, что не может забеременеть, так как хотела подарить ему ребенка. Все изменилось с тех пор, когда Ксения снова встретилась с Максом. Теперь она даже радовалась этому, потому что дети должны быть залогом любви, а не признательности или долга.

Со временем Маша постепенно стала замыкаться в себе. Она больше не спорила с Ксенией по всякому поводу, как раньше. Иногда она испуганно вздрагивала, словно вспоминала о чем-то.

Ксения была убеждена, что во всем виноват ее зять, который использовал малейшую возможность унизить супругу в глазах других, относясь к ней как к ребенку, не способному ни на что. Да, Маша не блистала эрудицией, но имела сформировавшийся эстетический вкус. Ее наивность составляла часть ее шарма, и молодые люди, которые некогда ухаживали за ней, любили эту наивность, вызывающую желание защитить ее. Но Николая, который принадлежал к другому типу мужчин, это качество раздражало. «Зачем же тогда он женился на ней?» — иногда спрашивала себя Ксения. Ее подозрения еще более усилились, когда Кирилл, вернувшись с улицы Лекурб, рассказал, что Николай неожиданно пришел домой после обеда, чем сильно напугал Машу, и она сразу выставила Кирилла за двери. Но когда Ксения пыталась поговорить об этом с сестрой, Маша краснела и посылала ее к черту.

— Габриель с тобой? — спросила Маша.

— Нет. Он во Дворце правосудия, но должен скоро подойти.

— Мэтр Водвуайе работает как проклятый, — усмехнулся Николай, который ужасно завидовал своему свояку.

— В отличие от некоторых, — парировала Ксения. — А чем, например, занимались вы, Николай Александрович, в последнее время?

— Заканчиваю редактировать роман. Мой издатель уверен, что это очень талантливое произведение.

— Я в этом не сомневаюсь. Вот уж сколько лет вы работаете не покладая рук. Я просто сгораю от нетерпения прочитать наконец вашу книгу.

Раздраженный иронией Ксении, Николай Александрович взял жену под руку.

— Прошу прощения, Ксения Федоровна, но у нас с Машей дела.

Сестра извиняюще улыбнулась, перед тем как позволить мужу увести себя. Ксения проводила ее взглядом. Николай шагал широко, заставляя Машу семенить рядом. Какой хам! Как только она его терпит?

Ксения посмотрела на часы. Немецкий посол в Париже пригласил их с Габриелем на прием в честь присуждения немецким участникам выставки нескольких медалей. Маша и Николай задержали ее. Растерянный взгляд ее младшей сестры никак не выходил у нее из головы. Взволнованная, она поспешила подняться по ступеням павильона, прошла мимо монументальных скульптур, которые стояли по бокам входа. Огромные люстры освещали этот строгий, грандиозный храм искусства. Массы людей топтались возле витрин, в которых были выставлены произведения искусства. Ксения посмотрела рассеянно, отметив, что там не было работ, которые нацисты считали космополитическими и заклеймили позором еще на выставке в Мюнхене.

Ей показали лифт, на котором она поднялась на последний этаж, где находился знаменитый немецкий ресторан «Хоршер».

Гости беседовали с бокалами шампанского в руках. С Габриелем они условились встретиться у стойки администратора, но пока его там не было. Столы украшали букеты цветов и флаги со свастиками. Как и в Берлине, она заметила нацистские партийные знаки на многочисленных бутоньерках, правда, на гостях не было униформы. Некоторые мужчины кидали на нее нескромные взгляды.

«Если бы они только знали, что я славянка», — насмешливо думала Ксения. Испытывая отвращение, она отвернулась, не желая говорить с теми, кого считала рьяными нацистами. Ее глазам открылась восхитительная панорама с Эйфелевой башней и эспланадой Трокадеро. Аплодисменты привлекли ее внимание. Стройная молодая женщина вбежала в зал. Ксения узнала Лени Рифеншталь, которая недавно получила из рук президента Франции Эдуарда Даладье золотую медаль за документальный фильм «Триумф воли». «Как все удачно складывается для германской пропаганды, иностранцы польщены, — думала Ксения. — Макс тоже работал с ней во время Олимпийских игр. Как он мог связаться с такими людьми?» Когда во время их последней встречи Ксения спросила его, почему он не уехал в Нью-Йорк, как поступили многие фотографы, не разделявшие идей фашизма, он только пожал плечами. «Я люблю свою страну, — ответил он. — И не хочу покидать ее во время бури».

— Прошу прощения, мадам, вы Ксения Осолина? — спросили ее на немецком языке.

Ксения повернулась и увидела элегантно одетую брюнетку в платье цвета слоновой кости, приталенном, с пуговицами на рукавах. Бриллиантовые серьги покачивались в ушах. Шляпа с большими полями открывала лицо с решительными чертами. Черные перчатки подчеркивали строгость наряда. Темные глаза смотрели серьезно. Наверное, она видела Ксению во время поездки в Берлин.

— Мы знакомы? — заинтригованно спросила Ксения.

— Нет, но я часто восхищаюсь снимками, на которых есть вы.

Молодая женщина улыбнулась, но ее взгляд оставался каким-то обеспокоенным. И тут Ксения поняла, кто это. Сара Линднер. Близкая подруга Макса, его первая любовь. Ревность нахлынула на Ксению. Именно из-за нее они расстались в первый раз, и этот их разрыв, который в других обстоятельствах мог бы оказаться простой ссорой между страстными любовниками, подтолкнул ее к замужеству с Габриелем. Их пути с Максом разошлись, и это породило внутреннее одиночество, которое только усиливалось с течением времени. Ксения вспомнила, как эмоционально Макс всегда вспоминал об этой женщине: с восхищением, нежностью и, конечно же, с любовью. «Я должна бы ее ненавидеть», — с жаром подумала Ксения. Но она понимала, что не права. Ее соперницей Сара Линднер никогда не была. Просто в свое время Ксения отказалась понять, что мужчина может испытывать сердечную верность по отношению к той женщине, которую некогда любил. Ей показалось, что их отношениям угрожают, она не поняла, что это постоянство Макса было верностью прежде всего самому себе. Она была слишком молодой, чтобы понять все это.

Внезапно она осознала, что смотрит на стоящую неподвижно Сару Линднер, совершенно не видя ее.

— Извините меня, — сказала Ксения, протягивая ей руку. — Вы сбили меня с толку. Я не знаю вас, но мне кажется, что вы Сара Линднер. Не так ли?

— Вы меня успокоили, — сказала Сара с улыбкой. — В какой-то момент мне показалось, что вы повернетесь ко мне спиной.

— Бог мой, неужели я так выглядела? Просто Макс… наши с ним отношения… такие…

— Я понимаю, — тихо проговорила Сара. — И вовсе не хотела огорчить вас. Если хотите, я уйду.

— Ну что вы? Конечно же нет. Скажите, почему вы приехали в Париж? Из-за выставки?

— Да. Несколько моих платьев выставлены в павильоне элегантности. Мне даже повезло получить медаль, — призналась она, краснея.

— Поздравляю вас. Но как получилось, что вы приехали? Я хочу сказать, что вы… Господи, как неясно я выражаюсь.

Сара улыбнулась, увидев, как вспыхнули щеки Ксении, и сдержанно произнесла:

— Не будем придираться к словам. Я в самом деле еврейка, и вы хотели спросить, как это национал-социалисты терпят мое присутствие в этом славном месте, — усмехнулась она. — Дело в том, что я не одна такая «паразитка», которая получила награды. Фриц Грюнфельд, получивший золотую медаль, является владельцем магазина элегантного белья. Среди его покупателей фрау Геббельс и фрау Геринг. Они уничтожают нас маленькими группами. Всегда находят исключения, чтобы еще больше унизить нас — ветеранов войны, женщин, дипломированных специалистов, всех, кто работает в экономической отрасли, которая нанимает теперь много арийцев. Я могу рассказывать вам часами о перечне ограничений. Поэтому и те и другие утешаются, как могут. Тиски продолжают сжиматься, хотя мы и пытаемся цепляться за соломинку. Исключения случаются все реже и реже. Скоро прекратятся совсем, — подавленно заключила она.

Щеки Сары побледнели. Она поднесла руку к горлу, посмотрев вокруг себя с испуганным видом. Сердце Ксении сжалось. Было унизительно видеть страх на лице этой прекрасной женщины. Через застекленную витрину Ксения заметила советские красные флаги, развевающиеся на ветру, и почувствовала горький привкус во рту. Тоска по родине брала за живое. Обливаясь холодным потом, она представляла по ночам, как идет по улицам родного города, который всегда будет ее кровью и плотью и который она не забудет никогда. Ксения резко схватила Сару за руку.

— Идемте, — чуть ли не приказала она, увлекая ее к лифту.

Во время приема Сара сразу заметила эту видную женщину в бежевом костюме с белой вышивкой, с жемчужными бусами вокруг шеи, которая держалась в стороне и предпочитала наслаждаться видом из окна. Сара позавидовала ее спокойствию и шарму, вкус которых она сама забыла уже давно. Когда незнакомка отвернулась от окна, Сара узнала Ксению Осолину.

Удивительные сюрпризы иногда преподносит жизнь. Сара хотела отказаться от этой поездки в Париж, не желая расставаться с семьей даже на несколько дней, но Макс убедил ее поехать. «Необходимо, чтобы газеты упомянули твое имя, — настаивал он. — О тебе снова заговорят. Самое главное — оставаться на виду». Она не осмелилась возразить, хотя сомневалась, что ее известность поможет ей, ведь она еврейка. За два проведенных в Париже дня она в полной мере осознала, насколько невыносимой и рабской была атмосфера в Берлине. Проведя ночь в раздумьях, она пришла к заключению, что должна вывезти семью из Германии. Ее больная мать отказывалась уезжать сама, но настаивала на том, чтобы дочь и внуки уехали. А Виктора она сможет убедить последовать за ней. И вот теперь она случайно столкнулась с этой женщиной, фотографии которой все еще украшали студию Макса.

Сара обрадовалась, что Ксения смогла перебороть свою неловкость и непринужденно вела ее за руку. Они достигли площади Трокадеро, где зашли на террасу кафе. Ксения подозвала гарсона в длинном белом переднике и попросила принести два коктейля с водкой. Сара попробовала отказаться, но русская непринужденным жестом дала понять, что они обе нуждаются в чем-то укрепляющем и что для такой цели лучше водки пока ничего не придумали. Улыбнувшись, Сара согласилась. После всех берлинских проблем, которые она всегда решала самостоятельно, ей было приятно хоть ненадолго уступить лидерство другому человеку. Пусть Ксения проявляет инициативу, если этого хочет. Ее задорный вид, твердый взгляд серых глаз, не терпящий возражений голос пленяли Сару. Она понимала, что эта энергичная настойчивость, которая в других обстоятельствах могла быть навязчивой, скрывает за собой целую гамму чувств. Когда Ксения говорила о своей дочери или брате Кирилле, ее лицо освещалось удивительной нежностью. Время от времени она непринужденно посмеивалась, и ее радость была такой искренней, что нельзя было не заразиться ею.

В свою очередь Ксения поинтересовалась семьей Сары, ее детьми, мужем. Вопросы она задавала с точностью ружейного выстрела, ответы выслушивала до конца, глядя собеседнице в глаза. Именно эту сторону ее характера и сумел показать в своих фотографиях Макс. Только теперь Сара поняла, почему он никак не может похоронить в себе эту любовь.

Год назад, взволнованный встречей с четой Водвуайе во время их пребывания в Берлине, Макс рассказал Саре о судьбе Ксении Осолиной. В первый раз в жизни он поведал Саре обстоятельства их разлуки и встречи после многих лет, их взаимное влечение, которое никак не ослабевало. Его грустные глаза дали Саре понять, что Макс словно отбывает наказание, постоянно страдая из-за разлуки с той, которую любит всем сердцем.

— Как он? — вдруг спросила Ксения тихим голосом.

Сара вздрогнула.

— Вы говорите о Максе?

— Конечно, о нем.

Сара поколебалась, не зная, что ответить. Говорить банальности не хотелось. О том, что Макс время от времени работает на Генриха Хоффмана, придворного фаворита фюрера, который стал авторитетом в мире немецких фотографов и делает портреты выдающихся нацистских деятелей и подростков из гитлерюгенда — организации, которой руководит его зять Бальдур фон Ширах? Или о том, что Макс порвал со своей очередной любовницей и что ни одна женщина не задерживается у него больше нескольких месяцев? О том, что в личной жизни он заслуживает намного большего, чем грезы о какой-то призрачной любви? Еще Сара знала, что Макс принадлежит к кучке людей, умом и душой не покорившихся кровавой диктатуре Гитлера, но на эту тему для разговоров было наложено табу.

Злясь на себя, Сара отпила коктейль. Вокруг них, пользуясь хорошей погодой, отдыхали парижане. Их веселые голоса раздавались за соседними столиками на переполненной террасе. Автомобили с открытым верхом мчались по площади в сторону Булонского леса и работающих допоздна ресторанов. Женщины были одеты в костюмы с рукавами-буфами, летние платья с обилием настоящих или искусственных цветов, приколотых к одежде или головным уборам. Этим летом парижанки выглядели очень романтичными. «Просто потому, что они могут себе это позволить», — подумала Сара и вдруг машинально почувствовала злость на этих людей, зрителей драматического спектакля, который разыгрывался на другом берегу Рейна, оставляя безнаказанным Гитлера за разрушения страны, нарушение норм международного права, преследование невиновных.

— Макс страдает оттого, что вы оставили его, а он не может вас забыть, — сухо сказала она, глядя, как побледнела Ксения, в глазах которой вспыхнули искорки недовольства.

Сара понимала: она не привыкла к тому, чтобы ее обвиняли.

— Не понимаю, о чем вы, — проговорила Ксения, поведя плечами.

— Еще как понимаете, — отчаянно возразила Сара. — Извините, но у меня мало времени, чтобы говорить намеками. Завтра я уезжаю в Берлин. В моей стране пытают и убивают людей в концлагерях. Издеваются над моими детьми. Пытаются лишить меня имущества в обмен на кусок черствого хлеба. У меня нет больше гражданских прав. Я не имею права входить в некоторые рестораны, садиться на террасы кафе, как мы сейчас сидим с вами. Мои арийские друзья рискуют, общаясь со мной. И вы поймете, почему я говорю о главном. — Она перевела дух, видя, что ей удалось перехватить инициативу у Ксении, которая пристально смотрела на нее. — Макс любит вас. Редко когда встретишь такую любовь. Он любит вас с тех пор, как приехал в Париж десять лет назад. Я не знаю, почему вы отказались от его любви. Возможно, у вас были на это причины, и я уважаю ваш выбор. Но я не могу оставаться равнодушной к страданиям этого человека, которого я тоже когда-то любила и которого покинула, потому что знала: я не та женщина, которая ему нужна.

Сара опустила голову. Ее молодость вспомнилась ей разом со всей ее беззаботностью, вкусом к свободе, обманчивыми иллюзиями счастливого будущего. Теперь от всего этого остались жалкие остатки.

— Как вы догадались? — прошептала Ксения.

— Предчувствие. Он мог даже жениться на мне. Мой отец был бы очень рад нашему союзу. Даже если бы отец Макса пожелал другую невестку, Макс был слишком независимым, чтобы прислушаться к его мнению. Но я знала, что наша любовь не выдержит испытания временем. Разница между нами со временем лишь увеличилась бы. Каждая история любви имеет свои пределы. Несколько дней или месяцев, целую жизнь. Нашу мы уже прожили. Но я не считаю, что разрыв — это обязательно что-то плохое. Просто иногда надо найти мужество и расстаться достойно, сохранив признательность к некогда любимому человеку. Я ни о чем не жалею, — сказала Сара с улыбкой. — Встретив мужа, я поняла, что с этим человеком хочу прожить всю жизнь. Мне нравится его целостность, великодушие. Он подарил мне детей, о которых я мечтала. Макс тоже мог подарить вам все это. Ведь в отличие от меня вы с ним очень похожи. Ваши души как близнецы.

Ксения была смущена искренностью и великодушием этой женщины, ее интеллектуальностью в любви, которая давала ей урок смирения. Ее слова брали за живое.

— Кое-что он мне успел дать, — печально прошептала она. — Подарок. Он отец моей дочери. Мы поссорились. Когда я поняла, что беременна, то не смогла пойти к нему. Это оказалось сильнее меня… Он был такой требовательный, такой ненасытный. Я не могла понять, какие именно чувства испытываю к нему. Мне казалось, что я больше ничего не контролирую, поэтому и решила начать новую жизнь. Я избегала Макса, так как считала, что он опасен для меня. Возможно, с моей стороны это была просто трусость.

Ксения кусала губы. Для нее было очень важно, чтобы Сара Линднер поняла ее, но она не находила слов для объяснения, а оправдания всегда ненавидела. Только теперь она поняла, что была ослеплена гордостью, и чувствовала непреодолимую потребность довериться этой незнакомке.

— Извините, — сказала она смущенно. — Я не знаю, зачем я это вам говорю. Об этом никто не знает. Кроме моего мужа, конечно. Я никогда ни с кем не говорила на эту тему.

Ксении стало холодно. Почему она сообщила такой интимный секрет? Ей показалось, что она поступает неделикатно. Она, всегда ненавидевшая нытье и жалобы, почувствовала, что вот-вот заплачет. Ей вдруг захотелось подняться и убежать. Словно догадавшись о ее чувствах, Сара успокаивающе дотронулась до ее руки.

— Прошлого не вернешь, Ксения. Надо думать о будущем. Все говорят о скорой войне. Умные люди знают, что ее не избежать. Поэтому надо жить главным, пока еще есть время. Вы не должны скрывать от Макса такую важную вещь.

— Это невозможно, — испуганно заговорила Ксения. — Он никогда мне этого не простит. Он не поймет, почему я позволила чужому человеку воспитывать нашего ребенка. Когда мы с ним встретились в последний раз, я колебалась, сказать ему или нет, но не смогла из-за страха. Вы знаете, какое значение он придает чести. Он решит, что я предала его. Не знаю, смогу ли я вынести его ненависть.

Видя ее отчаяние, Сара почувствовала облегчение. Во время разговора она увидела, что Ксения старается воздвигнуть между ними невидимый барьер, и это ее пугало. Ксения очень долго боролась в одиночку, чтобы позволить себе хоть малейшую слабость. Сара была убеждена, что искренне любить можно только в том случае, когда сложишь все оружие перед лицом любимого человека. Впрочем, Ксения была великодушной, поэтому все можно было исправить.

— Макс не способен на ненависть. Это чувство ему чуждо. Да, он будет расстроен. Да, рассердится. Но, если вы найдете в себе смелость сказать ему правду, как сделали только что, он вас простит. Это человек редкой доброты. Скажите ему, пока еще не поздно, Ксения.

Сара сделала над собой усилие, чтобы замолчать и не наговорить лишнего. Она дала Максу слово никому не говорить о его участии в группе «Агора». На него могли донести, после чего последовала бы пародия на судебное заседание и концлагерь, а возможно, одно из более страшных наказаний, на которые нацисты были весьма изобретательны. Но Сара видела, что он боялся не за себя, а за тех, кто был вместе с ним. Его самого ничто не привязывало к жизни. Он нашел причину, чтобы бороться до тех пор, пока гитлеровский режим не падет, но Сара порой боялась, что корни этой одержимости лежат в его депрессии.

— Послушайте меня, Ксения. Наступит день, когда Макс почувствует необходимость в вас, — сказала она строго, до боли сжимая запястье собеседницы. — И в этот день вы не должны будете его бросить. По крайней мере вы должны попытаться этого не делать.

Спустя несколько недель Ксения получила утром письмо. Когда она увидела конверт, то уронила на стол, словно он обжег ей пальцы. Конверт был обклеен множеством иностранных почтовых марок, порядок написания улицы и номера дома отличался от принятого во Франции. Буквы не имели ничего общего с образцовой каллиграфией дяди Саши. Это был неровный почерк чужого человека, который не знал, как правильно написать французский адрес. От этого конверта пахло несчастьем.

В соседней комнате Наташа брала уроки игры на пианино. Звучали фальшивые ноты этюда Шопена, который преподаватель заставлял ее играть вот уже несколько дней. Ксения тяжело опустилась на стул. Это было то самое письмо, которого она так боялась с момента отъезда дяди несколько месяцев назад. Несмотря на все сказанные ему слова, в глубине души она не переставала верить и надеяться, что однажды он постучится в дверь. Она знала, что ее дядя поехал, чтобы возродиться, а значит, и умереть. Она благословила его на это. Но это не значит, что она не сердилась на него.

Ощупав почти прозрачный конверт, Ксения взяла нож для бумаг. В нескольких строчках кириллицы, нацарапанных наспех одним из товарищей Александра из отряда русских добровольцев, он характеризовался исключительно храбрым офицером, верившим в победу испанских франкистов, которая будет первым шагом в победе всего русского движения. «…друг прежде всего… беспримерное великодушие…» Буквы прыгали перед глазами. Итак, дядя Саша погиб, как и желал, уважаемый товарищами по оружию, любимый своими подчиненными. Он умер счастливым, и это, наверное, было его самой большой победой. Ксения аккуратно сложила письмо и спрятала обратно в конверт. Она знала, что, вернувшись с занятий, Кирилл прочитает его, потом закроется в комнате, чтобы оплакать дядю. Гордость не позволит ему показать грусть перед сестрой, зятем и особенно перед малышкой Наташенькой. И Ксения с уважением отнесется к этой его стыдливости. Смерть — часть жизни, и Осолины хорошо это усвоили. Необходимо было навестить Машу, чтобы сообщить о дяде Саше. В отличие от Кирилла ее сестра будет нуждаться в утешении.

Предупредив гувернантку Наташи, что вернется к ужину, Ксения надела берет и плащ, вышла на улицу и остановила такси. Налетевший порыв ветра вывернул ее зонтик. До жилища Маши надо было несколько минут идти против ветра. Возле самого дома ее обрызгала какая-то повозка. Раздосадованная, она отпрыгнула в сторону, а потом открыла двери парадного.

Поднявшись на третий этаж по винтовой лестнице, Ксения настойчиво позвонила, но ответа не последовало, хотя Ксения знала, что Маша по утрам в понедельник не работает. «Спит, наверное, — решила она. — Лишь бы Николай ушел». Потом она вспомнила, что он должен был поехать к своим родителям в Ниццу.

— Кто там? — послышался голос сестры из-за дверей.

— Я. Открывай. Я вся вымокла и не хочу простудиться.

— Я не могу тебя сейчас принять, Ксения. Возвращайся домой.

Ксения так удивилась, что застыла на месте как вкопанная. Русские привыкли являться в гости без предупреждения и совершенно не представляли, что кто-нибудь отказался бы впустить в дом друга, а тем более родственника.

— Это что, шутка? — спросила она. — У меня важная новость. Открой, прошу тебя.

— Нет.

— Это о дяде Саше. Нам надо поговорить, Маша.

После нескольких минут тишины в дверях повернулся ключ. В маленькой прихожей было темно. Ксения едва различила фигуру сестры, завернутую в пеньюар. Маша повернулась к ней спиной и пошла в комнату. Ксения отнесла сушиться намокшие вещи на кухню и пошла поздороваться с Машей. Быстрым движением Ксения нажала на выключатель.

— Боже мой! — выдохнула она, увидев, что тело сестры сплошь покрыто синяками.

— Что ты делаешь в моей комнате? — крикнула Маша, прижимая к груди рубашку. — Могла бы подождать меня в салоне.

— А ну повернись спиной, — приказала Ксения.

Губы Маши задрожали, а глаза наполнились слезами.

— Прошу тебя, оставь меня в покое, — взмолилась она.

Ксения едва сдерживала себя от ярости. Она сжала кулаки. Если бы сейчас с ней рядом оказался ее зять, она разорвала бы его. По какому праву этот подонок осмелился поднять руку на Машу? С трудом она взяла себя в руки, чтобы еще больше не напугать сестру.

— Поздно, Машенька, — добавила она мягким голосом. — Я уже все видела. Тебе не нужно от меня ничего скрывать. Я думаю, что это длится не один день. Догадывалась, что у тебя с мужем проблемы, но не предполагала, что зашло так далеко. Почему ты ничего мне не сказала?

Маша, которой трудно было стоять, присела на край кровати. Слезы текли по ее щекам.

— Мне было стыдно, — прошептала она.

Ксения присела на колени перед сестрой, взяла ее руки в свои. Бог свидетель, Маша часто доводила ее до безумия. Их ссоры бывали очень серьезными. Сколько раз Маша хлопала дверью перед ее носом, обвиняя ее в гордости и бесчувственности. Сколько раз Ксения обзывала ее плохими словами. Но она не могла позволить, чтобы кто-то издевался над ее младшей сестричкой.

— Не надо стыдиться того, что тебя бьет муж, Маша. Это он поступает чудовищно, а не ты. Он виноват. Нельзя поднимать руку на женщину. Это вопрос чести.

— У меня не получается сделать все, что он требует, — всхлипнула она. — Я пытаюсь, но ничего не выходит. Я не такая упорная, как ты. Николай постоянно сравнивает меня с тобой. Я делаю все, чтобы походить на тебя, но это невозможно…

«Если этот мерзавец когда-нибудь попадет мне в руки, я его убью», — холодно подумала Ксения. Пальцем она приподняла подбородок Маши, чтобы поглядеть ей в глаза.

— Ты не должна быть на меня похожей, дорогая. По счастью, ты более мягкая. Хвала Господу, что ты не унаследовала мой собачий характер. Да этот Николай Александрович и двух минут не выдержал бы, будь он моим мужем. Не знаю, кто из нас кого задушил бы. Возможно, я, — добавила она с облегчением, потому что Маше удалось улыбнуться. — Теперь все кончено. Ты должна переехать ко мне, чтобы я смогла за тобой ухаживать.

