Астрид Линдгрен

Отважная Кайса и другие дети (сборник)

ASTRID LINDGREN

Kajsa Kavat och andra barn

First published by Rabén & Sjögren Bokförlag,

Stockholm

1950

Kajsa Kavat och andra barn © Astrid Lindgren 1950 / Saltkråkan AB

© Белякова Н. К., перевод на русский язык, 2015

© Брауде Л. Ю. (наследники), перевод на русский язык, 2015

© Соловьёва Е. А., перевод на русский язык, 2015

© Громова О. Н., иллюстрации, 2015

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2015

Machaon®

* * *

Отважная Кайса

Перевод Е. Соловьёвой

О как бы мне хотелось, чтобы вы увидели дом, в котором жила Отважная Кайса. Он был таким маленьким и таким хрупким, что скорее напоминал сказочный, и можно было предположить, будто в нём обитают гномы или карлики. Дом стоял на неровной, мощённой булыжником маленькой улочке в самой бедной части города. Улочка и правда была неказистой, и другие дома на ней были не намного прочнее дома Отважной Кайсы.

Но почему я говорю «дом Отважной Кайсы», ведь владелицей была не Кайса, а её бабушка? Та самая бабушка, которая варила мятные леденцы «полькагрисар» и продавала их потом по субботам на площади. И всё-таки для меня это был дом Кайсы. Может, потому, что всякий раз, проходя мимо, я видела девочку, сидевшую, по обыкновению, на каменном порожке с внешней стороны дома, в карих глазах которой всегда было столько радости, а щёчки так румяны, что вряд ли кто из сверстников мог с ней в этом сравниться. А выглядела она… как бы сказать точнее? Бесстрашной. Именно бесстрашной. Вот бабушка и прозвала её Отважной Кайсой. Рассказывали, что Кайса казалась смелой даже тогда, когда трёхмесячной лежала в корзинке, которую в один прекрасный день передали бабушке с просьбой проявить сострадание и позаботиться о малышке, ибо нет никого другого, кто мог бы это сделать.

О, этот маленький дом, каким он был милым! Два крохотных оконца выходили на улицу, и в них часто можно было углядеть кончик носа да пару радостных карих глаз. Позади дома за высокой зелёной изгородью укромно притаился маленький садик, если, конечно, можно назвать садом место, где растёт одно вишнёвое дерево да несколько кустов крыжовника. Разумеется, была у них и маленькая зелёная лужайка. Весной, когда становилось тепло и солнечно, бабушка и Кайса любили по утрам пить в саду кофе. Точнее, кофе пила бабушка, а Кайса лишь обмакивала кусочки сахара в её кофейной чашке. А ещё Кайсе нравилось бросать хлебные крошки воробьям, которые прыгали по дорожке совсем рядом с цветочной клумбой, где росли подснежники.

Кайса полагала, что бабушкин дом весьма хорош, хоть и так мал. По вечерам, когда она забиралась в свою постельку на кухонном диване, а бабушка сидела и нарезала бумагу для леденцов, Кайса читала свою вечернюю молитву высоким и ясным голосом:

И ангел дом наш обойдёт,

Две свечки золотые принесёт.

И книгу держит он в руке.

Господь нас сохранит во сне!

Кайса была довольна тем, что ангел охраняет их дом по ночам, это каким-то образом действовало успокаивающе. Её лишь несколько заботило, как ему удаётся нести всё сразу – и две золотистые свечи и книгу. И ей бы очень-очень хотелось увидеть, как он выглядит. И как он пробирается через забор… Кайса частенько выглядывала из окошка в сад. Может быть, наконец ей удастся увидеть ангела. До сих пор ей этого во всяком случае не удавалось, – видимо, он приходил, когда Кайса уже спала.

Когда случилось то, о чём я собираюсь рассказать, Отважной Кайсе не исполнилось ещё и семи лет.

