Людмила Петрановская

Пятоколонное

Что это с ними?!!

Это тот вопрос, который был за последние несколько месяцев повторен моими друзьями и знакомыми, наверное, многие тысячи раз. Потому что происходило вокруг странное и пугающее, такая лайт-версия романа Стивена Кинга «Мобильник», в котором, получив по телефону некий сигнал, добропорядочные граждане вдруг превращались в агрессивных каннибалов, а потом начинали функционировать как единая колония с общей психикой.

«А и что!»

У кого-то обычно спокойные и добросердечные пожилые родители вдруг с ненавистью и гипертоническими кризами твердят о «проклятых хохлах» и «кровавой киевской хунте». У кого-то соседка-приятельница (милейшая женщина, редактором работает, детям в больнице помогать ходит) долго и с употреблением весьма неполиткорректных выражений обсуждает внешность, умственные способности, расовую принадлежность и даже сексуальную потенцию людей, до которых ей вроде не должно быть дела — представителей власти далекой страны Америки. Чьи-то старые друзья, люди умные и ироничные, в обожании властей прежде не замеченные, вдруг начинают пафосно вещать про «вставание с колен» и «Путин снова заставил мир считаться с Россией».

Коллеги… с коллегами вообще сложно, их же не всегда выбираешь. А зависишь от отношений с ними всегда.

Про комментарии в соцсетях и говорить нечего. Слабое утешение, что там все проплаченные властями тролли, совсем не помогает, потому что это явно не только они пишут все эти «вешать национал-предателей», «мочить укропов», «была Украина, а стала Руина» и все такое прочее.

Соцопросы подтверждают, что да, это все нам не померещилось — подавляющее большинство россиян поддерживает любые безумные выкрутасы власти: и присвоение Крыма, и поддержку сепаратистов на Востоке Украины, и беспардонное вранье по поводу сбитого боинга, и травлю некогда любимого музыканта за выступление не там, где надо. Чем более авантюрной и наглой становится политика власти, чем больше вранья и жертв — тем больше восторга. При этом никаких последствий никто как будто не опасается: санкции — не тревожат, уровень уверенности в завтрашнем дне — высокий, уровень потребительского оптимизма — зашкаливает.

Народ и власть едины, как давно уже не было, кажется, сняты все претензии, отметены все опасения. Отдельные несогласные пытаются зайти и так, и этак:

— Но ведь нарушены нормы международного права.

— А и что! А люди в Крыму хотели! И вообще, наших военных там не было. Были? Ну, были, а и что!

— Но ведь нехорошо, соседи, братский народ…

— А и что! Они сами виноваты — зачем нас не любят? Зачем кричат: «Кто не скачет, тот москаль»?

— Но санкции же будут, это ударит по экономике России, а у нас и так…

— А и что! А они там в ЕС от нас зависят! А они без нас замерзнут! А мы их яблоки не купим, вот они поплачут!

— Да зачем нам еще земля, свою бы обустроить, ну, чем Крым раньше-то был не наш, ездили сколько хотели, а теперь не попадешь туда.

— А и что! А они зато как радовались! А мы своих не бросаем! А мы мост построим, туннель пророем, пол Украины еще отожмем, чтобы в Крым ездить!

— Слушайте, это все дорого, в конце концов, за наш же счет будут покрывать, пенсии вон уже поотбирали

— А и что! А мы согласны! А мы потерпим! А пенсии все равно бы украли! А ради величия Родины деды и не то терпели!

— Ну, а люди? Людей не жалко? Гибнут же каждый день неизвестно за что, а в самолете вообще ни при чем были…

— А и что! А это все они! Они все специально! Это им выгодно! А даже если и мы — не докажут!

Отдельно удручает то, что представителями позиции «А и что!» могут быть люди с любым уровнем образования, любых политических взглядов и социальных страт. Христиане, волонтеры, приемные родители, хорошие писатели и музыканты — да кто угодно. Пропаганда, конечно, невероятная по мощи, но вот понятно же, что многие на самом деле и знают, и понимают. Может, не родители-пенсионеры, но коллеги точно. Моя почта полна растерянных вопросов: «Что это с ними? Как с ними теперь разговаривать? Как сохранять отношения, и надо ли? Как вообще жить дальше в стране, где четыре пятых населения то ли повредились рассудком, то ли вовсе потеряли совесть?».

И это очень интересный вопрос, на который в двух словах не ответишь. И даже в одной статье, понадобится целый цикл.

Все эти споры, продолжавшиеся месяцами и заканчивавшиеся неизменным «А и что!» с одной стороны, сейчас, кажется, поутихли ввиду их полной бессмысленности. Стороны «окуклились», друг друга отфрендили, блоги закрыли для комментариев, в бытовом общении стараются «про Украину» не заикаться. Их друг от друга тошнит.

Видимо, настало время не спорить, а думать и осмыслять, что же произошло, почему российское общественное сознание вдруг так изменилось? А может, наоборот, проявило свою подлинную сущность, «расчехлилось»?

Вопросы

Вот только несколько вопросов навскидку.

Откуда столько агрессии? На мир вообще и на Украину в частности? На какую такую мозоль наступлено россиянам и почему она так болит?

Почему стали так популярны теории заговора и вообще паранойяльная картина мира, в которой кругом враги и они замышляют, и ни один волос не падает в мире без воли ужасной Америки?

Что за повальное увлечение геополитикой, когда каждый мыслит себя за «мировой шахматной доской»? Что обычному россиянину до размещения баз НАТО? Особенно если учесть, что он на размещение автостоянки у себя во дворе никак повлиять не может? Почему все вдруг взялись мыслить так глобально и знают, как выглядит представитель США в Совбезе лучше, чем собственный старший по подъезду?

Откуда такое пренебрежение к законам и договоренностям? Понятно, что жители России никогда особым пиететом к праву не отличались, жизнь такая, но есть же какие-то рамки? Отжать на глазах у всего мира кусок соседней страны и искренне не понимать «а чё такого?».

Почему совершенно невозможным оказывается признать хоть в чем-то вину своей страны, даже если она очевидна? Откуда убеждение, что «Россию всегда во всем обвиняют» в сочетании с неготовностью признать ответственность хоть в чем-то? Почему врет власть — еще понятно, но почему разумные вроде бы взрослые люди даже перед лицом трагедии, вопреки всем фактам, твердят: не было этого, это не мы — словно напуганные пятилетки, разбившие мамину вазу?

Почему так выросла поддержка власти — в ситуации, когда власть прямо среди бела дня отбирает у электората ту самую стабильность, за которую и была избрана, и не оставляет никаких шансов на рост уровня жизни, о котором с электоратом договаривалась?

Почему нет естественного в ситуации такого серьезного кризиса страха за себя, за свое благосостояние, за состояние экономики страны, за положение с медициной и образованием, с занятостью, с безопасностью, словно все это нас не касается, а впереди — одно сияющее завтра?

И еще немало вопросов возникает.

Только ли в пропаганде дело, или есть причины более глубокие? Все это мне, как психологу, очень интересно было бы обдумать и обсудить.

Но читателей, которые хотели бы ко мне присоединиться, чтобы подумать обо всем этом, я хочу сразу предупредить, чего в моих статьях не будет и что я не хотела бы увидеть в обсуждениях. Не будет теорий про «жалкую нацию, нацию рабов, снизу доверху все рабы». Про Мордор, заселенный орками. Про «въевшийся в гены совок». Эти простые объяснения, конечно, очень лестны для их предлагающих (которые, само собой, не рабы, не совки и не орки), но они на самом деле ничуть не лучше, чем весь тот полуфашистский бред, который мне довелось непрерывно слушать в последние полгода из уст россиян. И для понимания происходящего они не дают ровным счетом ничего, как любые ярлыки.

Я практикующий психолог, и я привыкла за любым нелогичным, неприятным, даже отвратительным поведением видеть боль. Она всегда есть. Я часто работаю с людьми, которые бьют детей. Они бывают нетерпимы, вспыльчивы, жестоки. Но виной пусть занимается прокуратура. Мне хотелось бы исследовать не вину, а боль. Наказание будет, это понятно. Возможно ли исцеление?

Пропаганда

Начать стоит, видимо, с самого очевидного. С внешнего воздействия, то есть с пропаганды.

То, что мы наблюдаем в последние полгода в исполнении российских СМИ, особенно телеканалов, поистине впечатляет. Понятно, что в ситуации любого конфликта все стороны преподносят информацию в выгодном для себя ключе. Наш — разведчик, их — шпион, наши — доблестные ополченцы, их — гнусные террористы, наши — за свободу и идеалы, их — за деньги и наркоту, враг несет большие потери, а с нашей стороны все целы, гибнут только несчастные мирные жители. Это все не ново. И всегда в таких ситуациях идут в ход слухи про зверства, убиенных детей, изнасилованных девушек, планах «той стороны» всех перевешать и прочие ужасы. Но вот трансляция этих слухов на правах новостной информации на центральных государственных телеканалах — до такого доходило очень редко. Вспоминается разве что толченое стекло в масле, год эдак 37-й. Но тогда не было возможностей сопровождать вымыслы «достоверными» кадрами — иногда взятыми вообще из другого времени и места.

Людям сложно поверить, что им намеренно и нагло врут прямо в глаза, даже не таясь и не стыдясь разоблачений. Есть основной закон общения — кооперативность, мы исходим в коммуникации из того, что собеседник коммуникативно добросовестен. Да, мы не наивные дети, и понимаем, что люди частенько привирают, но у лжи тоже есть свои правила: ее надо стараться сделать похожей на правду, ее, как минимум, надо стыдиться, если она вскроется. К полной отмене кооперативности люди не готовы. Никто не ждет, что ему будут с эмоциональным накалом гнать ложь, выдумывая ее по ходу. Особенно когда речь идет об официальных форматах: договорах с печатями и подписями, высказываниях официальных лиц, вещании государственных СМИ. В свое время на этом немало нагрелись различные «МММ» и хопер-инвесты, потом всяческие «магазины на диване» и конторы типа «деньги наличными быстро».

Все шло по нарастающей. Многие пропагандистские приемчики были обкатаны на незрелом гражданском сознании россиян еще во время выборов 96 года. За время правления Путина из телевидения планомерно выдавливались любые альтернативные точки зрения, исчез прямой эфир как явление, псевдо-дискуссии стали диалогами формата «верноподданный против идиота», аналитические программы — сеансами черной магии без последующего разоблачения, а совершенно неуместный в информационных программах — даже в советское время немыслимый — истерично-давящий тон дикторов и ведущих постепенно стал нормой. Все было готово к шабашу пропаганды. И он разразился.

На сознание зрителей тоннами обрушились «каратели», «хунта», «готовящиеся концлагеря», «убивают за русский язык», «расстреливают всех старше 16 лет», «распяли трехлетнего мальчика». Все это с нажимом, с напором, с подтасованным видеорядом, с интенсивностью, не дающей возможности включить критичность. Недаром многие люди, совсем не разделяющие позицию власти, признавались, что если им случалось хоть 20 минут посмотреть российское ТВ — они понимали: еще немного, и поверят всему, что слышат.

Отдельно впечатляет явная вовлеченность, даже упоенность исполнителей — самих журналистов. Их каждый раз ловят, показывают, что фейк, высмеивают — и все продолжается. То есть люди производят чудовищную халтуру, на уровне студента-заочника, в последний момент ляпающего реферат из надранных в интернете кусков, и страшно довольны собой. Потому что целью давно не является журналистика, а пропаганде разоблачения не страшны: о них узнают сотни, а вранье увидят миллионы. И эти миллионы будут уже в таком состоянии, что уж точно не захотят испытывать когнитивный диссонанс и сомневаться. Критерием качества работы становится именно способность ввести публику в состояние измененного сознания, и в этом отношении они и правда могут быть собой довольны.

Можно сказать, что российские зрители за эти месяцы подверглись массовому эмоциональному изнасилованию, ковровой бомбардировке пропагандой. Смысл здесь не просто в том, чтобы дать определенное видение. Сюжеты и посылы подбираются так, что зритель понимает: он должен сделать моральный выбор. Не просто испугаться или разгневаться — этого недостаточно. Ты должен соединиться с предлагаемой подачей событий искренне, всем сердцем. Ведь если ты не сгораешь от ненависти к тем, кто распинает трехлетних мальчиков — кто ты сам тогда!? Если ты не веришь в преступную суть карателей и хунты, уничтожающих братский народ — как тебя носит земля!? А если твой сын или дочь вдруг начинает сомневаться — то кого ты вырастил!? И как с этим жить?

Жертвы

Поэтому старшее поколение россиян в этой всей ситуации прежде всего просто жалко. Неужели всю жизнь проработавшие люди не заслужили хотя бы минимального уважения и бережного отношения? Сколько сердечных приступов стали результатом сюжета про распятого мальчика? Сколько онкологических диагнозов приблизит это нагнетание ненависти? Сколько отношений со взрослыми детьми пострадало?

Однако не вся аудитория — доверчивые пенсионеры. Для продвинутых интернет-пользователей было приготовлено свое меню. Да, опять много фальсификаций, много истерики, много агрессии, оскорблений и прямых угроз — ведь кое-что в интернете можно, а по телевизору пока нет. Например, намекать, что несложно узнать, где ты живешь, и что если тебе в дом забросить горящую канистру с бензином, то ты узнаешь, как сомневаться в том, что Одесса = Хатынь (пример из моей почты).

Но главный удар был нанесен по самой интенции искать истину и критически мыслить. Производя в астрономических количествах фейки, выдавая десятки версий разной степени правдоподобности, интернет-пропагандисты вызвали у многих людей ощущение, что правды нет вовсе, что ничто не может быть доказательством: ни видео, ни слова очевидцев, что врут все и обо всем, и разобраться, что же было на самом деле, невозможно в принципе. Через несколько дней отчаянного барахтанья в море версий, доводов, фактов и псведофактов практически каждый приходил к тому, что проще махнуть рукой и смириться.

В отчаянии люди пытались ориентироваться на свою референтную группу, на мнения уважаемых прежде людей — и тут их ждал новый удар. Очень многие держатели мнений, которые прежде были если не оппозиционны, то как минимум независимы и критичны по отношению к власти, вдруг присоединились к общему хору. Как во флешмобах, которые устраивают на улицах и в аэропортах: один за другим те, от кого ты этого совсем не ожидал, вдруг начинают петь или плясать согласованно, по единому плану. И выясняется, что нет уже никакой референтной группы, ориентироваться не на кого: те запели, эти замолчали, а если по ту сторону оказались друзья и члены семьи…

Намного проще сдаться.

Поистине, в эти полгода российская пропаганда достигла оруэлловских высот, и каждый выпуск новостей, каждое ток-шоу и аналитическая программа обращаются к зрителю в жанре знаменитых диалогов О’Брайена с Уинстоном, сбивая с толку, перекраивая понятийную сетку с головокружительной скоростью, подменяя и переворачивая смыслы. Очень трудно сопротивляться, когда зло атакует с моралью наперевес, потрясая слезой ребенка. При этом, конечно, контекст задан недвусмысленный: не сделаешь правильный выбор — окажешься Чужим. А будешь настаивать на своем — крыс выпустят из клетки.

Поэтому основное чувство на исходе этого лета — огромная усталость. Столько сил уходит на то, чтобы просто не упасть в эту бездну. Даже те, кто устоял, чувствуют себя изрядно помятыми.

Резюмируя, можно сказать, что изнасилованным оказалось российское общество в целом, от самых наивных, до самых продвинутых, от молодых до старых. Огромные ресурсы были вложены — и они принесли результат, пресловутые 84 %. Или уже даже 88. Потому что против лома нет приема. Ну, почти нет.

Однако представить всех россиян только и исключительно жертвами в этой истории было бы неверно. Да, они подверглись психологическому насилию, но многим, похоже процесс понравился. И это следующая сложная тема, о которой нужно говорить отдельно.