— Нет! — возразила сестра, широко открыв испуганные голубые глаза. — Николай рассердится, если меня не будет дома, когда он вернется.

— Послушай меня, Маша, потому что дважды я повторять не буду. Этот мужчина не имеет права тебя бить. Никакое извинение или объяснение не принимается. Он совершил проступок, который я не намерена терпеть. А ты тем более.

— Но я люблю его, — воскликнула Маша сквозь слезы.

— Я знаю, ты не в первый раз мне это говоришь. Но я не могу принимать это во внимание в подобных обстоятельствах. Сейчас я соберу твои вещи. Поживешь некоторое время у меня, потом посмотрим.

«Потом ты потребуешь развода, — подумала Ксения, — а я заставлю этого мерзавца понять, что не в его интересах связываться с Осолиными». Она ни секунды не сомневалась, что ее старый друг, двухметровый Юрий, только обрадуется случаю серьезно потолковать с этим ничтожеством.

Берлин, ноябрь 1938

Сара резко поднялась на кровати. Она не понимала, что происходит. Со сжимающимся от волнения сердцем она слушала, как в ее висках пульсирует кровь. Может, ей приснился кошмар? Или заплакали во сне дети? Дрожащей рукой она попыталась нащупать выключатель ночной лампы, но только разбила стакан с водой.

— Что происходит? — сонно спросил Виктор.

— Не знаю, — ответила она, включив наконец свет. — Что-то меня разбудило. Пойду посмотрю, как там дети.

Виктор пробормотал что-то неразборчивое и перевернулся на другой бок. Настенные часы показывали пять. Сара поднялась и съежилась от холода. Когда она накинула халат, какой-то треск заставил их обоих вздрогнуть. Виктор, в свою очередь, тоже соскочил с кровати. Сара открыла двери и поспешила в коридор, услышав голоса и стук во входную дверь.

— Иди к детям! — крикнул Виктор, спускаясь по лестнице.

— Будь осторожен, — попросила она.

В комнате для девочек она зажгла лампу, подбежала к кровати, на которой спала маленькая Далия, и взяла ее на руки.

— Лили, просыпайся, дорогая, — сказала она восьмилетней дочери, которая продолжала спать, подложив под голову кулак.

Сара потрясла ее за плечо, сердце сжималось от ужаса. Было страшно вот так будить детей, вытягивать их из постелей в неурочный час ноябрьской ночи.

— Что случилось, мама? — спросил появившийся на пороге Феликс, потирая глаза.

Ее двенадцатилетний сын был точной копией отца. У него был такой же интеллигентный лоб и такой же спокойный взгляд под шапкой темных волос.

— Помоги мне одеть твоих сестер, — приказала Сара. — Я не хочу, чтобы они простудились.

Она испуганно думала о том, что сейчас может происходить на первом этаже. Как только она услышала грохот в двери, то сразу подумала о гестапо. Все знали об ужасных историях, когда люди Гиммлера неожиданно появлялись, чтобы арестовать невиновных людей. «Раньше надо было бежать, — подумала она. — Теперь сама виновата».

Она мельком вспомнила о бумагах, которые лежали на столе библиотеки. В течение нескольких месяцев ей удалось собрать более двух десятков документов, которые требовала от нее и Виктора администрация, чтобы разрешить им покинуть страну. Было очень трудно получить визы принимающей страны и разрешение на выезд из Германии, и надо было точно знать, кому следует дать взятку. Последнее открытие больше всего шокировало Сару, она и не представляла, насколько гангрена коррупции поразила все сферы жизни немецкого общества.

Несмотря на то что ей было очень страшно, Сара не имела права поддаваться панике. Ее мозг ясно анализировал происходящее. Боясь самого худшего, она старалась отбросить все мелочи, чтобы сосредоточиться на главном. Прежде всего она должна позаботиться о детях и матери, которая жила в другом крыле дома.

— Быстрее, быстрее, — повторяла Сара, пока Лили хныкала, потому что брат дернул ее за волосы, заставляя надеть сандалии.

— Это гестапо? — спросил Феликс слабым голосом.

— Не знаю. Твой отец это выясняет. А теперь все за мной.

Она снова вышла в коридор, взяв Далию на руки. Феликс и Лили следовали за ней. По служебной лестнице они спустились вниз. Еще несколько месяцев назад Сара с Феликсом решили, как можно незаметно покинуть дом в случае крайней необходимости. Виктор убеждал, что лучше всего запереться на чердаке, дубовая дверь которого была очень крепкой, но Сара отвергла этот вариант. Нельзя было с детьми становиться пленниками в собственном доме. Мысль, что можно закрыться на последнем этаже, не имея путей к бегству, вызывала у нее приступы клаустрофобии.

Оказавшись в прачечной, она, прижимая к себе детей, прислонилась к стене и прислушалась. Холод кафельного пола поднимался по ее голым ногам, а темнота придавала звукам ужасную силу.

Они молча слушали вопли вандалов, звон разбитого стекла, ужасающий треск. Можно было подумать, что в доме разразилась буря. Несколько месяцев назад нацисты приказали, чтобы с окон частных домов сняли решетки. Им нужен был легкий доступ в жилища людей. С тех пор Сара жила с чувством опасности, которое оправдалось в эту зловещую ночь. Лили хныкала. Свободной рукой Сара гладила ей волосы. Она все еще размышляла, стоит ли бежать в хижину садовника, которая стояла за деревьями, но тут ужасный грохот заставил задрожать стены дома. Нет, она не могла рисковать встретиться с этими варварами. Вряд ли они будут искать ее по всему саду. Сара сняла висящий на веревочке ключ и открыла двери черного хода.

— Идите за мной, — велела она детям.

Они пересекли лужайку бегом, стараясь прятаться за деревьями, чтобы их не увидели. Вбежав в хижину, Сара спрятала детей за тачку и лопаты, дала Далию Феликсу, приказав не двигаться. Они послушались без возражений. В их глазах читался страх. Трехлетняя Далия изо всех сил сжимала шею брата. Сара подошла к маленькому квадратному окошечку, рукавом халата вытерла пыль с паутиной. Листья с деревьев уже опали, и она видела часть дома. Окна первого этажа были освещены, а входная дверь широко открыта. Два черных автомобиля стояли на парковочной площадке. В окнах зимнего сада и библиотеки беспорядочно мелькали тени. Люди переворачивали столы, бросали на пол книги, железными прутьями крушили мебель. Кто-то поднял и вышвырнул в окно кресло, и оно с треском разбилось. Напольные часы ее деда валялись на полу. Это было методичное и жестокое разрушение, от которого останавливалось сердце. Резко щелкали ставни на втором этаже, из окон летел пух распоротых подушек, матрацев и перин, похожий на снег. Шокированная Сара вспоминала, что еще несколько минут назад ее дети, муж и она сама мирно спали на этих кроватях.

У нацистов не было ничего святого. Лишив евреев прав, работы, социальной помощи, исключив их из немецкого общества, их теперь лишали того, что у них осталось, — последнего пристанища. Они не имели даже места, где могли бы спокойно приклонить головы и выспаться. Видя, как грабят ее дом, Сара поняла, что последний час пробил. Надежда найти с этими варварами компромисс, попытаться жить трудно, но достойно в своей родной стране, которую избрали еще их предки, рушилась на глазах. Теперь не оставалось выбора: чтобы выжить, они должны эмигрировать.

Внезапно в дверном проеме появился Виктор, по бокам которого шли два человека в черной эсэсовской форме, держа его за руки, как обычного преступника. Хорошо, что он еще успел надеть на пижаму пальто. Она поднесла к губам руки, чтобы не закричать, в то время как ее мужа заставили сесть на заднее сиденье одного из автомобилей. Хлопнули дверцы. Шофер прокричал какой-то приказ. Четыре человека выбежали из дома, двое из них тащили на плечах тюки. Они сели во вторую машину, которая резко тронулась с места. Фары осветили хижину, и Сара инстинктивно пригнула голову, чтобы ее не заметили.

Как только исчезла прямая опасность, она выбежала на улицу и увидела, как автомобили промчались на всей скорости и исчезли, оставив лишь след на газонах. Она была так шокирована, что стояла и тряслась, не в силах пошевелиться. Почему они забрали Виктора? Он ведь никому не сделал ничего плохого, не вел никакой деятельности, которая могла бы привлечь людей из гестапо. С тех пор как ему запретили преподавать в университете, он практически не выходил из дома.

Жилище стояло перед ней с открытыми окнами, осколки стекла усеяли всю землю вокруг. В отчаянии она подумала о матери, но, к счастью, все три окна ее комнаты были закрыты. Лишь бы они не успели поиздеваться над старой женщиной.

— Мама, мне холодно, — сказала Лили, прижимаясь к Саре.

— Ты совсем заледенела, моя бедная крошка! Феликс и Далия тоже. Ничего, мы сейчас приготовим вам горячего шоколада. У нас еще остался хлеб. Идемте, мои хорошие.

Несмотря на то что все в ней кричало от страха и гнева, Сара не пролила ни слезинки. Она улыбнулась детям, взяла Далию у Феликса и с высоко поднятой головой пошла к разоренному дому.

Несколько часов спустя глубокий сон Макса был прерван долгим телефонным звонком. С туманным сознанием и плохим настроением он снял трубку. Он не имел привычки вставать рано и с трудом различал утренние лучи между шторами.

— Мы не ошиблись! — воскликнул Фердинанд. — Он умер, и они устроили погром. Это ужасно!

— Кто умер? — спросил Макс, подавляя зевок.

— Эрнст фон Рац, идиот.

Макс поднялся с кровати и пришел в чувство. Тремя днями раньше молодой еврей, эмигрировавший во Францию, выстрелил в немецкого дипломата в Париже, чтобы таким образом привлечь внимание мировой общественности к печальной судьбе евреев польского происхождения, которых нацисты несколько недель назад насильно отвезли на границу. Поляки отказались принять евреев на свою территорию. Блуждая по нейтральной полосе между двумя странами, ночуя на ледяном холоде, не имея ни крова, ни пищи, женщины, старики и дети оказались в очень бедственном положении. Семья Хершеля Грунзпана оказалась среди этих несчастных. В то время как секретарь немецкого посольства в Париже боролся за жизнь, немецкие газеты развернули кампанию против «трусов и их мерзких делишек», добавляя, что «международное еврейство наконец показало свое истинное лицо».

— Мы, конечно, опасались начала репрессий, но никто не мог предположить подобного, — продолжил Фердинанд. — Ты не в состоянии представить себе, что происходит в городе. Мы словно очутились в России прошлого века. Я видел, как подожгли синагогу на Фазаненштрассе. Пожарников не пустили к месту пожара. Они довольствовались тем, что стояли рядом с соседними домами, в которых живут немцы, на тот случай, если огонь перекинется на них. Боевики СА и СС громят магазины. Тротуары Курфюрштендам усыпаны битым стеклом. Евреев арестовывают сотнями. Мою адвокатскую контору осаждают толпы несчастных, которые думают, что я могу им помочь.

— Боже, это невозможно, — оглушенно сказал Макс, нервно ероша волосы.

— Приходи ко мне в контору немедленно. Я не уверен, что смогу выкрутиться сам. Люди в панике. Надо помочь им с бумагами на выезд. До скорого, старик.

Фердинанд отключился. Не теряя ни секунды, Макс поставил кипятить воду для кофе, принял душ, смачно выругался, порезавшись во время бритья, оделся потеплее и вышел на улицу, держа в руке фотоаппарат. Фердинанд не преувеличивал. Под слепым белым небом этого утра 10 ноября 1938 года горели крыши нескольких синагог. Прохожие молча смотрели на коптящие остатки, разводя руками. Некоторые были откровенно грустны, но вслух никто не протестовал. Из-за трусости или страха? Мало ли доносчиков пряталось в толпе.

Макс быстро пересек квартал. Все витрины еврейских магазинов были разбиты. Перед одним из них эсэсовцы заставили хозяина убирать осколки стекла голыми руками. Старый человек невыносимо страдал. Через несколько секунд на его руках показалась кровь. Некоторые зрители начали посмеиваться. Расстроенный Макс остановил такси и велел шоферу ехать к универмагу Линднеров. Припав к стеклу, он на всех улицах видел одно и то же.

— Многих также арестовали, — сказал таксист неуверенным голосом, глядя на пассажира в зеркало заднего вида.

Несмотря на то что Фердинанд настойчиво рекомендовал ему держать язык за зубами и никому не показывать своих истинных чувств, Макс не смог молчать. Это беспримерное разрушение действовало на него хуже самого мрачного кошмара. Как власти его страны, относящейся к цивилизованному миру, допустили такой позор и издевательства над невиновными людьми?

— Какой стыд! — воскликнул он, снимая уличные сцены своей «лейкой».

— Это уж точно, господин, — отозвался таксист с сильным берлинским акцентом. — Я тоже недолюбливаю евреев. Они всегда доставляли нам разные неудобства, за что, может быть, их надо было кое в чем ограничить. Но чтобы вот так… Нет, не то что-то у нас творится…

— Высадите меня здесь, — попросил Макс, когда автомобиль свернул на улицу, на которой находился Дом Линднеров.

Заплатив, он вышел и стал пробираться среди прохожих, толпившихся перед магазином. Вооружившись железными прутьями, юноши из гитлерюгенда крошили витрины, стекло которых трещало со зловещим звуком и дождем осыпалось на асфальт. Тут же рядом валялись таблички с надписью «еврейский магазин», которые Сара была обязана выставлять в витринах. Нагруженные товарами вандалы без всякого смущения выносили их через двери и разбитые витрины. Несколько грузовиков стояли рядом, в кузова которых, подгоняемые эсэсовцами, забирались работники универмага.

Макс отчаянно спрашивал себя, пришла ли на работу Сара. Так как правительство запретило евреям нанимать на работу слуг арийской национальности моложе сорока пяти лет, она должна была расстаться с кухаркой и гувернанткой своих детей. У молодой еврейской девушки, которая теперь работала на нее, не хватало опыта, чтобы успевать за всем. Поэтому Сара сама отводила детей в школу по утрам. Возможно, по счастью, она находится еще дома, в безопасности.

«Лишь бы эти подонки не подожгли здание», — испуганно думал он. Но, зная нацистов, можно было предположить, что скорее они решили присвоить предприятие, которое могло приносить выгоду. Он знал, что возмущение ни к чему не приведет. Полиция просто арестует его. Поэтому он запасся терпением и встал рядом настороже, почти по стойке «смирно», вспомнив Саула Линднера, отца Сары, одного из достойнейших и умнейших людей своего времени. Думая о нем с трепетом, Макс фон Пассау просил у него прощения, и это смахивало на молитву.

Через полчаса, когда не осталось ни одной целой витрины, а первый этаж был разграблен, громилы удалились, оставив после себя следы разрухи и опустошения. Грузовики уехали, увозя работников магазина в отделения гестапо, разбросанные в разных частях города. Прохожие стали понемногу разбредаться, возвращаясь к своей спокойной замкнутой жизни. Макс с тоскою в сердце прошел внутрь магазина через некогда стеклянные двери.

От знаменитой хрустальной пирамиды ничего не осталось, кроме нескольких небольших фрагментов богемского стекла, венецианских ваз и мейсенского фарфора. Несколько перепуганных продавщиц плакали в углу. Весь пол был покрыт кусками разноцветного шелка. Фонтан из духов в соседнем зале разбили на кусочки. Дорогая жидкость янтарного цвета разлилась по мраморному полу, и от ее запаха першило в горле. Несколько восковых манекенов с причудливо вывернутыми конечностями валялись на полу. С них сорвали надетые на них платья, манто, трикотажные изделия. Бледные продавщицы напрасно старались привести все в порядок и, подняв то шляпу, то сумку, держали вещи с таким видом, словно не знали, для чего они предназначены.

Макс вернулся в вестибюль. Он поднял кусок аметиста, который входил в декор пирамиды и чудом пережил набег вандалов, и осторожно положил камень на прилавок. Обернувшись, он увидел Сару, стоявшую перед витриной в черной шляпе и коричневом манто с отворотами из меха норки. Ее лицо ничего не выражало. Она осматривалась по сторонам, но было похоже, что она никого и ничего не видит.

— Господин Вернер, — наконец позвала она, и к ней широкими шагами приблизился один из служащих. — По всей видимости, сегодня нам придется закрыть магазин. Пусть соберут всех сотрудников, чтобы организовать уборку. Понятное дело, я не могу заставить служащих-немцев убирать осколки с тротуара, так что попросите заняться этим мужчин иудейского вероисповедания.

— Но это невозможно, фрау Линднер, — пробормотал он.

— Почему?

— Почти всех их увезли эсэсовцы.

Увидев, как лицо Сары скривилось от боли в первый раз за все время, Макс выступил вперед. Присутствие друга заметно успокоило Сару.

— В таком случае, мы обратимся к женщинам, — решительно сказала она. — Фрау Каплан, где вы? — добавила она, осматриваясь вокруг.

Худая седовласая дама подошла к ней.

— Мне очень жаль, но мы должны попросить некоторых наших служащих-добровольцев заняться этой работой. Я тоже присоединюсь к ним, как только освобожусь.

— Конечно, фрау Линднер, — ответила та со слезами на глазах.

— Мне нужны только добровольцы, — сказала Сара, повысив голос. — Я понимаю, что вы сейчас чувствуете, и знайте, что мое сердце с вами. Мы должны спасти все, что удастся, провести инвентаризацию товаров, составить список того, что было украдено или испорчено, навести порядок. У нас все получится. Я благодарю вас всех за сотрудничество, храбрость и настойчивость. А теперь за работу, друзья.

Постепенно энергия наполняла людей, словно второе дыхание. Молодые продавщицы вытерли слезы, надели перчатки и передники. Заведующие отделениями стали организовывать бригады по уборке. Теперь каждый знал, что ему делать.

Когда Сара подошла к Максу, он улыбнулся, хотел сказать, что восхищается ее решительностью и смелостью, но растерянный взгляд молодой женщины остановил его.

— Макс, — произнесла она убитым голосом. — Они ворвались ночью в дом и забрали Виктора.

С приближением Рождества Макс в основном снимал семейные портреты: многие в Берлине хотели запечатлеть на фотобумаге воспоминание о счастье, которое казалось им все более зыбким. После захвата каждой территории, широко празднуемого нацистами, пушечная канонада становилась все более различимой. Гитлер вел внешнюю политику с хитростью дьявола, что вызывало у немцев смешанное чувство страха и восхищения. Именно благодаря такой ловкости европейские страны не только смотрели сквозь пальцы на захват Германией чужих территорий, но и, по сути, становились ее прямыми соучастниками. Тем не менее весенний аншлюс Австрии и территории Судетов не мог не вызвать волну враждебности среди иностранных держав. После Мюнхенской конференции, срочно собранной в сентябре по инициативе Муссолини, вся Европа затаила дыхание, гадая, примет ли канцлер рейха выдвинутые условия. Конфликта удалось избежать, и успокоенные англичане и французы праздновали возвращение Чемберлена и Даладье к политической деятельности. Со своей стороны, немецкий народ приветствовал гарантии мира, к большому неудовольствию своего канцлера, у которого чесались руки развязать войну против Чехословакии. Но на заре нового, 1939 года напряжение продолжало нарастать.

Помощник Макса настраивал боковые и верхние прожекторы, устанавливая оптимальное освещение. Максу всегда казалось, что из-за белизны рубашек или слишком светлой кожи детей, которые послушно вставали перед белым полотном, он словно становится слепым. Разве что подросток из гитлерюгенда, державший за руку младшую сестру, был одет темнее, чем остальные посетители. Только Господу было известно, как Макс хотел бы стереть этот ужасный контраст униформы и паука в виде свастики.

Он не любил фотографировать детей в студии. Их слишком незрелые, лишенные индивидуальности лица не вдохновляли его. Он предпочитал уделять внимание чертам их родителей, ловил ускользающее мгновение, чтобы показать на портрете движение их души. Детей же он остерегался, не зная, во что в будущем выльется эта их невинность во взгляде.

Пока шла съемка, няня и гувернантка сидели в углу салона, листая журналы. Несмотря на прекрасное настроение подростка и других пяти детей, которые не сводили с объектива глаз, Макс с трудом мог сконцентрироваться на работе.

— Вместе с евреями исчез и весь шик Берлина, — произнес женский голос.

Макс обернулся. Магда Геббельс стояла, рассматривая панно, на котором Макс вывесил серию фотографий с наиболее яркими нарядами, сшитыми Сарой в течение последних лет, многие из которых можно было увидеть в женских журналах. Он не слышал, как она появилась в салоне. Зная ее тягу к шику и элегантности, он не удивился, что она расстроилась, узнав о падении Дома Линднеров. Но что она хотела сказать этим замечанием? Просто жалела об эпохе или действительно ценила талант еврейских портных? Вряд ли она была тронута трагической судьбой жертв своего мужа, который был одним из самых рьяных их гонителей. Макс сильно сомневался в ее сочувствии. Устроившись в одном из прекрасных поместий на берегу Ванзее, который уступили чете Геббельс их бывшие хозяева-евреи, Магда водила спортивный автомобиль, ходила под парусом по озеру, проводила отпуск в разных провинциальных резиденциях или в доме отдыха. Зловещие последствия антисемитизма не могли быть ее проблемой.

В черном костюме, шелковой блузке, с ожерельем из жемчуга, Магда Геббельс считалась первой дамой Третьего рейха. У нее были продолговатые черты лица и рассеянные голубые глаза. Макс вспомнил о слухах, которые были у всех на устах: фрау Геббельс устала от постоянных измен мужа, которые к тому же сразу становились достоянием широкой публики. Последняя связь министра пропаганды с молодой и восхитительной актрисой Лидой Бааровой грозила обернуться серьезными последствиями для их брака, тем более что Геббельс открыто появлялся с любовницей в общественных местах. Униженная, депрессивная, печальная, ослабленная бесконечными беременностями, Магда давно бы развелась, если бы не фюрер, который всячески препятствовал этому Фрау Геббельс была первой женщиной, награжденной «Почетным крестом немецкой матери» не только за ее многочисленное потомство, но и за безупречное арийское происхождение. Фюрер часто принимал ее у себя в канцелярии и не хотел разрушать эту идиллическую картинку красивой, чистой женщины-матери. Только Эмма Геринг могла соперничать с Магдой Геббельс.

«Теперь Магда нашла утешение в объятиях Карла Ханке, — с насмешливым видом поведала Мариетта своему брату. — Это государственный секретарь ее мужа. Рыцарь, подходящий во всех отношениях, вот только она считает его ограниченным. Он пишет ей такие пламенные письма».

— Надеюсь, что мои дети будут вести себя смирно, — с улыбкой сказала Максу Магда Геббельс.

— Вне всякого сомнения, мадам, — ответил Макс. — Смирно, как маленькие зайчики.

Женщина обошла рефлектор, стараясь не споткнуться о кабель, и взяла своего младенца из рук старшего сына от первого брака с богатым промышленником Гюнтером Квандтом. Привыкшая к съемкам, она устроилась в кресле с ребенком на руках, а старший сын встал сзади, положив руку на ее плечо.

Макс проверил, все ли в порядке. В то время любили белое. Снова становились модными одежда и декор светлых цветов. Художественные изыски в этой области напоминали поиски давно потерянной и больше недоступной чистоты. Недоступной потому, что на сухой земле Испании, в Советском Союзе, в нацистских концлагерях, не переставая, лилась кровь. «Десятилетие лжи», — думал Макс с горечью, в то время как дети послушно смотрели на него. Когда их положение устроило Макса, он попросил их улыбнуться и нажал на кнопку затвора.

Через несколько дней в Берлине пошел снег. Из окон квартиры Макса было видно, как водят хоровод крупные снежинки. В салоне появилась елка, украшенная гирляндами. В камине весело трещали поленья и еловые шишки. Квартира благоухала корицей и прочими пряностями. Для детей Сары приготовили пирог. Максу удалось достать масло, чтобы приготовить более или менее достойный десерт. На протяжении нескольких месяцев немцы страдали от дефицита пищевых продуктов, которые теперь выдавались по карточкам. «По крайней мере таким образом мы привыкнем к трудностям», — иронизировала Сара.

В конце того дня он сидел один в салоне с открытой книгой на коленях, ожидая ее прихода. После разграбления магазина Сара приняла приглашение пожить некоторое время у него со своей матерью и детьми. Квартира была достаточно просторной, чтобы разместить всех, тем более что Макс до сих пор спал на канапе в салоне. Сара была не только лишена дома, который ей пришлось уступить за символическую сумму высокопоставленному нацисту, но и была вынуждена начать процедуру продажи предприятия. В четыре часа ей назначили встречу, во время которой будут завершены последние необходимые формальности. Макс хотел пойти с ней, но Сара запретила под предлогом того, что он и так рискует, поселив их у себя.

Со времени погрома в начале ноября режим принял еще более драконовские меры против евреев, заставив их выплатить государству миллиард марок в качестве коллективного выкупа. В случае выплаты страховыми компаниями премий за возмещение непредвиденных расходов указанные суммы также отходили государству. На евреев возложили и выплату всех репараций. Череда декретов запретила им водить автомобили, посещать кинотеатры, музеи и другие общественные места, правда, они еще могли водить детей в немецкие школы. Наконец, они были приговорены продать все свои предприятия. Исключенные из экономической жизни, отверженные, они пополняли ряды кандидатов на отъезд.