За неделю до Рождества бабушка поскользнулась на кухонном полу и повредила ногу. Казалось бы, ничего примечательного, с кем не бывает, ведь подобное случается довольно часто. Но только не перед Рождеством! Как теперь быть с мятными конфетками, которые бабушка варила для торговли на ярмарочной площади? Кто пойдёт их продавать? Ведь бабушка лежит в постели и любое движение причиняет ей боль. И кто приготовит окорок к праздничному столу? Кто купит подарки? Кто уберёт и украсит дом к Рождеству?

– Это сделаю я! – решительно сказала Кайса. Я ведь уже говорила, что она была храброй малышкой.

– Милое моё дитя, – донеслось с бабушкиной кровати, – вряд ли тебе это будет под силу. Давай спросим фру Ларссон, не позаботится ли она о тебе на Рождество. Но сперва надо узнать, возьмут ли меня в больницу, – сказала бабушка и заохала.

Вот когда Кайса расхрабрилась и стала отважней отважного. Неужто бабушку отправят в больницу, а ей придётся идти к Ларссонам? Лучше бы они, как и прежде, отпраздновали Рождество вместе.

«Так и будет!» – твёрдо сказала Кайса. Та самая Кайса, которой скоро исполнится семь и у которой на удивление всегда такие ясные глаза.

Она решила не медлить с уборкой. Но прежде спросила у бабушки, как её делать, уборку? Она припоминала, что во время уборки всё в доме встаёт вверх дном, мебель сдвигается в кучу, кругом сплошной беспорядок и становится ужасно неуютно. Потом всё возвращается на свои места, и тогда наступает Рождество.

Бабушка сказала, что нет нужды делать всё столь тщательно и, пожалуй, в этом году им лучше махнуть рукой на мытьё окон. Но Кайса и слышать об этом не хотела. Без чистых занавесок не будет настоящего праздника, а их не повесишь на грязные окна!

Пришла фру Ларссон, чтобы хоть немного помочь, и правда помогла. Она вымыла полы в маленькой кухоньке и в комнатке – комната ведь, если помните, у бабушки с Кайсой была одна! И ещё фру Ларссон помыла окна. А остальное сделала сама Кайса. Вы бы только видели, как хлопотала она по дому в своей пёстрой косыночке с мокрой тряпкой в руках! Она была столь решительной, что в это даже трудно поверить. Кайса развесила чистые занавески, постелила в кухне лоскутные половички и повсюду вытерла пыль. И вот наступило время приготовить для бабушки кофе и поджарить картошку с колбасой. А для этого Кайсе пришлось растопить печь. К счастью, печь была хоть куда! Кайса сама набила её щепкой и газетой, чтобы огонь легче схватился, а потом стала прислушиваться, когда же он начнёт потрескивать. И вот огонь разгорелся – да ещё как! – и бабушка наконец смогла получить свой кофе. Выпив его, она со вздохом сказала:

– Благословенное дитя, что бы я делала без тебя!

И тогда Кайса, с пятнышком сажи на носу, присела на краешек бабушкиной кровати и обмакнула, по обыкновению, кусочек сахара в её чашке. А потом снова принялась за уборку.

Да, но как же быть с мятными конфетами? С теми, что бабушка успела приготовить для продажи на ярмарке? Кто понесёт их на площадь? Отважная Кайса! Кто же ещё! Правда, она пока не умеет считать и ни разу не взвешивала карамель на маленьких весах, как это делала бабушка, когда стояла на рыночной площади в торговом ряду со сладостями. Зато Кайса знает, как выглядит монетка в пятьдесят эре. Она и правда это знает! И тогда бабушка, сидя в кровати, стала взвешивать леденцы и паковать их в маленькие кулёчки. Каждый по сто граммов, и каждый стоимостью в пятьдесят эре.

И вот пришло время ярмарки. В то утро, за три дня до Рождества, Кайса встала пораньше и, как обычно, сварила бабушке кофе.

– Благословенное дитя, – сказала бабушка, – сегодня так холодно, смотри не отморозь нос!

Но Кайса в ответ лишь рассмеялась. Она уже готова была отправиться в свой большой и удивительный леденцовый поход. Ну и вид у неё был! Две толстые кофты под пальто, натянутая на уши меховая шапка, шерстяной платок на шее, большие красные рукавицы и огромные бабушкины соломенные башмаки, чтобы уберечь ноги от зимней стужи. А в руках – корзинка, полная леденцов.