14:27, 26.08.2014

84 на 16

Эта цифра из опросов общественного мнения стала символом нынешнего плачевного состояния российского общества. 84 % поддерживают власть. Рады отжатому Крыму. Ненавидят Украину и Европу. Не боятся санкций. Приветствуют травлю инакомыслящих. Готовы на все ради «русского мира». Опросы повторяются, цифра немного колеблется, но вывод тот же: подавляющее большинство населения все происходящее безумие поддерживает. Против — явное меньшинство.

Есть с чего впасть в уныние, не так ли? Впору вспомнить старый сюжет про город, в котором не нашлось и десятка праведников, и он был разрушен, и был у приличного человека в этой ситуации только один рецепт: уходить, не оборачиваясь. Пусть с ними разбирается Высший суд, жернова истории или невидимая рука рынка, сами виноваты, раз соучаствуют в преступлениях. И хватит причитать про обманутый и обиженный народ. Сволочь он, а не народ. Такая точка зрения, например, представлена в сравнительно сдержанной форме Матвеем Ганопольским, в не очень сдержанной — Виктором Ерофеевым и во множестве откровенно истеричных постов в блогах.

Вынесем сейчас за скобки, а точнее, в другую статью, мысли про отношение российской либеральной интеллигенции к российскому же народу, там много непростого и многослойного, и об этом стоит поговорить отдельно. Но для начала, мне кажется, стоит включить полагающуюся интеллигенции критичность и посмотреть, собственно, на цифру — 84 %. Что и кто за ней стоит? Действительно ли все так запущено?

Многие считают, что эти опросы сфальсифицированы, что их вообще пишут, не выходя из кабинетов, по заказу власти. Я так не думаю. Может, что-то и привирается, еще вероятней, что определенные результаты отчасти закладываются формулировками вопросов, но вряд ли это просто вранье. Как-то примерно так люди и отвечают.

С другой стороны, мне вот недавно написали в пылу полемики: «Вы бы лучше задумались, почему вас не любит 84 % населения». Я честно задумалась. Да нет, не наблюдаю такого. Ко мне вроде хорошо относятся как минимум 84 % всех так или иначе знакомых людей, хотя я своей позиции не скрываю. Те, кто не любит, — или совсем упертые имперцы, или властями прикормленные.

Что-то тут не так

84 % — это много народу, это как минимум очень и очень разные люди, они просто не могут быть монолитом. Даже наши-то 16 оставшихся процентов — совсем не монолит, что уж говорить о 100 миллионах взрослого населения России (примерно столько получится, если отнять несовершеннолетних и несогласных). Давайте попробуем увидеть, из чего, из кого они состоят. Нет ли каких-то простых объяснений такого единства, не требующих привлечения гипотез о «культурном коде рабства», «гниющих потрохах» и прочих ужасов?

На мой взгляд, лежащих на поверхности причин «всенародного единства мнений» как минимум три.

Молоко, сноха и политика

Помните май? Случился кошмар в Одессе, разгорелись бои на Донбассе, сепаратисты захватили Мариуполь, со дня на день ожидается вторжение из России. Бурные дни. В эти самые дни мой старший поехал со своей девушкой погостить к ее родне, в приволжский город, умеренно промышленный, не из криминально-депрессивных, довольно образованный и уютный. Они были там почти 10 дней, и, когда вернулись, мы с мужем, конечно, спросили: и что там люди говорят про события на Украине? Интересно же узнать мнение нестоличных жителей. Ребята в ответ на вопрос озадаченно уставились друг на друга. И в этот момент мы поняли, что за прошедшие десять дней они не только ни разу не поучаствовали в обсуждении «про Украину» (дома-то у нас это постоянный фон), но и сами забыли обо всем этом начисто. Они помогали дедушке копать огород на даче, жарили с дядей шашлыки и ходили в баню, ели мамины пироги и гуляли по праздничной набережной Волги. Да, там работал иногда телевизор, в нем что-то такое рассказывали про ужасные события и кто-то из женщин, проходя мимо, мог всплеснуть руками и сказать: «Бедные люди, какой ужас!» — вообще не связывая это свое сочувствие ни с каким соображениями политики и тем более геополитики. Погибли, ранены, остались без крова — бедные, кто бы ни были. И дальше своими делами заниматься.

Для большинства россиян события происходят — там, в телевизоре. Почти как в сериале. Майдан, Донбасс, Обама, Путин — все там, в телевизоре. Санкции, индексы, рейтинги — это все тоже там, в телевизоре. А они тем временем строят дома, чинят машины, занимаются своим бизнесом, сажают смородину, женят детей, балуют внуков, ухаживают за стариками. Им некогда и не особо интересно вникать в ситуацию, пепел этой схватки не стучит в их сердце. Осуждать их за это? Ну, а мы что потеряли покой и сон, зная, что сейчас происходит в Ираке? Говорим об этом часами? Прочтем в новостях, ужаснемся, покачаем головой — какой ужас — и дальше работать или отдыхать.

Странным образом, эти люди в глубинке гораздо в большей степени отделены от государства, чем московская, вроде бы такая независимая, интеллигенция. Их уровень жизни больше зависит от урожая картошки и от того, поступит ли ребенок в вуз на бюджетное или платное отделение, чем от индексов голубых фишек. Их благополучие в старости гораздо больше зависит от отношений с выросшими детьми, чем от состояния Пенсионного фонда. Они за много лет привыкли приспосабливаться к меняющимся условиям жизни, рассчитывать прежде всего на себя и на свою семью а к власти относятся как к погоде: какая ни есть, а жить надо.

При этом подойди к ним в какой-то момент с вопросом: «Поддерживаете ли вы внешнюю политику российского правительства?» — что бы они ответили? «Да, конечно, поддерживаем, как не поддерживать». Считают ли, что Россия должна помогать ДНР и ЛНР? «Да, конечно, нужно помочь, люди же вон в какой беде». Извините, я пойду, а то молоко убегает, сноха рожает, рассаду пора сажать, котел отопления что-то барахлит, внучка в гости приехала — да полно событий и дел поважнее вашей политики.

И что, вот эти люди — они «быдло»? Соучастники преступления?

Это с ними предлагается перестать разговаривать таким праведным и продвинутым нам? Их способ проводить жизнь менее достойный, чем наше сидение в блогах? Серьезно, что ли? Или в этом отношении россияне сильно отличаются от жителей любой другой страны? Много ли думает о внешней политике своей страны средний житель такого же небольшого немецкого, австралийского, мексиканского города?

Конечно, неучастие и нежелание вникать имеет свою цену, и они в свое время ее заплатят, вместе со всей страной. Но их «одобрение» — это скорее привычное дистанцирование от того, на что ты не можешь повлиять, а не осознанная поддержка действий власти.

Когда дело затрагивает их жизни и интересы, люди включаются куда больше. За курсом рубля, например, все следят — поэтому его и не отпускают падать. Когда в провинцию пошли гробы, в которых лежали реальные соседские мальчики — отклик немедленно начался, и власть испугалась, стала прятать следы, покупать родных, да и в целом — притормозила войну. Люди ничего не имеют против того, чтобы Путин в телевизоре помогал своими телевизорными деньгами и пушками каким-то «нашим русским» повстанцам из телевизора. Но как только их спросили прямо: «Должна ли Россия ввести войска на Украину?» — всего 9 % ответили «Да». Потому что это не «они там в телевизоре», это в наши дома придут сначала повестки, а потом похоронки. И 84 % мгновенно превращаются в 9 — как карета в тыкву.

Human beings

Психологи — очень вредные создания. Они все время что-то такое узнают о человеческой природе, что становится неловко. Например, в известных экспериментах Соломона Аша испытуемым предлагалось ответить на простой вопрос: показать, какая из трех нарисованных линий равна по длине образцу. В каждой группе было по семь человек, но настоящим испытуемым был только один из них, и он отвечал последним. Остальные были подсадными утками, которых ученые попросили дать неверный ответ. Явно неверный, длина линий заметно отличалась. Так вот, в этой ситуации 75 % испытуемых проявляют конформизм — то есть соглашаются с мнением большинства, вопреки собственному восприятию ситуации. Верят не своим глазам, а другим людям. А те 25 %, которые оказались способны устоять против группового давления, и все-таки сказали то, что увидели сами, признавались, что испытывали сильнейший дискомфорт, вплоть до физического ухудшения самочувствия. Хотя вроде понятно было, что бояться нечего — вокруг культурные люди.

Эксперимент немного обидный, но уж что имеем. Человек — социальное существо, групповая сплоченность и связанный с ней конформизм — залог выживания нашего вида, мы должны держаться вместе и мыслить сходно, чтобы выжить в мире куда более зубастых и когтистых хищников, а главное — в мире чужих сплоченных человеческих групп. Количество конформистов в популяции — довольно устойчивая величина, это обеспечивает стабильность малых и больших групп и их способность действовать слаженно. Если бы все были конформистами — группа проиграла бы в конкурентной борьбе, не будучи способной вырабатывать новые решения. Если бы их было меньше половины — группа бы разлетелась, сотрясаемая кризисами и борьбой за лидерство. Так что от двух третей до трех четвертей — самое оно.

Конформизм не глупость, не грех, не инфантилизм — просто природная программа. Сопротивляться которой мы можем, конечно, если речь идет не просто о сравнении линий, а о ценностных вещах, но процесс сопротивления вызывает стресс и требует больших затрат психической энергии (не удивительно, что все, кто оказался среди 16 %, сейчас чувствуют себя так, словно все лето таскали тяжести или перенесли отравление).

Разве не такую же ровно ситуацию создали для россиян пропагандисты? Из телевидения тщательно выкорчевана сама возможность иной точки зрения, из популярных газет тоже, сгоняются массовые митинги в поддержку власти, содержатся своры кремлетроллей, главная цель которых — именно создать групповое давление, вызывать чувство «я один не в ногу». Не случайно любимый провластными пропагандистами довод: народ так решил, а вы что, против народа, что ли?

И о чем в этой ситуации говорит цифра 84 %? Только о том, что заказчик имеет практически неограниченные ресурсы, чтобы воссоздать эксперимент Аша в масштабах целой страны, и о том, что мы — человеческие существа. Если от 84 % отнять идейных имперцев и пропутинцев (те самые 9 %, которые #Путинвведивойска), то как раз примерно 75 % от общего числа и получим. Большинство россиян, оказывается, имеют видовую принадлежность «человек» с типичными для этого вида показателями уровня конформности. С ума сойти, какой ошеломляющий вывод, надо срочно впасть в отчаяние.

Интересно, что в тех же экспериментах процент «устоявших» резко возрастал, если хотя бы одному из подставных членов группы разрешалось ответить правильно. Даже один случай инакомыслия ослабляет хватку группового давления в разы. А если таких было двое, количество ответов, данных вопреки очевидному, сокращалось очень сильно.

Вы по-прежнему думаете, что «с ними нет смысла разговаривать»?

Не злить папу

В экспериментах Аша испытуемые были в безопасности. Можно ли сказать это о россиянах в сегодняшней ситуации?

Представьте себе, что вы живете с пьющим отцом-психопатом, который иногда впадает в буйство и начинает жестоко бить домочадцев. Сейчас уже не так, конечно, а вот помоложе-посильнее был когда… Когда просто с похмелья, то вечно всем недоволен, всех гоняет и слова поперек не скажи. В лучшем случае спит, что-то бормоча и воняя перегаром.

Только иногда он бывает добр и весел — когда играет его любимая команда. Он ярый болельщик, и еще играет в футбольный тотализатор. От результата матча зависит его настроение на три следующих дня: если победа — может и тортик купить, и по голове погладить. А если поражение — жди мордобоя, потому что ты под рукой и вообще виноват — плохо болел. Теперь скажите, если честно, разве вы не будете болеть за эту же команду? Не делать вид, не изображать — а действительное, искренне болеть?

И, если честно, разве не похожа эта ситуация на отношения населения России с властью за последние лет 500? Папа добрый, только когда наши побеждают. В Олимпиаде или в войнушку где-нибудь на окраинах. А если не побеждают, то горе тому, кто окажется козлом отпущения.

Это называется стокгольмский синдром, или идентификация с агрессором, многократно описанный на примере заложников. Невольно оказавшись в одной связке с насильником, в полной от него зависимости, жертва начинает разделять его требования и желания, а его оценки и опасения искренне считать своими — ведь это ее шанс выжить.

Не надо иметь слишком тонкую душевную организацию, чтобы почувствовать: украинский кризис для нашей власти сверхзначим. В эту корзину Кремлем сложены практически все яйца, это его отчаянная попытка перезаключить с населением контракт, потому что стабильности и роста уровня жизни он больше обеспечить не может — все украли, растратили, ничего нового не создали. Поражение на Украине будет означать крушение режима Путина в частности, и, похоже, крушение российской имперской идеи в целом…

Тихо! Папа смотрит самый-пресамый финальный матч! Он поставил на его исход все состояние. Надо быть камикадзе, чтобы в этот момент высказываться на ту тему, что наши играют нечестно. И что, по большому счету, им положен пенальти и красная карточка за такую наглость. Кто посмеет такое не то что сказать — подумать? Может, конечно, и не убьет, все же староват стал, папаша-то. Но а вдруг вспомнит прежнее? Лучше болеть вместе с ним и кричать «судью на мыло», когда он дает нашим штрафной.

Запугивание происходит постоянно, прямо и косвенно. Помните демонстративное увольнение профессора университета за «не ту» позицию по Крыму? Задержания за то, что развернули украинский флаг? А какую иную цель преследует, например, глупая донельзя травля Макаревича, как будто специально высосанная из пальца: ну, спел человек для детей-беженцев, в чем криминал-то? Если цель — запугать, то все делается верно: выбрана известная личность, прежде вполне к власти лояльная, явно абсурдный повод — и ату его. Чтобы каждый помнил: папа — псих, неизвестно, что и когда ему померещится, а неприкосновенных у нас нет, когда в игре такие ставки. Что ж, у населения этот коммуникативный канал очень хорошо прокачан, два раза повторять ему не надо. Плавали — знаем. Уже все любим «восставший Донбасс» и ненавидим «киевскую хунту».

Около трети участников опросов признались, что боятся отвечать «про политику». Вся их межпоколенная (а у старшего поколения и своя) память в ужасе от самого процесса: тебя спрашивают о лояльности власти, и записывают ответы в официальные бумаги. Стокгольмский синдром — мерзкая вещь, но подвержены ему все, просто в силу человеческой уязвимости и способности психики приспосабливаться ко всему, в том числе и к насилию. Если у кого-то хватает ресурса от него удержаться — прекрасно, но презирать и называть мерзавцами тех, у кого не хватило этих сил — а по какому праву? Последнее дело — обвинять в последствиях насилия жертву. Это значит — становиться союзником того, кто ее жертвой сделал.

* * *

Что же осталось у нас от огромных 84 %? Что-то осталось, конечно. Идейные имперцы, фанаты «русского мира», поклонники «жесткой руки», те, кто раскручивали тэг «Путин, введи войска», те, кто думает о базах НАТО гораздо больше, чем о собственном доме. Это не те, кто занят своей жизнью, не мирные конформисты и не жертвы. Именно эти люди, кто за деньги, кто по зову души, создают основную часть «патриотического угара», именно они создают впечатление «весь народ в едином порыве».

Сколько их? Может быть, те же самые 16 %. Может, 9 — те, что поддержали идею прямого вторжения. Может, больше. Но уж точно не подавляющее большинство. История про 84 % напоминает старый анекдот про переполох в публичном доме: «Ну, да, ужас. Но не ужас-ужас-ужас!».

Соглашаясь с мифом о всенародном единстве, мы соглашаемся с псевдопатриотами, с какого-то перепугу присвоившими себе право говорить от имени страны и от имени народа. Мы соглашаемся с тем, что грязная игра с общественным мнением, затеянная властью, — не просто успешна (это как раз трудно оспорить), но и имеет право быть. Стенания про 84 % — не наше частное дело, они запирают людей в ловушку конформности и виктимности, делают ситуацию самоподдерживающейся. В обществе становится меньше осознанности и меньше свободы — с нашим участием. А интеллигенцию вроде как не для этого в хозяйстве держат.