Сара собрала все необходимые документы, чтобы выехать во Францию, но отказывалась покидать Германию, пока Виктор сидел в лагере Заксенхаузен неподалеку от Ораниенбурга. «Всего тридцать километров от Берлина, а словно на краю света», — возмущался Макс. Отказ Сары уезжать больше всего беспокоил его. Он предпочел бы, чтобы она без промедления отправилась в безопасную страну, и обещал ей заняться Виктором, не понимая, почему не удается добиться его освобождения, хотя нацисты отпускали евреев, которые покидали пределы страны. Они с Фердинандом были в курсе тех нечеловеческих условий, в которых эсэсовцы содержали заключенных. Те, кому повезло вырваться, оказывались физически и морально разбитыми. Просиживая над делами, Фердинанд сражался, как мог, с придирчивыми и коррумпированными чиновниками.

Макс посмотрел на часы. Зазвонил телефон, заставив его подпрыгнуть. В трубке слышался треск.

— Макс, это ты?

Услышав этот мелодичный голос с акцентом, он почувствовал прилив счастья и, оглушенный им, прислонился к стене.

— Да, это я.

— Рада тебя слышать, Макс, — сказала Ксения. — Сегодня утром я получила твое письмо. Разумеется, я смогу их приютить. Как ты мог во мне сомневаться? Феликс и Лили, так их, кажется, зовут?

— Да. Им двенадцать и восемь лет. Сара не хочет покидать Берлин без мужа и расстаться с самой младшей дочерью, но я должен убедить ее разрешить уехать хотя бы двум старшим детям. Ситуация у нас становится все более невыносимой. Так как у нее никого во Франции нет, я подумал о тебе. Ты единственная надежда.

— Не уверена только, что она согласится доверить мне детей, — с сомнением в голосе добавила Ксения.

— Почему? Я ведь тебе доверяю.

На другом конце провода повисла пауза.

— Ты слышишь меня, Ксения?

— Да, конечно, — поспешила ответить она. — Передай Саре, что я рада принять ее детей. Скажи ей, что они будут в безопасности, пока она и муж не смогут их забрать. Ты должен убедить ее в этом, Макс. Это очень важно. То, что у вас происходит, чудовищно.

— Я знаю. Поговорю с ней сегодня же вечером и сообщу тебе. Как ты сама?

Она опять замолчала. Память Макса нарисовала ее фигуру и черты лица, запах ее духов, и ему сразу же безумно захотелось ее. Он и сердился на себя за эту слабость, и гордился собой за способность так сильно любить.

— Я постоянно думаю о тебе, — призналась она серьезно, чем застала его врасплох.

Впрочем, она не была бы собой, если бы действовала иначе. Она ненавидела условности и вежливую ложь, которые так глубоко могут спрятать правду.

— Я люблю тебя, — сказал Макс.

Она не ответила, конечно. Как обычно.

— Я буду ждать детей, Макс. Если хочешь, я сама могу приехать в Берлин за ними. То есть если Сара хочет… Решайте сами. И держи меня в курсе.

— Спасибо, — проговорил он. — От всего сердца спасибо. До скорого.

Когда он положил трубку, радостные голоса детей Сары раздались в комнате в конце коридора. Через час в замке повернулся ключ, и в квартиру вошла сама Сара. Макс смотрел, как она снимает свое манто, темную шляпу, перчатки. Поглядев в зеркало, она аккуратно пригладила волосы. Ее движения были какими-то особенно мягкими. Десяток вопросов готовы были сорваться с губ Макса, но он молчал, так как боялся, что неудачная фраза вспугнет Сару. Когда подруга повернулась к нему, он увидел ее отрешенный взгляд.

Она села в кресло возле камина. Не говоря ни слова, Макс протянул ей бокал с виски, прежде чем сесть напротив. Внезапно он почувствовал стыд перед этой женщиной, которая потеряла все, муж которой сидел в тюрьме. Он стыдился того, что он немец, Фрайхерр фон Пассау, потому что считал такой же немкой и Сару Линднер, которую наказывали за несовершенные преступления. Он стыдился, что он, мужчина, не знает, как защитить ее от этих страданий. Ее лишили всего: дома, работы, имущества, всего, за исключением достоинства. Не пролив ни слезинки, не вздрогнув, она сидела неподвижно, замкнувшись в себе, словно молилась. Потом медленно повела глазами в его сторону.

— Вот и все, — сказала она, и на ее лице ясно читалось отчаяние. — Дома Линднеров больше нет. На следующей неделе ты увидишь над дверями новую вывеску, а в газете объявление, что магазин теперь находится во владении респектабельных арийцев. Знаешь, о чем я сейчас думаю?

— О своем отце.

— Верно. В меня словно вонзили кинжал, вот сюда, — произнесла она, показав рукой на сердце.

Макс хотел сказать, что он расстроен, но любые слова казались незначительными. «Вот до чего нас довели», — горько подумал он.

— Должна тебе сказать, что для меня было большим сюрпризом, когда в зал вошел новый хозяин магазина.

— А разве это не представитель текстильных предприятий Гамбурга? — удивился он. — Ты знаешь, я тоже пытался сделать заявку для участия в конкурсе, чтобы выкупить хотя бы часть предприятия и таким образом защитить твои права, когда вся эта история закончилась бы. Но мою заявку никто не принял.

— Еще бы, для этого была веская причина, — иронически заметила она, и маленькие искорки загорелись в ее глазах. — Кто-то более ловкий, чем ты, давно положил глаз на предприятие.

Дрожь пробежала по спине Макса, в то время как Сара умолкла, чтобы глотнуть виски.

— Только не говори мне, что это…

— Увы, так оно и есть. Курт Айзеншахт теперь новый владелец погибшего Дома Линднеров. Твоя сестра будет делать покупки у самой себя.

Она не могла скрыть горечь. Макс резко поднялся, подошел к окну и прижал лоб к холодному стеклу. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

— Мне очень жаль, правда. Очень жаль. Прости меня.

Сара посмотрела на него с грустной улыбкой.

— Ну что ты. Ты ни в чем не виноват, мой бедный Макс, — сказала она. — Я знала, что он воспользуется случаем, чтобы приумножить свое состояние. Говорят, что он сделал заявку и на выкуп магазина Натана Израеля. В любом случае Мариетта, скорее всего, не в курсе, — сказала она, поднимаясь. — Сомневаюсь, что ее муж рассказывает ей о том, как обделывает свои делишки. Ну ладно, я пойду уложу детей. У тебя есть новости от Фердинанда?

— Нет, но он обещал зайти сегодня вечером.

— Единственный плюс от всего этого — то, что теперь я смогу направить всю свою энергию, чтобы вызволить Виктора из Заксенхаузена. Больше мне нечем заниматься.

К концу вечера в двери позвонил Фердинанд. Его волосы были всклокочены, фетровая шляпа и старое пальто покрыты снегом. Макс отнес их на кухню, чтобы они просохли. Вернувшись в салон, он увидел, что друг сидит перед огнем камина, пытаясь согреть руки.

— Ты ел? — спросил Макс.

— Нет.

— У нас кое-что осталось от ужина. Я приготовлю тебе. Новости есть?

— В общем, нет, — ответил Фердинанд с угрюмым видом. — Пока я в полном тупике с Виктором. Он обвиняется в том, что несколько лет назад писал статьи для сионистской газеты.

— Но это абсурд! Он преподаватель литературы. Гете и Шиллер — вот его интересы.

— Конечно. Но в то время он был молодым и горячим, как ты или я, мой дорогой друг. К несчастью, его первые опусы произвели определенный резонанс в свое время, поэтому специальные службы взяли его имя на заметку. Для них хорош любой повод. Я волнуюсь, — признался он тихо. — Боюсь, мне не удастся вытащить его из лагеря. Сара должна уехать. Ее бумаги в порядке. Иначе французская виза окажется просроченной, и тогда надо будет начинать все с нуля. А это опасно.

— Я не уеду без Виктора, — заявила Сара, которая стояла на пороге и слышала часть разговора. — Это не обсуждается. Я буду добиваться его освобождения.

— Да знаю я… знаю, — вздохнул Фердинанд. — Но иногда мне хотелось бы, чтобы вы не были такими храбрыми, вы, женщины. Меньше бы отравляли мне жизнь. Я не собираюсь покидать твоего мужа, ты это знаешь, надеюсь. Я смогу с большей пользой заниматься его делом, зная, что ты находишься на другом берегу Рейна.

— Виктор должен знать, что я рядом, — возразила она упрямо.

Фердинанд покачал головой, раздражение и беспокойство раздирали его.

— В таком случае позволь хотя бы уехать Феликсу и Лили, — мягко произнес Макс. — Прояви благоразумие. Ты собрала все бумаги, все штампы, визы, разрешения. Ты бегала месяцами, чтобы все это получить. Необходимо вывезти твоих малышей. Ты не должна подвергать их жизнь опасности, оставляя в этой сумасшедшей стране.

Молодая женщина побледнела и медленно села. Видно было, что она дрожит.

— Но там у меня никого нет, — с отчаянием выговорила она.

— Ксения Осолина согласилась приютить их у себя, — сообщил Макс. — Она звонила мне сегодня и просила передать, что ты можешь полностью на нее положиться, она будет защищать твоих детей до тех пор, пока ты, Виктор и Далия не сможете к ним присоединиться.

— Откуда она знает это? — удивилась Сара.

— Я писал ей, чтобы спросить, сможет ли она принять Феликса и Лили. Она ни секунды не колебалась. Извини, но я вынужден был предусмотреть этот вариант. Ты должна быть рассудительной. Умоляю тебя, Сара.

Женщина посмотрела по очереди на двух своих лучших друзей. Они обеспокоенно глядели на нее. Сомнения разрывали Сару на части. Сможет ли она отпустить своих детей к людям, которых не знает, ведь они такие маленькие? В чужую страну? Она подумала о детях еврейских беженцев, которых приняла Англия. О фотографиях этих грустных маленьких девочек и мальчиков, закутанных в зимние одежды и с табличками на шеях. Имеет ли она право подвергать своих собственных детей таким испытаниям?

— Так надо, Сара, — настаивал Макс строгим голосом. — Ты хочешь остаться с Виктором, и никто не может тебя за это упрекнуть. Никто не заставляет тебя расставаться с Далией, она еще совсем крошка. Но твои старшие дети должны уехать. Немедленно.

Сара подумала о Ксении, о ее чувствах, когда молодая женщина рассказывала ей о дочери Макса, о которой он ничего не знал. Она тоже, как и Ксения, познала ужасы преследования, и теперь ее заставляли прислушаться к голосу разума. Ксению Осолину можно упрекнуть за черствость и эгоизм, за то, что она не смогла оценить любовь, которую готов был подарить ей от всего сердца мужчина, но никто не мог сомневаться в ее храбрости, воспитанной идеалами царской России. Если Сара Линднер и могла кому-то доверить своих сына и дочь с закрытыми глазами, так только Ксении Осолиной.

— Хорошо, — сказала она, подняв голову, и тут же чувство облегчения пробежало по лицам мужчин. — Феликс и Лили поедут в Париж.

Часть четвертая

На французской дороге, июнь 1940

Под синим безоблачным небом по обе стороны дороги простирались пшеничные поля. Длинной веренице автомобилей, повозок, ландо, грузовиков и велосипедов, казалось, не будет конца. Яркие красные пятна пуховых перин, притороченных к крышам транспортных средств, мелькали, словно маковые головки. Устав ждать, Ксения открыла дверцу машины и встала на подножку. Разношерстный караван, начало которого терялось в туманной дали, оставался безнадежно неподвижным. Только шатающиеся от усталости пешеходы продолжали передвигать ноги. Они шли издалека — из Амьена, Лиля, Седана и Руана. На их понурых лицах читался непреходящий страх. Казалось, что вся Франция тем летом отправилась в путь. Старики, крестьяне, переживающие за оставленную без присмотра скотину, женщины в выходных платьях на слишком высоких каблуках, дети, держащиеся за юбки матерей, пациенты психиатрических клиник, скованные наручниками осужденные, солдаты.

Ксения хотела вырваться вперед, но офицер-регулировщик запретил подобные попытки. В любом случае этот участок дороги был непроходимым. Женщины в головных уборах и мужчины без пиджаков сидели на обочинах по обе стороны дороги. Некоторые из них спали. Дети играли в пыли. «Мы здесь в настоящей мышеловке», — подумала Ксения, посмотрев на небо. Горизонт был чист. Никаких вражеских самолетов. Пока.

Она не захотела ехать поездом, так как железнодорожные пути и вокзалы были любимой целью для бомбардировщиков Люфтваффе, но теперь она спрашивала себя, правильно ли поступила. Габриель раздобыл супруге пропуск, чтобы она смогла покинуть столицу, двигаясь по дороге, предназначенной для войск, что позволило ей выиграть несколько часов, в то время как гражданских заставляли сворачивать в сторону и искать другие пути. Покинув Париж ночью, после того как по радио объявили об эвакуации правительства, Ксения еле успела застегнуть уже приготовленные несколько недель назад чемоданы, несмотря на то что Габриель уверял, что вражеские войска не смогут форсировать ни Марну, ни Сомму. «Не забывай линию Мажино», — пробормотала Ксения саркастически. Впрочем, как можно сердиться на ветерана Первой мировой войны, который рассуждал так же, как и большинство ослепленных былыми победами французов?

Восхищаясь деловой сметкой нацистов, муж в то же время свято верил в непобедимость французской армии. Ксении тоже хотелось бы в это верить, после того как Кирилла призвали на военную службу. Теперь всякий раз, видя человека в военной форме, она искала глазами брата. Это было полным абсурдом. Никаких шансов найти его на этой дороге среди беженцев у нее не было, да и не таким человеком был ее брат, чтобы оказаться среди толпы дезориентированных военных. Сам Габриель отказался покидать столицу, а Ксения не настаивала.

— Ну что, скоро движение возобновится? — с нетерпением спросила Маша, которая рассматривала дорожную карту, держа на руках свою спящую двухлетнюю дочь.

— Я уже тысячу раз просила тебя не болтать по-русски, — проворчала Ксения. — Эта страна заражена шпиономанией. Мне не очень хочется, чтоб над нами устроили самосуд.

— Извини.

Пакт о советско-германском ненападении был подписан в августе 1939 года за несколько дней до захвата Польши войсками вермахта. Этот противоестественный союз двух антагонистических сил, которые столкнулись друг с другом на испанских полях сражений, потряс не только русскую диаспору и французских коммунистов, но и весь мир. В тот день Ксения поблагодарила небеса, что они надоумили ее принять французское подданство и убедить ее брата и сестру поступить так же, потому что после подписания пакта все русские автоматически становились союзниками немцев. С начала военных действий многие эмигранты, в основном живущие на прилегающих к фронту территориях, согласно официальному циркуляру были согнаны в лагеря-гетто, которые располагались в Вернете, Арьеге и Гурсе. Последний предназначался для женщин. В лагерях в ужасных условиях содержались немцы, австрийцы, итальянцы, русские, испанцы, коммунисты, евреи и республиканцы, сражавшиеся в разбитых интернациональных бригадах.

— Я хочу пить, мамочка, — пожаловалась Наташа.

Ксения взяла бутылку с водой и протянула дочери.

— Один глоток, — уточнила она голосом, не терпящим возражений. — Надо оставить для Феликса и Лили тоже.

Сидящие рядом на сиденье трое детей безропотно повиновались. Наташа скривила гримасу, побоявшись пожаловаться, что вода слишком теплая. В свои двенадцать лет девочка была достаточно проницательной, чтобы знать, когда лучше не раздражать мать. Феликс и Лили не протестовали никогда. С момента их приезда в Париж тетя Ксения всегда успокаивала их. Она стала их тихой гаванью во время бури. Когда грусть об оставшихся в Германии родителях становилась слишком тяжелой, она была единственной, кто утешал их.

— С такими темпами нам понадобятся дни, чтобы добраться до Ниццы, — беспокоилась Маша. — Говорила я тебе, что надо было уезжать раньше.

— Я тебя не задерживала. Могла бы уехать с Ольгой раньше, — ответила Ксения. — В любом случае, мы наверняка сможем пересесть на поезд, как только пересечем Луару.

Она достала из сумки пропитанный духами платок и протерла лицо. Свои соображения Ксения предпочла хранить при себе. Она смутно запомнила 3 сентября — день объявления Великобританией и Францией войны Германии. Запомнила только, как, глядя в зеркало, она увидела, что ее серые глаза стали очень серьезными, а губы — жесткими. Первые месяцы войны оказались достаточно тихими, но Ксении хватило опыта не поддаться этому мнимому спокойствию. Захват Германией Нидерландов, Люксембурга и Бельгии, массированные бомбардировки и неотвратимое наступление танков выбросили на дороги сотни тысяч людей.

Очень скоро Ксения стала замкнутой — такой, какой была двадцать лет назад. Она приняла решение: надо уехать и найти укрытие для близких людей, из которых двое были евреями немецкого происхождения. Если она и выжидала столько времени, то только потому, что в отличие от большинства французов у нее не было дома в безопасном месте. Несколько дальних кузенов Габриеля проживали в Бордэлэ, но связи с ними он не поддерживал. Ксения не знала их и не имела никакого желания ехать к неизвестным людям. Наиболее приемлемым вариантом оказались родители Николая Александровича, которые жили в окрестностях Ниццы с момента их переселения во Францию в начале века. Ксения позвонила Машиному свекру. С импульсивным великодушием, свойственным русским, он и его супруга потребовали, чтобы она приезжала вместе с их невесткой и внучкой Ольгой, беспокоясь только об одном: насколько безопасно окажется в их собственном городе.

Три года назад, несмотря на плохое отношение мужа, Маша отказалась с ним развестись. Тогда у Ксении с зятем Николаем состоялся короткий, но запоминающийся разговор. Отношения между супругами, казалось, улучшились, особенно после рождения дочери. Маша меньше нервничала, а Николай стал более рассудительным. Если Ксения продолжала наблюдать за ним и всем сердцем не любила его, то о его родителях, с которыми познакомилась на Машиной свадьбе, у нее остались хорошие воспоминания. Отец Николая был выдающимся хирургом-офтальмологом на пенсии, а мать — набожной женщиной, преданной семье. Сестры Николая казались великодушными и жизнерадостными.

Внезапно колонна тронулась с места. Люди стали запрыгивать в автомобили. Хлопки кнутов по лошадиным крупам заставляли животных двигаться вперед. Велосипедисты оседлали свои поскрипывающие цепями велосипеды. Ксения завела машину, звук мотора которой тихо отзывался в ушах.

К концу полудня усталость стала одолевать и взрослых. Дети хныкали, утомленные скукой и усиливающейся жарой. Кто-то возился возле автомобиля, у которого кончилось горючее и который надо было откатить на обочину. Ехавшие на нем люди умоляли проезжающих взять их с собой, но другие были и без того перегружены. Несчастным не оставалось ничего другого, как бросить свои чемоданы и идти пешком. Каждый следил за своими вещами, боясь воров. Никто никому не доверял.

Продолжались налеты авиации. Все попадавшиеся бензоколонки не работали. Продовольствия не хватало, воды тоже. К большому удивлению беженцев, некоторые без зазрения совести продавали воду на дороге стаканами. Новости тревожили: немецкое наступление продолжалось. С испуганным видом рассказывали, что враг уже в нескольких километрах от Парижа.

Остановившись на перекрестке, Ксения забарабанила по рулю пальцами. Платье прилипало к телу. Ее мучила жажда, но она не пила, предпочитая оставить последнюю бутылку воды детям. Солдат-пехотинец стоял рядом, похожий на чучело в своих обмотках, слишком большом кителе с вещмешком и фляжкой, висевшей на бедре.

Увидев, что он голосует, Ксения почувствовала нервный сжимающий желудок приступ. Не в силах сдержаться, она резко приняла вправо, едва не сбив велосипедиста, который принялся осыпать ее проклятьями. Увидев впереди небольшой поворот, Ксения нажала на педаль газа. Дети закричали от испуга.

— Ты куда? — спросила Маша. — Эта не та дорога, которая отмечена на карте. Ты знаешь, куда едешь?

Ксения не ответила. Путь был свободен. Автомобиль мчался, ветер свистел в открытых окнах, давая чувство возрождения. Вдруг они услышали доносящийся сверху вой моторов.

— Тетя Ксения, я вижу самолеты! — воскликнул Феликс, который глядел через заднее стекло.

— Боже, что нам делать? — закричала Маша, так сильно прижав к себе дочку, что та захныкала от боли.

— Там деревья, мама, быстрее! — крикнула Наташа, показывая пальцем на небольшой лесок.

Ксения нажала до отказа на акселератор, и мощная машина рванулась вперед. Несколько секунд спустя шины коснулись травы обочины, и Ксения затормозила.

— Выходите, — приказала она, открыв дверцу. — Прячьтесь в этот ров.

Дети послушно выполнили приказ. Ксения схватила за руки Лили и Наташу. Маша бежала рядом с Ольгой на руках. Все распластались в высокой траве. Ксения старалась, как могла, лечь так, чтобы защитить Наташу и Лили, в то время как Феликс закрывал руками голову своей сестры. Краем глаза Ксения поглядела, хорошо ли спряталась Маша. От маленькой Ольги была видна только ножка, все остальное было накрыто телом ее матери.

Приподняв голову, Ксения увидела темную тучу над их головами. Самолеты начали снижаться, пикируя на трассу национального значения. Пронзительный свист разорвал мирный полуденный воздух. Раздались несколько взрывов. Затряслась земля, град пуль вздымал землю. Туча пыли обволокла их, проникая в уши и нос. Прижимая к себе Наташу и Лили, Ксения боролась с желанием вскочить на ноги, поднять кулаки к небу и яростно закричать, чтобы они оставили невинных в покое. Перепуганных детей, женщин, стариков, которые только хотели спасти свои жизни. Но она продолжала лежать, вытянувшись на земле, прижимая голову Наташи к груди, чувствуя, как бьется сердце ее ребенка.

Самолеты развернулись и зашли на второй круг. Снова раздались пулеметные очереди, после чего гул моторов в небе начал удаляться. Отовсюду слышались крики и стоны раненых.

Ксения встала. Над дорогой поднимался черный дым. Слышен был запах горелой резины.

— Все целы? — спросила она, осматривая родных по очереди. — Наташа, ты как? А ты, Лили? Феликс, ты не ранен?

Трясущимися руками она вытирала слезы с запыленных щек, щупала руки, ноги, проверяя, не попали ли в них шальные пули. Все были целы. Но когда она повернулась в сторону Маши, сердце ее замерло. Ее сестра, не двигаясь, лежала, вытянувшись на дочери, которая закатывалась плачем.

— Маша! — крикнула она, тряся сестру за плечи.

По Машиному лицу текла кровь. Голова была расцарапана. Не понимая, что произошло, она бестолково моргала глазами.

— Господи, как ты меня напугала… Не думаю, что у тебя серьезное повреждение, — сказала Ксения, осмотрев ранку. — Ты слышишь меня, Маша? Отвечай же!

— Ольга в порядке? — спросила наконец сестра, поднимая голову к своему ребенку.

— Все хорошо, — ответила Ксения, а когда Маша расплакалась, обняла ее.

Стоя на коленях, Наташа прижимала Лили к себе. Маленькая девочка не пролила ни слезинки. Ксения долго смотрела на дочь, потом обе улыбнулись, как два заговорщика.

— Не беспокойся, мамочка, — пробормотала Наташа. — Мы выберемся.

Открыв глаза, Кирилл Федорович Осолин не понял, где находится. Ослепленный солнечными лучами, которые проходили сквозь ветки деревьев, он перевернулся на бок, и острая боль пронзила плечо, заставив его застонать, возвращая вместе с болью память о нескольких последних неделях.

Бомбардировщики заливали французские позиции огнем, не хватало оружия, боеприпасов, от частей противовоздушной обороны осталось только название, приказы командования доходили до войск с большим опозданием. Всему этому противостояли силы вермахта, быстрые и эффективные. Безжалостная авиация подготавливала наступления танковых клиньев и моточастей, поддержанных пехотой и высшими офицерами, которые находились в передних рядах, в то время как французский генералитет располагался далеко от действующих войск, не имея современных средств связи. Однако некоторые военные сражались храбро и отчаянно, в том числе и Кирилл. Раненный в плечо во время разгрома полка, он был спасен своим товарищем. Им было приказано отступить, но несколько дней спустя, прижав уши к динамику полевой рации, они услышали голос маршала Петена: «Я весь принадлежу Франции и сделал все, чтобы избавить ее от несчастья… С болью в сердце я говорю вам, что теперь необходимо прекратить борьбу…»

— Этого не может быть, — хрипло прошептал товарищ Кирилла Огюстен. — Это невозможно. Нельзя вот так все бросить.

Кирилл отвернулся, стараясь черной от грязи рукой вытереть слезы, сбегающие по щекам. Его первая встреча с войной свелась к грандиозному поражению. Бесславный разгром и неописуемый хаос. Огорченный, он спрашивал себя о причине звона в ушах — это последствия бомбардировок или оцепенения, которое охватило французскую армию?

Он с трудом поднялся. Его солдатский мундир превратился в покрытые пятнами крови лохмотья. Прислонившись спиной к дереву, товарищ еще спал. Перепачканные в грязи, с лицами, покрытыми щетиной, оба солдата представляли собой жуткое зрелище. «Надо обязательно найти гражданскую одежду», — подумал Кирилл, проводя рукой по колючим щекам. Шаря в карманах в поисках корки хлеба, оставшегося с вечера, он нащупал компас и карту-путеводитель «Мишлен».

Кирилл и Огюстен, решив, что не созданы для того, чтобы прозябать в немецком лагере для военнопленных, выждали удобный момент и сбежали от немецких часовых. Они уже долго шли на юг, избегая дорог и поселков, тщательно проверяя, нет ли бошей рядом с фермой, прежде чем приблизиться к ней, чтобы попросить немного еды. От одного из крестьян они узнали, что согласно мирному соглашению страну разделили на две части: северную и южную. Северная зона была оккупирована немцами. Чтобы оказаться на юге, им надо было перейти демаркационную линию.