– До свидания, бабушка! – попрощалась Отважная Кайса и шагнула в зимний сумрак.

На улице было весьма оживлённо, ведь наступил разгар рождественской торговли.

Было холодно. Снег скрипел под башмаками, когда Кайса спешила на площадь. Но вдали, на востоке, уже занималась заря и небо было необыкновенно красивым. День обещал быть погожим.

Ларссоны были столь добры, что поставили бабушкин прилавок на привычное место. Кайсе оставалось лишь разложить на нём рядком свои конфеты. Торговки-соседки, глядя на девочку, даже рты пораскрывали от изумления.

– Неужто Матильда совсем разум потеряла, раз позволила малышке выйти в стужу на площадь? – вопрошали они.

– А вот и позволила! – ответствовала Кайса.

От дыхания в морозном воздухе курился пар, но, когда Кайса вынимала пакеты, её карие глаза светились решимостью.

– Что за чудесная кроха! – воскликнул бургомистр, когда, направляясь к ратуше, проходил мимо её прилавка. – Такой торговки сладостями я отродясь не видел!

Он купил у девочки два пакетика леденцов и протянул ей блестящую монету в одну крону.

Но Кайса сказала:

– О нет, мне нужны две монетки! Две монетки по пятьдесят эре.

Бургомистр рассмеялся и вынул две монетки по пятьдесят эре.

– Вот, возьми, – сказал он. – А крону тоже оставь себе, отважная малышка!

Но Кайса наотрез отказалась взять крону.

– Мне нужны только две монетки по пятьдесят эре, – твёрдо сказала она. – По одной за каждый пакетик. Так мне велела бабушка.

От покупателей у Кайсы не было отбоя. Всем хотелось что-нибудь приобрести у самой маленькой продавщицы на ярмарке. К тому же бабушкины конфеты считались в их городке лучшими – красные, белые, тягучие… великолепные! У Кайсы имелась коробка из-под сигар, куда она складывала деньги, и монет в ней становилось всё больше и больше. И все по пятьдесят эре – других монет Кайса не признавала.

Соседки даже немного позавидовали, когда увидели, как бойко идёт у неё торговля. Кайса же была так счастлива и так возбуждена, что едва могла устоять на месте. О, она тоже наготовит леденцов – миллионы леденцов! – и будет ходить на площадь хоть каждый день.

Бабушка по-прежнему лежала в постели, она успела лишь вздремнуть, когда Кайса вбежала в комнату и высыпала ей на одеяло содержимое своей коробки. Корзинка была пустой – в ней не осталось ни конфетки.

– Благословенное дитя, – привычно сказала бабушка, – что бы я делала без тебя!

Но пришла пора подумать и о подарках. Как быть? Бабушка ведь не могла купить их заранее, да и денег у неё не было, вот она и ждала рождественской ярмарки. А теперь она лежала дома и не могла двигаться. Кайса же всем сердцем мечтала о кукле. И не о какой-нибудь, а о самой прелестной, которая имелась только у Сёдерлундов, что жили на Церковной улице. Проходя мимо их магазинчика, бабушка и Кайса всякий раз засматривались на неё в витрине. И однажды бабушка украдкой попросила хозяйку магазина фрёкен Сёдерлунд попридержать эту куклу до окончания рождественской торговли. На кукле было розовое кружевное платьице, она умела закрывать глазки, и вообще другую такую куклу трудно было сыскать.

Но не могла же бабушка послать Кайсу за подарком самой себе! Да, нужно было что-то придумать. И вот на какую хитрость они пошли. Бабушка написала фрёкен Сёдерлунд тайное послание с пометкой: «Секретно». Впрочем, это было излишним, ведь Кайса ещё не умела читать. Зажав записку в ладошке, девочка побежала прямиком на Церковную улицу. Фрёкен Сёдерлунд читала записку долго и обстоятельно. А Кайсе тем временем позволили войти в одну из комнат, где так чудесно пахло. Когда фрёкен Сёдерлунд вернулась, в руках у неё был большой пакет.