P.S. В минувшее воскресенье, 21 сентября, в Москве прошел «Марш мира», перед которым Сеть была полна опасений, что на него придут от силы пару тысяч человек, а также было полно призывов к сторонникам власти устроить контрмитинг и заклеймить позором «предателей». В воскресенье мы увидели нескончаемый поток людей на «Марше мира», многие говорят, что столько не было еще ни на одной акции. Я знаю, что на этот марш пришли в том числе люди, которые раньше ни на одну акцию не ходили.

13:52, 24.09.2014

Вокруг разбитого корыта

День национального единства в стране, где все со всеми переругались и представители разных позиций уже друг друга за людей не считают, отмечать странно. Однако в каком-то смысле граждане России сейчас едины, как никогда. Едины перед лицом разочарования. Оно накрывает всех и вся, и никто не увернется.

Вместо перемен

Первыми попали под каток разочарования те, кто выходил на «белоленточные» протесты. Их надежды на то, что можно сменить режим с помощью остроумных плакатов и «хороших лиц», с помощью согласованных с властью митингов, перетекающих в посиделки в кофейне с друзьями, скандирования «Россия без Путина» и саркастичных постов в интернете, были разбиты дубинками ОМОНа 6 мая 2012 года. Потом их добивали «Болотным» процессом, а окончательно угробили запредельно высокие рейтинги власти в году текущем. Были уже и стадия отрицания: «еще ничего не потеряно, мы еще зададим», и стадия поиска виновных, «сливших протест», и депрессия после всего произошедшего. Многие из участников тех протестов уехали, кто-то ушел во внутреннюю эмиграцию, а кто-то и огреб уголовное преследование.

«Умейте проигрывать!» — злорадно писали им после выборов 12 года оппоненты, не предполагая, как скоро им самим понадобится это умение.

Довольно скоро под тем же катком оказались сторонники «партии умеренного прогресса в рамках законности», приверженцы «малых дел», «постепенного улучшения», и прочего «начни с себя, помой лестничную клетку». Это было довольно большое число людей, которые искренне верили, что им ни к чему революции и потрясения, что уличный протест и политика — это типичное «не то», а нужно помогать сиротам и инвалидам, бороться за пандусы, ставить лавочки, и так потихоньку-полегоньку жизнь наладится и страна проэволюционирует в «нормальную». Главное — не обострять, не нагнетать и не враждовать, а действовать на конструктиве, на позитиве и в сотрудничестве с властью. Постепенно так и сама власть облагородится или сменится на более пристойную путем честных выборов. Вот же есть уже Парк Горького и даже пандусы местами.

Первый удар под дых этим людям нанес печально знаменитый «антисиротский» закон, когда никакие протесты общественности не дали ровным счетом ничего, и даже дети, уже познакомившиеся с будущими родителями, остались в детских домах. Стало очевидно, что любые усилия в социальной сфере могут быть перечеркнуты в один день, если вопрос вдруг приобретет политический окрас.

Примерно тогда же выяснилось, что Госдума штампует в диких количествах законы, делающие невозможным практически любую независимую общественную активность, и любая мирная борьба за все хорошее против всего плохого в рамках закона становится попросту невозможной, ибо посадить могут буквально за все.

Упования на выборы тоже не оправдались. Выиграть выборы в регионах иногда удавалось, но скоро выяснялось, что сделать с таким трудом выбранный альтернативный мэр почти ничего не может, а вот его убрать, запугать или посадить властям — раз плюнуть. Титанические усилия, которыми давалась победа, оборачивались ничем. Прошлогодние выборы московского мэра, на пост которого баллотировался Алексей Навальный, были кульминацией этих надежд, а недавние выборы в Мосгордуму, на которых развернул энергичную кампанию Максим Кац, стали их похоронами. И там, и там были собраны большие человеческие ресурсы, люди вкладывали силы, деньги, время, душу — и получили на выходе пшик. Опыт, конечно, тоже получили — и это очень ценно, но по результату стало понятно, что этого пути к демократии в России не существует. Как минимум, не сейчас. Эти люди тоже прошли уже почти все положенные стадии: и внутренние свары с поиском виновных, и попытки бодриться. Кто-то из них тоже решил «валить», кто-то оставил общественную деятельность, кто-то радикализировался. Но это все силы, условно говоря, антипутинские. А что же оппоненты?

Вместо стабильности

Увы, как говаривал ослик Иа-Иа, с этой стороны ничуть не лучше.

Следующими жертвами разочарования оказались сторонники стабильности. Не всегда фанаты нынешней власти, но перемен боящиеся больше. Все те, кто умолял не раскачивать лодку, не призывать нам на голову социальных потрясений, потому что «только зажили нормально», зачем же искать добра от добра, живем — не тужим, работаем, отдыхаем, детей растим. Что вам бунтарям неразумным те свободы, все равно настоящей демократии не бывает, везде коррупция, везде цензура, везде политики врут народу и жульничают с выборами, а оппозиционеры просто сами рвутся к власти и кормушке, используя вас, дурачков. И вообще бунтовать — себе дороже, вспомните, к чему привел 17 год. Когда начались события на Украине, они мрачно предрекали соседней стране крушение, безнадежную разруху, уничтожение национальной валюты, безработицу, голод, замерзание. Потому что нечего майданить.

Что же имеем к концу года? Украина, конечно, в непростой ситуации, но россиянам от этого не легче. Рубль в падении перегоняет гривну, экономика России катится черт знает куда, на носу банковский кризис, нефть падает, санкции начинают сказываться, и это все из сферы экономических абстракций начинает переходить в реальную жизнь. Продукты дорожают, ЖКХ тоже, школы и больницы сливают и «оптимизируют». Бюджеты регионов полупусты, стабфонд уже дербанят, пенсии заморозили, материнский капитал отнимают. Это уже не говоря о приходящих с Донбасса гробах и постоянном ожидании чуть ли не Третьей Мировой. От стабильности не осталось и следа — без всякого «Майдана», на фоне полностью зачищенной оппозиции, контроля за всем и вроде бы полным слиянием в экстазе верхов с низами.

Упс. Лояльность власти, как выяснилось, вовсе не гарантирует никакого благосостояния и стабильности, не защищает от экономического кризиса и все надежды на то, что если сидеть тихо и не раскачивать лодку, она так и будет мирно плыть по житейским волнам, накрылись медным тазом.

Это разочарование еще не состоялось вполне, оно только набирает силу. Пока еще идет стадия отрицания: «дорожает, но не все», «дорожает, но нам этих продуктов не надо», «а что нам курс доллара, у нас все в рублях» и даже: «да подумаешь, пережили 90-е, переживем и это». Последнее звучит особенно забавно из уст тех самых людей, которые прежде в качестве главного аргумента приводили свое нежелание опять жить «как в ужасные 90-е». Конечно, не обойдется без поиска виноватых, и тут как раз кстати западные санкции — вот же из-за кого все. Но сколько веревочке не виться… Довольно скоро выяснится, что купить новую стиральную машину взамен сгоревшей стало трудно — они все импортные, и цены на них исходно в валюте. Что ставший привычным летний отдых на Кипре или в Турции теперь недоступен. Что кредитов больше не дают, за малейшую просрочку оплаты ЖКХ отключают свет и воду, а ипотечные квартиры отбирают. Все это, увы, неизбежно и в ближайшее время коснется каждого, кто отдал в 2012 свой голос за Путина, рассчитывая на стабильность. Большая часть этих людей займется выживанием, кто-то уйдет в депрессию или запой, а кто-то, возможно, обнаружит, что терпеть и «не раскачивать» больше не хочет и не может.

Вместо империи

Наконец, новая волна разочарования, которая только начинает накатываться — это волна, предназначенная мечтавшим о возрождении великой Державы, Империи. А как все начиналось! Крым наш, Россия вернулась, даешь русский мир и великую евразийскую державу, ужо им всем, а мы захватим Арктику и даже вернем Аляску. А кто не с нами — тот пожалеет, развалится, замерзнет, убьется об стену, «проект Украина не состоялся и будет закрыт», «Америка будет знать свое место» и все в таком духе.

Что же имеем по прошествии времени. Проект Новороссии от Харькова до Приднестровья с треском провалился. С боями и жертвами отжатые небольшие территории ДНР и ЛНР, на которых полная разруха и не очень понятно, чья власть, — вот и вся Новороссия. Даже если будут новые попытки пробить коридор в Крым, даже если они будут успешны — это все жалкие огрызки мечты, не более.

При этом сама Украина потеряна в качестве союзника и просто доброго соседа — хорошо, если не навсегда. Беларусь тоже, последние высказывания Лукашенко и опросы белорусов несут однозначный посыл имперцам: только суньтесь. Песни партизан, алая заря — мало не покажется. Казахстан тоже ощетинился.

В плане возвращения влияния и авторитета в мире дела не лучше: Россию вышвырнули из восьмерки, с ней не хотят иметь дела, она все глубже входит в положение страны-изгоя, Европа спешно снимается с газовой иглы, в НАТО рванули уже и те, кто раньше не хотел, и остаются «новой великой империи» только дружба с самыми слабыми странами Средней Азии и удушающие объятия Китая. Но Крым наш, это да.

План возродить великую империю на основании одних только мечтаний и понтов почему-то не сработал. Империи ведь, как к ним ни относиться, имеют шансы на успех только пока несут другим народам новые технологии и социальные идеи: так было хоть с Римом, хоть с Британией, хоть с СССР. На одном завоевании и подавлении получаются не империи, а нашествия саранчи, после которых остаются не акведуки, не школы, не законы, не больницы и не заводы, а просто выжженная земля, глад и мор. И очереди за гуманитарной помощью. Сегодняшней России, увы, нечего предложить тем своим соседям, в которых она заинтересована. Нет у нее ни для Украины, ни для Беларуси, ни для Казахстана, не говоря уже о Прибалтике, никаких новых социальных технологий и просто технологий тоже нет. Потому что все эти тучные годы она проедала нефть и газ, и ничего ровным счетом не создавала. Возможно, впрочем, что она может повести за собой Таджикистан с Туркменистаном. Есть некоторый шанс.

Осознание того факта, что имперской идее каюк, пока дошло не до всех ее поклонников, а только до самых умных. Но дойдет, так или иначе, хотя еще впереди и стадия отрицания, и попытки «дожать», и поиски виновных, конечно. Но не избежать и патриотам своей горькой чаши разочарования. Россия, увы, не станет в обозримом будущем великой державой и не расширит своих границ. Хорошо, если сохранит имеющиеся.

Вместо всего

Да вообще, какое чаяние ни возьми — все обернулись пшиком.

Разочарованием обернулись надежды, что «заграница нам поможет» — Запад явно реагирует только в той степени, в какой это связано с его собственной безопасностью и интересами, и не собирается решать за россиян проблему «как сменить в России деспотию на демократию» — там своей головной боли выше крыши.

Не оправдываются и надежды на «табакерку» — то есть на раскол элит и дворцовый переворот.

Не сбылись ожидания мощного харизматичного лидера, который сможет возглавить оппозицию — демократическую ли, националистическую, хоть какую.

Разочаровались те, кто ожидал, что все бывшие советские соотечественники спят и видят снова вернуться под сень самодержавия, православия и народности.

Разочаровываются прямо сейчас те, кто мечтал о возрождении СССР без минусов СССР, — чтобы все дружили и были хорошими, как в добрых фильмах их советского детства, но чтобы колготки не штопать и арестов ночных не бояться.

Господи, да даже представители режима разочарованы. Зорькин вон понял, что крепостных так и не дадут — а оно бы как кстати было. Тимченко не пускают к любимой собачке — а он почти уже вошел в европейский истеблишмент. Даже депутатов и прокуроров за границу не пускают — и тогда смысл? Для того ли все было задумано, если домики на Лазурном берегу стали теперь недоступны?

А сколько за это время случилось разочарований более мелких… Кто-то разочаровался в Лимонове, кто-то в Макаревиче, кто-то в докторе Лизе, но что еще хуже — многие разочаровались в друзьях и родных.

Разочарование накрывает страну, как радиоактивная пыль. Похоже, в самое ближайшее время все непримиримые враги обнаружат себя сидящими тесным кругом вокруг общего разбитого корыта. Или это не корыто, а Емелина печка?

За три бурных последних года расцвели, одурманили заманчивым миражом, да и распались в прах все и всякие фантазии о простых решениях. О том, что можно ничего всерьез не делать, ничем не платить, не впрягаться, а оно все как-то само получится так, как намечтано. Ну, просто потому, что нам очень-очень хочется. «По щучьему велению, по нашему хотению…» Неважно, чего именно хочется — демократии, империи или уверенности в завтрашнем дне.

Правда в том, что у реальной жизни нет для нас ничего из этого — на халяву. Все имеет свою цену в этом гребаном взрослом мире, и ты или платишь ее, или…. платишь в разы больше, потому что набегают пени.

Можно, конечно, сидя вокруг корыта, продолжать плеваться друг в друга. А можно осознать свое национальное единство над этим разбитым корытом, потому что других, правильных, думающих так же, как мы, сограждан у реальной жизни тоже для нас нет. Вот же свинство.

Что же нам, бедным, делать со всем этим разочарованием? Да что делать — переживать, проживать. Злиться, сожалеть, прощаться с иллюзиями, отпускать их. Тогда, может быть, мы сможем наконец перестать грезить и начать с этими, какие есть, согражданами решать, как жить дальше. Иначе можно скоротать еще десяток лет в поиске виноватых и взаимных претензиях, пока не обнаружим, что уже и делить-то нечего.

Кстати, русская сказка про корыто еще гуманно заканчивается — старуха возвращается в исходное положение. Большинство-то аналогичных историй (а такие есть почти во всех культурах) имеют конец совсем печальный. А в версии, оставленной нам Пушкиным, сохранен шанс сделать выводы и что-то в своей жизни изменить самим. Предлагаю считать это пророчеством, ведь Пушкин — он был очень умный. И в разочарованиях разбирался.

16:31, 4.11.2014

Вид сзади

Не знаю, как кому, а мне нестерпимо грустно за судьбы Родины становится не от грязного лифта, не от врущего телевизора и даже не от падающего рубля, а в те минуты, когда я читаю на новостных порталах разделы «Новости науки и технологий». Я их часто читаю. Расстраиваюсь, а читаю.

Особенно «Новости медицины» — просто до слез. Чувствующие протезы, искусственная кожа для пересадки, перспектива полного излечения диабета, генная инженерия… Хотя и про космос тоже. И про альтернативные источники энергии. И про переработку мусора. Хорошо, что хоть в IT я вообще ничего не понимаю.

Человечество идет в познании и изменении мира все дальше и дальше, вопрос продления активной жизни до 120 лет как минимум кажется вполне решаемым. Человечество сканирует комету. Печатает на 3D принтерах позвонки и суставы, начинает массовое производство электромобилей, делает роботов размером с вирус и корабли размером с город. Человечество изобретает, ищет, учится.

Говорят, научно-техническую революцию уже переназвали в научно-технический взрыв. Потому что графики, описывающие скорость изменений, — это почти графики взрыва: по гиперболе ввысь, в бесконечное далеко. Страны раньше ассоциировавшиеся только с дешевым низко-квалифицированным трудом, такие, как Индия или Китай, создают свои силиконовые долины, вкачивают огромные деньги в свои университеты и лаборатории. Тем временем Америка возвращает на свою территорию производства — потому что для новых заводов нужно мало рук, но рук очень высокопрофессиональных, то есть скорее голов, чем рук. Все тяжелое и простое делают роботы. В далеко не самой богатой, традиционно аграрной Эстонии я была в школе, современнейшей по оборудованию, по стилю, по методам преподавания — не образцовой школе для детей элиты, а самой обычной муниципальной, в рабочем пригороде. Муниципалитеты там соперничают друг с другом: чья школа лучше, а страна тем временем с каждым годом увеличивает свое присутствие на рынке программных продуктов. Экономисты отмечают, что в структуре трат европейцев среднего класса все меньшее место занимают дорогие вещи, и все большее — образование для детей и переобучение для себя. Все что-то слушают на «Курсере», все сдают какие-то экзамены, учат третий-пятый язык с носителем по скайпу, сами ведут мастер-классы. Художественная литература, поколениям дававшая блаженство ухода из реального мира в мир фантазии, отодвигается на задние полки магазинов: сегодня правит бал нон-фикшн, люди хотят знать, как устроен реальный мир, в котором они живут. Они хотят знать про экономику, про нейрофизиологию, про устройство «кротовых нор» и про быт средневековых городов.