Юноши были расстроены. Что готовило им будущее? Идти в Париж они боялись, понимая, что немцы не помилуют сбежавших из лагеря военнопленных. Огюстен решил пробираться к своим деду с бабкой в Монпелье, чтобы там подождать лучших времен. Кирилл хотел большего. Он слышал разговоры о восстановлении французской армии на юге, хотя и не был военным по призванию. В отличие от многих русских он не записывался в Иностранный легион, чтобы защищать принявшую их страну. Так как Франция сложила оружие, какой прок оставаться в армии? Сможет ли он возобновить учебу на факультете права, как только дела пойдут лучше? Страдая от голода и усталости, не оправившись от шока поражения, молодой студент руководствовался инстинктом. Пока он выбрал южное направление, чтобы быть подальше от немцев. Когда придет время, он свяжется с Ксенией и спросит ее совета.

Огюстен проснулся. Он потянулся, разминая суставы, потом поднялся.

— Как спалось, дружище? — улыбнулся Кирилл.

— Лучше спать на улице на прекрасной французской земле, чем на соломенном тюфяке где-то у бошей, — проворчал Огюстен, застегивая штаны. — Правда, от кофе и куска пирога я бы сейчас не отказался.

Ученик пекаря, Огюстен был маленьким, чернявым пареньком с хитрым взглядом и сдвинутым набок носом. Кирилл протянул ему кусок ржаного хлеба.

— Все, что у меня осталось, — сказал он. — А насчет кофе надо бы попытаться сходить в гости к соседям.

Два товарища по несчастью без особого энтузиазма стали приводить себя в порядок, поглядывая на ферму, которая виднелась вдалеке и за которой они наблюдали со вчерашнего вечера. Ничего подозрительного они пока не заметили. Им необходимо было поесть и помыться, а также сменить пришедшую в негодность одежду. Оба мечтали о постелях, чтобы поспать несколько часов, не боясь быть захваченными врасплох. Они решили, что Огюстен пойдет первым и попросит помощи у фермера. Возможно, они наткнутся на человека, желавшего пересечь эту проклятую демаркационную линию, которая, по их предположениям, должна была находиться на расстоянии километра.

— Чувствуешь уже запах свободы? — подмигивая, спросил Огюстен.

Кирилл осмотрелся. Тропинка проходила в низине, окруженная зеленью. Было тихо, но эта тишина вдруг показалась ему обманчивой. Дрожь прошла по спине. Внезапно он почувствовал себя слишком слабым и растерянным. Он так хотел услышать голос старшей сестры, которая воспитывала его и ободряла. Он сказал бы, что любит и уважает ее, поблагодарил бы за все, чему она научила его. Теперь он сам должен принимать все важные решения и хотел, чтобы Ксения гордилась им. Даже в эмиграции она прививала ему ценности, которые всегда составляли фундамент их семьи. Только теперь он понял, насколько хорошо Ксения подготовила его к жизни. Он подумал об отце, которого никогда не знал, о дяде Саше, который погиб за правое дело. О русской императорской гвардии, дух которой его дядя сохранил и пронес с собой сквозь бурю революции. И вот, глядя на мирный пейзаж во Франции, Кирилл, молодой двадцатидвухлетний мужчина, родившийся в Петрограде, понял, что он будет продолжать сражаться за честь и свободу Осолиных везде и всегда и за Францию, ставшую его родиной, за которую он уже пролил кровь.

Париж, ноябрь 1940

Ксения и ее близкие в целости и сохранности добрались до родителей Машиного мужа. Пробыв у них месяц, Ксения решила вернуться в Париж, чтобы навести справки о младшем брате.

После лета и осени массового бегства наступила зима, такая жестокая, какой не было давно. Холод стоял лютый. Под покровом снега Париж лежал в мертвой тишине. Время от времени в Люксембургском саду под тяжестью льда ломалась ветка со звуком, напоминающим ружейный выстрел в оккупированном городе. С раннего утра перед продуктовыми магазинами выстраивались очереди. Угля не хватало. Люди мерзли в своих квартирах. Старики, следуя советам писательницы Габриель Колетт, не покидали постелей, для тепла засовывая под одежду газетные листы. Работающие вынуждены были приспосабливаться к немецкому времени, выходя из домов в холодную темноту.

Поздним утром Ксения шла к станции метро. Так же, как все, она мерзла дома, но все равно не могла отказать себе в наслаждении подышать свежим воздухом, получая удовольствие каждый раз, когда выходила на улицу.

Проходя мимо гостиницы «Лютеция», она отвернулась, чтобы не видеть развевающийся на ветру флаг со свастикой. За несколько месяцев она приучила себя не замечать грязно-зеленую униформу вражеских военных, смотря, словно через стекло, на желтые дорожные указатели на немецком языке и вражеские афиши. Так же поступали остальные парижане, смотревшие на оккупантов как на пустое место.

В назначенный час Ксения прибыла на улицу Фабург-Сент-Оноре, 102, и уверенным шагом переступила порог главной конторы швейного синдиката. В коридорах ясно ощущалась нервозность. Секретарши в шалях и митенках носились по лестницам, не обращая на нее никакого внимания. Она узнала раздававшийся через открытые двери голос генерального секретаря синдиката Даниеля Горина, который громко отвечал по телефону. Ксении не терпелось узнать, чего хотел от нее Люсьен Лелонг, послав записку с просьбой зайти к нему для разговора.

Этого знаменитого кутюрье она знала более десяти лет, познакомившись с ним в бытность молодой сотрудницей Жака Ривьера, когда ее фотографии украшали страницы самых шикарных модных журналов. Он был заворожен ее личностью, не без зависти слыша шепот Ривьера: «Это моя самая главная муза». Несколько лет назад Лелонг взял к себе Машу манекенщицей, она продолжала работать на него и после начала войны.

— Моя дорогая Ксения, как я счастлив снова вас видеть! — воскликнул он, как только женщина появилась в его кабинете. — Входите, прошу вас! Извините меня за весь этот беспорядок, но я прямо не знаю, за что хвататься.

Поцеловав ее руку, он помог Ксении снять меховое манто и набросить его на плечи. Маленький электрический радиатор излучал слабое тепло. Ксения пригладила рукой бордовую велюровую юбку и села на стул. Лелонг выглядел неважно: лицо осунувшееся, взгляд тусклый. Он казался истощенным и озабоченным.

— Что-то не так, Люсьен? — спросила она, испуганная его молчанием.

Он вздохнул и развел руки, выражая полное бессилие.

— В августе ко мне приходили представители немецкой администрации. Они хотят внедрить французское искусство высокой моды в предприятия Вены и Берлина. Хотят заставить нас переехать.

— Как это? — воскликнула Ксения, не понимая. — Но это нелепо. Что вы им ответили?

Он поднял глаза к потолку, словно припоминая свои слова.

— «Вы можете сколько угодно применять силу, но высокую парижскую моду нельзя переместить, ни всю сразу, ни отдельными элементами. Или она будет в Париже, или ее не будет нигде».

— Не думаю, что им было приятно слышать ваш ответ, — улыбнулась Ксения.

Худощавый, хрупкий на вид, пятидесятилетний Люсьен Лелонг славно сражался на фронте во время Первой мировой войны. Награжденный военным крестом и орденом Почетного легиона, он никогда не обольщался успехами немцев, но был достаточно умен, чтобы не лезть на рожон.

— Мы во что бы то ни стало должны спасти традиции французского кутюра, — сказал он с серьезным видом. — Он кормит хлебом более двадцати тысяч работниц и еще пятьсот служащих. И это не считая самой текстильной промышленности. Вы знаете, что у нас есть такие таланты, равных которым нет в мире. Вышивальщицы, дизайнеры… Перечислять можно долго. Немцы хотят присвоить себе секреты нашего уникального мастерства. Наша обязанность — сохранить французские традиции, которые не только гарантируют зарплату тысячам людей, но и обеспечивают приток валютных ценностей в страну при экспорте изделий. Немцы потребовали, чтобы я приехал в Германию и объяснил им все, — заключил он. — Ксения, вы должны ехать со мной в Берлин.

По телу Ксении пробежала дрожь. Вновь оказаться в Берлине, в самом сердце вражеского логова, с одной стороны, было неприятно и мерзко, но с другой — у нее появлялась возможность увидеть Макса. Как он там? Что думает об этой войне, которая залила всю Европу кровью? Может, его жизнь тоже в опасности? Она не слышала о нем ничего с тех пор, как началась война.

— Я понимаю вашу точку зрения, Люсьен. Вы яркий и смелый человек, но не это меня сейчас удивляет. Я не знаю, какую пользу вы можете извлечь из моего присутствия.

— Министерство поручило мне наладить обмен опытом с Германией. Мне удалось добиться согласия, которое увеличит производство модной одежды во Франции. Речь идет о защите именно наших интересов против систематического грабежа. — Возбужденно поднявшись, он принялся вышагивать по комнате. — Оккупанты осмелились проникнуть к нам силой, выкрасть наши секреты профессиональной школы, чтобы продать заинтересованным лицам.

— Меня это не удивляет, — усмехнулась Ксения. — Они на все способны. На последнем показе коллекции Скиапарелли известной стилистке Хильде Ромацки удалось выкрасть пару пуговиц с инициалом «С». Вернувшись в Берлин, она пришила их на одну из черных курток, сделанных по ее эскизам, за что получила выговор от офицера СС, который решил, что она издевается над престижем его мундира.

Люсьен Лелонг улыбнулся.

— Было бы смешно, если бы не было так драматично.

— Но как же все-таки я могу вам помочь? — озадаченно повторила свой вопрос Ксения.

— Вы знаете немцев, бегло говорите на их языке. Вас тепло принимали в Берлине как одну из самых загадочных личностей двадцатых годов и эталон парижской элегантности. Я хочу воспользоваться вашим авторитетом, чтобы продвигать свои предложения. Мне также хотелось бы, чтобы вы поделились со мной своими впечатлениями, помогли мне лучше понять менталитет этих людей, — сказал он, постукав пальцем по виску.

Ксения не знала, что ответить. Было в лице Люсьена Лелонга нечто задорное, что очень подкупало. Высокая мода была частью французской души, и женщина была польщена, что именно к ней, русской, обратились с подобной просьбой.

Но славянское влияние было также не чуждо Лелонгу. Авторитет его Дома моды не был бы так высок, если бы не испытал на себе влияние мистической красоты и шарма его русской супруги, прекрасной принцессы Натальи Палей, которая была манекенщицей и актрисой. В течение супружеской жизни они много раз заводили романы, у них были страстные увлечения, и все закончилось разводом несколько лет назад, после чего принцесса переехала в Нью-Йорк. Подобно другим, Ксения испытывала ностальгию по этому американскому городу, о котором не знала ровным счетом ничего, но который представляла образцом свободы, которой уже не было во Франции.

— Я очень польщена вашим предложением, Люсьен, — подумав, ответила она. — Я отправлюсь с вами и сделаю все, чтобы вам помочь.

Ксения с удовольствием отметила, как умное лицо Лелонга осветилось улыбкой, но ее мысли уже были далеко от него, рядом с единственным человеком, которого она когда-либо любила и который сейчас находился во вражеском лагере.

Спустя несколько дней Габриель наблюдал за супругой, упаковывающей чемоданы. Ему плохо удавалось скрыть волнение. Шкафы были открыты, платья и костюмы валялись на кроватях и креслах. Беспорядочная пирамида из шляпных коробок вот-вот должна была обрушиться на пол.

Уже много месяцев Габриель с Ксенией спали в разных комнатах. Когда он шутливым тоном снова предложил спать вместе, чтобы лучше уберечься от холода, то был огорчен выражением отвращения, которое мельком пробежало по красивому лицу его жены. А когда она все же согласилась, он жестом руки показал, что его предложение не более чем шутка. Трещина в их интимном союзе с годами продолжала увеличиваться. Габриель даже мог вычислить точную дату, когда их отношения изменились и Ксения стала более скрытной, более отстраненной. Если она по-прежнему продолжала оставаться хозяйкой дома и внимательной подругой, то по ее взгляду он догадывался, что мысли Ксении находятся где-то далеко. Ему было очень больно, но стыд и гордость мешали расспрашивать ее. Мысли о другом мужчине, конечно же, приходили ему в голову. По каким признакам догадываются о неверности? По беспокойству, дрожи, спонтанному смеху, необъяснимой радости, приходящей меланхолии. Надо очень сильно любить, чтобы не задавать вопросы.

К своему большому стыду, Габриель однажды решился проследить за женой. Все оказалось банальным. В тот день Ксения сначала бегала по магазинам, потом зашла к сестре на чай. Габриель вернулся домой, чувствуя себя препакостно. Он был на двадцать лет старше Ксении, а вел себя как мальчишка.

— Мне кажется, что эта поездка абсолютно бесполезна, — пробормотал он, в то время как она укладывала шелковые чулки — предмет одежды, ставший редким и очень ценным.

Со вздохом Ксения села на край кровати. Толстое теплое платье, в котором, наверное, ей было жарко, подчеркивало так хорошо знакомую ему фигуру. Она посмотрела на мужа, как на капризного ребенка.

— Я не смогла ему отказать, — сказала она. — Для меня такая просьба о помощи — большая честь. И потом это случай побывать в Берлине, узнать о Саре. Я очень беспокоюсь. Необходимо узнать, находится ли ее муж до сих пор в лагере. Если да, возможно, я смогу убедить ее уехать без него. Кто знает, вдруг ей позволят покинуть Германию? — говорила она, действительно обеспокоенная.

— Вы уверены, что она единственный человек, которого вы хотели бы там увидеть? — сухо спросил он.

Лицо Ксении потемнело.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего. Но у вас всегда было странное отношение к этому городу. А почему, я не знаю.

Ксения поднялась и продолжила упаковывать багаж.

— Я очень любила этот город в молодости. У меня там есть друзья. Это все.

— С этими друзьями мы находимся в состоянии войны.

— Я не слепая, Габриель. И знаю о войне не меньше вашего, — ответила она с раздражением, которое заставило его быть более сдержанным.

Она закончила складывать вещи. Собираясь повесить одно из своих вечерних платьев, она держала его перед собой, оглядывая себя в зеркале с головы до ног. Это было одно из самых прекрасных творений Сары Линднер: темное бархатное платье, украшенное многочисленными крохотными позолоченными пуговками, с узким корсажем, прямым воротом и длинными рукавами-буфами.

— Это вопрос долга, — снова заговорила она. — Жизнь предлагает нам выбор, и не нужно отказываться от этого.

— Так же как и от того, кто вас любит, — вздохнул Габриель. — Оставляю вас, Ксения. Вижу, вы очень заняты. Я буду скучать по вам. Без Наташи, Кирилла и вас дом станет совсем скучным.

Она не обернулась, когда он выходил из комнаты. В который раз война переворачивала все жизненные устои. Она не решилась привезти в Париж Наташу, предпочитая, чтобы та оставалась у родителей Машиного супруга в свободной от оккупации зоне, где опасность не казалась такой большой. От Кирилла по-прежнему не было новостей. Напрасно она сверяла списки имен в национальном центре по делам военнопленных, написала письмо в организацию Красного Креста — все оказалось безрезультатным. Ее младший брат исчез, не оставив после себя ни малейшего следа, по которому можно было его отыскать. Габриель не говорил с ней открыто, но она видела, что он считает своего шурина погибшим. Сама Ксения отметала от себя такие мысли.

Когда никому не известный генерал де Голль обратился 18 июня по лондонскому радио с призывом продолжать борьбу с врагом, надежда на победу снова поселилась в некоторых сердцах. Что же касается Ксении, она ни на йоту не сомневалась, что ее брат жив.

Она знала, что Габриель нуждается в утешении, но не могла оставаться рядом и ничего не предпринимать. Судьба уготовила для нее новые приключения. Жизненная энергия толкала ее на действия. Она не хотела, чтобы страх помешал ей увидеть Макса. В глубине души она знала, что вернется к нему, и ей казалось, что это лишь вопрос времени. Среди всех видов человеческой смелости ей недоставало лишь смелости всецело отдаться любви. Максу нужно было не только ее сердце, а все ее существо. Но теперь, когда их страны воевали между собой, она не хотела рисковать потерять его навсегда. Ей было важно использовать малейшую возможность повидать его.

Берлин, ноябрь 1940

Голод стал постоянным спутником, он стискивал внутренности. И это был не только физический голод, но, что гораздо хуже, голод по свободе и справедливости. Спутником его был страх, повсеместный и неустранимый, который сковывал тело уже при утреннем пробуждении. Иногда он затихал, чтобы потом возникнуть с новой силой, и надо было изворачиваться и лгать. В начале сороковых годов в Берлине, в этом закрытом на засовы городе, который его хозяева хотели переделать по собственному извращенному вкусу, много лгали.

Макс фон Пассау научился справляться как с голодом, так и со страхом. По ночам, когда завывание сирен предупреждало, что в небе появились английские бомбардировщики, он спускался в бомбоубежище и, отвлекая себя, считал шаги. Его беззаботность, великодушие, вера в человека, которые помогали ему в работе и поисках правды, мало-помалу иссякали. Он стал более серьезным, уравновешенным. Все, что некогда делало его счастливым человеком, он спрятал глубоко в себе. Требовалось время, чтобы понять, что живешь рядом с абсолютным злом, с человеческой подлостью, где под каждой маской ужаса может скрываться что-то еще более мерзкое.

Несколько лет назад, когда нацисты только поднимали голову, он пытался осмыслить их действия. Теперь он знал, что зло не нужно объяснять, с ним надо бороться. И он боролся. Хуже всего для него было видеть, что смертельное безумие таких типов, как Генрих Гиммлер, Адольф Гитлер или Пауль Йозеф Геббельс, получало молчаливую поддержку большинства его соотечественников. У Макса кровь стыла в жилах, когда он наблюдал за их экзальтацией, вызванной победами на полях сражений, их мистической одержимостью во время военных парадов возле Бранденбургских ворот. В городе, населенном злодеями, где враги скрывали свои личины за маской добропорядочности, где поощряли детей доносить на родителей, а безжалостная диктатура душила и страну, и всю Европу, Макс фон Пассау, Мило фон Ашенгер, Фердинанд Хавел, Вальтер фон Брисков и другие единомышленники располагали мизерными средствами для борьбы.

Натянув до бровей шляпу и намотав вокруг шеи толстый шарф, Макс вышел из дома. В конце этого морозного дня сумерки спускались на город, и темнеющие витрины зданий напоминали пустые глазницы слепых. Он шел быстрым шагом, почти касаясь стен. Плечи сгибались от нервного напряжения. Увидев впереди двух человек в коричневой униформе с железными кружками в руках, он сунул руку в карман и вытащил несколько монет, которые всегда держал на всякий случай, не желая привлекать к себе лишнее внимание, отказываясь участвовать в «Зимней помощи немецкому народу». Этот так называемый добровольный сбор пожертвований, навязанный правительством, был очередной фальшью. Все знали, что программа предназначалась на вооружение, а не на помощь нуждающимся, но каждый, кто противился этому, заносился в списки маргиналов, не желающих помогать Третьему рейху.

Пройдя еще несколько переулков, Макс свернул в широкий проход. Дворы зданий переходили один в другой, но это было только на руку, так как позволяло заметить слежку. Его одинокие шаги стучали по замерзшей брусчатке. Многие жившие в этом месте люди были евреями, они уже вернулись домой, так как власти позволяли им выходить на один час в день сделать покупки.

Макс поднялся по лестнице на третий этаж, прислонился к стене и прислушался, но не услышал никакого подозрительного звука. Он постучал три раза условным стуком и услышал, как с другой стороны открывается замок.

— Добрый вечер, Макс, — прошептал Фердинанд. — Входи быстрее, уже пора.

На его друге был старый лыжный пуловер, подходящий к велюровым штанам. Его волосы с проседью торчали на голове, словно он только что встал с постели. Выглядел он уставшим.

Макс снял пальто, перчатки и шарф, вошел в салон, окна которого были тщательно занавешены шторами. Фердинанд согнулся над радио, прикрытым покрывалом, и принялся вертеть ручки настроек. С начала войны власти запретили слушать иностранные передачи под страхом примерного наказания, поэтому нужно было опасаться доносов соседей или просто случайных прохожих. Макс устроился рядом, стараясь разобрать среди свиста глушилок гнусавый голос журналиста Би-би-си.

Нанеся кровавое поражение Франции, Гитлер замыслил сделать бросок на Англию. В период с июля по октябрь воздушное сражение за Англию развернулось между Люфтваффе Германа Геринга и Британскими Королевскими воздушными силами. Храбрость и самоотречение английских летчиков заставили немцев отказаться от вторжения. В первый раз нацисты вынуждены были отступить. Чтобы ослабить боевой дух противника, нацисты решили бомбить Лондон и города на юге Англии.

Макс и Фердинанд обменялись обеспокоенными взглядами, узнав, что больше всего от налетов пострадал Ковентри. Среди гражданского населения отмечались многочисленные жертвы. Сообщалось о сброшенных с неба сотнях тонн взрывчатки, разрушенных кварталах, сотнях погибших. Но в голосе английского журналиста не слышалось панических ноток. Англия держалась хорошо. К концу передачи Фердинанд вздохнул, повернул ручку, чтобы вернуться на германскую волну, и выключил радио.

— Англичане сопротивляются, — сказал он. — Это замечательно, правда? Прекрасная храбрость. Где же только была эта храбрость в тридцать восьмом году, когда они позволили Чемберлену и Даладье пресмыкаться перед Гитлером? — добавил он не без упрека. — Прекрасная была возможность остановить это безобразие. Если бы они послушали, что им говорили такие люди, как Гёрделер или генерал Бек.

Бывший мэр Лейпцига Карл Фридрих Гёрделер обладал энергичным и храбрым характером. Он отказался вывесить нацистское знамя на здании городской ратуши, а незадолго до отставки дал разрешение на установку памятника композитору Мендельсону-Бартольду, еврею по национальности. Он поддерживал оппозиционные Гитлеру силы, препятствующие разделу Чехословакии. Создал консервативное крыло сопротивления вместе с дипломатом Ульрихом фон Хасселем и генералом Людвигом Беком, бывшим начальником генерального штаба, который был уволен из армии, когда его обвинили в неодобрении военной доктрины рейха, предусматривающей постоянную войну.

— Англичане не поверили, что часть германской армии готова выступить против канцлера, — сказал Макс. — В их глазах это было государственной изменой с непредсказуемой развязкой.

— Тем не менее их нужно заставить рано или поздно понять, что существует другая Германия, которая готова сопротивляться этому недостойному режиму и убийствам. Я уже обдумал все шаги и даже составил план, что надо делать, чтобы заставить Гитлера и его приспешников предстать перед трибуналом.

— С ума сошел! — воскликнул Макс. — Это слишком рискованно. У тебя какая-то смешная мания все записывать. Позволь мне все это сжечь и чем раньше, тем лучше.

В дверь постучали условным стуком. Фердинанд пошел открывать, а Макс вытащил пачку сигарет из кармана. Щелкая зажигалкой, он понял, что у него дрожат руки, и сразу почувствовал себя уставшим. С тех пор как началась война, ему доводилось испытывать моменты полного изнеможения, когда у него кружилась голова и он мог упасть в обморок.

Задача казалась невыполнимой. Ну сколько их было, чтобы выступить против Адольфа Гитлера? Из тех, кто был в оппозиции в тридцать третьем, многие убиты, тысячи брошены в концлагеря, где их подвергали пыткам и унижениям. Некоторые пропали без вести. Придя к власти, нацисты, не колеблясь, уничтожили всю оппозицию, всех тех, кто продолжал протестовать и мог составить храбрый вооруженный отряд, основанный на христианской вере и уважении к фундаментальным правам человека, например теолога Дитриха Бонхоффера, который отказался благословить фашистские орды.

В мундире офицера вермахта в помещение вошел Мило. Его щеки и нос были красными от мороза. Он стал тереть руки, чтобы согреть их.

— Какой сюрприз, — с улыбкой произнес Макс. — Не ожидал тебя сегодня увидеть.

— Мне дали несколько дней отпуска, который оказался весьма кстати, — проговорил Мило, обнимая Макса. — Такое счастье снова увидеть Софью и детей. Вас я тоже рад видеть, друзья. Вот, держи, дорогой Фердинанд, у меня для тебя подарок. — Он протянул бутылку французского коньяка.

— Тоже начал грабить Францию? — усмехаясь, спросил Макс. — Мне кажется, что там жизнь получше.

— В любом случае, для меня все закончено: мой полк переводят в Польшу. Признаюсь, очень трудно привыкнуть к этому. Мне, выпускнику Сорбонского университета, было ужасно чувствовать на себе взгляды парижан. Неприятно, когда все смотрят на тебя как на варвара.

Мило фон Ашенгер состоял в девятом пехотном Потсдамском полку, в котором многие офицеры разделяли взгляды Макса и его друзей. Мило взял стакан с коньяком, который ему налил Фердинанд, и устроился в кресле. Пелена грусти омрачала его голубые глаза, лицо стало серьезным. Он согнулся с озабоченным видом.

— Хуже всего другое — сражаться за Адольфа Гитлера, от всего сердца желая ему поражения, — мрачно добавил он. — Как вы знаете, я подумывал уйти из армии, однако предпочел остаться, потому что тогда у нас не было бы никакой надежды получить поддержку в войсках. Но если бы я знал, что это будет так нелегко… Во время польской кампании, потом во Франции я вел своих людей в бой во имя цели, в которую сам не верю. Я жду первой же возможности уничтожить этого монстра, устанавливаю связи с теми, кто думает, как мы, стараясь распространять наши идеи. Для родины я стал предателем. Мне стыдно, когда я смотрю на себя в зеркало.