– Теперь ступай домой и отнеси это бабушке, – сказала она. – Да смотри не урони!

О нет, Кайса ни за что не уронит! Она ведь надеялась, что в пакете та самая кукла, и легонько его ощупала. Но кто знает!..

Для бабушки тоже был куплен подарок. Пара чудесных перчаток, которые ей давно хотелось иметь.

Если у кого-то были сомнения, что Кайса с бабушкой будут праздновать Рождество, ему стоило заглянуть в одно из двух маленьких окошек их домика вечером в сочельник. Он увидел бы свежие занавески, и чистые половички, и прекрасную ёлку возле бабушкиной кровати. Кайса сама купила эту ёлку на ярмарке и сама украсила её свечами и флажками, яблоками и конфетами. А ещё он увидел бы девочку на краешке бабушкиной постели и подарки на одеяле. О, сколько счастья было в глазах малышки, когда она обнаружила в пакете куклу! Но, пожалуй, бо́льшую радость она испытала, когда бабушка развернула свой подарок.

На праздничном круглом столе в красном подсвечнике горела свеча, вокруг были расставлены рождественские кушанья. Кайса сама их приготовила, правда, под чутким бабушкиным руководством.

Кайса пела для бабушки рождественские песни, а та, покачивая головой, всё повторяла:

– Какое благословенное Рождество!

Когда поздно вечером Кайса наконец добралась до своего кухонного диванчика, она была такой уставшей, что готова была тут же и уснуть. Уже сквозь сон она пробормотала свою вечернюю молитву про ангела, который охраняет их дом, и всё же успела бросить беглый взгляд в окно. Там, за окном, падал снег, и всё в саду было таким белоснежным, таким трогательным.

– Бабушка! – воскликнула вдруг Кайса. – А ты знаешь, наш сад полон ангелов!

Бабушка лежала в комнате, окна которой выходили на улицу, и не могла видеть сад. Но тем не менее она кивнула и сказала:

– Да-да, весь сад полон ангелов!..

А минуту спустя Отважная Кайса уже спала.

Укротитель из Смоланда

Перевод Л. Брауде

Это рассказ об огромном быке по имени Адам Энгельбрект, который однажды, в пасхальный день, вырвался на волю. Быть может, он и сейчас гулял бы на свободе, если бы не… Да, так вот, послушайте!

Адам Энгельбрект был настоящий великан, и жил он на скотном дворе с целым стадом тучных коров и множеством маленьких славных телят. Вообще-то Адам Энгельбрект был добрым и кротким быком, добрым и кротким был и старый скотник, который ухаживал за животными на скотном дворе. Звали его Свенсон, и был он до того добрый, что как-то раз, когда Адам Энгельбрект нечаянно наступил ему на ногу, Свенсон не решился его согнать. Он спокойно стоял, выжидая, пока Адаму Энгельбректу самому не придёт в голову мысль сдвинуться с места.

Почему бык внезапно стал бешеным? Почему у Адама Энгельбректа сделалось такое дурное настроение в тот пасхальный день много-много лет тому назад? Этого никто никогда не узнает. Может, кто-либо из телят промычал ему какую-нибудь дерзость на своём телячьем языке, а может, коровы раздразнили его? Во всяком случае Свенсон не мог понять, почему Адам Энгельбрект среди бела дня сорвался вдруг с привязи и помчался во весь опор, страшно топая, по узкому проходу в хлеву. Вид у него был таким свирепым, что Свенсон не посмел остановиться и спросить: может, Адам Энгельбрект чем-то недоволен? Вместо этого Свенсон с быстротой молнии выскочил из хлева. А вслед за ним в диком бешенстве выскочил и сам Адам Энгельбрект.

Сразу за скотным двором была лужайка, обнесённая забором. В последнюю минуту Свенсону удалось выскользнуть через калитку и запереть её перед самым носом у разъярённого быка, который с явным удовольствием готовился вонзить рога в своего старого друга.