Мир учится, мир вкладывает в образование и науку, сегодня уже всем ясно, что сильнее не тот, у кого танки и ракеты, а тот, у кого умнее население. У кого больше ботаников — лучших ботаников — сидят и щелкают по клавишам ноутбуков, смотрят в микроскопы, ведут дискуссии, в которых постороннему понятны только предлоги. Потому что из всего этого получается новая жизнь, новый мир, никакими фантастами толком не предсказанный. И рост благосостояния, и лучшая экология, и более сильная армия — все это в конечном итоге оказывается у тех, у кого больше умников и у кого умнее население в целом, а наличие ископаемых, размер территории и былая грозная слава — все это уже не так важно.

А в это самое время в России…

Муж мой преподает физику в РУДН: рассказывает, что порой за целый день не встречает ни одного мужчины среднего возраста. Только студенты и пожилые преподаватели, которые давно ушли бы на пенсию, да только вообще некому будет вести сколь-нибудь сложные курсы. Закрыли Федеральную программу по борьбе с онкологией — говорят, просто некому в ней работать, нет специалистов. Друзья-преподаватели вузов во время посиделок рассказывают байки об уровне сегодняшних студентов: волосы дыбом. Почти все, кто что-то может в науке и чего-то хочет, уехали, планируют отъезд и уезжают. За последний год об этом задумались даже самые стойкие. Российская наука становится безнадежно провинциальной, отставая от мировой все больше и больше.

Да что там большая наука — последний ЕГЭ по математике, как мы знаем, просто не сдали около четверти выпускников. Не смогли решить даже пять простейших задач, необходимых для тройки. А предпоследний сдали только потому, что списали массово — решения были заранее выложены в Интернет. И что? Разве в результате началась общественная дискуссия, начали срочно приниматься меры? Ведь катастрофа же национального масштаба — четверть выпускников не способны сдать математику! Нет, ничего такого. Просто изменили уровень оценки: поставили тройки за 4 задачи. Делов-то.

Школам в свою очередь тоже задали задачку: извольте отчитаться о повышении зарплат учителям, ибо добрый Путин велел, но денег вам на это не дадут. Что тут делать? Ответ один: сократить всех совместителей, оставшимся повысить нагрузку, а вместе с ней вырастет сумма в ведомости — что и требовалось показать. В результате из школы ушли практически все вузовские преподаватели, именно они работали совместителями — из желания общаться с увлеченными их предметом детьми. Остаются только загруженные до полного изнеможения «училки», которым уже точно не до азарта познания. Повысившаяся зарплата будет быстро съедена инфляцией, а нагрузки и переполненные классы останутся. Что произойдет с качеством преподавания — к гадалке не ходи. Ставки логопедов и психологов сожраны «подушевым финансированием», теперь этот зверь принялся за целые центры, которые весьма успешно занимались психокоррекцией детей с особенностями развития. «Инклюзией» называют просто помещение ребенка с особыми образовательными потребностями, а то и с делинквентным поведением, в обычный переполненный класс, все к той же замотанной учительнице. После чего в этом классе не могут учиться зачастую даже те, кто раньше мог и хотел.

Вне системы образования дела не лучше: бурные дискуссии последнего года показали катастрофическое падение уровня когнитивной сложности, незнание основных понятий, неспособность последовательно мыслить. Все эти бесконечные размышления в духе описанных Стругацкими в «Улитке на склоне»:

«Да какие санкции, не будет ничего, они без нас пропадут. А и хорошо, что санкции, они пропадут, а мы будем жить еще лучше. Жить стало трудно, и это все они виноваты со своими санкциями. Которые они ввели, потому что мы взяли Крым и показали, что Россия теперь сильная страна. Но Крым и санкции никак не связаны, это они просто нам враги. Но они без нас пропадут, так что мы согласны жить хуже, все равно это хорошо».

И далее по бесконечно дурному кругу, причем независимо от наличия корочек о среднем, высшем образовании и даже диссертации в анамнезе. Упрощение, оплощение тезисов и аргументов чудовищное. Люди с двумя гуманитарными дипломами уверенно доказывают, что большинство всегда право, а меньшинство должно согласиться с ним или валить куда подальше, и что это и называется «демократия».

Да куда ни глянь… Шансон в Кремлевском Дворце (спасибо, пока не в Большом театре), шутки ниже пояса и плинтуса в эфире в любое время суток, Милонов, штудировавший отца Пигидия (что вовсе не стало концом его карьеры), Трулльский собор как опора для правосудия, безумные передачи про экстрасенсов и призраков — хочется покрутить головой и очнуться. Куда мы все попали?

Дело не в снобизме, не в эстетических придирках. Тупые телепередачи и юмор низкого пошиба есть везде. Низкий жанр сам по себе — это нормально, если он занимает свое место в общей палитре жанров и регистров культуры. Но если он становится тотальным и почти единственным, а про вкрапления хоть чего-то иного люди рассказывают друг другу: а видели на позапрошлой неделе, вот ведь есть же еще…

Можно бесконечно вести споры о том, намеренно оно так все было сделано по хитрому плану политтехнологов или это поработала невидимая рука рынка в ситуации сырьевой экономики, которой не нужны умные, и авторитарного государства, которому они более чем не нужны. Но в чем бы ни была причина, нельзя не замечать: страна глупеет, с каждым годом все больше.

Страна наша очень большая, с мощной культурной традицией, и так быстро умище-то не пропьешь, все не вытравишь. Где-то кто-то продолжает изобретать, открывать, исследовать, качественно учить и азартно учиться. С Ломоносовыми и Кулибиными вообще никогда дефицита не было. Но для участия в общемировом забеге по той самой улетающей вверх кривой не может хватить подвижников и самородков.

Для него нужны научные школы, нормальная смена поколений в них, возможность передачи знаний из рук в руки. Нужна гораздо большая включенность в общемировые научные и образовательные процессы. Нужны вложения — большие и с умом. А главное — нужен общественный спрос на познание как ценность.

Чтобы на вершине пирамиды были революционные открытия, нужны «корни травы» внизу, нужно отношение к образованию и науке как к инвестициям в будущее страны, а не как к досадному балласту обязательств, которые государству приходится тянуть как чемодан без ручки, потому что бросить как-то неловко — пока.

Чтобы дети и молодежь хотели учиться, образование должно восприниматься как инвестиция в личное будущее, работать как социальный лифт, а что мы видим вокруг? В сегодняшней России шанс залог успеха — оказаться шофером, охранником, тренером, массажистом, соседом по даче фартового парня, которого вынесет наверх игрой случая — и тебя вместе с ним. Охранники, массажисты и соседи по даче заполонили парламент, список Форбс, возглавили научные институты и медиа-холдинги. Они проваливают у всех на глазах одну задачу за другой, но поднимаются все выше и выше, имеют все больше и больше. А на фоне всего этого учителя и родители, отводя глаза, рассказывают детям, как важно для их будущего хорошо и усердно учиться.

И как апофеоз — Гарант всего и вся собственной персоной — который, явившись в школьный класс, рисует на доске похабную картинку, из тех, что обычно можно увидеть на заборах и в школьных туалетах. И глумливо улыбается на камеру — «Это кошка, вид сзади». В классе дети. Девочки. Учительница. Миллионы телезрителей у экранов.

Где-то там взлетает ввысь график развития науки и технологий. А здесь вверх победно задран хвост кошки — обращенной задним проходом к детям за партами. Гы-гы-гы, как смешно

Упущенная выгода

Само по себе отставание — не обидно и не стыдно. У всех разные возможности, разное время старта, разные сложности в историческом прошлом.

Обидно, что мы не просто не можем догнать — мы и не ставим такой цели, мы отстаем все больше, при этом продолжая тешить себя враньем про вставание с колен и многополярный мир.

Обидно, что в последние пятнадцать лет Россия имела потрясающие возможности для рывка — наконец-то ни войн, ни голода, население адаптировалось к рынку, немного устроило свою частную жизнь и было бы готово к модернизации, люди хотели и ждали новых идей, нового этапа в жизни. Огромные нефтяные деньги позволили бы совершить рывок без садистских методов Петра или Сталина с выжиманием всех соков из народа, ресурсов было и так достаточно.

Даже в суде есть такое понятие «упущенная выгода». Ее можно оценить, и предъявить за нее счет. Кто и когда составит счет за упущенные Россией с начала этого века возможности? Все козыри были в руках — и все было спущено в золотые унитазы дорвавшихся до власти троечников. Их власть — это единственное, чему угрожали бы модернизация и умное, активное население.

«Но ведь стало же лучше! Не все сразу, но улучшения-то есть!» — утешается публика. Да, стало. Вот же три с половиной пандуса для инвалидов, а где-то в Сибири кто-то что-то открыл и, может быть, лет через десять внедрит, и у кого-то даже есть знакомый аспирант, вернувшийся в Россию из Тайваня — соскучился по родной культуре. Вот есть теперь в больницах томографы, а в школах — интерактивные доски.

О, эти доски! Узнаем ли мы когда-нибудь, кто был реальным выгодополучаетелем кампании по чуть ли не принудительному обеспечению этими жутко дорогими и не особо полезными устройствами каждой школы? Сколько я их видела в поездках по стране — стоящими в углу. часто даже с неснятой пленкой. Говорят, стоили чуть не полторы тысячи долларов каждая.

Знаете, на что похожи эти разговоры? Вот представим себе тяжело больного человека. Его лечат, как могут, в нашей больнице, добиваясь некоторого продления жизни ценой крушения ее качества. И говорят: что вы вечно недовольны, вот живете же! А могли бы уже и не! А раньше и того не умели! И если человек не знает, что в крохотном, лишенном нефти, газа и даже воды Израиле, или в проигравшей нам войну Германии такое лечат так, что живешь потом и долго, и хорошо, то он может и покивать. А если знает… то кивать как-то не получается.

Мир меняется и будущее рождается на наших глазах. Еще важнее просто технологий — технологии социальные. За последние несколько лет мы увидели немало примеров того, какую мощь может развивать самоорганизация людей, будь то помощь жертвам стихийных бедствий или смена зарвавшейся власти. Мы видим, как меняется отношение к детям, как меняется восприятие старости, как мир переходит от деления на «нормальных и нет» к цветущей сложности — разных. Во время массовых выступлений последних лет, мы видели, как сотрудничество, солидарность, сетевые структуры создают огромные ресурсы буквально на глазах, из ничего.

Разрешая один социальный невроз за другим, мир высвобождает огромную энергию — для жизни, для созидания. На этом пути будут свои срывы, свои издержки и риски, про них будут писать антиутопии и снимать фильмы-катастрофы о том, к каким ужасным последствиям может привести та или иная технология или прогресс как таковой. Люди будут смотреть эти фильмы на все более удобных, сложных и дешевых устройствах, охать, ахать, нервно жевать поп-корн — и решать проблемы по мере их поступления.

Участие в этом общем движении зависит не от богатства и не от силы. Процессы сегодня глобальны, все переплетено, ни одной стране не нужно все делать самой, рассчитывать только на свои ресурсы. Можно быть очень маленьким или очень небогатым государством, — но если есть решение идти вперед, место в общем процессе найдется.

Да, ради того, чтобы двинуться вперед, обычно приходится платить. Менять, ломать привычное, утрачивать, рисковать. Причем тут как с поездом — чем позже соберешься его догонять, тем трюк будет сложнее и опаснее. Радостной и сравнительно безболезненной модернизации в России не случилось. Теперь, если к ней и придем, то опять придется выползать на зубах, после катастрофического провала, и, может быть, уже не нам, а нашим детям. Мы растратили их будущее, пока не могли нарадоваться на свои евроремонты и поездки в Турцию, на стабильность и Крымнаш.

Но если не собраться вообще, а с гордым видом вещать, что мы, мол, никого не догоняем, не таковские, у нас собственная гордость, то остается так и сидеть на обочине истории в компании других таких же, выбравших держаться за свои социальные неврозы. Выбравших грезить: духовными скрепами, Третьим Римом, исламским миром, идеей чучхе или чем там еще. Сидеть, как андерсоновская девочка со спичками, упуская один шанс за другим из страха перед реальностью, из больного самолюбия, ради того, чтобы сохранить свою сладостную картинку в голове. В реальной жизни имея ту самую кошку, вид сзади.

Сколько там у нас осталось спичек в заветной коробочке? На пять лет, на десять?

18:09, 28.11.2014

Кассандра 2.0 После стабильности

Ну что ж, вот и лопнул пузырь путинской стабильности. Сейчас те, кто весной и осенью бодро щелкали по клавиатуре, развивая тему «Украина-Руина-разруха-дефолт-на-коленях-приползут», перемежая вангование в адрес соседей себяшками «я на Кипре», «я и мой новый автомобиль», «я в крутом ресторане», бегают взмыленные по обменникам и магазинам, пытаясь спасти свои деньги. В процессе ругают «Омерику», либералов, и как ни забавно, крымчан, «которые нам чересчур дорого обходятся». И это еще не начались массовые увольнения…

Впрочем, злорадствовать не хочется. Последствия ударят по всем, независимо от занимаемой позиции. Желания утешать и подбадривать соотечественников тоже в себе не наблюдаю, хотя вроде как положено по профессии. Такого много сейчас: ребята, ничего, переживем, выше голову, сплотим ряды. Да конечно, переживем. По сравнению с тем, что происходит на Донбассе, мы живем в шоколаде. Подумаешь, остались без Парижа и даже Турции. Подумаешь, станут недоступны удобная обувь, качественные очки, нормальная стоматология, компьютеры и телефоны, хорошие машины и сантехника — все то, что мы уже привыкли иметь в своем распоряжении. Как говорится, лишь бы не было войны.

Ну да, в очередной раз ободрали. А почему нет, дорогие мои? С чего бы это нас не обдирать, если Сечину надо, Кадырову надо, банкам надо, силовикам надо, на войну надо, на понты надо? К чему — еще классик интересовался — стадам дары свободы? Их должно резать или стричь. И спасибо, что пока — не резать. Ну, разве только выборочно, кому уж очень не повезло.

И вот что я скажу вам, мои соотечественники, которых мне не хочется сегодня утешать. Основная наша беда — не кризис и не курс валют.

Кризис сам по себе не есть зло, он может быть болезненным переживанием, но он всегда несет в себе и возможности. В конце концов, мы действительно жили все эти годы не по средствам, сейчас самое время это осознать. Мы потребляли больше и лучше, чем реально зарабатывали. Приличные доходы получали сплошь и рядом люди, чья квалификация была чуть выше плинтуса, особенно в столицах.

Пузырь и обман

Никогда не забуду, как пришла в свое время устраиваться на работу в одно из крупнейших на тот момент издательств, меня звали, чтобы создать новое направление, — детской образовательной литературы. Я подготовила к встрече концепцию проекта, список возможных серий и авторов. А когда начала ее излагать, услышала от потенциального начальства: «Да ладно, любую нутряшку под 7БЦ, и пусть дистрибуция прокачивает». 7БЦ, кто не знает, это такая обложка, обклеенная целлофаном, яркая и блестящая. А нутряшка, значит, содержание книги. И все эти годы в наших палестинах так работало и было устроено очень многое. Любая нутряшка, обертка поярче — и пусть пипл хавает. Это считалось нормой, этим бахвалились. Во всех областях и сферах, от финансов до идеологии, надувались пузыри.