Три товарища несколько минут молчали. Им не надо было говорить, чтобы понять друг друга, они не хотели нарушать тишину. Все они сопротивлялись нацистской Германии, что в их стране наказывалось смертной казнью, перед которой обвиняемые подвергались ужасным пыткам в подвалах Принц-Альбрехт-штрассе, где располагалась штаб-квартира гестапо. Каждый из них это понимал, даже если не говорил вслух.

— Никого ты не предавал, — проворчал Макс. — Этот человек — тиран. С вашей стороны это сознательный шаг, который очень трудно дается вам, военным, так как вы приносили личную присягу Гитлеру. Но это незаконная присяга, лишенная всякого смысла. Мы не уголовники и не кровавые убийцы. Мы храним верность нашей концепции, в основе которой лежит человеческое достоинство. Это единственное, что истинно. Это вопрос чести, которая стоит над всяким национализмом.

— Гитлер и есть предатель родины, — горячо подхватил Фердинанд. — Он нарушил присягу служить на благо германского народа, когда превратил демократию в диктатуру. Наша совесть — вот единственный наш судья.

Мило поднял бокал, приветствуя их слова. Его лицо казалось торжественным, только взгляд продолжал оставаться тревожным. Им всем были знакомы подобные раздирающие чувства. Страна вела войну, каждый день умирали солдаты в немецкой форме. Люди, воспитанные в традициях верности и чести, не могли не испытывать чувство вины от невозможности отдать все свои силы на благо родины. Они поставили себя перед самым трагическим выбором за всю свою жизнь. Их борьба не была похожа на борьбу против немецких оккупантов в своей стране. Она была болезненнее и драматичнее, ибо они сопротивлялись хаосу.

Те, кто противопоставляет себя диктатуре, нуждаются в сильной моральной поддержке друг друга, чтобы выжить. Они ткут свою тонкую нить начиная с родственных или дружественных отношений. Макс знал о других группах сопротивления в Берлине, например о группе, которая собиралась в салоне Анны Солф, многие члены которой принадлежали к миру моды или дипломатии. У них были контакты с адмиралом Канарисом, который возглавлял службу военной разведки вермахта, и начальником штаба полковником Хансом Остером.

Фердинанд вынул из портфеля большой конверт и разложил на столе бумаги. Макс и Мило подошли ближе. Паспорта, продовольственные карточки, удостоверения личности. На фальшивых документах стояли новые штампы с орлами и свастикой.

— Вижу, службы абвера снова работают превосходно. Поздравляю, Фердинанд, — сказал Мило с улыбкой.

Фердинанд ограничился кивком головы, прежде чем повернуться к Максу.

— Теперь твоя очередь вступить в игру, старина. Встреча на том же месте, на вокзале возле зоопарка. Десятичасовой поезд. Ты их легко узнаешь. Это их настоящие фотографии.

Макс внимательно посмотрел на мужские и женские лица на документах. Как обычно, они встретятся под большими часами на перроне вокзала, рядом с которым паровозы будут выпускать тучи пара. С рассеянным видом он подойдет к отцу семейства и сунет ему в руку конверт. Глянет в глаза, дотронется до руки, чтобы подбодрить, и сразу удалится быстрыми шагами.

— Мольтке пригласил меня к себе в Крейсау, — сказал Макс глухим голосом, пряча фальшивые документы в портфель. — Его друзья хотят со мной познакомиться. Вальтер рассказывал ему обо мне.

— Значит, ты увидишь жилище «красного графа», — усмехнулся Фердинанд. — Это большая честь, поверь мне. Не многих я так уважаю, как этого мечтателя. Хельмут фон Мольтке отказался участвовать в работе магистратуры после тридцать третьего года, чтобы не быть соучастником режима. Тогда он сказал мне, что этот режим — ужасная катастрофа. Это прекрасный адвокат в области международного права, но, что самое главное, человек, внутренне не покорившийся, желающий возродить правовое государство в нашем многострадальном отечестве. Иногда я сталкиваюсь с ним в коридорах абвера. Он много путешествует и теперь ищет сторонников в скандинавских странах.

Около часа они еще обсуждали проекты будущего Германии, свободной от тирании, избегая говорить про свои личные страхи. Вереница испытаний, которая связала этих людей вместе, превратила их отношения в большую дружбу. Это было настоящее родство душ.

Настало время прощаться. На пустынной улице со сжимающимся сердцем Макс смотрел, как удаляется силуэт Мило, до тех пор пока цвет его зеленого мундира не слился с потемками.

Несколько дней спустя Ксения шла по Вильгельмштрассе. Было очень холодно, пахло снегом. Небо было серым, стальным. На фронтонах правительственных зданий болтались красные ленты, вызывая такую же смертную тоску, как и в Париже. Военные ускоряли шаг. Повернув за угол улицы недалеко от отеля «Адлон», Ксения вынуждена была показать патрулю документы, которые ей вручил сотрудник из министерства пропаганды. Глаза полицейского ничего не выражали. Под его темным взглядом она чувствовала дрожь.

Ксения не была подготовлена к тому, что увидела в Берлине. Она ощутила огромное нервное напряжение в правительственном квартале, предоставленном в распоряжение военных и штатских чиновников, которые работали в административных кабинетах, обслуживающих вооруженные силы. Тут царствовала степенность и собранность: в их уверенных действиях, раскатах голосов, которые можно было услышать перед зданиями министерств. Возле Бранденбургских ворот и Унтер ден Линден детей больше не было видно, как и стариков, которые лишь изредка осмеливались проходить мимо. Бьющееся сердце нацистской Германии требовало молодости и силы, напористой и холодной.

Посмотрев вверх, Ксения почувствовала, как давит на нее монолитная масса здания. Войдя внутрь, она уверенно поднялась по ступеням. Узнав о цели ее визита, молодая женщина в узком строгом сером костюме с заколкой на затылке провела ее по длинному мраморному коридору, вдоль которого стояли бронзовые бюсты Адольфа Гитлера и Пауля Йозефа Геббельса. Все было чрезмерным: высота потолков, пещерная широта помещений, украшенных коврами, приглушающими звуки шагов. Мегаломания нацистских руководителей была такой же, как в Древнем Риме. Ксения машинально пожала плечами. Они шли достаточно долго, так что она начала побаиваться, что не сможет выйти из этого каменного монстра. Наконец на каком-то этаже секретарь постучала в двери, после чего пригласила посетительницу войти.

Восседая под портретом фюрера за большим бюро из меди и бронзы, Курт Айзеншахт подписывал документы. Увидев Ксению, он встал. Его лицо дышало здоровьем, а безупречность застегнутого на все пуговицы костюма скрашивала его полноту — он очень поправился со времени их последней встречи.

— Дорогая мадам, я так счастлив, что вы нашли путь в Берлин.

— Я сама рада сюда вернуться, — сказала Ксения, отдавая манто секретарю.

Он поцеловал ей руку, задержав в своей больше, чем требовали приличия, но Ксения сделала вид, что ничего не случилось. Несмотря на то что в кабинете было натоплено, ей было холоднее, чем на городских улицах.

С улыбкой на губах Курт Айзеншахт указал на кресло, не отводя от нее глаз. Она села с бесстрастным лицом.

Первым нарушил молчание хозяин кабинета.

— Признаюсь, я был очень удивлен, узнав, что вы оказались в составе делегации Лелонга. Я не мог отказаться от удовольствия вас увидеть, даже если речь идет о формальной встрече и у меня не так много времени.

— Это для меня слишком большая честь. Меня просто попросили помочь немцам понять специфику высокой парижской моды. Эта сфера мне хорошо знакома, как вы знаете.

— Но вы также должны понимать, что отныне будущее высокой моды связано с возрождением Великой Германии. Теперь, когда мы наконец искоренили пагубное еврейское влияние, мы можем доказать превосходство нашей элегантности в глазах всего мира.

— В таком случае мы вам не нужны. Надо оставить Париж в покое.

— Да, у вас есть наработки, и никто этого не отрицает, дорогая мадам. Французский шик и немецкое видение… Надо объединить усилия, чтобы…

— Чтобы устранить конкурентов любыми средствами? — спросила она взволнованно. — А я-то думала, что Германия не боится никого и ничего.

Лицо Айзеншахта потемнело, глаза сощурились. Сердце Ксении замерло от страха. Неужели она зашла слишком далеко? Уловил ли он в ее словах насмешку? Она не была создана для ораторских игр в таком жанре. Не была ни достаточно прозорливой, ни ловкой, чтобы прятать свои эмоции.

— Мсье Лелонг прекрасно изложил нашу задачу, — снова сказала она более спокойным тоном. — Давайте рассмотрим, как можно перевезти такое количество модисток и специальных рабочих в Берлин или Вену. Эти женщины не смогут нормально работать далеко от дома. Не забывайте про поставщиков, которые производят необходимые аксессуары. Думаю, вам надо прислушаться к тому, что говорит Люсьен Лелонг. Убить вдохновение модельеров, рассеять технологические составляющие означает привести отрасль в упадок. Высокая мода неотделима от Парижа. Надо быть слепым, чтобы не видеть этого, и я не могу поверить, что кто-то из вашей такой прозорливой администрации не понимает это.

— Мы больше не заглядываем Парижу в рот, чтобы существовать, мадам. С этим комплексом неполноценности, который так долго сковывал наших модельеров, покончено. Теперь мы сами переделываем мир. Посмотрите на наших архитекторов, скульпторов, дизайнеров.

— Конечно. Я не сомневаюсь, что ваши стилисты смогут проложить себе дорогу, — продолжила Ксения более мягко. — Мы нужны немцам, чтобы доказать свой талант. Оставьте парижское искусство у него дома, как этого хочет месье Лелонг, ибо каждая страна должна создавать свою собственную моду. Для меня оскорбительно думать, что Берлин нуждается в Париже, чтобы стать модным.

Она улыбнулась так невинно, что Айзеншахт, казалось, успокоился. В дверь постучали, и вошла секретарь с папкой в руках.

— Прибыла французская делегация во главе с господином Лелонгом, — объявила она.

— Прекрасно, — обрадовался Айзеншахт. — Мне кажется, вы не будете участвовать в беседе, не так ли, мадам?

— Не сегодня, — сказала Ксения, изображая наивность. — Предпочитаю придерживаться более неформальных отношений. Такие разговоры для меня значат гораздо больше. А все эти цифры заставляют умирать со скуки.

Она была уверена, что Айзеншахта успокоила ее беззаботность. Такой мужчина, как он, не терпит, когда женщина превосходит его по умственным показателям. Помогая Ксении надеть манто, он прошептал ей на ухо:

— До скорого свидания, дорогая Ксения. Разрешите мне называть вас по имени? Я буду очень рад увидеть вас на приеме этим вечером. Там и поговорим в более неформальной обстановке. Не надо, чтобы все эти сухие переговоры портили нам жизнь.

Ксения наклонила голову, но в себя пришла только на улице. Еще накануне она безуспешно пыталась дозвониться до Макса. Никто ей не отвечал ни дома, ни в студии. Она не могла ждать дальше. Нужно было увидеть Сару и чем скорее, тем лучше. Подняв руку, она поймала такси и назвала водителю последний адрес, который смогла сообщить ей Сара в письме, моля Бога, чтобы он не поменялся.

Узкая улочка, заставленная домами с треснутыми фасадами, находилась в квартале города, который Ксения не знала. Люди в потрепанных одеждах жались к стенам. Оказавшись на тротуаре, она усомнилась в том, что ее доставили в правильное место, и сверилась с адресом. Объявление, написанное готическими буквами, гласило, что в доме живут евреи. Вход не был освещен, и она еле нашла выключатель. Почтовые ящики с именами жильцов отсутствовали. Поднявшись на второй этаж, Ксения постучала в дверь, но ответа не дождалась. Должен же был кто-то здесь проживать? Она поднялась еще на один этаж, свернула в коридор и позвонила в дверь. После нескольких минут услышала шорох и различила фигуру в манто с шапкой на голове. Человек смотрел на нее испуганно.

— Извините за беспокойство, уважаемый господин, но я ищу фрау Сару Линднер. Вы знаете, где она живет?

— Нет здесь никакой Линднер, — проворчал старый мужчина.

— Наверное, ей нужна жена Виктора Селигзона, — раздался другой голос, и в коридор вышла пожилая женщина, встала рядом с мужчиной, подозрительно посмотрев на Ксению. — Зачем вам она?

— Я ее подруга. Мне нужно ее увидеть, чтобы поговорить о ее детях. Вы знаете, где она живет? Это последний адрес, который она мне сообщила.

Старуха подумала несколько секунд, рассматривая Ксению с головы до ног, потом все-таки ответила:

— Следующий этаж, последняя дверь с правой стороны.

— Спасибо, уважаемая госпожа.

Несмотря на убогость жилища, Ксения отметила, что лестничная клетка и площадки этажей чистые, медные ручки на дверях начищены.

Указанную дверь открыла сама Сара, одетая в толстый свитер и старую шерстяную юбку. Темные волосы забраны в строгий хвост, лицо без макияжа, губы потрескавшиеся. На шее висел швейный метр. Увидев гостью, Сара побледнела.

— Ксения, — выдохнула она. — Как ты здесь оказалась? Заходи, прошу тебя.

Через несколько минут Ксения сидела в маленькой комнате, которая еле согревалась миниатюрной угольной плиткой. Стены были обклеены бумагой темного цвета, книги лежали в беспорядке на столе. На раскладной кровати в углу возвышалась гора старой одежды. Сара выдавила из себя улыбку, отодвигая в сторону шитье и гибкий метр.

— Весь день шью. Речь идет уже не о моде, а о выживании. Евреи не имеют больше права покупать одежду для женщин и детей. Нам запрещено даже покупать куски тканей. Вот так я и стала мастером по перешивке всякого старья, — заключила она иронически, но в следующее мгновение ее бесцветные глаза стали влажными. — Расскажи мне быстрее, что с Феликсом и Лили? Как они?

— Все в порядке, — поспешила успокоить ее Ксения с улыбкой, открывая сумочку. — Вот, я привезла несколько фотографий. Они теперь живут на юге Франции с моей дочерью Наташей. Сестра Маша приглядывает за ними. Там они в безопасности. С ними ничего не случится. Я решила отправить их туда, как только немцы оккупировали Францию.

Глаза Сары наполнились слезами, она поднесла дрожащую руку к губам. Расстроенная Ксения села рядом с ней и взяла ее за руку. Через толщину свитера она чувствовала худое тело молодой женщины, которая плакала на ее плече.

— Они очень быстро нашли общий язык с моей дочерью, — сказала она. — Теперь бегло разговаривают по-французски. Я позаботилась, чтобы они брали частные уроки, сразу после их приезда. Феликс очень способный ученик, а Лили продолжает играть на пианино, как вы и хотели. Посмотрите, как она выросла, какая красивая. У них появились друзья в школе. Маша — прекрасная мать и очень серьезная женщина. У нее двухлетняя дочь. Вы можете на нее положиться, как и на меня.

Ксения заметила, что говорит в общих чертах, но она должна была успокоить Сару, которая пожирала глазами маленькие черно-белые фотокарточки. Она понимала печаль, которая раздирала сердце этой женщины, разлученной с детьми вот уже более двух лет.

— Почему вы не приехали к ним, Сара? — спросила она. — У вас же были готовы все необходимые документы.

Саре понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя.

— Я не могла оставить свою мать и потом хотела подождать, пока Виктора выпустят из Заксенхаузена. Мы должны были уехать вместе. В марте прошлого года его действительно выпустили. Но он был такой… О боже… — Она задрожала и, уставившись в одну точку, принялась шептать, запинаясь: — У него были отморожены руки и ноги. Они там заставляют заключенных стоять на холоде часами с непокрытой выбритой головой. На двадцатиградусном морозе. И потом еще пытки, унижения. Вы и представить себе не можете. В бараках их набито десятками. У него язвы по всему телу. Его надо было лечить. Он даже не мог внятно говорить. Сейчас ему лучше, но я не знаю, оправится он когда-нибудь до конца или нет, — добавила она надтреснутым голосом, качая головой.

Ксения встала перед ней на колени и взяла ее ледяные руки в свои. Она не знала, какие слова говорить, чтобы утешить ее. Ничто не могло избавить от боли эту женщину, которая приезжала в Париж получить медаль в знак признания ее заслуг и таланта, умную и одаренную женщину, которая была такой красивой в тот день в своем элегантном платье, а теперь ни за что ни про что раздавленную беззаконным и безбожным режимом.

С печалью в сердце Ксения опустила голову на руки Сары, словно преклонялась перед ее страданиями.

— Месяц назад умерла мать, — продолжила Сара. — Для всех это было избавлением. Нам не удалось получить для нее визу. Теперь Макс с Фердинандом делают все возможное, чтобы мы смогли уехать в Швейцарию, но, с тех пор как началась война, это очень трудно осуществить.

— Виктор способен к переезду?

— Выбора все равно нет. Здесь ему нельзя оставаться. Здесь никому нельзя оставаться. Тем более, что мне повезло получить это жилье только благодаря Максу. У него мы больше не могли оставаться, было слишком опасно. Его консьержка стала нацисткой и косо смотрела на присутствие в доме еврейской семьи. Макс приносит нам еду и уголь, чтобы мы могли согреться. У остальных в квартирах стоит холод, а нормы питания такие мизерные, что это приведет к голодной смерти.

Ксения поднялась и напряженно произнесла:

— Я пыталась позвонить ему, но он не отвечает. Как он?

Сара кинула на нее быстрый взгляд, поколебалась секунду, перед тем как ответить.

— Он провел несколько дней в Силезии, но уже должен вернуться. Очень за него беспокоюсь.

— Почему?

— Он недостаточно осторожен. Все журналисты и фотографы должны выполнять приказы Геббельса, но, с тех пор как началась война, Макс затеял тонкую игру. С некоторого времени он работает на агентство Генриха Хоффмана, которого ненавидит Геббельс, но Макс при этом не переносит дружественной связи Гитлера и его любимого фотографа. Ему кажется, что он отдал свой талант на службу их пропаганды, даже если это сводится лишь к простым студийным фотографиям. Портреты отправляющихся на фронт солдат, которые хотят, чтобы их невесты хранили память о них, крестины, свадьбы. И съемки моды, конечно. Режим хочет поднять моральный дух населения. Все, что касается искусства, Макс давно забросил. Так, словно что-то в нем разбилось. Но как можно упрекать его за это, когда мир сошел с ума. В Германии творится столько ужасных вещей!

— Вы не одиноки, — сказала Ксения, которую эта тоска стала злить. — Не только для вас, евреев, это ужасно, но и для других, настоящих немцев…

— Не говорите так, — сухо перебила Сара. — Не подпадайте под действие пропаганды этих монстров. Я считаю себя такой же немкой, как и Макс. Люди, которые борются вместе с Фердинандом или Максом, тоже не делают между нами различий. Все мы немцы и страдаем от небывалой тирании.

— Но подавляющая часть населения согласна с властями! — вспыхнула Ксения. — Достаточно посмотреть, с каким удовольствием они смотрят, как болтаются на ветру их нацистские флажки. Они соглашаются с преследованием евреев. Они разграбили ваши дома и ваши предприятия и теперь начинают делать то же самое в других странах. Они беззастенчиво позволяют грабить оккупированные страны, аплодируют, когда им сообщают, что самолеты Люфтваффе разбомбили города, такие как Роттердам или Ковентри. Когда мы ехали на юг с детьми, наша колонна подвергалась воздушным налетам. Они стреляли по женщинам и детям. Вы отдаете себе в этом отчет? Чудо, что мы остались целы. Мой отец и дядья были офицерами императорской гвардии, и поэтому я знаю кодекс чести военного, который достоин называться военным. Нацисты — это варвары, а немцы их поощряют и поддерживают. Эта страна — сообщница Адольфа Гитлера, и вы это знаете лучше, чем я! Надо драться с этим шакалом, бороться против него.

Ксения, запыхавшись, замолчала.

— Жаль, что не все так храбры, как вы, — сказала Сара со слабой улыбкой. — Люди запуганы. Им столько лет промывали мозги.

— Но посмотрите, какие ограничения наложили на вас, — сказала Ксения, помогая себе жестом руки. — Это позор. И вы можете им это простить? Я ненавижу их всей душой.

— Моя жена не простила их, — заявил серьезный голос, который заставил Ксению подпрыгнуть. — У нее просто нет времени на ненависть. Она занята тем, что пытается выжить.

Высокий, ужасно худой человек показался в дверном проеме. У него были черные волосы, очень впалые щеки. На руках он держал маленькую девочку, сосавшую палец.

— Мы тебя разбудили, Виктор? — забеспокоилась Сара, поднимаясь, чтобы взять у него ребенка.

— Это не страшно, — улыбнулся он. — Для меня такое счастье познакомиться наконец с человеком, который заботится о Феликсе и Лили вот уже два года. Слушая вас, я не сомневаюсь, что наши дети находятся в хороших руках. Сара рассказывала, что вы женщина с сильным характером, Ксения Федоровна. — Прихрамывая, он подошел к гостье, поклонился, поцеловал руку, потом серьезно добавил: — А теперь я хотел бы, чтобы вы рассказали мне о моих детях.

Под огромными люстрами в зале для приемов министерства пропаганды Ксения держалась гордо и спокойно в своем вечернем платье из красного бархата. В ее ушах сверкали рубинами серьги. Белокурые волосы были убраны в удобный шиньон. Холодным взором она смотрела на мужчин во фраках и их жен в платьях из искусственного шелка, которые держали в руках стаканы со спиртным. Если из-за войны население Германии подвергалось ограничениям как в провизии, так и в одежде, то здесь это было незаметно. Еда, которую подали на блюдах из белого фарфора с позолоченными краями, была очень сытной, вина подавались самые разнообразные. На тканых салфетках были выстроены украшения из цветов и свечей. Во время банкета несколько раз произносились тосты, но речь шла лишь о том, чтобы представить Германию в выгодном свете перед иностранными гостями. Ксения слышала итальянскую и французскую речь. Железные кресты и военные награды на мундирах отражали свет. Улыбки царапались, словно у них были когти.

Ксения краем глаза наблюдала за Люсьеном Лелонгом. Несмотря на измученный вид, он казался довольным. Когда он пришел за ней, чтобы проводить на прием, то поведал, что переговоры вошли в нужное русло. Ничего еще не было выиграно, но высокая французская мода имела все шансы сохранить свой парижский шарм навсегда. В следующие месяцы он надеялся составить план по шитью и разработке новых моделей, добиться в порядке исключения разрешения, чтобы кутюрье могли обеспечивать себя сырьем и заново начать полноценно работать и представлять свои коллекции. Он с облегчением сказал, что Магда Геббельс лично подошла к нему для разговора. Выросшая в Брюсселе, она блестяще разговаривала по-французски.

Магда Геббельс показалась Ксении бледной и рассеянной, но ее сосед по столу сообщил, что она только что родила еще одного ребенка — девочку. Министр пропаганды мог теперь гордиться своим статусом отца шестерых детей. Неподалеку от нее Йозеф Геббельс с громким смехом жестикулировал, стараясь очаровать нескольких женщин, которые внимали каждому его слову.

Когда Ксения прибыла на прием, ей пришлось пожать ему руку. Геббельс был маленьким и угловатым, с головой, слишком большой для его тщедушного тела. Только темные глаза азартно блестели на бледном лице. С кривой улыбкой Ксения подумала, что со стороны мужчины очень неблагородно коллекционировать такие победы и что власть делает женщин слепыми. Нацистские лидеры говорили только о превосходстве арийской расы и восхищались физической красотой и эстетичностью пушек, что еще больше подчеркивало их собственные физические изъяны.

Услышав русскую речь, Ксения вздрогнула и, повернувшись, увидела двух советских дипломатов, которые о чем-то тихо беседовали. Одетые в строгие костюмы-тройки, они держались настороженно. Их внимательные глаза бегали по залу. Ксения в первый раз оказалась рядом с советскими представителями, с тех пор как ее прогнали из страны, поэтому почувствовала себя неловко. Внезапно она вспомнила родной дом, почувствовала запах табака и пчелиного воска, которым пахло в вестибюле. Но как же быть с люстрами, разбитыми выстрелами, и кровью отца на кресле и белых листах бумаги, разбросанных вокруг тела? Ксения пошатнулась, вонзив в ладонь ногти, чтобы прийти в себя. Сколько невинных убили они за эти годы? Сталин устроил в стране рабовладельческое общество. Жертвы исчислялись сотнями тысяч. Голод, депортации, массовые казни… Кто положит конец всем этим преступлениям? Она отвернулась.

— Уже уходите?

На Мариетте Айзеншахт было платье из черного крепа, сетка на голове, бриллианты в ушах. Было похоже, что она очень нервничала.

— Спасибо, насмотрелась достаточно, — ответила Ксения.

— Везет вам, — пошутила Мариетта. — А вот мне приходится оставаться.

— Но у вас есть другие преимущества. Когда я прогуливалась по городу сегодня днем, то увидела, что ваш муж — новый владелец универмага Линднеров.

— Что с того, если на полках нет товаров?

— И что с того, если кто-то глух к крикам жертв?

Мариетта холодно улыбнулась и пожала плечами.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— В таком случае ничем не могу вам помочь, а конец будет все равно и окажется ужасным. Извините меня, мне уже пора. Я здесь задыхаюсь.