Как уже говорилось, был пасхальный день, и во дворе за столом сидел хозяин с семьёй; они спокойно завтракали, а потом собирались пойти в церковь. День выдался на редкость погожий, и малыши так радовались, быть может, не столько тому, что пойдут в церковь, сколько тому, что наденут новые сандалии и что светит солнце. А после обеда они задумали построить маленькую водяную мельницу в весеннем ручье, который течёт в роще, где цветут подснежники. Только теперь у них ничего не выйдет, а всё из-за этого Адама Энгельбректа.

Бешено мыча, бык бегал взад-вперёд по скотному двору. Свенсон, стоя у забора и всё ещё дрожа от страха, беспомощно смотрел на него. Вскоре там собрались хозяева, их маленькие дети, служанки, работники и ста́тары[1] – всем хотелось посмотреть на беснующееся животное. И тут же по округе разнеслась весть: бык из Винеса вырвался на волю и, словно разъярённый лев, носится по холму, на котором стоит хлев. Отовсюду, изо всех крошечных лачуг и с торпов, сбежался люд, чтобы принять участие в этом диковинном представлении. Все были очень оживлены в ожидании увлекательного зрелища, которое вносило такое разнообразие в долгий и тихий пасхальный день.

Калле из Бекторпа был одним из первых, кто примчался во всю прыть, так быстро, как только позволяли ему его тоненькие ноги семилетнего мальчишки. Да, он был маленький торпарский мальчуган из Смоланда, точь-в-точь такой же, как тысячи других, такой же сопливый, такой же голубоглазый, с такими же льняными волосами.

Уже битых два часа разгуливал Адам Энгельбрект на воле, и никто не мог придумать, как заставить его прийти в себя и успокоиться. Хозяин решил подойти к нему на авось. Войдя прямо в калитку, он сделал несколько решительных шагов по направлению к быку. Ой, ой, этого ему ни в коем случае не следовало бы делать! Потому что Адам Энгельбрект надумал свирепствовать и буянить в этот пасхальный день и отступаться не желал. Наставив рога, он ринулся на хозяина, и, не умей тот так хорошо бегать, неизвестно ещё, чем бы всё это кончилось. Теперь же в нарядных праздничных брюках хозяина зияла огромная дырка, появившаяся в тот самый миг, когда ему быстрым прыжком удалось вырваться через калитку. Зрители смотрели друг на друга и молча ухмылялись.

Дело было скверное! В хлеву стали мычать коровы – пришло время дойки. Но кто осмелится пересечь скотный двор, чтобы войти в хлев? Никто!

– А что, если Адаму Энгельбректу вздумается разгуливать здесь и злиться вечно, всю нашу жизнь? – рассуждали малыши.

Грустная мысль пришла им в голову. Как тогда им играть в прятки на скотном дворе зимой по вечерам?

Пасхальный день занялся всерьёз, засияло солнце. Адам Энгельбрект был по-прежнему разъярён. Стоя у ограды, люди озабоченно держали совет. Может, подойти к быку с длинной палкой и крепко зацепиться за кольцо в его носу? Этого бешеного? Дальше ждать было нельзя. В хлеву мычали коровы, вымя у них было переполнено молоком.

Светило солнце, голубело небо, на берёзах появились первые мелкие кудрявые листочки, всё было так приятно, как только может быть в пасхальный день в Смоланде. Но Адам Энгельбрект был по-прежнему разъярён.

На заборе сидел Калле, маленький сопливый торпарский мальчуган из Смоланда, всего семи лет от роду.

– Адам Энгельбрект, – сказал он, – иди сюда, я почешу тебя между рогами!

Сказал он это на смоландском наречии, пожалуй, единственном языке, который понимал Адам Энгельбрект. Но если бык и понял мальчика, то слушаться вовсе не желал. Даже и не подумал. А только всё больше злился. Но и мальчишка не уступал, и на скотном дворе то и дело раздавался его тоненький голосок, непрерывно повторявший:

– Иди сюда, я почешу тебя между рогами!