Если страна, которая не производит практически ничего, кроме услуг по распродаже своих природных богатств, покрыта роскошными торговыми центрами, и их с каждым годом все больше — это пузырь и обман. Если страна, в которой почти нет дорог, в которой дети ходят в школьные туалеты системы «дырка в полу», в которой в деревнях вдоль газопроводов топят дровами, — проводит роскошную Олимпиаду и хочет еще Чемпионат мира — это пузырь и обман. Все эти руссотуристо, сорящие чаевыми по курортам, все эти «Татлеры» и «Афиши», намекающие на то, что приличный человек из дому в булочную не выйдет, если на нем надето меньше, чем на пару тыщ евро, — все это пузырь и обман. Все вставание с колен и национальная гордость в исполнении людей, у которых отобрали за последние годы решительно все гражданские права, а они и не пикнули, — это пузырь и обман. Вся духовность и высокоморальность (в отличие от загнивающей гейропы), которая прекрасно уживается с поддержкой воровства и вранья в исполнении властьимущих — это пузырь и обман.

А пузыри имеют свойство лопаться. Таково базовое фундаментальное свойство пузырей. Они внутри — пустые.

Конечно, если бы не безумные фортеля с Крымом и Украиной, наш пузырь мог бы сдуваться плавно и медленно, давая возможность для маневра. Это было бы неприятно, болезненно, но сохранялись бы шансы адаптироваться, постепенно перестать шиковать, начать развивать что-то кроме перепродажи нефти с газом туда, а всего остального оттуда.

Но было сделано то, что сделано, и санкции превратили спуск в крушение. Весь банкет, как оказалось, был в кредит — госкорпорации постоянно брали кредиты на Западе. Потом брали новые, чтобы отдать старые, так и жили. В результате тех самых «нечувствительных» и «глупых» санкций, насмешивших до коликов наши «Искандеры», они больше не могут этого делать. А долгов у них не просто много — а страшно много. И их либо отдавать, либо банкротство. Нефть упала, и приток валюты с ней. Вот и приплыли.

А сколько было разговоров про ужасный внешний долг США. Кажется, некоторые у себя дома на стенку вешали цифры этого огромного американского внешнего долга, чтобы любоваться. По крайней мере, в каждый коммент в обсуждениях в соцсетях вставляли (видимо, из буфера). Но только в реальной жизни если у тебя долга 1 тысяча рублей, а у соседа 100 тысяч, это еще вовсе не значит, что он ближе к краю долговой ямы, чем ты. Если, например, ты — пьющий бездельник, без образования и квалификации, в силу дурного характера растерявший друзей и близких, а он — толковый, здоровый, с тремя языками и дипломом MBA, востребованный специалист, женат на такой же умнице, и друзья у него — сплошь умные и успешные. Он может и еще пять раз по сто тысяч взять — и ничего, банки ему каждый день смс-ки шлют — наперебой предлагают. А тебе, милый, и ста рублей больше никто не даст, особенно после последнего пьяного дебоша на весь подъезд.

В общем, напугать своей невменяемостью, разозлить своей ложью и наглостью тех, от кого зависишь, кто тебя кредитует, — это такой запредельный уровень экономической и политической мудрости, что моему пониманию он явно не доступен. Но в конечном счете и это — не просто ошибка или глупость. Это следствие все того же самообмана, веры в то, что нам все можно, что нам море по колено и мы круты уже потому, что так захотели.

Армия сетевых Кассандр

«Что вы сейчас чувствуете?» — спросили у меня вчера. Как ни странно, сейчас уже особо ничего. Весь страх, гнев, стыд выгорели тогда, весной и летом. Что уж сейчас? Только пожать плечами. Весь этот год я чувствовала себя какой-то чокнутой Кассандрой. Безусловно, не только я. Мы говорили, объясняли, предупреждали, когда-то брали за пуговицу, когда-то срывались на крик. Без толку. И у Кассандры не получилось объяснить соотечественникам, что не стоит красть чужую жену и нарушать законы, ссорясь с соседями и друзьями. Даже если «она сама пришла». Даже если всю жизнь мечтал. Даже если примерещилось, что тебе сами боги обещали во всем удачу и что все сойдет с рук.

Обидно, конечно. Ведь подумать только — послушай дети Приама свою странноватую сестрицу — может, Троя и сейчас бы стояла, сверкала огнями отелей и ресторанов, в ее небоскребах работали бы банки, на пляжах загорали туристы. А так лишь спустя тысячи лет чудом нашли то, что осталось. И, как всегда, больше всех пострадали женщины и дети.

Хотя, с другой стороны — о чем бы тогда было писать «Илиаду»? Ошибки людей и народов бывают драматичны и даже трагичны, но разве не они двигают историю? Мы отличаемся от троянцев тем, что у них, увы, не было возможности посидеть и подумать, после того, как их город пал. Не до рефлексии там было, времена были дикие. У нас такая возможность есть. И сейчас просто самое-самое время.

Все последние годы было так до тоски понятно, что будет дальше. Очевидно как дважды два. Не только в связи с Крымом — гораздо раньше. 24 сентября 2011, вечером после того, как нам с наглой ухмылкой заявили, что «они давно решили, чем будут заниматься», я написала о том, что история лавочки под названием «Российское государство» подходит к концу и что в самом финале все по традиции подпалят, чтобы скрыть недостачу.

И много всего такого писали, и не только я. Целая армия сетевых Кассандр.

Но сейчас время предостережений и предсказаний, время, когда любому, кто не принял дозу имперского величия, было абсолютно ясно, что будет дальше, — прошло. Все, что просчитывалось, уже произошло или начало происходить, область очевидного и неизбежного заканчивается.

Дальнейшее будет, зависеть, с одной стороны, от степени невменяемости конкретной кучки людей, которые и так никогда большого ума не были, а сейчас еще и в панике. Например, последнее катастрофическое падение рубля — ну, что должно быть в голове, чтобы в такой момент продемонстрировать принципы работы феодальной экономики во всей красе и подкинуть бабла другану. Даже если тот и не понес его буквально на валютный рынок, как божится, — сигнал был понят однозначно. Экономика, работающая по принципу «Друзьям все, остальным закон», зависящая от прихотей одного человека, никому не может внушить доверие, она обречена падать и дальше. Таких фортелей мы можем увидеть еще сколько угодно, и предугадать их никакому ясновидящему не под силу.

С другой стороны, про общую логику происходящего тоже гадать нет смысла: лавочка таки проворовалась и закрывается. Акела промахнулся, а потом еще раз промахнулся, и еще пару раз на бис, и даже если он сейчас завернет Крым в праздничную бумагу со снежинками и пойдет тихонько в новогоднюю ночь класть Украине под елку, это уже ничего не изменит. Сто раз солгав — кто тебе поверит.

Вопрос, что будет потом

Это самое «потом» будет зависеть в первую очередь от выбора российского общества. Выбор — не про национализм/либерализм, не про левое/правое, это все детали — про готовность взять на себя ответственность за свое прошлое, настоящее и будущее.

Общество может продолжать талдычить про «Омерику, которая вот это вот все» и про «это хитрый план, на самом деле мы выиграли». Может просто ныть и скулить, подсчитывая убытки и не делая выводов. Может по-прежнему внушать себе, что от нас ничего не зависит, это все «они там». Но засада в том, что исправить что-то можно, только если это зависит от тебя. Если я могу сказать: «я был неправ», или хотя бы: «меня обманывали, а я поверил», появляется шанс с этим что-то сделать.

Я часто работаю с родителями, которые бьют детей, не хотели бы, но срываются или не знают, как еще с ними можно обходиться. И в таких случаях у меня есть одно очень жесткое условие: никаких «меня довели», «ему по попе прилетело», никаких этих отвратительных шуточек про «сеанс массажа ягодиц». Я ничего не могу поделать с теми, кто «довел». Я не могу работать с тем, что неизвестно откуда само прилетело. Я не буду сочувствовать и помогать тому, кто шутит не про свою, а про чужую боль. Вот когда человек скажет вслух: «Я бью своего ребенка и хочу это изменить», тогда все мое сочувствие, вся моя поддержка, вся моя помощь — его. Тогда можно начинать работу.

Вот сейчас такой момент. Либо будет подумано и произнесено «Это все мы сделали», и тогда многое можно исправить. Ну, а нет, значит, нет.

Что решит российское общество? Да кто ж его знает. На то и свобода воли, что ее не просчитаешь. Кризис каждому дает шанс измениться. Всего лишь шанс.

14:10, 22.12.2014

Война всех против всех

Недавно удалось на две недели сбежать от московских холода и темноты на берег Средиземного моря, в испанскую дачную местность. Место не пафосное, из разряда «эконом». Сама Испания тоже в шоколаде не купается — до 25 % безработица доходит. Где-то грязновато, где-то непонятно зачем огорожены большие территории, на месте парка — невзрачный пустырь, как ходят автобусы — вообще невозможно разобраться, в магазине, бывает, не дозовешься персонала. То есть это не то чтобы какой-то особо процветающий и сытый Запад с мытыми мылом тротуарами и идеальным сервисом. На взгляд, уровень жизни примерно сопоставим с российским областным центром. Ну, был сопоставим до того, как рубль упал.

Но как-то сидя вечером на скамеечке у торгового центра и наблюдая за туда-сюда прогуливающими посетителями, я вдруг осознала, что за две недели здесь не видела ни одного акта агрессии в общении между людьми. На улицах, в кафе, магазинах — нигде. Разные бывали ситуации, возникали недоразумения, у нас глючили карточки, а наличных с собой не было, мы шли не туда и платили не за то — но ни разу это ни привело даже к намеку на конфликт. Вокруг люди делали покупки, что-то обсуждали, их дети носились по рядам магазинов, прятались за висящей одеждой и лежали в проходах — но не было ни окриков, ни тем более шлепков. Ни разу ни в одном магазине или кафе мы не слышали, чтобы между собой ругались сотрудники или официанты, хотя при нас и посуду роняли, и товар не могли найти, и кто-то что-то путал и кто-то кому-то мешал. Проходя мимо стройки, мы слышали, как перекрикиваются рабочие — не знаю, может, это, конечно, был испанский мат, но звучало оно весело и беззлобно.

В какой-то момент меня накрыло осознание, что отдыхаешь-то тут именно поэтому. Море, солнышко, апельсиновые деревья — это прекрасно, но нервы отдыхают прежде всего от отсутствия разлитой в воздухе агрессии. Вокруг гуляли испанские, английские, немецкие, китайские, марроканские семьи, некоторые были довольно громкоголосы, но агрессии в голосах и жестах — не было. И русские, кстати, тоже гуляли, и тоже не ругались.

Вернувшись на родину, я сходила за продуктами в нашу ближнюю «Пятерочку». Пробыла там минут 15. За это время какой-то мужик наорал на кассира за то, что у нее не оказалось разменных денег. Супружеская пара, лет 30, выбирающая колбасу, обменялась репликами типа: «Ты что, дура? Я же говорил, что эту дрянь не надо брать! — Да ты задолбал уже, сам бери чего хочешь!». Расставлявшие товар женщины-сотрудницы громко обсуждали свои претензии к отсутствовавшей коллеге, которая «обнаглела». Бабушка рявкнула на внука, потянувшегося за шоколадкой, а когда он не послушался, ударила его по руке.

Ни один из них не выглядел как человек, как-то уж особо вышедший из себя, переживающий серьезный конфликт. Нет, этот обмен актами общения был обычным, рутинным. Они просто разговаривали. И только я со своим гиперчувствительным в силу профессии восприятием чужих эмоций и интонаций, да еще после Испании, потом с полчаса чувствовала себя больной после простого похода в магазин.

Наша норма

Про разлитую агрессию, характерную для российского общества, мне уже приходилось писать и говорить, и самым для меня поразительным в ней остается именно ее «нормативность», обыденность для большинства сограждан. Моя темпераментная соседка сверху частенько в процессе семейного общения кричит мужу, легко проникая визгливым голосом через бетонные перекрытия нашей московской многоэтажки: «Я, кажется, с тобой спокойно разговариваю!». Он басит в ответ длинное и непечатное. Они живут вместе уже много лет и, думаю, не считают свой брак каким-то особо неудачным.

Однажды, возвращаясь из какой-то командировки на скоростном поезде, я смотрела на экран монитора, на котором крутили культовый фильм «Любовь и голуби». Про жизнь народную как она есть, во всяком случае, в представлении авторов. Фильм шел без звука, только картинка. Я смотрела и понимала, что вижу глубоко патологические отношения с огромным количеством актов агрессии на единицу времени. На экране все время кто-то впадал в истерику, на кого-то орал, кому-то угрожал, кого-то пытался ударить, что-то демонстративно бросить на пол, мимика героев выражала всю палитру агрессивных эмоций, от гнева до презрения. При этом имелось в виду, что это вроде как семья и все друг друга любят и боятся потерять. И сами-то люди незлые и душевные. Просто живут так. Спокойно разговаривают.

В любом коллективе в любом городе по любой теме, если на время пустить процесс на самотек, через 15 минут обнаруживаешь группу, ругающую детей, учителей, «плохих» родителей, начальство, власти, Америку. Ругать кого-то — это вообще универсальный способ завязать и поддержать разговор — в вагоне поезда, в очереди.

В медийном пространстве вообще — гаси свет. Абсолютно любая новость вызывает шквал агрессии, причем с любого конца политического и идеологического спектра. Просто одни клеймят старушку, не заплатившую за масло, другие требуют сурового наказания задержавших ее охранников, третьи проклинают владельца сети и с ним заодно всех «зажравшихся», четвертые кроют Обаму за санкции, пятые Путина за экономический кризис. Коммуникативная цель четырех из пяти высказываний — агрессия. Назвать виновного. Обозвать пообидней. Высказать угрозу. Предложить кару.

Телевизор лучше не слышать даже краем уха. Там на ток-шоу орут друг на друга оппоненты или все хором орут на каких-то испуганных людей, в семейных сериалах жены стервозными голосами выносят мозг мужьям, а в «пацанских» — герои выясняют, кто кого недостаточно уважает, а уж если в телевизоре начинают шутки шутить… Это все в промежутках между обещаниями засыпать мир ядерным пеплом и сжечь Киев напалмом. Все и всех низводят и укрощают в режиме нон-стоп; обвинение, унижение, угроза — три коммуникативных кита, на которых строится практически любой показанный в телевизоре монолог или диалог. Прогноз погоды — чуть ли не единственное исключение.

Мы живем в этом годами, постоянно, и потому уже не замечаем, не понимаем, не слышим, насколько токсична эта среда, как она создает постоянный фоновый уровень стресса, небезопасности, вечного раздражения. Весной и летом чуть получше, конечно — все же солнышко, травка. В Новый год чуть полегче — все же елка и праздник. В ноябре и феврале — самый пик.

Геополитическое обострение

В последние годы казалось, что получше становится. Люди немного успокоились, подобрели, стали привыкать к красивому, удобному, приятному, улыбаться друг другу начали. Но тут как раз деньги стали кончаться, и людям срочно подогнали войну, которая оказалась, как это обычно бывает, не такой уж и маленькой и не то чтобы победоносной.

На данный момент общество накачано агрессией дальше некуда. Больше года тревожной музыки, напряженных голосов и обугленных тел из телевизора. Больше года накачки ненависти ко всем, кто думает иначе. Больше года раскрутки паранойи про «кругом враги, они хотят нас уничтожить». Да, все это во многом наносное и искусственное, достаточно посмотреть, например, на фото Антимайданных сборищ в городах, в которых не стали использовать для сбора админресурс — полтора десятка городских сумасшедших со стажем гордо стоят на февральском ветру, чтобы не забыть и не простить. Но, увы, только на имитацию все не спишешь.