Ксения повернулась в сторону вестибюля. Ее каблуки стучали по полу, но она слышала только, как бьется ее сердце. Трясущимися руками она порылась в сумочке в поисках гардеробного номерка и попросила вызвать такси. Снаружи холодный воздух сжал ее, словно тисками. Через окно автомобиля она смотрела на закрытые здания, пустые улицы, по которым прохаживались только военные патрули. В ночи то там, то сям светили редкие огни, навевая еще большую тоску. Ксения ехала к Максу с трепещущим сердцем. Ехала к человеку, которого любила.

Вой сирен разорвал ночную берлинскую тишину. Их протяжная жалоба уносилась в небо, которое оказалось разрезанным на части длинными лучами прожекторов, взметнувшимися вверх в поисках вражеских самолетов. Автомобиль припарковался рядом с тротуаром.

— Поезжайте дальше! — приказала Ксения.

— Запрещено. Надо укрыться в первом же бомбоубежище, — сказал таксист, оборачиваясь.

— Поезжайте! — взмолилась она. — Осталось совсем чуть-чуть. Побыстрее.

Сбитый с толку, таксист подчинился, на полной скорости пересек перекресток и замер перед домом Макса. Расплатившись, Ксения бросилась к парадному. Консьерж освещал вход при помощи фонаря дежурного освещения. Ксения схватила его за руку и спросила, на каком этаже живет Макс фон Пассау. Тот посмотрел на нее удивленно.

— На шестом, но сейчас вы вместе со всеми должны спуститься в укрытие.

Чтобы отвязаться, Ксения пообещала, что она тут же присоединится к жильцам дома, и стала пробираться навстречу потоку людей, спешащих в бомбоубежище. На лестнице ее толкали. Прижимаясь плечом к стене, она продолжала подниматься наверх. Ей казалось само собой разумеющимся, что Макс уже вернулся из Силезии, потому что она пришла сказать, что любит его, что никогда никого не любила, кроме него. Она достала зажигалку, чтобы освещать себе путь на темной лестнице. Остановившись у нужной двери, нажала на кнопку звонка и не отпускала палец. На улице продолжали зловеще выть сирены воздушной тревоги.

— Боже, сделай так, чтобы он был дома, — вслух молилась она. — Прошу тебя, сделай так, чтобы он был дома!

В любом случае, что бы ни случилось, она отсюда не уйдет, останется в этом пустынном холодном коридоре столько, сколько нужно — часы, дни, всю жизнь, — чтобы ждать его возвращения.

Дверь открылась. Слабый свет освещал вход. Макс стоял перед ней с серьезным лицом и растрепанными волосами. Он вздрогнул, увидев ее. Ксения смутилась, чувствуя, что не в состоянии произнести ни слова. Битая жизнью, она теперь осмелилась взглянуть правде в глаза. Она любила этого человека за его убеждения, храбрость, талант, за то, что он вдохновлял ее, возвращал к самой себе, любила с тех пор, как они встретились взглядами на Монпарнасе, и будет любить до последнего вздоха. Она больше не могла отказаться от этого человека. Вложив в это мгновение всю свою жизнь, избавившись от оков и страха, она никогда не была такой искренней, такой доступной.

Макс медленно поднял руку и погладил ее по щеке. Его лицо смягчилось, но взгляд остался угрюмым.

— Я не спускаюсь в бомбоубежище, как это делают другие, но теперь, поскольку ты здесь, придется это сделать.

— Нет, я хочу остаться здесь, с тобой.

— Это опасно.

— Ничего с нами не случится. Не этим вечером.

— Потому что вы так решили, Ксения Федоровна? — улыбнулся он.

Она раскрыла руки и улыбнулась.

— Когда женщина говорит мужчине, что любит его, ее охраняют ангелы.

Горькая гримаса пересекла красивое лицо Макса.

— Это такая русская пословица?

— Это всеобщая правда. Теперь ты позволишь мне войти или я так и буду стоять здесь, пока не прирасту к площадке?

На город посыпались бомбы. Ксения и Макс, сев на пол и прислонившись к стене салона, прижались друг к другу. Красные и зеленые вспышки взрывов освещали комнату. Бомбардировщики летели так низко, что стены дрожали, а их вой был таким громким, что, казалось, проникал в их тела. Стреляли зенитные пулеметы, пытаясь сбить вражеские самолеты.

Макс обнял Ксению и прижал к себе. Она слышала его дыхание, чувствовала его губы рядом со своей щекой и ничего не боялась. Она хотела вот так сидеть и больше не двигаться. Сколько времени они так провели? Час, два?

В подвалах и убежищах берлинцы играли в карты, вязали, читали при свете свечей, молились. Однако после каждого налета всегда оставались убитые и раненые, поэтому Макс не мог не беспокоиться о Ксении.

Месяц назад, когда начались первые бомбардировки, многие больницы были разрушены, пострадали почти все кварталы. Макс не мог спать не только потому, что мешали ночные налеты, но и потому, что он разучился забываться сном. Тем вечером он вдыхал запах духов Ксении, ласкал ее лицо, в котором черпал успокоение. Когда последние самолеты улетели, в ушах все еще слышался их звук.

Специальная сирена оповестила берлинцев о конце воздушной тревоги. Макс помог Ксении подняться и зажег несколько ламп.

Теперь она могла хорошенько рассмотреть его. Он похудел, лицо огрубело, со щек исчезли последние юношеские черты. Но больше всего ее поразила пустота его взгляда.

— Не спрашиваешь, почему я в Берлине? — спросила она, волнуясь.

— Я суеверный. Ты мне что-то сказала, перед тем как начался весь этот шум, и я теперь спрашиваю себя, не приснилось ли мне все это.

Только теперь Ксения испугалась, потому что наступил момент сказать ему правду. Она не знала, какой будет его реакция. В Париже прекрасным летним вечером Сара Линднер посоветовала ей проявить смелость, сказала, что однажды Максу понадобится ее помощь. Теперь она поняла почему. Если он и дальше будет относиться к себе в том же духе, то не доживет до конца войны.

— Я люблю тебя и пришла просить у тебя прощения.

— За то, что любишь, или за то, что ждала столько лет, чтобы сообщить мне это?

— За то, что скрыла свою беременность от тебя.

Макс побледнел. Отблеск гнева, почти ненависти промелькнул в его взгляде. Он отступил, потом сел на канапе, осторожно, словно раненый. Молча посмотрел ей в глаза. Видно было, что он не сделает ничего, чтобы помочь ей выговориться. Она была одна. Как всегда. Нервно она пригладила платье, которое когда-то создала Сара, словно могла черпать из него силу.

— Я струсила. Мне было страшно. Тогда я не знала, как тебе все это сказать. Боялась, что ты будешь требовать от меня того, что я не смогу тебе дать. Безусловную любовь, которую ты мне предлагал сам. Я не могла взять на себя такой риск, собиралась родить ребенка и воспитать его одна, но и для этого у меня не хватило смелости. Габриель Водвуайе предложил крышу для меня и всей моей семьи. Он пообещал мне дружбу и безопасность. Тогда он был мне нужен.

Рассвирепев, Макс сжал кулаки.

— Значит, ты стерпела, что он дал свою фамилию моему ребенку! Ты ничего не сказала мне даже тогда, когда мы снова стали любовниками несколько лет спустя.

— Я виновата, прости меня.

— В Париже ты говорила мне про дочь. Сколько ей лет? — спросил он дрожащим голосом.

— Скоро будет тринадцать.

— Уже тринадцать. Целая вечность.

Он поднялся, подошел к хрустальным графинам, стоявшим на сервировочном столике на колесиках, наполнил стакан и залпом выпил. Ксения следила за каждым его жестом, словно видела его в последний раз. В ее сердце будто вонзился кинжал. Она не могла подумать, что вид страданий Макса так на нее подействует. Наверное, это и значит любить. Страдать за другого, а не за себя.

— И она думает, конечно, что Водвуайе ее отец? — спросил он.

— Да.

— А он про нас знает?

— Нет, но думаю, он догадывается, что отец моего ребенка живет в Берлине.

— Боже, как ты все запутала, — сказал он, проводя дрожащей рукой по волосам. — Почему ты мне говоришь это теперь, вот так? Теперь, когда все до такой степени сложно?

— Я должна была сообщить тебе две главные вещи, которые не существуют друг без друга. Я знаю, что рискую тебя потерять, но эти две фразы я никогда тебе раньше не говорила. Абсурдно, верно? Можно подумать, что у меня совсем нет опыта, — прошептала она с грустной улыбкой. — Есть время для всего, Макс. Момент, может, не самый удачный, но я должна тебе сказать это, глядя в глаза. Я пришла сюда не только за твоим прощением. Я тебя люблю, вот и все.

Ксения молча сидела в большом салоне Макса, в то время как по берлинским улицам проезжали пожарные команды, а жители возвращались в свои пустые дома. Она дрожала, потому что ей было холодно и страшно. Открывать свое сердце всегда рискованно, но она ни о чем не жалела. Потом, к удивлению, нервное напряжение исчезло. Почувствовав неожиданное облегчение, она закрыла глаза.

Максу понадобилось несколько секунд, чтобы ее понять. Она его любила и нашла в себе силы и храбрость признаться в этом сначала себе, потом ему. Она вернула ему оружие, которое ему понадобится в будущем, не думая о том, простит он ее или оттолкнет, в первый раз в жизни почувствовав себя по-настоящему свободной и независимой.

Дрожащие руки Макса обняли ее. Значит, он все-таки давал ей второй шанс. Значит, в его сердце отыскалась сила, чтобы вернуться к ней несмотря на все, что она сделала. Ксения оценила великодушие этого исключительного человека, его широту души. Когда он обнял ее, она прижалась к нему, откинула голову назад и растворилась в его глазах, которые унаследовала и их дочь, глазах, полных гнева, страдания, любопытства и желания.

Париж, май 1942

Габриель Водвуайе с любопытством оглядывал заполненный гостями Оранжерейный зал дворца Тюильри. Это был апофеоз. Никто не отказался от приглашения на ретроспективу, посвященную скульптору Арно Брекеру, протеже фюрера, неутомимому апологету франко-германского сотрудничества. Там были политики, художники Ван Донжен и Дюнуайе де Сегонзак, писатели Дрю ля Рошель и Жан Кокто. Немецкая военная форма перемешивалась с темными костюмами штатских лиц. Зал поражали экстравагантные, украшенные вуалями и перьями прически модниц. Женщины старались забыть слишком простые платья, которые вынуждены были носить в последнее время.

Среди произведений искусства беседа лилась особенно непринужденно. Весь Париж, который сотрудничал с новой администрацией, явился отдать честь этому самому знаменитому таланту, пусть даже с национал-социалистическим привкусом, в чем все гости прекрасно отдавали себе отчет. Но разве не все равны перед настоящим талантом? Сам Брекер начал свою приветственную речь напоминанием, что он «старый парижанин» и что нужно сохранить эту выставку, чтобы она напоминала о «мирном времени».

«Абсурд, — думал Габриель с насмешливой миной. — Разве можно вот так отгородиться от вражеской оккупации? Как забыть продуктовые пайки, экономический грабеж, невозможность нормально питаться и обогреться зимой, выходить свободно из дому? Разве можно забыть эти дикие аресты, расстрелы заложников, тысячи пленных?» И тем не менее, было что-то лестное для Габриеля в германской форме правления.

Дерзость фюрера, приказавшего напасть на Советский Союз 22 июня 1941 года, около года назад, сбила Габриеля с толку. Первые ошеломляющие успехи вермахта, казалось, подтверждали почти сверхъестественное превосходство Адольфа Гитлера. Во время приема в здании германского посольства Габриель не преминул поздравить Отто Абеца[49]. Но Россия была огромной. До головокружения огромной. И нацистская машина забуксовала. Перед Москвой. Перед Ленинградом.

Габриель вспомнил, как оцепенело лицо Ксении, когда она узнала из газет о блокаде ее родного города. Боясь русских снайперов, мин, рукопашных боев на улицах Ленинграда — так теперь назывался Петроград, — что неминуемо привело бы к огромным потерям, Гитлер приказал окружить со всех сторон второй по значению город СССР. «Они устоят, я знаю это, — заявила Ксения, сжав кулаки. — Они будут стоять до тех пор, пока в городе не останутся только их трупы». В ее словах была такая уверенность, что страх пробежал по спине Габриеля. Когда он глядел на воодушевленное лицо супруги, его охватило странное предчувствие. Несмотря на сотни тысяч советских военнопленных, на продвижение в глубь их страны немецких танков и пехоты, вермахт споткнулся в России, в этой бескрайней земле, где жизнь и смерть принимали почти нечеловеческие размеры. После разоблачения немцами первой группы парижского Сопротивления Габриель с удивлением узнал, что все его лидеры были русскими по происхождению.

Уроженец Петрограда, сбежавший от большевистской революции и принявший французское подданство, Борис Вильде работал лингвистом в Музее человека[50]. Он и его коллега Анатолий Ливитский сначала печатали листовки, а потом выпустили подпольную газету «Сопротивление», которая, собственно, и дала название всем другим антигерманским группам, организованным поднявшимися французами. Именно благодаря посланнику от Вильде Ксения узнала, что Кирилл добрался живой и здоровый до Лондона, чтобы присоединиться к генералу де Голлю.

Подпольщики организовали нелегальный переход через демаркационную линию для сбежавших французских и британских военнопленных. В этот период к ним в организацию и внедрился шпион. По окончании судебного процесса, который получил название «дело Музея человека», Ливитский и Вильде были приговорены к смертной казни и расстреляны на холме Валерьен. В тот день Ксения ходила молиться в церковь. Вернувшись, она расплакалась в объятиях Габриеля. Он прижимал ее к себе, взволнованный запахом ее духов и мыслями о том, что, если бы не ее горе, она никогда бы так не поступила.

Внезапно Габриель спросил себя, где ходит его супруга. Со временем она перестала выражать по отношению к нему какие-либо эмоции. Теперь, когда Наташа продолжала оставаться с тетей Машей в свободной зоне и они жили одни в квартире, Габриель получил возможность уделять больше внимания супруге, которая по-прежнему сводила его с ума. В начале их совместной жизни сдержанность Ксении воспринималась как само собой разумеющееся, а скромность Габриеля не позволяла ему высказываться на эту тему. Но потом он начал страдать от такого «невнимания». Если расстояние вызывает желание, то для Габриеля оно больше напоминало сердечную рану. Он подумал, что его, мастера меры, которому все всегда удавалось отмерять в жизни, приручила Ксения Осолина.

Вынув платок, Габриель вытер лоб. Откуда возникло это чувство неустроенности?

Он протиснулся между гостями, отошел в сторону, ища глазами жену. Ксения была одета в жакет табачного цвета с вышитыми золотой ниткой воротником и манжетами, на голове — украшенный брошью тюрбан. Увидев, как завороженно она смотрит на какого-то незнакомца, Габриель все понял. «Так, значит, это он», — подумал он с болью в сердце.

Мужчина был стройным, черноволосым, с волевым подбородком и правильными чертами лица. Он был безупречно элегантен. В этот момент в сердце Габриеля, наполненном любовью к Ксении, возникла злость к этому неизвестному, своей супруге, но особенно к себе самому за то, что он был таким наивным, веря, что сможет покорить сердце этой женщины, которое принадлежало этому чужаку.

В глазах всех остальных они выглядели парой симпатичных, беседующих друг с другом знакомых. Но Габриель был слишком проницательным, чтобы не заметить, с какой нежностью этот человек наклоняется к Ксении. Нет, они не были просто любовниками или влюбленными — они были единым целым.

Габриель был потрясен. Он не представлял себе, что может быть таким уязвимым, способным на подобные переживания. Теперь он понял, что его женитьба на Ксении, которую он считал наиболее выдающимся своим достижением, на самом деле оказалась пирровой победой, которая в конечном счете ведет к сокрушительному поражению. Прекратив ждать, он повернулся и вышел из зала.

Когда Ксения узнала, что Макс входит в состав группы германских художников, сопровождающих Арно Брекера в Париж, она засветилась от счастья. Макс послал ей сообщение о своем приезде во французскую столицу, запретив, однако, приходить в отель. Она была француженкой, он — немцем, поэтому нужно было избегать двусмысленных ситуаций. Ксения должна была найти его в толпе. Было до боли обидно, что она не может броситься в его объятия.

По просьбе одной французской галереи Макс согласился выставить некоторые свои работы и, пользуясь случаем, вывез из Германии все пронумерованные негативы, чтобы спрятать их в безопасном месте. Когда они встретились, его глаза выражали такую грусть, что Ксении стало страшно.

— Что не так? — спросила она.

— Сара. Она не смогла добраться до Швейцарии.

Макс говорил так тихо, что молодой женщине пришлось наклониться, чтобы хорошо разбирать слова.

— Боже, почему? Что с ней произошло?

— Мы все приготовили, как обычно. Бумаги, визы для нее и Виктора. Проводник заслуживал доверия, но на него донесли. Арестовали всю группу. Проводника расстреляли в гестапо. Что случилось с остальными, мы до сих пор не выяснили. Это сводит меня с ума.

Чувствуя, как ему плохо, Ксения не смогла удержаться, чтобы тихонечко не пожать ему руку.

— Но они ведь не убиты? Их тела не нашли?

— Нет. Скорее всего, их отправили в концентрационный лагерь. Фердинанд безуспешно пытается получить хоть какую-то информацию, но это так опасно. И почти невозможно.

— Мне очень жаль, Макс. Я думала, что все закончится хорошо. Ужасно, когда не можешь ничем помочь.

Он взял себя в руки, оглянулся и улыбнулся ей, словно они разговаривали о всяких пустяках.

— Как Феликс и Лили?

— Они в безопасности с Машей. В свободной зоне они ничем не рискуют.

— Я бы не был так уверен. Англия больше не хочет просто обороняться. Она атакует все сильнее и сильнее, поражая сердце Германии. Британские бомбардировщики разрушили Любек и Росток. Ситуация на Восточном фронте все сложнее. А теперь, после того как в войну вступили Соединенные Штаты, все изменится с точностью до наоборот. Гитлер выступал по радио в январе и открыто потребовал истребить всех евреев. Кровавое безумие нацистов не знает пределов.

Ксении стало страшно.

— Замолчи! — бросила она, сжав зубы. — Ты с ума сошел, если разговариваешь так в этом месте. Нас кто угодно может услышать.

— Не думаю, — ответил он с иронией. — Все убеждены, что мы поем дифирамбы Брекеру. А вот в других общественных местах, таких как рестораны или метро, действительно полно нежелательных ушей.

— Расскажи о себе, — попросила она торопливо. — Тебя случайно не могут призвать на службу и отправить на фронт?

— Нет, я обеспечиваю фотографическую службу вермахта в тылу. Пока нет необходимости бросать меня на передовую. Мне кажется, они не очень высокого мнения о моих способностях в качестве военного фотокорреспондента, и я не собираюсь доказывать им обратное.

Он усмехнулся, но Ксения слышала, что в его голосе сквозит тревога.

— Как ты себя чувствуешь? — прошептала она.

Он пожал плечами.

— Обеспокоенным. Беспомощным. Пристыженным, что не могу действовать более эффективно. А ты?

— А я злюсь, что не могу тебя обнять. Прямо сейчас. И что меня от этого удерживает?

Макс рассмеялся. Хитрый взгляд Ксении напомнил ему времена, когда они устраивали праздники до рассвета. Когда она сказала ему, что Наташа его дочь, он сильно разгневался, но простота, с которой Ксения попросила у него прощения, успокоила его. Жизнь стала очень ценной и хрупкой. В ней больше не было места для ссор и упреков. Ксения была единственной женщиной, с которой он хотел разделить свою жизнь. Два или три раза после их разлуки он собирался жениться, но в конце концов выбрал одиночество, прерываемое редкими амурными кратковременными приключениями. Макс не был создан для обмана. Он никогда не полюбит никого, кроме Ксении Осолиной. Для него это было очевидно. В Берлине, глядя на Ксению в длинном красном платье, такую естественную и хрупкую, он понял, что между ними все стало просто. Возможно, потребовались ужасы этой безжалостной войны, чтобы помочь им признать это той ночью в городе, который на протяжении нескольких часов содрогался от падающих бомб, когда они страстно любили друг друга.

Макс взял ее руку и поднес к губам.

— Я должен тебя оставить, — прошептал он. — У меня встреча. Придешь завтра после обеда в галерею?

— До завтра, Макс, — серьезно ответила она. — Береги себя.

Когда Макс покинул Оранжерею и стал спускаться по улице Риволи, он столкнулся со взводом солдат, маршировавших по шоссе. На фронтоне отеля «Мерис» развевалось знамя со свастикой. Он знал, что там остановился комендант Парижа и его пригорода. Остальные отели столицы также были реквизированы. Когда его кузен Вальтер приезжал в этот город, он останавливался на правом берегу, в «Лютеции», где находилась штаб-квартира абвера.

Подойдя к книжному магазину, Макс заглянул внутрь и, не заметив ничего подозрительного, вошел. Сделав вид, что листает лежащие на прилавках книги, он выбрал наугад роман, даже не посмотрев на название. Сидевший за кассой месье Брюн не изменился, как и раньше, он был похож на старого медведя. Заворачивая покупку в бумагу, продавец сказал:

— Художественный мост, через полчаса.

Макс молча заплатил. Выйдя наружу, медленно пересек сад Тюильри, вспоминая выстрелы и волнение демонстрантов в феврале. Теперь газоны превратились в огородные грядки, но за цветочными клумбами, как и прежде, ухаживали с любовью. В Париже, страдавшем от нацистской оккупации, лишенном общественного транспорта и автомобилей, на улицах которого жители передвигались пешком или на велосипедах, а на дверях продовольственных магазинов висели объявления: «Хлеба нет», «Молока нет», «Мяса нет», этот ужас начала тридцатых годов казался приятным сном.

Макс вспомнил, что говорил ему Мило о своем пребывании во Франции, и его сожаление оттого, что его считали варваром. Это было справедливо, так как с самого начала войны нацисты только и делали, что подтверждали это мнение. В последний раз, когда он видел Мило, тот был очень обеспокоен. Его друг вернулся из Украины. С бледным лицом Мило рассказывал Максу о зверствах эсэсовских карателей на советском фронте, о систематическом истреблении евреев, расстрелах военнопленных и советских комиссаров. «Надо убить Гитлера, иначе он нас всех потащит за собой в ад», — говорил Мило вялым голосом.

Озабоченный Макс облокотился на парапет и посмотрел на отражение солнечных лучей в водах Сены. Он пытался прогнать мрачные мысли, вдыхая пыльный воздух города, который навсегда останется в его памяти как место встречи с Ксенией.

— Добрый день. Надеюсь, что не заставил вас ждать.

Макс подскочил от неожиданности, смутившись оттого, что допустил ошибку, не заметив, как подошел продавец книг. Тот сделал вид, что просит огня для сигареты. Небрежным жестом Макс протянул ему зажигалку.

— У меня есть то, что вы просили. Образцы настоящих печатей, прямо из Берлина.

— Превосходно. Положите конверт перед собой, — сказал Брюн и, видя, как по мосту идут двое незнакомцев, прибавил громким голосом, поднимая шляпу: — Спасибо, месье.

Макс вежливо наклонил голову и направился в сторону левого берега. Когда он оглянулся, месье Брюн уже исчез, прихватив с собой конверт. Макс облегченно вздохнул, подумав, что завтра увидит Ксению. Они проведут вместе все послеобеденное время, и она расскажет ему о Наташе. Он станет слушать внимательно, запоминая ее лицо и каждое движение. Будет ласкать ее руки, щеки, словно занимаясь любовью. При мысли, что они будут вместе и что жизнь в который раз совершила чудо, сблизив их, Макс чувствовал приятное головокружение, как от рюмки алкоголя.

Два месяца спустя солнечным июльским утром странная процессия в виде колонны парижских автобусов, этих медлительных «жуков», которые давным-давно исчезли со столичных улиц, удивила Ксению. Стоя на задних платформах, агенты полиции смотрели на прохожих. Лица женщин и детей прижимались к стеклам салонов. Ксения остановилась на краю тротуара поглядеть на процессию.

— Боже, у них на одежде желтые звезды, — прошептала она.

Месяцем ранее немцы заставили евреев старше шести лет нашить на верхнюю одежду шестиконечные звезды из желтого материала с черными контурами размером с человеческую ладонь и надписью «Еврей», которые нужно было носить на левой стороне. «На стороне сердца», — подумала тогда Ксения. Она очень беспокоилась за Феликса и Лили, но в свободной зоне это не было обязательным. Там требовали только, чтобы слово «еврей» присутствовало в удостоверениях личности. Не имея возможности свободно написать Маше, чтобы она не предпринимала ничего относительно документов детей, Ксения молила Бога, чтобы у сестры хватило рассудительности не послушаться. По счастью, характер Маши не изменился. Она всегда выступала против авторитаризма. Если повезет, дети Селигзона будут находиться в безопасности, но Макс был прав — тиски сжимались.

Ксения некоторое время смотрела на колонну автобусов, потом, охваченная внезапным возбуждением, слезла с велосипеда, развернула его и двинулась следом за процессией. Ее каблуки цеплялись за педали, а матерчатая сумка била по бедру. Она согнулась, устремившись вперед. Полицейский, стоявший на платформе, сердито закричал ей, махая рукой:

— Уезжайте прочь, мадам!

Кинув на него сердитый взгляд, она подвинулась вправо, зная, что все равно нагонит колонну немного дальше. Ей хорошо были известны все повороты и переулки XV района. Она, наверное, походила на безумную, мчась по бульвару и нервно смеясь, видя испуганные лица прохожих, которые отскакивали в стороны при ее проезде. Как и предполагала, она нагнала колонну автобусов, но на этот раз следовала за ней на расстоянии.