Быть может, долго злиться не так уж и весело, как это представлялось сперва Адаму Энгельбректу. И он стал колебаться. А поколебавшись, приблизился к забору, где сидел Калле. И торпарский мальчишка почесал его между рогами своими маленькими грязными пальцами. И не переставая продолжал говорить быку какие-то добрые ласковые словечки.

Казалось, Адаму Энгельбректу было несколько неловко стоять так смирно, позволяя мальчишке себя почёсывать. Но он всё же стоял. Тогда Калле крепко схватил его за кольцо в носу и тут же перелетел через забор.

– Ты что, рехнулся, парень?! – раздался чей-то голос.

А Калле направился прямиком к хлеву, медленно и с достоинством ведя за кольцо Адама Энгельбректа. Адам Энгельбрект был большой-пребольшой бык, а Калле был маленький-премаленький торпарский мальчишка, и, проходя через скотный двор, они составляли весьма трогательную пару. Те, кто видел эту картину, никогда её не забудут.

Даже матадора в Испании во время боя быков не приветствовали более громкими криками одобрения, чем Калле, когда он шёл со скотного двора, возвращаясь из хлева, где оставил Адама Энгельбректа в его стойле. Да, громкие крики одобрения и две кроны наличными, да ещё два десятка яиц в кульке стали наградой юному укротителю из Смоланда.

– А я привычен к быкам, – объяснил Калле. – Они послушны, если с ними говорить ласково.

И, повернувшись на каблуках, он отправился к себе в Бекторп, с двумя кронами в кармане штанишек да с кульком яиц в руках. И был очень довольный этим пасхальным днём.

Так он и шёл, смоландский укротитель быка, среди зеленеющих светлых-пресветлых весенних берёз.

Золотая девонька

Перевод Н. Беляковой

У Евы нет мамы. Но у неё есть две тётки. Тётя Эстер, которая вернулась домой из Америки, и тётя Грета, мама Берит. А Берит – это двоюродная сестра Евы.

Вообще-то у Евы, конечно, есть мама. Но какая радость от этого, если она лежит в больнице и её нельзя даже навестить. Приходится жить у своих тёток. Потому что папа Евы – штурман на корабле и нельзя брать золотую девоньку с собой, когда плаваешь в чужие страны. Это мама называла Еву золотой девонькой.

– Маленькая ты моя золотая девонька, – говорила она и целовала Еву в затылок.

Тётя Эстер не называет Еву золотой девонькой и не целует её в затылок. И тётя Грета этого тоже не делает. Тётя Грета целует только Берит. Она спрашивает, не замёрзла ли Берит, не хочет ли она выпить сока и так далее. Она никогда не спросит, не замёрзла ли Ева. Еве она говорит:

– Сбегай посмотри, не пришла ли почта! Принеси утюг! Не клади локти на стол! Высморкайся!

А тётя Эстер, которая носит полосатую шёлковую блузку и выглядит такой «вернувшейся домой из Америки», говорит:

– Ева, сбегай принеси мою сумку! Принеси мне вязанье! Сегодня твоя очередь вытирать посуду!

Для Берит никогда не настаёт очередь «вытирать посуду». Берит слабенькая, осенью она пойдёт в школу, летом ей надо хорошенько отдохнуть. А как противно вытирать посуду! И для чего это всегда такая прорва тарелок?

Ева неохотно идёт в кухню, а Берит сидит в беседке и злорадно улыбается. Иногда случается, большая тарелка выскользнет у Евы из рук и разобьётся. Тогда приходит тётя Грета и сильно трясёт её за плечи. А Берит снова злорадно улыбается. Тётя Эстер ласково похлопывает Берит по щеке и спрашивает, не замёрзла ли она, не надо ли ей надеть кофту.

– Ева! – кричит тётя Эстер. – Принеси сюда кофточку Берит.

– Она сама может её взять! – отвечает Ева и сердито смотрит на Берит, которая сидит в беседке.

– Фу, как нелюбезно! – кричит тётя Эстер. – Ведь ты стоишь на кухне, а кофточка лежит там на диванчике!

Ева кладёт полотенце, берёт кофту и идёт в беседку. Берит злорадно улыбается.