Для разлитой агрессии сейчас есть все основания. Эйфория вставания с колен закончилась, новой дозы нет пока, ну, Дебальцева хватит дня на три. А главное, всем понятно, что впереди лучше-то не будет. Может, когда-то и будет, но сначала точно будет сильно хуже. Впереди маячит неприятная тень, увы, слишком хорошо знакомая нашей генетической — да и обычной — памяти. Тень Смутного времени, развала, разрухи, тень «войны всех против всех» в условиях крушения общественной жизни и сократившихся ресурсов. Ведь, мы все видели в режиме реального времени, как быстро и просто можно превратить пусть небогатую, но мирную и нормальную жизнь целого региона в Дикое поле, находящееся под властью людей с оружием, с заминированными дорогами, пыточными подвалами, самосудами, грабежами и прочими прелестями «гибридной войны». И весь мир будет спокойно жевать свой утренний бутерброд, просматривая фото с лужами крови на твоей улице. Возможно, твоей крови.

И не очень понятно, что нас от этого удержит. Описанной Гоббсом войне всех против всех может противостоять либо сильное легитимное государство, либо сильное общество с мощной социальной тканью, с горизонтальными связями и способностью к самоорганизации, либо глубокая вера или мораль. С тем, и с другим, и с третьим у нас дело швах.

Государство наше сейчас умеет худо-бедно выполнять свои функции только в условиях халявных потоков нефтедолларов, как раньше оно могло существовать, лишь растрачивая огромный человеческий ресурс. В ситуации усугубляющегося кризиса оно, скорее всего, будет все чаще демонстрировать беспомощность и некомпетентность, а главное — глубокое презрение к населению, как к непонятно зачем путающемуся под ногами балласту.

С гражданским обществом не лучше. Всяческие формы независимой общественной активности, горизонтальные связи, которые только-только начали зарождаться и развиваться в сытые годы, за последний период «закручивания гаек» практически задавлены. «Патриотическое единение», сопровождавшее всю историю с Крымом и Новороссией — это псевдосплоченность, никакого нового социального капитала оно не создало, наоборот. Во-первых, оно было очень сильно инспирировано и управляемо сверху, то есть вертикального в нем было и есть гораздо больше, чем горизонтального. А во-вторых, совместные преступления сплачивают только на короткое время, потом общая вина и общая ложь разрушают доверие и близость между «подельниками», им видеть-то друг друга не хочется, не то что вместе строить что-то.

Мораль и духовность? Не смешите наши Искандеры. Невозможно любить ближнего и одновременно разжигать ненависть и войну, грозить миру уничтожением. Религия, церковь? Еще кто-то ждет с этой стороны чего-либо, кроме призывов посадитьвысечь очередных «оскорбивших святыни»?

Может быть, хотя бы сплоченность перед лицом общего врага? Увы, навязанная обществу в качестве обязательной ненависть к Америке не имеет никакого отношения к реальной здоровой агрессии против реального общего врага. Она бессильна и безответственна, поскольку Америка — далеко, ни в каком явном виде не представлена, и ее можно ненавидеть, ничего не предпринимая и не совершая никаких серьезных выборов, просто вхолостую гоняя агрессию по кругу и излучая ее в окружающее пространство. Меньшинство при этом так же бессильно и бесплодно ненавидит Путина, но тоже сделать ничего не может, и тоже общественную атмосферу не озонирует. Все реальные и выдуманные деяния врагов, как и все свинцовые мерзости режима вызывают в душах большинства россиян не здоровый гнев, а разлитое, тоскливое раздражение с оттенком отчаяния, которое выплескивается, уж извините, на кого подвернется — на кассиршу в магазине, на ребенка, на всякого встречного-поперечного.

Фрустрация

Из любой фрустрации есть два выхода: мобилизация и прорыв или смирение с поражением и переосмысление опыта. Для победы нужны ресурсы. Их нет — потолок возможностей «новой великой России» за последний год, мне кажется, осознали все, кроме совсем больных на голову. И чем больше разговоров о «коварных планах НАТО», тем больше чувство собственной уязвимости. Выход агрессии наверх, в претензии к власти, довольно прочно перекрыт репрессивными законами и страшилкой «Майдана, рушащего жизнь в стране».

А для смирения нужна правда. Признать поражение — значит, признать и вину. Совесть, которая, когда прорывается сквозь излучение телебашни, тихо, но настойчиво намекает, что мы все сделали очень большую подлость. При этом, правда уже почти приравнена к государственной измене, так что лучше резкость не наводить.

Россияне оказались в ловушке. Их взяли в кольцо Омерика и Путин, совершенные ошибки и страх перед будущим. Если фрустрация не находит выхода ни в борьбе, ни в печали, она превращается в бесплодную, зациклившуюся агрессию. Это, говоря упрощенно, — механизм возникновения постстрессового расстройства (знакомое россиянам в виде афганского и чеченского синдромов). Оно как раз потому и стало в свое время предметом пристального изучения, что человек в этом состоянии создает много проблем себе и окружающим постоянной раздражительностью, гневливостью, вечным недовольством всеми и всем вокруг. Когда подобное переживает целое общество, жить совсем сложно. Такая атмосфера истощает психику и нервы, обедняет взаимодействия, девальвирует любые цели и начинания.

Выход есть

Ей сложно противостоять. Но совершенно необходимо и, что важнее, — возможно.

Прежде всего, токсичность среды нужно осознавать, чтобы не думать, что это ребенок виноват, совсем избаловался, или ты сам — псих ненормальный, или все вокруг — сплошь козлы. Мы объективно испытываем серьезную фрустрацию, хотя разные люди из-за разного: кто беспомощен перед надвигающимся экономическим кризисом, кому жаль, что Новороссия не состоялась, а кто в отчаянии, что не может помешать агрессии против Украины. Более того, на нас непрерывно намеренно воздействуют с целью ухудшить наше состояние, снизить критичность, парализовать волю, загнать наши мысли и чувства в бег по кругу «везде враги, нас все не любят». Даже если вы сами избегаете пропаганды, она действует на людей вокруг, а они на вас.

Можно ли как-то сохранить себя, соорудить себе «шапочку из фольги», которая бы задерживала токсичное излучение разлитой агрессии?

Конечно, самое разумное, что можно сделать, оказавшись в токсичной среде — свести к минимуму контакт с ней. По возможности не участвуйте в бессмысленных дискуссиях «о врагах». Сейчас уже нет смысла спорить, все все знают и понимают, и если выбрали какую-то позицию, значит, имеют на то причины. Оставьте каждого его совести — она разберется. Если все же случается, устанавливайте себе четкий лимит: я потрачу на этот спор 10 минут и ни минутой больше, а потом просто не читайте очередную реплику оппонента и вернитесь к своим делам.

Друзья, семья, работа — эти сферы нужно оберегать от разлитой агрессии всеми возможными способами. Меняйте тему разговора с родными и знакомыми, если дело пахнет очередной пятиминуткой ненависти. Если приходите домой «взвинченным» внешней средой, если начитались «чернухи» в интернете — сделайте паузу, примите душ, выпейте чаю, прежде чем общаться с домашними, особенно с детьми. И никогда не включайте при детях телевизор.

Далее, если вас что-то возмущает или пугает, спросите себя — что я могу сделать? Подписать требование об освобождении, перечислить деньги на помощь беженцам, выйти на митинг или купить доллары и гречку — все, что угодно, что считаете полезным и правильным. Сделайте и мысленно поставьте себе галочку за результат, за клочок территории, отвоеванной у хаоса. Если вы злитесь на что-то или боитесь чего-то, но сделать по этому поводу ничего нельзя в принципе, значит, постарайтесь избавиться от злости и страха, в них нет никакого смысла. Используйте любые возможности для расслабления: прогулки, медитации, дыхательные упражнения, игры с детьми, чтение книг, занятие любимым хобби.

Противоядия

Третье, что можно попытаться сделать с токсичной средой — сделать ее менее токсичной, по возможности производя и распространяя вокруг противоядие. Противоядия, как мы помним, это ресурс, правда и теплота. Рассмотрим по порядку:

Теплота. Это просто. Если вы чувствуете, что ваш собеседник раздражен и взвинчен, попробуйте выразить ему сочувствие, поддержку и разрядить обстановку. Сделайте правилом: хотя бы три позитивных акта общения с незнакомыми людьми ежедневно. Улыбка, шутка, мелкая забота — придержать дверь, простые слова вроде «Добрый день!» и «Спасибо большое!».

По возможности не ведитесь на логику войны, не начинайте всех делить на своих и врагов. Война есть, и враги есть, отрицать это безответственно и глупо, но наша задача — удержать ее в как можно более узких границах, не отдать войне ни одной лишней территории нашей жизни.

Правда. Перестать спорить — не значит замолчать. Называть вещи своими именами — полезно и правильно. Не надо никого переубеждать, но и не надо участвовать во вранье. Если вам хотя бы иногда удается говорить правду еще и с теплотой — плюс пятьсот очков к карме. Это сложно, но изредка получается. Вот, например, мне кажется, очень правильная тональность выбрана для агитации за Антикризисный марш: теплая, с образами весны, с обозначением серьезности проблем, но без нагнетания истерики.

Ресурс. Это очень важно. Очень важно иметь сферу реализации, деятельность, которая имеет смысл и которая получается. Когда кажется, что все вокруг несется в пропасть и деградирует, особенно важно создавать и улучшать — хоть что-то, хоть в чем-то. Если есть полезная работа — работайте не просто много, а очень много. Про себя, например, я понимаю, что, наверное, впала бы в депрессию, если бы не моя работа. Производительный труд, с явным результатом, с нормальными отношениями с людьми в процессе — это тоже отвоеванная территория нормальности. Если работы нет — придумайте ее, создайте заново. Стройте планы, обдумывайте новые проекты — даже если пока нереально их начать.

Не бойтесь иметь ценности и говорить о них, не подыгрывайте цинизму. Когда вокруг не на что опереться, особенно важно иметь точку опоры внутри.

Обязательно ищите возможности помогать людям, хоть немного. Родным, соседям, знакомым и незнакомым. Подумайте, что можно сделать. Есть множество простых технологий помощи тем, кому трудно, и они активно используются даже в очень богатых и благополучных странах. Почему бы не изучить их, например, в интернете, и не попробовать реализовать? Вот, например, простая идея: площадка для встречи тех, кому нужна помощь и тех, кто готов помочь — «Мы вместе» Посмотрите, какой славный, некровожадный двуглавый орел там получился.

Войну всех против всех невозможно просто отменить, от нее не спасешься, зажмурившись. Ее можно только перекрыть, обезвредить изнутри, создавая затем очаги «мира во время войны». Каждый акт помощи, понимания, простого сочувствия — это нить в социальной ткани, которая только и может удержать нас всех от проваливания в тартарары. А может быть, и весь мир вместе с нами.

17:52, 25.02.2015

День Победы. Рейдерский захват

Считанные дни до 9 мая. В моем телефоне три предложения от банков сделать вклад или взять кредитную карту в честь Дня Победы. Одно — от фитнес клуба — тоже карта в честь. Пять от магазинов одежды, обуви, косметики — все предлагают что-то купить со скидкой в честь все того же. Захожу в книжный магазин — вздрагиваю: вокруг люди в гимнастерках и пилотках. Захожу в поезд — уже не вздрагиваю: у проводников прицеплены на груди типаордена, из пластика или картона.

С каждой витрины…

Из каждого утюга…

В общем, приходится констатировать, что с Днем Победы случилось неладное. Власть сделала из него бренд, она стремится всеми способами неразрывно связать себя в глазах населения с великой Победой, поскольку своих-то негусто, если не считать отжатого Крыма. Натягивает его на себя, как фальшивые гимнастерки с фальшивыми орденами, стремится слиться с ним, поблестеть его отраженным светом, конвертируя подвиги и жертвы предков в мелкий пропагандистский профит. И само по себе это было бы ладно, в конце концов на любом великом событии много кто паразитирует, с Победой это уже в свое время проделывал дорогой Леонид Ильич. Но, увы, при этом происходит и обратный процесс — сам праздник со слезами на глазах «заляпывается» их сальными пальцами.

Все визитные карточки сегодняшней российской действительности явлены в нынешнем «деньпобедном» разгуле, как на подбор.

Пошлость. Всепроникающая, не знающая никаких границ. Торты с марципановыми партизанами, голые студенты, раскрасившие тела в военные сюжеты, «Ночные волки» с косметичками, тапочки из георгиевских лент — весь этот трэш и угар, о котором, надо отдать должное, и помыслить невозможно было в советские времена. Победа была тогда пропагандистским материалом, но материалом для тапочек — нет, не была. И вещал про нее что-то пропагандистское безукоризненный Игорь Кириллов с мхатовской речью, а не, прости Господи, Залдостанов.

Невежество и халтура. Плакаты, листовки и лозунги с нереальным количеством исторических ошибок, не говоря уже об орфографических. Все тяп-ляп, все левой ногой. Лишь бы отвязаться, лишь бы скорей попилить бюджетную монетку, выделенную на «оформление к празднику». Зачем перечитывать подписи под упертыми из архивов фотографиями? И так сойдет. Идейно близких за это не посадят, и даже деньги вернуть не заставят, достаточно будет быстренько убрать и скороговоркой извиниться.

Цинизм. То ветеранам скидку на кремацию предложат. То какие-то попсовые песнопевцы ордена нацепят и прессе позируют. Ачотакова?

Кафкианский сюр. Ищут солдатиков-фрицев. Допрашивают продавцов. Сажают девчонок за танец на поляне неподалеку от мемориала. Штрафуют за размещение архивных фото — там, мол, на флаге свастика. Надо же, не ромашка.

Истерическое требование лояльности. Несчастные второклашки, которых ругают за забытую георгиевскую ленточку. Принудительные мероприятия. Даже на почту ИРСУ пришло: обеспечить явку приемных родителей на праздничный концерт (Как, интересно, они себе это представляют?)

Бренд положено защищать — и его защищают. Победу защищают от «ложных» — то есть неудобных для брендодержателя — интерпретаций аж с помощью Уголовного кодекса. В результате на сегодня фактически уничтожена сама возможность анализа, исследований этой трагической и важной темы. Поди-ка скажи, поди-ка напиши. Не угадаешь, что именно вдруг окажется «противоречащим решениям Нюрнбергского трибунала».

Бренд монетизируют по-разному. Купоны могут быть не обязательно в виде прямого пиления бюджета. Можно использовать возможность выслужиться. Придумать что-то этакое (см. пункты про пошлость, невежество и цинизм). Уличить кого-то в недостаточном благоговении. Вовремя снять. Вовремя спеть.

Ну, а самые массовые купоны — моральные. Навязал ленточку, наклеил наклейку — и ты уже как бы тоже герой и победитель.

К сожалению, все это означает, что процесс осмысления исторического опыта нашего народа, одной из самых трагичных и судьбоносных страниц его истории, опять прерван и искажен. Уже в третий раз.

Первый был сразу после войны, когда память была почти табуирована Сталиным, панически боявшемся, что вернувшиеся с фронта наведут резкость, кто погибал за Родину, а кто людей как пушечное мясо расходовал.

Второй — при Брежневе, когда появился весь этот пафос и хрестоматийный глянец, когда цензурировались стихи и книги, чтобы было «попобеднее».

Я помню спецкурс по современной советской поэзии, на котором Лидия Иосифовна Левина дала нам прочесть два стихотворения: «Реквием» Рождественского и Винокурова, про Сережку с Малой Бронной и Витьку с Моховой (в авторской редакции, без последней строфы). И просто спросила, в чем разница. А разница очень бросалась в глаза.

У Рождественского были и другие стихи, живые. Но вот это было мертвое. Врущее, что они, конечно, погибли, но ничего, мы, мол¸ за них доживем, достроим и допоем. И будем помнить, сквозь года, тра-та-та, и все в этом духе. Отрывок из него читали во время Минуты молчания, и там оно как-то иначе звучало, в сочетании с траурной музыкой и вечным огнем. А вот на бумаге выглядело искусственно-пафосным. Мертвое стихотворение про то, что погибшие на самом деле живы.