Несколько машин стояли на улице Нелатон перед входом на зимний велодром. Остановившись неподалеку, она спряталась под навес кафе.

Ксения смотрела на женщин, которые пытались успокоить детей, следя за багажом. Кто-то из них катил тележки с коробками и кастрюлями. Дети плакали на руках матерей, испуганные теснотой. Кто-то из полицейских громко кричал на арестованных, заставляя их проходить в длинные темные проходы, которые вели на велодром. Старики шли с большим трудом, неся чемоданы и плохо завязанные коробки.

Что происходило на свете? Опять облава? Но на этот раз речь шла о женщинах и детях. Сколько их было? Сотни, тысячи? Она принимала их горе близко к сердцу. Случилось что-то ужасное. В первый раз за все время она подумала о том, что, может быть, Советская Россия еще не такая ужасная страна. Ксения смотрела вокруг себя, ничего не понимая. Кое-какие прохожие останавливались, но их высокомерные лица ничего не выражали, на некоторых даже читалась радость. Внезапно черная полоса застлала глаза. Именно тогда в ее голове возник образ монахини матушки Марии Скобцовой, которая неподалеку от этого места, на улице Лурмель, организовала приют для обездоленных. Не теряя времени, Ксения села на велосипед и поехала к женщине, которая в течение многих лет помогала попавшим в беду людям.

Прибыв на большой двор, Ксения сошла с велосипеда и направилась в часовню. Там стоял уютный запах ладана, который можно встретить во всех православных церквях, где бы они ни располагались — в бывших конюшнях или покинутых гаражах, которые русские эмигранты оборудовали под молельни. Перед иконами стояли восковые свечи. На короткое мгновение Ксенией овладело ощущение покоя. Она подумала о Ленинграде и героическом сопротивлении своего народа, о духе, который поднимал осажденных на борьбу с врагом на расстоянии тысяч километров от Парижа. «Я живу, — подумала она. — А раз так, значит, я могу бороться». В этой простой часовенке, удаленной от триумфальных соборов из золота и мрамора города на Неве, Ксения почувствовала, как у нее внутри поднимается неизвестная ей до сих пор сила.

Скрипнула дверь, и Ксения обернулась. Сильная, уверенная, одетая в черный наряд монахиня вошла стремительным шагом.

— Матушка Мария! — закричала Ксения, кинувшись к ней. — Знаете, что происходит? Это ужасно. Сегодня была очередная облава. Они заперли евреев на велодроме. Я сама все видела. Надо что-то сделать.

— Я знаю, Ксения. Я как раз собиралась туда идти. Можешь пойти со мной, если хочешь. Мы должны собрать добровольцев из Красного Креста. Но сначала давай помолимся.

Ксения послушно наклонила голову, закрыла глаза и стала слушать, как чистый голос монахини произносит молитву.

Домой она вернулась только через три дня.

Она вошла в вестибюль здания, не поздоровавшись с консьержкой, которая посмотрела на нее злыми глазами. Растрепанные волосы Ксении спадали на плечи, рукав блузки был порван, она двигалась как автомат. Мышцы болели. Она почти не спала с тех пор, как ушла, временами на несколько минут проваливаясь в сон на одной из кроватей приюта матушки. Охранники на велодроме впустили внутрь только нескольких добровольцев, в то время как туда были согнаны более десяти тысяч евреев, среди которых находилось несколько тысяч детей.

Под окрашенной в голубой цвет стеклянной крышей, среди бетонных дорожек, там было всего несколько бюветов и никаких санитарных приспособлений. Везде царили грязь, вонь и невыносимая жара. Матушке Марии и Ксении помогали два врача и десяток медицинских сестер из Красного Креста, чтобы хоть как-то облегчить страдания несчастных, которые нуждались во всем. Ксения разносила воду во флягах, старалась облегчить мучения туберкулезных больных и страдавших от инфекционных болезней. Обезвоженные дети мучились от сорокаградусной температуры. Несколько женщин в припадках безумия срывали с себя одежду, царапали лица и руки до крови. Некоторые, убив своих детей, пытались затем покончить с собой. Чтобы добраться до каждого человека, приходилось переступать через тела. Мертвые лежали часами, пока их не вывозили. Трупный запах загрязнял и без того удушливую атмосферу. Матушка Мария смогла спрятать нескольких детей в мусорные баки, которые она выносила с велодрома. Когда, совершенно обессилев, Ксения почувствовала себя плохо, матушка велела ей отправиться домой и отдохнуть.

Только оказавшись в своей квартире, Ксения смогла перевести дух. Солнце играло на блестящем паркете, освещая светлое дерево и отполированную до блеска мебель. Прислонившись к дверному косяку, женщина стояла, наслаждаясь спокойствием в салоне, окна которого выходили на Люксембургский сад. Ей казалось, что она вырвалась из ада. Руки дрожали. Крики и детский плач продолжали звучать в ее ушах. Сама она была грязной, пыльной, а страх невинных жертв, которых должны были отправить в Дранси или в лагерь Луаре, навсегда проник ей в душу.

— Вернулись наконец? — сухо произнес Габриель, с отвращением рассматривая ее.

Ксения устало помассировала себе затылок. Она знала, что выглядит ужасно. И чувствовала себя так же.

— Я предупреждала вас, что не знаю, когда вернусь.

— Судя по вашему виду, вы провели время не самым лучшим образом. Я никогда не видел вас в подобном состоянии.

Оттенок раздражения промелькнул во взгляде Ксении, когда она посмотрела на своего ухоженного мужа в бежевом льняном костюме с аккуратно причесанными седыми волосами. Как и все французы с начала оккупации, он заметно похудел и на его шее образовались отталкивающие складки. У Ксении было не то настроение, чтобы выслушивать упреки. Она не могла понять рассудительное спокойствие, с которым отнесся Габриель к падению Франции. Он не постеснялся использовать свои старые, предвоенные связи с Германией и продолжал вести дела, общаясь с нацистами с большой любезностью, вызывавшей у Ксении ужас.

— Хочу напомнить, что сегодня вечером мы приглашены на прием в германское посольство. Вам понадобится несколько часов, чтобы привести себя в надлежащий вид.

Она покачала головой.

— Я не пойду, Габриель.

— Почему?

— Потому что отныне я отказываюсь участвовать в этой лицемерной игре. Начиная с сегодняшнего дня мои отношения с немцами сократятся до минимума. Конечно, я буду сталкиваться с ними на улицах, но сама к ним не пойду и под своей крышей принимать никого из них не собираюсь.

Габриель улыбнулся нехорошей улыбкой.

— То-то расстроится ваш любовник, когда в следующий раз пожалует в Париж. Если, конечно, вы сами снова не захотите навестить его в Берлине под каким-нибудь достойным предлогом.

Сердце Ксении замерло в груди. Что-то в Габриеле ее очень беспокоило, что-то жестокое, чего она раньше за ним не замечала. Угроза — оружие слабых, его надо презирать, но она не смогла удержать страх. Что он вообще мог знать? Скорее всего, он видел Макса в Оранжерее. Кто угодно мог сказать ему, что это тот самый фотограф Макс фон Пассау, а Габриель понял, что они были знакомы и до войны.

Ксения подумала о подпольной активности Макса, об опасностях, которым он подвергался. Достаточно прошептать одну фразу в нужное ухо, и Макс окажется в подвалах гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе. Похолодев, она старалась не выдать своих эмоций.

— Не понимаю, о чем вы говорите, Габриель. Я устала и плохо чувствую себя. Извините, я должна вас оставить.

Она повернулась, чтобы уйти.

— Вы будете готовы к восьми часам вечера, Ксения, и поедете со мной в посольство. Там вы всех очаруете. Как обычно. Я не для того женился на вас, чтобы позволить вам заниматься какими-то жалкими евреями, которые лишь получают то, что заслуживают. Наденьте зеленое платье от Роша, которое было на вас однажды. Оно вам очень к лицу.

Берлин, февраль 1943

К полудню зал берлинского Дворца спорта был переполнен. Четырнадцать тысяч мест — и ни одного свободного. На первых рядах разместились медицинские работники, сопровождающие раненых солдат. Знаменитые актеры сидели рядом с рабочими в кепках, военными, награжденными Железными крестами, женщинами в поношенных манто со старым облезлым мехом.

На трибуне в ряд восседали члены правительства и несколько гаулейтеров. Радиотехники суетились возле микрофонов, в то время как журналисты фотографировали зал.

«Кто бы осмелился отказаться от приглашения самого министра пропаганды», — думала Мариетта Айзеншахт, которая пыталась найти предлог, чтобы избежать посещения этой каторги, но Курт отказался даже слушать ее. Мало того, он еще настоял, чтобы их сопровождал сын. Сидя рядом, одетый в синюю униформу гитлерюгенда с погонами, петлицами и эмблемой со свастикой, Аксель оглядывался вокруг с равнодушным видом. Собрание, предназначенное для того, чтобы потрясти воображение, совершенно не впечатляло его. Ему исполнилось тринадцать лет, и эти показательные парады национал-социалистов давно не были для него чем-то интересным. Он размахивал флажком в Нюрнберге, приветствовал Гитлера во время частных приемов и ходил в строю вместе со своими товарищами по улицам Берлина бесчисленное количество раз. Теперь он просто задыхался от скуки. Мариетта нежно похлопала его по колену. Немного рассерженный, он нахмурил брови под пилоткой, но она лишь улыбнулась ему. Переменчивое настроение подростка, который пытался показать свою значимость, ее не раздражало. Нравится ему или нет, но он ее сын и к тому же еще ребенок.

Мариетта следила за Йозефом Геббельсом, который произносил речь с трибуны. Она не могла не согласиться с тем, что он очень талантливый оратор. Геббельс мастерски использовал все модуляции своего голоса, который становился то звенящим, то теплым, почти отеческим. Короткие, рубленые фразы стрелами пронзали аудиторию. Все сказанное подкреплялось энергичными движениями длинных нервных рук, что еще больше воспламеняло зал.

Она прищурилась, чтобы получше рассмотреть Магду Геббельс, которую сопровождали две ее дочери. Белокурые и тихие малышки Хельга и Хильда не сводили с отца глаз. Магда загадочно улыбалась, и тот, кто ее не знал, мог подумать, что она получает удовольствие от услышанного. Но Мариетта знала, что супруга министра умирает от скуки. Измены мужа закончились именно благодаря показному энтузиазму фрау Геббельс, который она умудрялась демонстрировать всем во время этих грандиозных представлений. На самом деле в Берлине остались только две вещи, способные вызывать хоть какие-то эмоции: страх бомбардировок и скука. Военные действия привели к закрытию магазинов по продаже модной одежды, бижутерии, галантереи, а также ночных баров. Танцевать запретили еще раньше. Задорные шансонье и кабаре остались только в воспоминаниях. Лишь в «Адлоне» еще можно было выпить мало-мальски приличный коктейль.

Дрожь пробежала по залу. Сталинград… Геббельс произнес название русского города на Волге, слышать которое было больно германскому народу. Мариетта увидела, как Курт оглядывается по сторонам. В начале месяца под звуки Пятой симфонии Бетховена по радио объявили о капитуляции германской армии после многомесячного окружения под Сталинградом. Фюрер объявил национальный траур в честь славных воинов, чьи жертвы не были напрасными. Ошеломленно подсчитывали потери вермахта, которые составили около двухсот пятидесяти тысяч погибших. Сдавшиеся в плен Красной армии сто тысяч солдат были отправлены в Сибирь. Никто не сомневался, что лучше смерть, чем большевистский плен. Приглушенными голосами говорили о повороте в войне, и многие были уверены, что смерть многих тысяч людей оказалась напрасной. Все это вызывало нехорошие чувства. «Но только не этим вечером», — говорила себе Мариетта, убежденная, что каждый из присутствующих здесь скорее зашьет себе рот, чем выдаст вслух подлинные мысли.

Слушая речь Геббельса, она обращала внимание на то, как все громче становился его голос.

— Германская нация стоит перед выбором, — вещал он. — Настало время для тотальной войны. Вы хотите тотальную войну?

Мариетта взволнованно посмотрела на сына, который вместе с остальными вскочил с кресла. Воспитанник национал-социализма, рьяный поклонник своего отца, прекрасный ученик, он не имел другого желания, кроме как сражаться за родину.

— Верите ли вы фюреру?! Верите ли вы в полную абсолютную победу германского народа?! — разрывался Геббельс, ответом которому был воодушевленный рев людей.

Мариетта испуганно почувствовала, как сильно забилось ее сердце. Они потеряли голову! Они хотят мобилизовать всех немецких жителей! Что означает понятие «тотальная война»? Война — это смерть. А разве есть разница между обычной и тотальной смертью? Как можно еще верить в победу, когда Соединенные Штаты приняли участие в конфликте, когда старинные немецкие города подвергаются чудовищным воздушным налетам, а Советский Союз нанес германским войскам историческое поражение? Однако Геббельс неумолимо продолжал:

— А теперь я обращаюсь к вам, женщины! Хотите ли вы, чтобы наше правительство гарантировало вам право посвятить себя продолжению войны, заменив мужчин на их тыловых работах, чтобы они, оказавшись свободными, могли сражаться на фронтах?!

Волна аплодисментов прокатилась над толпой. «Боже мой!» — восклицала про себя Мариетта, не в состоянии понять такую ужасную и абсурдную страну, невменяемые руководители которой отправляли на верную смерть мужчин, женщин и даже детей. Охваченное волнением лицо мужа было серьезным, и это настроение передавалось Акселю. В первый раз она спросила себя, справилась ли со своей задачей как мать, позволив сыну поверить этим негодяям.

Геббельс продолжал задавать вопросы толпе, которая с энтузиазмом отвечала громовым «да». «Словно находишься на свадьбе сумасшедших, — думала Мариетта, сдерживая нервный смех. — Навеки в горести и радости, пока смерть не разлучит нас».

— Согласны ли вы с тем, что мы принимаем радикальные меры для искоренения оставшихся немногих колеблющихся и предателей, которые хотят мира в самом разгаре войны, хотят якобы избавить народ от страданий ради их собственного благополучия?! Вы согласны с тем, что мы будем обезглавливать всякого, кто будет выступать против войны?!!

С яростной ненавистью к «предателям» встретила такое предложение обманутая пропагандой толпа. Крики стали оглушительными. Мариетта поднялась скрепя сердце, чтобы тоже похлопать. Зрители топали и свистели, заглушая вой сирен противовоздушной обороны, предупреждающий об очередном нападении. Аксель прижался к ней, как всегда делал, слыша сигналы воздушной тревоги. С нехорошим чувством, что у нее украли сына, Мариетта почувствовала сожаление и стыд. Она знала, что во всем этом есть и ее вина.

Бездушный, холодный свет мрачного неба над Польшей зимним утром 1943 года не радовал обитателей концлагеря Аушвиц.

Когда супруга коменданта лагеря фрау Хосс узнала, что в лагере появились швеи, она потребовала, чтобы свое мастерство они использовали по назначению, и посадила двух работниц у себя дома. Они должны были обшивать семью коменданта, изготовляя костюмы для Рудольфа Хосса, бывшего адъютанта в лагере Заксенхаузен, и элегантные наряды для его жены и детей. Когда другие эсэсовцы узнали об этом, пришлось организовать целый цех в лагерном бараке, где жили некоторые надсмотрщики и работали двадцать четыре молодые женщины. С сырьем проблем не было: использовалась одежда тех, кого раздевали, прежде чем отправить в газовую камеру. Иногда попадались новые рулоны сатиновых, бархатных или шелковых тканей, которые поступали из оккупированных и разграбленных стран.

Опустив глаза, Сара рассматривала сделанное. Ей было холодно. Особенно мерзли низ живота и босые ноги, обутые в широкие деревянные сабо. Шифоновая косынка покрывала разбитую голову. Израненные руки дрожали, и ей приходилось прилагать большие усилия, чтобы выполнять работу.

Виктор погиб. Когда арестованных пригнали в лагерь, эсэсовцы стали отбирать людей на тяжелые физические работы. Тех, кого они считали непригодным для этого, сразу уничтожали. От изнеможения Сара стала уже забывать лицо своего мужа.

Далия тоже погибла. Ее вырвали из рук Сары, когда они выходили из вагона, предназначенного для перевозки скотины. От Далии остался только пепел. Но Сара помнила о ней все: запах волос, родинку на верхней части плеча, доверчивый взгляд.

Ножницы выскользнули из пальцев и больно порезали руку. Сара долго смотрела, как кровь течет по коже возле номера, вытатуированного голубой тушью. Она ничего не чувствовала.

— Будь внимательна! — прошептала соседка, вытирая ее руку рукавом своей полосатой робы. — Испортишь ткань. И поторопись, надо закончить вовремя.

Каждую субботу, ровно в полдень, швеи сдавали готовую одежду, предназначенную для охранников, офицеров СС, их жен или любовниц. Швеи должны были сделать как минимум два платья в неделю. Если работа нравилась, они могли получить кусок хлеба сверх нормы. Время от времени приходилось выполнять специальные заказы от женщин на разные случаи — свадьбы или крестины. Рассказывали, что некоторые особо удачные наряды отправлялись в Берлин.

Сара проигнорировала замечание соседки, поднялась и подошла к зарешеченному окну. Снаружи небо было слепое, безжалостный ветер резал кожу, словно лезвие бритвы. Той ночью на болотах и равнинах Силезии все еще шел снег. Сара подумала о Феликсе. О Лили. Под небом более приветливым, за тысячи километров отсюда ее дети не ощущали этого запаха смерти. Она доверила их женщине, которая могла их защитить, и это было ее единственной причиной пытаться выжить. Сара сжала кулаки. Даже теперь, когда у нее отняли последнее — ее имя, она все равно в это верила, обязана была верить.

Берлин, ноябрь 1943

Остатки стен здания магазина Линднеров поднимались к голубому холодному небу. Разорванные афиши с нацистской пропагандой на закрытых дверях напоминали о том, что необходимо остерегаться шпионов. Товары давным-давно исчезли. Чернели оконные проемы с выбитыми стеклами. Прямое попадание бомбы положило конец некогда славному универмагу, от которого уцелел только фасад.

«Что стало с Сарой? — думал Макс, превозмогая сильную боль. Ему так и не удалось отыскать ее следы. — Жива ли она еще?»

С протяжным треском фасад здания покачнулся и обрушился, подняв тучу пыли. Нащупав в кармане платок, Макс приложил его к носу. Он уже не мог дышать этим пыльным воздухом вперемешку с горьким дымом и зловонием трупов, которым пропитался весь город. После каждого налета требовалось несколько дней, чтобы извлечь из-под завалов всех погибших. На улицах можно было увидеть разбросанные человеческие останки. Несколько месяцев подряд американская авиация бомбила город днем, тогда как бомбардировщики маршала Артура Траверса Харриса летали по ночам. «Мы можем превратить Берлин в гору руин», — заявлял он.

Макс закашлялся. Его легкие, казалось, были забиты черной пылью. Он обошел обломки стен, которые подростки из гитлерюгенда старались разобрать при помощи лопат и садовых грабель. В августе женщин и детей начали эвакуировать из города. Макс был спокоен, зная, что Мариетта и его племянник Аксель в безопасности у кузенов в Баварии. Перед отъездом сестра пришла к нему и попросила сопровождать их. «Курт собирается остаться здесь до конца. Это его проблема. Но ты, Макс, должен уехать с нами. Тебе здесь больше нечего делать».

На ней был черный поношенный костюм и тюрбан, подчеркивающий худобу ее лица, на котором тревожно блестели глаза. Макс ограничился улыбкой. Он знал, что его поступки кажутся ей странными. Как ей объяснить, что много людей рассчитывали на него? Иностранные рабочие, пригнанные в Германию, для которых он добывал подложные документы, призывники, привлеченные к принудительным работам для нужд армии, которым требовались фальшивые медицинские свидетельства. Надо было также печатать и распространять листовки, тексты для которых писали подпольщики Ганс и София Шолл, молодые студенты из Мюнхена, которых вскоре арестовали и казнили. Мариетта ничего об этом не знала.

После ее отъезда Макс испытал облегчение. Время от времени он получал от них письма, в которых его племянник возмущался из-за того, что его посчитали слишком маленьким, чтобы позволить ему вернуться и принять участие в обороне Берлина.

— Доброе утро, — поздоровался с Максом ироническим тоном симпатичный неизвестный субъект.

Макс молча кивнул в ответ. С тех пор как немецкие города разрушались под ударами союзной авиации, немцы прекратили приветствовать друг друга словами «Хайль Гитлер!». Здороваясь друг с другом обычным приветствием, они выражали протест против режима. «Поздно хватились. Легко теперь высказывать недовольство», — угрюмо подумал Макс, ускоряя шаг. Что сделали эти люди, чтобы помешать разорению страны? Никто не поднялся с возмущением против этого преступного режима. Единственным спонтанным выступлением оказался марш женщин с Розенштрассе.

В начале года, когда правительство объявило, что Берлин должен быть полностью очищен от евреев в течение шести недель, интенсивность облав усилилась. Жертв хватали на рабочих местах, вытаскивали из постелей, избивали среди бела дня на улицах, если они пытались бежать. Потом стало известно, что арийские жены еврейских мужей объединились, чтобы потребовать освобождения супругов. Сутками они осаждали здание, в котором держали узников. Сотрудники гестапо и СС угрожали им, но они держались стойко. Так как после поражения под Сталинградом требовалось поднять моральный дух арийских граждан, тысяча пятьсот узников, предназначенных для депортации, вернулись домой. «Это было прекрасной пощечиной по лицу нацистов, — заявил Фердинанд. — Если бы так поступали и раньше, мы бы смогли предотвратить преступление, вину за которое всегда будем нести в себе».

Максу трудно было идти по городу, превращенному в лабиринт. Исчезли целые кварталы. Завалы преграждали улицы. Когда люди поднимались из бомбоубежищ после очередного налета, их глазам открывался «лунный» ландшафт, состоящий из обломков и пыли. Кое-где языки пламени лизали догорающую мебель. Везде были зеленоватые, застывшие следы фосфора, вытекшего из зажигательных бомб. Ни одна церковь, ни одно здание не уцелели полностью.

Уже несколько месяцев жителям советовали увозить ценное имущество в места, где угроза была меньше. На черных школьных досках, выставленных среди развалин, мелом были написаны адреса уехавших людей. Берлинцы жили как случайные гости в своем собственном городе. Каждый постоянно таскал с собой чемоданчик, в котором лежала смена белья и предметы первой необходимости. Спускаясь в бомбоубежище, нельзя было надевать одежду, сделанную из легковоспламеняющегося материала, такого как искусственный шелк или хлопок. Никто не выяснял, сколько людей были сожжены заживо или утонули в подвалах из-за прорывов водопроводных труб. Бездомных уже не считали. Многие проводили ночи, кочуя от одних знакомых или друзей к другим. Те, у кого была возможность, уезжали в провинцию.

Хромая, Макс подходил к дому Фердинанда. Его последняя пара обуви, которую он носил уже два года, готовилась испустить последний вздох. Сменить ее не было никакой возможности, так как кожу нельзя было найти днем с огнем. Он вошел в арку, надеясь, что у Фердинанда завалялась где-нибудь старая подметка.

Во дворе стоял черный автомобиль. Человек в штатском курил сигарету, опершись на блестящий капот. Макс почувствовал, как его пробирает страх. Стараясь не спешить, он свернул направо в сторону другого здания. Его сердце билось так сильно, что Макс, кроме этого стука, больше ничего не слышал. Открыв двери парадного, он поднялся по лестнице, перескакивая через ступени. На площадке, прижавшись к стене, посмотрел в окно. На улице показался Фердинанд в старой бесформенной шляпе на голове и в пальто, наброшенном на плечи. По обеим сторонам от него шли два человека. Не мешкая, его посадили в автомобиль. Водитель, сделав последнюю затяжку, бросил окурок на землю и взялся за руль. Колеса заскрипели по мостовой.

Макс медленно сполз вдоль стены на пол — ноги отказались его держать. Кто-то донес на Фердинанда. Неужели в их круг просочился шпион гестапо? Ведь им приходилось привлекать людей, которые могли оказать эффективную помощь, и было очень трудно проверять всех. Надо было доставать фальшивые документы, находить семьи, способные приютить скрывающихся от режима. Людей к подпольной работе привлекали как в самой Германии, так и за ее пределами.

Другие группы, например подпольный кружок Анны Солф и Элизабет фон Тхаден, тоже провалились, разоблаченные агентом гестапо, выдававшим себя за швейцарского врача, ищущего связи с антифашистским подпольем. «Какой проклятый год», — пробормотал как-то Фердинанд, находясь в плохом настроении. В марте провалились две попытки офицеров совершить покушение на Гитлера. Полковник Хеннинг фон Тресков пронес две бомбы замедленного действия в бутылках «куантро» на самолет, на котором фюрер летел из своей ставки в Смоленске. Бутылки почему-то не взорвались, и самолет благополучно приземлился. Неделей позже полковник Рудольф-Кристов Фрайхерр фон Герсдорф решил взорвать себя вместе с Гитлером во время посещения выставки военных трофеев. Он не предвидел, что фюрер проведет в цейхгаузе только две минуты, а детонатор должен был сработать через десять минут.

Оппозиционеры очень скоро узнали об аресте пастора Бонхойффера Ганса фон Дохнани, который работал с Фердинандом в абвере. Почти вся агентура подпольщиков среди администрации была арестована. В сентябре в тюрьме Плетцензее за пять дней казнили триста человек. Когда же наконец прекратит литься кровь?

С закрытыми глазами Макс прислонился затылком к стене. Он чувствовал себя бесконечно усталым. Страх сковывал его. Возможно, на углу дома его тоже ждали. Он должен был срочно избавиться от компрометирующих его бумаг, которые лежали в портфеле. Потом надо предупредить Вальтера и Мило.