А стихи Винокурова были тихими, теплыми и от них было больно. Потому что им не встать. Потому что матери не спят одни в пустой квартире. Потому что молодая жизнь оборвалась — ее не вернуть, не заменить, не прожить за них никому. Живые стихи про то, что умершие на самом деле умерли и эта боль никуда не денется.

А потом Левина рассказала, что автора заставили приписать строфу. «И помнит мир спасенный, мир вечный, мир живой…». Тошнотворно фальшивую, наспех сляпанную. А без нее не печатали.

Вот таким был второй раз.

А теперь, значит, третий.

И теперь, кроме пошлости и цинизма, он стал отягощен подлостью. Леониду Ильичу не приходило в голову отжимать под лозунгами победы над фашизмом территории у соседей — у тех самых соседей, с кем вместе сражались и умирали.

Мало того, что российская власть фактически отжала победу у всех остальных сражавшихся с фашизмом стран — теперь уже Украина и Грузия «сами фашисты», а всем прочим полагается лишь приехать постоять рядом с Путиным на трибуне. Победа и память о войне отжимается у части россиян — у тех, кто не готов ради подвига предков принять и поддержать сегодняшнюю подлость. Мы видим в истории с «Новороссией», как намеренно идет увязка символов той войны и нынешнего беспредела: украинские города захватывались под «Священную войну» и с георгиевскими ленточками, наши СМИ настойчиво врали, что Украина отменяет День Победы, что там теперь правят бандеровцы, воевавшие за Гитлера. Нам навязывается противопоставление: либо ты против фашизма и чтишь жертвенный подвиг дедов, и тогда ты должен поддерживать всю имперскую подлость по отношению к соседям, либо ты против нее — но тогда ты сам пособник фашистов и Победа для тебя чужая.

К сожалению, эта игра была принята — многие авторы «с другой стороны» начали отвечать на нее обесцениванием Победы, они словно сами согласны, что георгиевские ленточки на ура-патриотах отменяют все, что было, что теперь это не наш праздник, что он «не такой», «фальшивый», «испорченный».

Несколько лет назад я писала, что нет ничего страшного в том, что молодежь не смотрит сегодня военных фильмов, не хочет «грузиться», что великое событие Победы становится историей, как становятся в конце концов историей все войны и все победы. И что дедам, которые воевали, наверное, было бы приятно, что их внуки и правнуки в прекрасный майский день просто гуляют в парках, носятся на великах, едят мороженое и танцуют на полянах. За то и воевали, вроде.

Но с тех пор кое-что изменилось. Молодежь по прежнему не читала «Сотникова» и не смотрела «А зори здесь тихие» (даже новый глянцевый вариант вряд ли посмотрит). Но теперь ей показали, более того — прямо обучили юзать Победу, не прикладывая никакого душевного труда, «помнить», ничего не зная, «гордиться», не грузясь. Год за годом не решать сегодняшние проблемы и создавать новые, утешая себя величием подвига дедов.

А те молодые, у кого аллергия на пошлость и глупость, начинают уже дистанцироваться от праздника как такового. На самом деле они хотят держаться подальше от следов сальных пальцев. Но получается — от памяти тоже.

По сути, произошел рейдерский захват Дня Победы. Как и многое другое, входящее в национальное достояние, он был присвоен определенной группой людей и используется ею в своих интересах для извлечения прямой и непрямой выгоды.

Все это очень горько, ведь День Победы долгие годы был единственным нашим национальным праздником, который объединял всех: и левых и правых, консерваторов и жаждущих перемен, и государственников, и либералов. Он был нашим общим. Мы могли разное думать про Сталина и про Катынь, про роль союзников и про тактику Жукова, но сам по себе День Победы был — один на всех. Минута молчания — одна на всех, песни, фильмы, память. День национальной гордости и национальной трагедии. А теперь одни отрицают гордость, а другие — трагедию, одни обесценивают победу, другие ее монетизируют.

Очень хочется верить, что все это временно, что подлая шелуха слетит, сальные следы ототрутся и процесс осознания и принятия в национальную память того, чем была для страны эта война и эта победа — восстановится. Принятие всего целиком, всего великого, всего ужасного, всего трогательного, всего постыдного — без пропусков.

А пока давайте не подыгрывать рейдерам. Ленточки ленточками, а Победа — Победой.

С праздником всех!

21:05, 7.05.2015

Не молчи. Посттравматический синдром национального масштаба

Все же поражает масштаб и накал диспута вокруг награждения Нобелевским комитетом Светланы Алексиевич. Когда я увидела это сообщение в ленте новостного агентства, искренне обрадовалась. И за Светлану Алексиевич, и за Нобелевский комитет, и за жанр «романа голосов», и за русскоязычную культуру в целом — если уж «болеть за своих». Мне казалось, что никакой другой реакции и быть не может. Однако ж выяснилось, что даже такое событие воспринимается очень неоднозначно.

Чего только не довелось прочесть в последние дни — и что книги Алексиевич призваны «очернить советское прошлое», причем за иностранные гранты, и что писатель и стилист она никакой, и что никто ее вообще не знает (для справки: тиражи доходят до 4 миллионов, издания есть на 20 языках), и что это вообще не литература, а журналистика. Оказалось, что радость или раздражение по поводу присуждения этой премии прямо зависят от политической ориентации оценивающего — условные «патриоты» и примкнувшие к ним левые негодуют, условные «либералы» — одобряют. При этом обе стороны ехидно уличают друг друга, что книг-то не читали, и осуждают-одобряют так, из партийных соображений. Грустно, коли так. Использовать страдания людей, запечатленные в этих книгах, как разменную монету в политических дебатах, некрасиво, мне кажется.

Не про «плохой совок»

Мне всегда думалось, что книги эти не про «плохой совок», а про трагическую историю нашего народа. Казалось бы, кому, как не патриотам их уважать и ценить, ведь они про реальный героизм, про силу духа людей, которые оставались живыми и выполняли свой долг в непредставимых для нас обстоятельствах. Работа, проделанная Алексиевич, чем-то сродни работе поисковых отрядов, отыскивающих останки погибших солдат, — найти, отдать дань уважения, почтить память. Считать ее «чужой» из-за того, что она в интервью ругает дорогого вашему сердцу Путина? Слушайте, ну мелко же.

Разве не важнее, что с этой премией мир начинает внимательно вглядываться в нашу с вами такую непростую историю, признает ее трагизм, склоняет голову, сопереживает нашим предкам? Пусть почитают, им полезно. Меньше будут писать, что Вторую мировую выиграла Америка с некоторой помощью симпатичных французских партизан.

Или, в конце концов, если вам не близки ценности этого «гейропского» мира и не важно его признание, то, может, вообще не переживать по поводу какой-то там их дурацкой премии? Ну, дайте Прилепину или поэтессе какой свою, правильную, духовноскрепную. Что ж так злобой-то исходить?

Что касается другой стороны, я хочу лишь заметить, что, используя такие тексты прежде всего как свидетельство о том, «как в совке относились к людям», мы сами начинаем относиться к людям ровно так же. Тут один шаг до мысли «а вот бы они еще побольше страдали, у нас бы было больше козырей в руках».

Поэтому я не очень хочу участвовать в этом споре на какой-то стороне, напишу просто, почему для меня это событие оказалось важным.

Трансгенерационная передача травматического опыта

В свое время на меня огромное впечатление произвели книги «У войны не женское лицо» и «Последние свидетели». Тема войны как травмы меня давно интересовала, а такого прямого доступа к опыту людей было немного. Понятно, что о таком не рассказывали ветераны школьникам, не показывали по телевизору и не писали в «правильной» литературе — там все больше про чувства, про любовь к Родине и долг, а про то, как обходились девчонки на фронте с месячными — нету. Хотя, если честно, на человека, на женщину, гораздо большее влияние оказывает не любовь к Родине, а вот этот опыт, когда она идет по жаре километр за километром, и по ногам течет, и все саднит, а мужчины отводят глаза. С этим опытом, с этим следом в душе она потом живет жизнь, рожает и растит дочерей и сыновей, и этот опыт отражается на том, как она их растит. И как они потом растят своих. Этот опыт переплавляется потом в самое разное, и, не зная о нем, невозможно понять очень многое в сегодняшних российских семьях и в отношениях между людьми, а это уже имеет прямое отношение к моей профессии.

Трансгенерационная передача травматического опыта и его последствий внутри семей — это очень для меня важная тема, я столько раз, начиная распутывать клубок с чего-то, казалось бы, вовсе далекого, натыкалась именно на это.

Начинаем разговор с молодой приемной мамой, которая жалуется на непонятную ей самой неприязнь к долгожданному малышу, такому вроде славному, нуждающемуся в ее любви. Она все для него делает, а сама не чувствует ничего, кроме тоски, долга, безнадежности и страха осуждения. И вот, не всегда, но довольно часто, перебрав все, лежащее ближе к поверхности: недостаточную подготовку к приему ребенка, сложности в отношениях с мужем, накопившуюся усталость, детские обиды, и выяснив, что все это может и есть, но «не то», не вызывает узнавания и эмоционального отклика, мы утыкаемся в всплывающее «вдруг» воспоминание о семейной истории, когда-то слышанной в детстве. Про бабушку этой сегодняшней мамы, младшую из нескольких детей, оставшуюся без матери вскоре после рождения. Отец женился почти сразу на молодой девушке, чтобы за детьми было кому смотреть. А тут начался голод. Большой голод. Отец умер, кто-то из детей тоже, кого-то из старших успели приткнуть учиться в ФЗУ, а младшую мачеха каким-то образом вывезла в город и там оставила но вокзале — в три года. Потом детдом, где ее через десять лет нашел кто-то из выживших старших. Историю в семье рассказывали с осуждением — «своего бы не оставила». А когда мы вспоминаем эту историю сейчас и думаем, каково было этой самой мачехе, у сегодняшней благополучной молодой женщины слезы потоком — и она узнает все свои чувства: тоску, обреченность, долг спасти чужого ребенка, и никакой любви и радости материнства, а вслед — только осуждение. Неосознанный, непринятый, похороненный в семейной памяти на долгие годы опыт всплывает в ответ на некое сходство ситуации — приемный младенец на руках — и подчиняет себе сегодняшние чувства. Не зная этого исторического контекста, не понимая, через что пришлось пройти целым поколениям, с российскими семьями работать невозможно, это мое глубокое профессиональное убеждение.

Это очень мало кому по силам

Вторая причина тоже связана с профессией, я хорошо представляю себе, каково это — пропускать через себя подобный материал. Слушать, принимать, выдерживать, когда не знаешь, что тяжелее слышать — судорожные рыдания или спокойный отстраненный голос. Я очень хорошо знаю, чего это стоит, поскольку приходится иногда слушать рассказы бывших воспитанников детских домов или их приемных родителей — там та же степень инфернальности, что в рассказах о войне, та же тотальная незащищенность маленького человека в жерновах. Никакие деньги, никакая известность, никакие премии и гранты — ничто не стоит того, чтобы, однажды побывав в этой преисподней, снова и снова туда добровольно спускаться, притом что тебе лично это не нужно и тебе ничего не грозит из этого. Но кто-то же должен.

Больше шансов спуститься туда и выйти обратно у человека с достаточным запасом внутреннего благополучия. Приходилось читать упреки, что Алексиевич не свой опыт осмысляет, а опыт других людей использует. Честно говоря, такой свой опыт осмыслить и описать — это очень мало кому по силам. Единицам. И обычно это очень незаурядные люди: Франкл, Шаламов. А как услышать голоса остальных? Тех, кто никогда бы не написал книгу? Кто их спросит, кто запишет? Алексиевич успела, и это очень ценно.

Мы не можем изменить историю и спасти этих людей от их травматического прошлого (ну, психолог здесь может несколько больше чем писатель, и все равно не то чтобы очень много). Но они имеют право быть хотя бы выслушаны. Хотя бы сохранить свои голоса, не кануть в Лету безмолвным расходным материалом истории.

При этом мне не все близко из того, что говорит Алексиевич в интервью, мне неприятны постоянные повторения про то, что здесь «никого не осталось», «нет свободных лиц» и так далее. Я не знаю, может, это обычное иммигрантское, когда есть какая-то потребность себе объяснить отъезд. Или работа с травмой все же сформировала «туннельное видение», я этот эффект хорошо знаю, когда смотришь вокруг и видишь сплошь несчастных сирот. Это не значит, что «никого не осталось», это значит, что лично мне пора в отпуск. Наверное, работа журналиста или писателя с таким материалом тоже требует поддержки в виде супервизии, как и работа психолога, чтобы разобраться с наведенными «полем» эмоциями и фантазиями. Но в любом случае эта работа вызывает у меня огромное уважение и сочувствие. Я чувствую как будто цеховую солидарность, хотя это и другая профессия.

Диссоциативное расщепление

Наша история очень и очень травматична, особенно история прошедшего века. Я думаю, мы все имеем дело с посттравматическим синдромом национального масштаба. Одна из его составляющих — диссоциативное расщепление. Это такая психологическая защита, избираемая психикой в непереносимых обстоятельствах — отщепить страдание, капсулировать его, чтобы не чувствовать душевной боли, оставаться функциональным и за счет этого выжить. Я уже как-то писала о том, как заметно диссоциативное расщепление в книгах, написанных прямо во время событий — таких, как «Радуга» Ванды Василевской, там о чудовищных событиях говорится так безэмоционально, в сдержанной описательной манере: вот труп сына лежит, вмерзший в сугроб, мать ходит проведывать, вот роженицу бьют сапогами, а новорожденного спускают в прорубь у нее на глазах, вот мальчика застрелили, мать его закапывает прямо в сенях. Эта же пугающая ровность слышна во многих записях Алексиевич: перечисление действий, событий, бытовые детали — как будто сквозь стекло, словно это не со мной.

Диссоциация сама по себе не есть плохо — это способ сохраниться, не сойти с ума, вполне функциональный механизм при условии, что он действует только на время. Когда нужно собраться, выжить, спастись, «дойти до своих». И там уже дать волю слезам, гневу, страху — всему, что было «отморожено», засунуто в капсулу. Но вот в чем проблема с проживанием травмы в нашей истории. Никаких «своих» не было. Ни по ту сторону фронта, ни по эту, и нигде вообще. Все эти героини Василевской после возвращения советской армии могли отправиться теперь уже в советские концлагеря. В глазах Родины они были преступниками, а не жертвами, раз не умерли в битве с врагом, раз посмели выжить на оккупированных территориях. А уж если бы они начали говорить и вспоминать… Никакого понимания, никакого сочувствия, никакого утешения, никакой помощи и защиты. Не смей говорить и помнить, заткнись и забудь.

Так диссоциация из временной защитной меры становится частью культурной нормы, частью национального характера. Это огромная и очень болезненная тема, заслуживающая отдельного разговора. Оно болит до сих пор, сказывается до сих пор, и не только ведь в той войне дело, много было всего еще и до, и после. Там такие объемы травматичного опыта, что заглянешь — и дна не видно. Но надо хотя бы пытаться. Застарелая диссоциация даже в масштабах психики одного человека может иметь довольно плохие последствия, что уж говорить, если она становится частью коллективного бессознательного.

Не мы одни через это проходили. Свидетельства жертв Холокоста стали собирать только в 70-х, до этого им тоже предписывалось молчать. Не под страхом тюрьмы, конечно, просто висело в воздухе. Но спохватились, записали, собрали, еще застали в живых. Канадские «сироты Дюплесси» получили возможность говорить тоже лишь через десятилетия. А сколько трагедий так и остались лишь скупыми строчками хроник, потому что голоса жертв и свидетелей не записал никто.

Есть сказочный сюжет у многих народов — про совершенное убийство, про то, как жертву закопали, всем солгали, но потом на холмике вырос тростник, из тростника пастушок срезал дудочку, и дудочка эта на весь свет рассказала, что случилось на самом деле. Мне кажется, это самая точная метафора такого рода литературы, как «роман голосов». Несмотря на то, что опыт страдания всеми силами пытаются похоронить, продолжают требовать заткнуться и забыть, «не порочить светлый образ», не «искажать картину», люди решаются — и говорят. И каждый решившийся заговорить несет послание другим: «Не молчи! Это твоя жизнь, твой опыт, твоя правда, никто не смеет ее закапывать и хоронить в тайне».

Игра в бисер

Наконец, еще одна причина, по которой мне хочется приветствовать решение Нобелевского комитета — литературная. Если честно, замечания «а никто не читал» по поводу книг нобелевского лауреата звучат забавно. Можно подумать, кто-то читал книги, награжденные в прошлом, позапрошлом и так далее году. Уж не обитатели Рунета точно, разве что за редким исключением.

Сама я в последние годы перестала читать современную «серьезную» литературу. Только нон-фикшн и подростковую. Там еще сохранились жизнь, чувства, искренность. А вся эта бесконечная постмодернистская игра в бисер, которая в наши дни обычно собирает премии и восторги критиков, давно не вызывает ничего, кроме раздражения. Может, конечно, я что-то пропустила, а может, все дело в моей бездуховности и плохом вкусе, но сдается, что моя френд-лента интересней и содержит больше живых чувств и новых мыслей, чем типичный «премиальный» роман с внутренними монологами, потоками сознания и просчитано вставленными эротическими сценами и социально значимыми сюжетами.

Поэтому я уже давно не следила за решениями нобелевского комитета — да какая разница, какую высоколобую политкорректную скучищу они в очередной раз назовут лучшей в мире «по гамбургскому счету», забывая завет достопочтенного динамитчика. Потому что динамитчик, между прочим, просил не за игру в бисер награждать, а за влияние на культуру и на мир в целом. Так что пока они не решатся дать нобелевку Роулинг — и говорить не о чем, думала я уже давно.

И вот премия Алексиевич, автору жанра «романа голосов». На мой взгляд, это правильно и справедливо, это как бы приглашение новых жанров в литературу на законных правах. Мне кажется, и вполне классической по жанру литературе пойдет на пользу соседство и соперничество с живыми голосами людей.

Что касается влияния на мир в целом, я надеюсь, что, оказавшись в центре внимания, книги Алексиевич дадут миру шанс лучше понять Россию и ее историю (на долгом отрезке общую с ближайшими соседями). Возможно, это будет, наконец, понимание, отличное от нескольких навязших на зубах и равно далеких от истины ярлыков: про «особую духовность», про «жалкую нацию, нацию рабов», про «агрессивного русского медведя-психа», про «загадочную русскую душу» и т. п. Мы на самом деле не жалкие, не особенно духовные, не сумасшедшие и даже не очень загадочные. Нам просто очень сильно досталось. Больше, чем можно вынести, не изменившись.

14:37, 16.10.2015

Траур в белом пальто. Как нам научиться переживать горе

Одна из дыр, оставшихся в нашем коллективном сознании после страшного 20 века — неумение горевать. Проведя несколько десятилетий в условиях, когда всех убиенных невозможно было не то что оплакать — даже пересчитать, даже узнать об их смерти, даже сказать о ней вслух, люди в нашей стране во многом утратили умение проживать траур так, чтобы горе могло делать свою работу по адаптации психики к новой реальности, к жизни после утраты.

Коллега рассказывала однажды, как на похоронах отца к ней подходили один за другим родственники и друзья и, крепко сжав ее плечи, говорили: «Держись!». Так, что на следующий день все болело. Другая знакомая, похоронив любимого мужа, буквально через три дня уже услышала от «соболезнующих»: «Ничего, ты молодая, еще выйдешь замуж, надо жить дальше». Ребенок, потерявший родителей или отобранный у них, попадая в приют, имеет все шансы в тот же день поехать в цирк (потому что шефы прислали автобусы и остаться с тобой тут некому: воспитатель едет со всей группой), а прямо завтра с утра отправиться в новую школу (в некоторых регионах это прямо предписано и проверяется). И ничего, что ты оглушен случившимся и ослеп от слез — «там отвлечешься, там интересно и весело, тебе понравится».

Между тем, все нормальные традиции проживания потери построены как раз на том, что человек освобождается от необходимости «держаться» и ему, наоборот, всячески помогают «расстраиваться». Его освобождают от бытовой суеты, позволяя полностью погрузиться в переживания, ему помогают плакать в голос профессиональные плакальщицы, ему предписывается избегать увеселений и «отвлечений». При этом традиция освобождает его от истощающих решений, не нужно думать и гадать, все заранее прописано: что есть, что надевать, куда ходить, куда нет, с кем общаться и какие слова говорить. Это очень важно для работы горя — иметь возможность оплакивать потерю в безопасном «коконе», создаваемом рамками ритуалов и поддержкой окружающих.

Если человек получает такую возможность, он проходит этот скорбный путь целиком, в конце концов выходя из мрака острого горя в светлую печаль и память, и тогда отношения с утраченными близкими, любовь к ним снова становятся для него ресурсом, а не вечно болящей раной в сердце. Получая возможность на время «уйти из жизни», символически проводив близкого человека «на ту сторону», прожив близкое соприкосновение со смертью, горюющий может потом вернуться в мир живых без вины и чувства, что он что-то не сделал для ушедших и не имеет права здесь быть.

И наоборот, если горевать стыдно, или опасно, или просто не до того, если горе «заморозить» требованиями «держаться», «отвлечься» и «жить дальше», человек вынужден отщепить какие-то части своей души, «заморозить» чувства, включить диссоциативную защиту, стать немножко мертвым — продолжая жить. Тогда горе остается внутри души этими отщепленными непрожитыми кусками, не отпуская годами и десятилетиями.

Результаты многолетней вынужденной диссоциации больших общностей могут внушать инфернальный ужас, как, например, жуткий рассказ о могильнике времен репрессий в Колпашево, который вскрылся неожиданно в 70-х. Люди уже следующего поколения оказались не способны по-человечески отреагировать на обнажившееся свидетельство массовых убийств: ни оплакать, ни защитить память жертв, ни подумать об их родных, ни, судя по всему, даже впустить в сознание, что именно видят и в чем участвуют. Они ушли от осознания трагедии в привычную «заморозку», механически выполняя распоряжения начальства.

Даже и сейчас, уже в 21 веке, кто из нас не испытывал растерянности, узнав, что у ближнего случилось горе? Мы не знаем, что сделать и что сказать, формулы соболезнования непривычны, ритуалы во многом утрачены, прощание с умершим при стандартной процедуре длится 15 минут, а потом все стараются поскорее выпить. Когда россиянин видит кадры общественного траура, такие как вереница черных катафалков, движущаяся по центральным улицам города, после гибели десятков голландцев при крушении Боинга, или стоящих на коленях вдоль обочин дорог жителей Западной Украины, которые провожают так машины с погибшими бойцами, ему это кажется чем-то «чересчур», «напоказ», «неестественным».

Но эмоциональное пространство не терпит пустоты, место запрещенного горя занимают другие чувства, кажущиеся более социально приемлемыми или «правильными». Это прежде всего праведный гнев, желание кого-то пристыдить. Поэтому каждая новая большая беда вызывает всплеск взаимных обвинений, охоты за «не так горюющими» и становится поводом для массового выгула белых пальто. А уж если трагедия окрашена политически…

Можно вспомнить реакцию на гибель людей в Одессе, в мае прошлого года. Сколько было эффектных залезаний на броневик, как тыкали в глаза оппонентам «неправильными» словами и чувствами. Стоит чему-то случиться — и представители разных сторон начинают, бдительно прищурившись, охотиться за «аморальными» реакциями оппонентов. Напишешь слова поддержки пострадавшим в той или иной ситуации — и сразу десятки комментариев в духе «а где вы были, когда…? а горевали ли вы так же по поводу…?». И в ответ им немедленно: «а вы сами? что-то не помню, чтобы вы убивались, когда погибли… и случилось…».

Наверное, при этом люди искренне уверены, что уж они-то не бесчеловечные резонеры, которым чужое горе — не беда, лишь бы оказаться правыми. Что уж они-то и правда сочувствуют-горюют, поддерживают пострадавших. Вот только пострадавшие с ними не согласны. Им от всего этого тошно и плохо.

Когда я недавно общалась с одесситами, было очень горько слышать, как им добавляло боли, как злорадство насчет «жареных колорадов», так и вопли про «Хатынь и заживо сожженных». Правды не было ни в том, ни в другом — произошла трагедия, ставшая результатом провокации, стечения обстоятельств, сочетания преступных действий и ошибок. Она потрясла весь город, такого не ожидал и не хотел никто. Мало того, что у людей беда, — так их беду еще и юзают, конвертируют в свою правоту, занимаясь пропагандистским мародерством. Говорят, шубу из «спасибо» не сошьешь, а вот белое пальто из соболезнований отличное получается, очень износостойкое — многие до сих пор не сняли и демонстрируют при каждом удобном случае.

Так хочется спрятаться за свою безупречность и неуязвимость, отстроив ее от чужой вины. Глядишь, в азарте выяснения, кто в чем неправ, и горевать не придется, обсуждая и осуждая «неправильно горюющих». При этом не важно, клеймим ли мы ночные клубы за Хэллоуин или гостелевидение за недостаточно траурную программу передач. Даже не важно, клеймим или восхищаемся! Например, реакция на цветы, принесенные украинцами к российскому посольству после падения самолета тоже часто из той же серии: вместо простого теплого «спасибо» — «о, посмотрите, они святые, не то что мы». Можно же белое пальто напялить и на другого, а самому за рукав подержаться. Зачем это все? От чего мы прячемся в этих полемиках?

Конечно, в первую очередь, это страх.

Что было причиной крушения лайнера, мы пока не знаем. Но суть в том, что обе версии очень пугают.

Если самолет развалился в небе, потому что владельцам авиакомпании сэкономить деньги на ремонт или замену самолета важнее безопасности, а скорее всего, у них и в природе этих денег не было, это очень страшно для любого человека, летающего российскими самолетами, например, для меня. Потому что понятно, что в ближайшей перспективе денег не будет не только у этой авиакомпании. Потому что в условиях падения доходов, они падают и у проверяющих, и у разрешающих, а значит, больше вопросов можно «порешать», просто заплатив взятку. Потому что такое случалось и в более благополучные времена, вспомнить хоть «Булгарию», унесшую жизни взрослых и детей ровно по той же причине. Потому что, думаю, даже самый оптимистичный сколенвставальщик в России на самом деле хорошо себе представляет цену жизни рядового гражданина, и рублю здесь по степени девальвации не сравниться.

Если это и правда бомба ИГИЛа, все тоже невесело. Россия влезла в противостояние, чтобы утвердить свой статус в «геополитическом раскладе», восстановив против себя миллионы фанатически религиозных людей по всему миру. Готова ли она к столкновению с реальным, не полууправляемым терроризмом? Наши спецслужбы — они еще что-то умеют, кроме как рейдерствовать и подлянки соседям устраивать? Они способны с этой угрозой сколь-нибудь эффективно справиться? Вот нет уверенности-то.

Чувствовать себя заложником этой ситуации очень неприятно. Хочется выйти из осознания уязвимости во что-то более энергетичное — например, начать праведно негодовать. Жаль, что безопасности это не добавит. Лучше бы все же оставаться в контакте со своим чувством страха, которое о нас вообще-то заботится, и призвано обратить наше внимание на реальность угроз. Что можно с этим сделать — другой вопрос, как минимум, подумать, стоит ли летать российскими чартерами. А потом, может быть, подумать, стоят ли геополитические понты угробленной экономики и угробленных жизней. Хотя бы подумать.

А еще, мне кажется, в такие дни особенно мучительно переживается наша разобщенность. Вот это отсутствие, утрата социальных технологий совместного переживания беды, при всех бла-бла-бла про соборность и коллективизм. Первый, базовый импульс — не обнять ближнего, а «определиться с позицией». Не единение, а раскол — реакция нашего коллективного сознания и бессознательного на любой практически вызов. У нас в головах есть готовые проекции «их» реакций. Подставится, конечно, тот кто не сдержится и вывалит свои проекции вслух, как это случилось с Константином Крыловым, получившим в ответ на эмоциональный выкрик про «праздник у русофобов» многочисленную обратную связь с кратким содержанием «совсем больной». Но он-то, может, и совсем, а вот здоровых-то много ли среди нас? Или у него просто на языке оказалось то, что всех на уме: «сейчас ОНИ начнут использовать это в своих интересах». Кто ничего такого ни разу не подумал, пусть кинет в Крылова комментом.

Нас не прибивает бедой друг к другу, а разносит на много километров по пустыне, как останки самолета. Преодоление этой модели требует осознанных усилии, на автопилоте же включается именно она.

И все же, жизнь постепенно берет свое. Вспомните реакцию на обрушение аквапарка в Москве, больше 10 лет прошло. Как много тогда было злобных комментариев в адрес «богачей», способных позволить себе подобный отдых, и ведь это точно были не боты, и пропагандой они накачаны не были, и в соцсетях тогда обитала публика в среднем более высокого образовательного уровня. С тех пор было много бед. Был Беслан, потрясший всех и давший опыт действительно общенародного горевания. Невозможно забыть бутылки с водой, которые люди несли к школе, это выражение любви, заботы и вины взрослых, не сумевших спасти детей. Были пожары и Крымск, объединявшие людей с разными взглядами и позициями для помощи пострадавшим.

После известий о разбившемся самолете люди начали в первые же часы собирать деньги для семей, пошли с цветами, игрушками, лампадами, распечатанными портретами к стихийно возникшим местам встреч, чтобы разделить горе, прожить его вместе.

Пусть сами ритуалы заимствованы из репортажей «Евроньюс» — это там мы впервые увидели тысячи свечей, зажженных соотечественниками жертв, и игрушки, которые несут на место памяти, если погибли дети. Это хорошие ритуалы, и если они помогают вспомнить, что можно просто быть вместе в горе, делая это тепло, искренне и достойно, их стоит сделать своими.

Пусть власти привычно пытаются воевать с правом людей на горе, как они воюют с мемориалом Немцова, пусть не находят и пары человеческих слов, а вместо этого требуют «наказывать не так горюющих». Властьимущие вообще обычно диссоциированны больше всех, и не факт, что способны из своей эмоциональной отмороженности выйти. Но и помешать другим горевать и быть живыми они больше не могут.

Люди — социальные существа, мы нуждаемся друг в друге. Мы хотим встречать жизненные беды, чувствуя теплое плечо рядом, ведь все мы знаем, что беда эта — не последняя. Мы зажигаем свечу и нас греет, что это же делают еще тысячи людей, у которых те же чувства, что и у нас. Все это не вернет погибших, но объятия и ритуалы помогают живым остаться живыми. Да и все мы когда-то умрем и хочется знать, что вслед тебе будут слезы и свечи, а не каменное молчание и не свары, что твоих близких будут обнимать, а не обвинять. Что все будет по-человечески.

16:57, 6.11.2015

Content

Людмила Петрановская
Пятоколонное

Что это с ними?!!

«А и что!»

Вопросы

Пропаганда

Жертвы

84 на 16

Что-то тут не так

Молоко, сноха и политика

Human beings

Не злить папу

Вокруг разбитого корыта

Вместо перемен

Вместо стабильности

Вместо империи

Вместо всего

Вид сзади

А в это самое время в России…

Упущенная выгода

Кассандра 2.0 После стабильности

Пузырь и обман

Армия сетевых Кассандр

Вопрос, что будет потом

Война всех против всех

Наша норма

Геополитическое обострение

Фрустрация

Выход есть

Противоядия

День Победы. Рейдерский захват

Не молчи. Посттравматический синдром национального масштаба

Не про «плохой совок»

Трансгенерационная передача травматического опыта

Это очень мало кому по силам

Диссоциативное расщепление

Игра в бисер

Траур в белом пальто. Как нам научиться переживать горе