Сделав нечеловеческое усилие, он поднялся на верхний этаж и прошел в самый конец коридора. Последними спичками сжег все бумаги. Боясь возвращаться домой, он отправился к Вальтеру на Вильгельмштрассе. Его кузен наверняка должен быть в кабинете.

На улице не оказалось ни одной подозрительной машины. Влажный холод заставлял его дрожать. Из-за правил светомаскировки улицы были темны, как при конце света. Макс очень переживал за Фердинанда, мысль о том, что того подвергнут пыткам, была для него невыносима. Его так стошнило, что он сложился пополам. Он понимал, что все они были приговорены умереть среди гор трупов, образовавшихся из-за кошмарных проектов бесноватого фюрера.

В который раз завыли сирены. Улицы наполнились людьми, спешившими с перекошенными от тоски лицами в ближайшее укрытие. Макс вытер губы рукавом. Рев самолетов приближался. Макс застыл на месте, не в силах идти дальше. Земля дрожала под ним, и эта дрожь передавалась вверх по ногам, наполняя все тело. Он смотрел на темное небо, по которому плыли силуэты летающих крепостей, и хотел, чтобы они пролетели над его головой. Он хотел смерти, ибо понимал, что другого выхода нет, знал, что его друзья арестованы или будут арестованы в ближайшее время, что всех их подвергнут нечеловеческим пыткам, после чего заставят предстать перед несправедливым судом, который приговорит к лагерному заключению, повешению или обезглавливанию.

В тот вечер, находясь в сердце разоренного города, Максимилиан фон Пассау мечтал, чтобы восстала вся Германия, чтобы кровь немцев проливалась не за Гитлера, а во имя уважения совести и человеческого достоинства, как уже пролилась кровь людей, которые писали листовки и книги: рабочих, студентов и интеллигентов, католиков и протестантов, военных и дипломатов.

— Господин барон! — закричал голос, который он с трудом расслышал из-за взрывов. — Господин барон! Что вы здесь делаете? Немедленно в укрытие!

Швейцар из отеля «Адлон» схватил Макса за руку и встряхнул. Полуоглушенный и сбитый с толку, Макс с трудом узнал этого человека и вспомнил, что он находится на Унтер ден Линден.

— Вам плохо? Давайте быстрее. Это еще не конец, у нас вы будете в безопасности. У нас есть все, что вам нужно. Как обычно. Только не стойте на месте как вкопанный. Сами знаете, как это опасно.

Старый человек, одетый в ливрею, потащил Макса к подвалам «Адлона».

Париж, август 1944

Ксения вернулась домой, переполненная возбуждением и радостью, опьяневшая от ликования счастливой толпы горожан, которые размахивали трехцветными знаменами, плакали, обнимались, пели. Колокольни парижских соборов возвещали всем о конце четырехлетнего молчания. Колокола Нотр-Дама и других церквей звонили до одиннадцати часов вечера 24 августа, призывая парижан выходить на теплые летние улицы. И они выходили, несмотря на то что улицы во многих местах еще были перегорожены баррикадами. Нарисованные на стенах лотарингские кресты[51] соседствовали с листовками групп Сопротивления, содержащими инструкции по изготовлению бутылок с зажигательной смесью.

Последние дни стали настоящим испытанием. Не было ни одного человека, который бы не боялся, видя, как поднимается густой дым от пожара в Гранд-Пале. Говорили, что немцы заминировали столицу. Неужели боши решили взорвать город перед бегством? Несмотря на то что большинство войск отступили, немцы оставили несколько отрядов, сдерживающих союзные войска.

Спрятавшись в своей квартире, Ксения прислушивалась к пушечной канонаде и пулеметным очередям возле Люксембургского дворца и Пантеона. В садах несколько сотен солдат вермахта, вооруженных фаустпатронами, поджидали американские танки. Танки Второго французского броневого дивизиона, прошедшие Севрский мост, катились по уличной мостовой. На лицах молодых солдат и офицеров, которые ехали стоя в открытых автомобилях, читались радость и осознание важности выполняемого ими дела. Девушки в легких платьях и узких юбках подходили к танкам и обнимали солдат. Несмотря на то что время от времени еще можно было услышать одиночные выстрелы, люди не прятались в домах, игнорируя рекомендации военных. Теперь все считали себя героями и хотели приобщиться к славе. «Но настоящие герои встречаются очень редко», — с тоской думала Ксения.

Идущий рядом прохожий радостно хлопнул ее по руке, схватил за плечи и поцеловал в губы. Она улыбнулась ему. Ксению буквально распирало от счастья. Наконец она сможет увидеть Наташеньку. Желание обнять свою дочь делало ее одержимой. Она вспомнила грустные глаза Феликса и Лили, когда принесла им фальшивые документы и сертификаты, изготовленные для них православным священником. Заботы Маши и родителей Николая позволили им избежать худшей судьбы.

Слишком возбужденная, чтобы ждать лифта, Ксения бросилась к лестнице и вошла в квартиру, немного запыхавшись.

— Габриель, вы там? — позвала она, снимая красный берет и кидая его в сторону вешалки. — В городе происходит что-то замечательное. Вы должны сами на это посмотреть, а не сидеть дома взаперти.

Она вошла в салон с улыбкой на губах, но тут же замерла на месте, задрожав от страха. Габриель сидел в кресле, наклонившись вперед, уперев локти в колени. В руке он сжимал револьвер. Чувствуя, что кровь закипает в жилах, Ксения замерла посреди освещенной солнцем комнаты, сбитая с толку.

У Габриеля были красные глаза и впалые щеки, на которых виднелась двухдневная щетина.

— Поговорим, моя прекрасная супруга? Вы кажетесь такой счастливой. Какой праздник, не так ли? Слава свободным французам! Поверить не могу, как много сразу стало последователей де Голля! Миллионы, словно по мановению волшебной палочки. Но вы всегда были такой. Вы никогда со мной об этом не разговаривали, но ваши поступки в течение последних лет красноречивее любых слов. Поздравляю вас, дорогая! Какая храбрость! Вас, того и гляди, орденом наградят.

Она стояла молча, не сводя глаз с револьвера. Где он его раздобыл? Ксения сама несколько лет ходила с оружием, поэтому видела, что Габриель умеет с ним обращаться.

— Что касается меня, то я коллаборационист, как вы знаете, — продолжал он, сверкая безумными глазами. — Нет, я, конечно, не совершал ужасных поступков. В отличие от некоторых я не отправлял людей на смерть. Но все равно теперь все неизбежно кинутся сводить счеты. Страну ожидает очищение. А это всегда некрасиво, сами увидите. Что касается меня, то я готов все принять, ничего серьезного мне не пришьют, а потом моя жизнь вновь пойдет по-старому. — Он говорил, словно делился мечтами, поглаживая ствол револьвера. — Но вас ведь это не касается, да, Ксения? Вы не созданы для тихой и спокойной жизни. По крайней мере со мной. Невозможно идти против природы, дорогая. Такая женщина, как вы, создана для потрясений.

Он выдержал паузу, его лицо напряглось. На какой-то миг оно показалось нежным и внимательным, таким, каким было знакомо Ксении с начала их совместной жизни.

— А я ведь так любил вас, — проговорил он.

Через открытые окна она слышала веселый гомон толпы. Несмотря на ледяной ужас, охвативший ее, по спине потекли капли пота. Чего он хотел? Чего ждал? Нехорошие мысли мелькали у нее в голове. Успеет ли она добежать до входной двери? Способен ли он выстрелить ей в спину? Сможет ли она кинуться к нему и выхватить револьвер?

Габриель с удивительной быстротой поднялся и подошел к ней.

— У вас есть новости от него? Что стало с вашим любовником, этим очаровательным бароном Максимилианом фон Пассау? — усмехнулся он. — Все хорошо, не так ли? Я провел небольшое расследование и предполагаю, что именно он приходится отцом Наташе. Зачем тогда все эти тайны? Это молчание? Но я нашел ответ и на эти вопросы.

Габриель погладил ей щеку револьверным дулом. Ксения не двигалась, не дрожала. Странное спокойствие овладело ею. Значит, ее время настало. Конец. Она не была к нему готова. По крайней мере не так. Не таким образом. Не от рук человека, который сошел с ума от ревности. Она поняла, что никогда серьезно не думала о смерти. Ни на разоренной набережной Одессы, когда большевики подступали к городу, ни тогда, когда передавала доверенным людям фальшивые документы под носом у немцев. Тем не менее смерть всегда внимательно следила за ней на протяжении всей ее жизни. Ксения вспомнила отца, которого так любила. Вспомнила матушку Марию, которую арестовали гестаповцы и отправили в концлагерь. Вспомнила всех остальных, кто был близок ей и дорог. Смотря смерти в глаза, она только теперь по-настоящему оценила все, что потеряла за свою жизнь. Без грусти она подумала, что это несправедливо. Потом ей стало стыдно за эту минутную слабость. Разве в ее жизни не было любви к Максу? И взгляда их дочери?

— Вы ведь не останетесь со мной, Ксения? — шептал ей в ухо Габриель. — Это знает моя душа. Это знает мой ум. Если он останется жив, вы, не колеблясь, отправитесь к нему. Никто не может соперничать с такой любовью, как ваша. А если он мертв, то с ним вместе умрет и какая-то часть вас самой. Разве в этом можно усомниться, видя вас рядом? Молчите? Не знал, что вы можете быть такой молчаливой. И тем не менее я имею право знать. Скажите мне правду, мадам, вы любите Макса фон Пассау?

Ксения посмотрела мужу в глаза и поняла, что он прав. Если Максу суждено пережить эту трагедию, которая захлестнула всю Европу, ни один человек в мире не помешает им быть вместе.

— Да, я его люблю, — ответила она.

Боль перекосила лицо Габриеля, и он пошатнулся. Ксения чувствовала его дыхание. Она попыталась выхватить у него оружие, но он сильно ударил ее по руке.

— Как вам не стыдно! Как смеете вы смотреть на меня подобным образом? Без всяких угрызений совести! — закричал он. Потом добавил совсем другим, усталым голосом, прижав дуло к ее виску: — Ну ничего. Один из нас уж точно станет сегодня свободным. Давай поиграем, моя любовь. В последний раз.

Пот стекал с их лиц, тела были напряжены до предела.

— Тут всего одна пуля, — прошептал он. — Одна. Я даю вам шанс. Я хотел бы услышать, как вы умоляете пощадить вашу жизнь, потому что у вас есть силы прожить без меня.

Ксения не сопротивлялась, так как это было трусостью, недостойной ее. Она чувствовала металл на своей коже, но молчала. Ее взгляд пронизывал мужа насквозь.

— Я никогда не буду умолять, Габриель. Уж вы-то должны это знать. А теперь, так как это вопрос чести, стреляйте! Чего вы ждете? Я разрешаю вам это сделать. Русские не боятся смерти, потому что для нас смерть — это часть жизни.

Габриель Водвуйае колебался, растерянный. Он понимал, что его любовь этой женщине не нужна. Она ускользала от него.

Внезапно кто-то забарабанил в двери. Габриель вздрогнул и нажал на курок. Выстрела не последовало. Ксения пошатнулась. Черные круги поплыли перед глазами. Габриель грубо оттолкнул ее.

— Уходите! — закричал он. — Уходите отсюда.

Не заставляя себя просить дважды, она кинулась к входным дверям и стала возиться с замком. В двери продолжали стучать. И тут она услышала выстрел, вслед за которым раздался тяжелый звук падающего на пол тела Габриеля.

— Ксения! — позвал ее на русском сильный голос. — Что у вас происходит? Открывай немедленно, это я, Кирилл!

Когда ей удалось наконец открыть двери, она увидела брата. Он стоял перед ней в мундире цвета хаки, его белокурые волосы торчали во все стороны, лицо светилось от счастья. Ребенок Петрограда. Ребенок чуда. Ксения Федоровна улыбнулась, протянула к нему руки, потом в первый раз в жизни упала, потеряв сознание.

Аушвиц-Биркенау, январь 1945

Советский генерал Игорь Кунин со своей частью оказался на самой середине равнинной и болотистой Верхней Силезии. Открывшаяся перед ним картина заставляла усомниться в реальности происходящего.

Мокрый снег падал с молочного неба на папаху с красной звездой, расстегнутую шинель, стекал по щекам.

Игорь шагая по проходу между темными бараками, освещенными тусклым светом, откуда на него смотрели… нет, не люди, а существа с пустыми глазами, завернутые в полосатые тряпки, босоногие и молчаливые. Он смотрел на эти ходячие скелеты и ничего не понимал. Он видел трупы. И еще трупы. И все равно не понимал.

Дожив до пятидесяти двух лет, он знал, какой абсурдной порою бывает жизнь. Он пережил ненависть и слепые убийства большевистской революции, сталинские чистки. Он участвовал в беспощадной борьбе, которую три года вела Красная армия против нацистских полчищ. Его жена и семнадцатилетняя дочь умерли с голоду во время блокады Ленинграда. Сын сражался на фронте. По последним известиям, он был еще жив, а его полк находился в составе войск, наступавших на Берлин.

Теперь его душа кричала от ужаса. Воочию увидев бездну, поставленный лицом к лицу с этим неописуемым ужасом, объяснить который у него не было слов, этот честный человек слышал, как вопила его душа.

Остановившись перед одним из бараков, он заглянул внутрь. На нарах пластом лежали женщины. Только одна стояла у дверей. Жуткий запах перехватил горло. Кунин хотел отступить назад, но тут же устыдился и взял себя в руки. На голове у женщины была повязана косынка, тело закутано в лохмотья. Черты ее изможденного лица напоминали лезвия ножей. Глаза были темные, горячечные. Кунин не знал ее. Он прибыл издалека, но это не имело значения. Даже если бы он приехал с самого края света, никого ближе этой женщины в данный момент для него не было. Смущенный, он шагнул к ней, желая успокоить ее жестом, словом. Сказать, что все теперь будет хорошо. Что он не понимает, как могло произойти все это, но обязательно поймет для того, чтобы это не повторилось.

Сара молча смотрела на человека в форме. Он был высоким, широкоплечим и занимал весь дверной проем. Вместе с ним в барак врывался свежий снежный ветер. Она не различала черты его лица, но он казался надежным. Вот уже много времени она не испытывала такого тихого покоя. Она не чувствовала ни дрожащих ног, ни истощенного тела…

Сара Селигзон умерла в Польше в день освобождения концлагеря Аушвиц-Биркенау около трех часов пополудни.

На германской дороге, апрель 1945

Сколько времени он шел? Несколько дней? Или несколько столетий? Он шел на север, туда, где под весенним небом пенились волны Балтийского моря, моря его детства.

Красная армия вела наступление на столицу Германии, и нацистские власти распорядились перевести часть заключенных лагеря Заксенхаузен в другое место, подальше от Берлина. В колонне еле передвигающих ноги изможденных узников, сопровождаемых охранниками с оружием в руках, по пыльной дороге брел и Макс фон Пассау. Их было несколько тысяч: русских, украинцев, французов, антифашистов-немцев.

Те, кому повезло избежать расстрела, петли или газовой камеры, смерти от побоев, пыток, голода или болезней, каждый день часами стояли на пронизывающем ветру, на плацу лагеря, где проводилась перекличка и распределение: кого на работу на завод, кого в карцер, а кого и на казнь. Именно во время такой переклички узники, у которых еще оставались хоть какие-то силы, были отобраны совершить этот форсированный пеший марш.

Макс не сводил взгляда с нетвердых ног идущего впереди него человека, который порой, пошатнувшись, начинал падать. И тогда Макс подхватывал его. По какой-то причине для него стало главным, чтобы именно этот человек не сдался. Человек был худым, весил, вероятно, около сорока килограммов. Сам Макс напрягал всю свою волю, чтобы забыть про голод, жажду, о том, что в любой момент его может убить пуля. Каждый шаг причинял ему боль, но он держался. Это был вопрос принципа, потому что Макс фон Пассау должен был жить и за других.

Подпольные кружки были разгромлены. Его кузена Вальтера фон Брискова приговорили к виселице. Фердинанда замучили до смерти, подвесив на крюк, за который мясники цепляют туши.

Последняя попытка убить Гитлера произошла 20 июля 1944 года и являлась итогом более чем десятилетней подготовки. Находясь в ставке Гитлера в Восточной Пруссии, полковник Клаус Шенк граф фон Штауффенберг в присутствии канцлера привел в действие взрыватель бомбы. Все присутствовавшие там офицеры попадали на пол. Потолок загорелся. Четыре человека погибли, остальных серьезно ранило. В разорванном мундире Адольф Гитлер получил несколько легких ожогов и разрыв барабанной перепонки. В тот же вечер Клауса фон Штауффенберга и трех его верных товарищей привезли в Берлин и расстреляли во дворе Бендлерштрассе. На следующий день по приказу Генриха Гиммлера их тела были сожжены, а пепел развеян над полем. Заговор немецких офицеров и штатских лиц, целью которого было совершение государственного переворота, подавили, как и все предыдущие попытки такого рода.

Месть Адольфа Гитлера была ужасной. Во время несправедливого, но громкого процесса президент народного трибунала словно выплевывал с напряжением свою ненависть и гнев в лица обвиняемых, которым оставалось лишь одно — держаться с достоинством. И они держались. Мило фон Ашенгера расстреляли. Согласно закону про «кровную ответственность» близкие «проклятых предателей» Третьего рейха тоже были осуждены. Софью фон Ашенгер отправили в концлагерь Равенбрюк вместе с супругой Клауса фон Штауффенберга, а ее детей передали под опеку специального учреждения, подчиняющегося СС.

Неудавшееся покушение повлекло за собой цепь арестов — всего было схвачено шесть тысяч человек. Около двухсот казнили. Удаляясь шаг за шагом от Берлина, Макс думал о городе, который осаждали русские войска. Незадолго до его ареста зажигательные бомбы уничтожили его квартиру и студию. Смотря на развалины, он думал о Ксении, которая тоже когда-то все потеряла. В тот момент он так же, как когда-то Ксения, ощущал не только испуг, но и легкость оттого, что терять больше было нечего.

Обезумевший фюрер считал, что немцы должны заплатить за то, что не смогли одержать победу в развязанной им войне. А раз так, они достойны только презрения. Не будет никакой капитуляции, никакой просьбы о мире. Пусть получают все, что заслуживают. Пусть будут прокляты и погибнут все до последнего человека.

Макс не знал, что в Берлине больше не работает водопровод, нет воды, нет пищи. Тысячи нацистских офицеров искали гражданскую одежду, надеясь раствориться в море гражданского населения. Женщины, перевязанные косынками, ползали на коленях среди развалин в поисках убежища и еды.

В один из этих дней из бункера Гитлера в город был послан курьер. Молодой человек очень спешил, но, так как весь транспорт был парализован, ему пришлось пробираться через руины. Пугаясь канонады советских пушек, он все-таки справился с важным заданием, доставив в бункер обшитое цехинами бирюзовое платье от кутюр, которое смоделировала одна из лучших берлинских стилистов, и пару итальянских туфель от Феррагамо. Приняв предложение Гитлера стать его женой, фрейлейн Браун хотела выглядеть элегантно на своей свадьбе.

Макс чувствовал, что его правое колено отказывает. Он стал спотыкаться, едва не упал. Сосед подхватил его под руку и помог идти. Сломанные ребра причиняли боль при каждом движении.

Впереди, всего за несколько десятков километров, шли машины британской армии. Англичане стремились оказаться в Берлине одновременно с русскими. Они шли навстречу Максу, но он еще об этом не знал. Как не знал и того, что обретет и свободу, и путь в Париж. Пока он просто шел. Это для него было самым главным: идти шаг за шагом. Так шагает ребенок, только что научившийся ходить. Идти, не ослабевая, стараясь стать живучим, как кошка. Идти по дороге страдания, по своей разоренной стране, думая о погибших товарищах, отдавших жизнь за родину. Идти с верой и безграничной любовью к женщине, с которой случайно встретился весенней ночью в парижском кафе несколько лет или несколько веков назад.

Благодарности

Огромное спасибо Лизе Руссель за внимание и уделенное мне время.

Людвигу Норцу за ценную помощь в Берлине.

Наташе Деревицкой за глубокие литературные исследования.

Спасибо за оказанный прием и идеи Александру Бобрикову — хранителю и директору музея Императорской гвардии казачьего полка, Питеру Кнаппу, Кристине Мугнэни, Франсуа Лесажу и Коринне Майе, Сильвии Гласер-Шуард, заведующей ателье дома Лесаж, Доминике Ревеллино из Парижского городского музея моды.

Я благодарю историков и писателей, чьи лекции помогли мне при написании романа, особенно Фабриса д’Альмедии, Анри Амуро, Руфь Андреас-Фридрих, Жан-Поля Куанте, Беллу Фромм, Патрика де Гмелин, Герарда Горохова, Марину Горбовой, Марину Грей, Ирену Гентер, Себастьяна Хаффнера, Брижит Хаустедт, Марион Каплан, Урсулу фон Кардофф, Анджу Клабунд, Гивдо Кнопу, Андрея Корлякова, Жильберта Мерлио, Лионеля Рихарда, Вильяма Л. Ширера, Анну-Марию Зигмунд, Лоранс Варо, Александра Васильева, Д. Вейон, Д. Венер, М. Васильчикова, Гюнтера Вайзенборна. Надеюсь, что смогла использовать ваши ценные сведения наилучшим образом.

За их время и книги спасибо Акселю Живодану, Эрику Оливье и Полю Ревей.

От всего сердца благодарю Женевьеву Перрен.

И наконец, спасибо тем, чьи откровенности, тайны, душевные переживания нашли свое отражение в некоторых частях этого романа.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

С любовью! (нем.). — Здесь и далее примеч. ред.

2

Французский кутюрье, у которой одевались представители высшего света Европы конца XIX — начала XX века.

3

Сражение, происходившее 17 августа — 2 сентября 1914 года, в результате которого были разбиты 1-я и 2-я русские армии. Потери составили 200 тысяч человек. Командующий 2-й армией генерал Самсонов после этого поражения застрелился.

4

Здесь: орнамент из крема в виде круглых или спиралевидных замкнутых линий.

5

Французский король из династии Бурбонов, казненный во время Французской революции в 1793 году.

6

Отступление в феврале 1918 года Добровольческой армии генерала Корнилова из Новочеркасска в Новороссийск по льду Черного моря.

7

Немецкий политик, с августа по ноябрь 1924 года — канцлер коалиционного правительства, потом министр иностранных дел.

8

Парк и прилегающий к нему район Берлина.

9

«Дама» (нем.).

10

«Берлинский журнал» (нем.).

11

Разговорное название Германии после принятия в г. Веймар Национальным собранием конституции в 1918 году.

12

Старое название одной из южных территорий Франции.

13

Эпидемия гриппа в начале 1920-х годов.

14

Дама (фр.).

15

Любить, нравиться (фр.).

16

В 1922 году Франция в нарушение Версальского мирного договора оккупировала принадлежащую Германии территорию Рура, где добывалось более 70 % немецкого угля, стали и цветных металлов.

17

Straight wisky (англ.) — неразбавленный виски; on the rocks (англ.) — со льдом.

18

Мода (фр.).

19

Озеро в окрестностях Берлина, одно из любимых мест отдыха его жителей.

20

Полное название — Российский комитет земского союза городов, цель которого — оказание помощи российским гражданам за границей. Штаб-квартира находилась в Париже.

21

Полуостров в Эгейском море на европейской части Турции, где располагался перевалочный лагерь армии Врангеля.

22

Лишенный гражданства.

23

«Женщина» (лат.).

24

Вид китайского пасьянса, где вместо карт используются костяшки с рисунками.

25

Французский политик (1872–1957), трижды становившийся премьер-министром.

26

Немецкий художник-авангардист (1891–1969).

27

Привет… Вы такая красивая! (англ.).

28

Я хочу это, это и это, господин Ривьер (англ.).

29

Это моя подруга Ксения (англ.).

30

Идемте (англ.).

31

Навесные петли.

32

«Берлинская иллюстрированная газета» (нем.).

33

«Народный обозреватель» (нем.) — печатный орган немецкой национал-социалистической рабочей партии.

34

Немецкий политический деятель и дипломат.

35

«Моя борьба» (нем.) — книга А. Гитлера.

36

«Торговый дом Запада» (нем.) — открытый в 1905 году, входил в пятерку самых крупных универмагов мира.

37

«Песня Хорста Весселя» (нем.). Застреленный коммунистами, X. Вессель был превращен нацистами в «мученика за идею».

38

Порода тягловых лошадей.

39

Президент Франции Поль Думер (1857–1932) был убит Павлом Тимофеевичем Горгуловым, бывшим казачьим офицером, психически неуравновешенным.

40

Политическое устройство во Франции с 1870 по 1940 год.

41

«Связанная утка» (фр.).

42

«Маленький парижанин» (фр.).

43

«Вид» (фр.).

44

«Берлинская газета» (нем.).

45

«Буря» (нем.).

46

Остров на озере Ванзее, заповедная зона.

47

Соглашения, подписанные в Локарно (Швеция) в 1925 году, определяли послевоенные границы европейских государств.

48

Город в Испании, разрушенный немецкими бомбардировщиками. Трагедию Герники запечатлел Пабло Пикассо.

49

Юридически посол Германии в Париже, фактически гаулейтер Франции.

50

Антропологический филиал Парижского музея естествознания, открыт в 1937 году.

51

Крест с двумя перекладинами. Другое название — патриарший. Был символом французского Сопротивления.

Content

Тереза Ревэй
Твоя К.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Ревэй Тереза Твоя К.

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Благодарности

Примечания