– Ах, мне вовсе не холодно, – говорит она, – не надо мне никакой кофты.

Ева бросает кофту на качели и уходит.

– Ты слышишь, мне не нужна кофта! – кричит Берит ей вслед. – Унеси её назад!

Тогда Ева оборачивается. Она ничего не отвечает, показывает Берит язык и уходит.

– Никогда не видела такого строптивого ребёнка, – говорит тётя Эстер тёте Грете.

– Она во всём похожа на Лену, – отвечает тётя Грета. – Маленькой та была точно такая же. Разве ты не помнишь?

– Да-да, она и сейчас строптива, хотя и лежит в больнице, – говорит тётя Эстер, качая головой. – Мне думается, она никогда не поправится. И придётся тебе мучиться с девчонкой. Не могу же я взять её с собой, когда вернусь в Америку.

Ева стоит в кухне и всё слышит. О, как бы ей хотелось пнуть ногой тётю Эстер, которая говорит, что мама никогда не поправится. Конечно, мама поправится и приедет за своей золотой девонькой.

– Ева вовсе не подходящая компания для Берит, – говорит тётя Грета в беседке. – Они не могут играть вместе, всё время ссорятся.

И в этом тётя Грета права. Они всё время ссорятся. Тёти идут собирать к обеду клубнику, а двоюродные сёстры играют в беседке. Ева держит в руках Фиу Лису. Фиа Лиса – кукла Евы. Когда-то она была очень красивая, тело из розового трикотажа, волосы кудрявые, золотистые. Теперь уже трудно догадаться, что когда-то она была розовая. Теперь она почти чёрная, а от золотистых волос остались одни клочки. Но Ева всё равно любит её, ведь Фиа Лиса – единственное, что у Евы осталось от того времени, когда её называли золотой девонькой и целовали в затылок.

Берит тянет к кукле руку и хватает её за редкие остатки волос.

– Дрянная кукла, паршивая кукла! – поёт она презрительно тоненьким голоском.

Тут Ева толкает Берит изо всех сил. Та начинает реветь, и обе тётки мчатся со всех ног к своей крошке Берит.

Тётя Грета грубо хватает Еву за руку и тащит её в зелёный сарайчик, где стоят бочки для воды и прочий садовый инструмент.

– Вот, будь добра, стой здесь, пока не исправишься, – говорит она и запирает дверь.

Берит перестаёт реветь. Она улыбается, довольная. А Ева всхлипывает, стоя в сарайчике. Фиу Лису тётя Грета вырвала у неё из рук. Кукла лежит на садовой дорожке и смотрит в небо.

– Паршивая, грязная кукла, – говорит Берит и наступает своей сандалией кукле на живот.

На следующий день погода стоит жаркая. Печёт так, что Берит и Ева не в силах бежать, как всегда, наперегонки к купальне. Они молча плетутся к озеру вместе с тётками по широкой лужайке. Ах, ну и жарища!

– Видно, будет гроза! – говорит тётя Эстер.

«Только бы не было грозы», – думает Ева и на всякий случай накидывает на голову край купального полотенца.

– Ты что, не можешь нести полотенце как следует? – раздражённо спрашивает тётя Грета. – Метёшь им коровьи какашки.

– А Берит несёт полотенце на руке аккуратно, как надо.

Она злорадно улыбается и нарочито поправляет своё полотенце.

Они купаются, а в это время над лесом появляется огромная тёмная туча. Но солнце всё ещё печёт, и жара стоит такая, что тяжело думать.

– И зачем только было идти купаться?! – говорит тётя Эстер. – Теперь ещё больше разгорячились и устали.

– Вот придём домой, я растянусь в тени и буду отдыхать, – говорит Ева Берит.

А туча всё растёт и растёт. Она уже затянула полнеба.

– Что у нас сегодня на обед? – спрашивает тётя Эстер.

– Котлеты и кисель из ревеня, – отвечает тётя Грета, развешивая купальники на верёвке, привязанной к яблоням.

Потом она идёт к грядкам и срезает ревень. Берит и Ева улеглись на траве за кустом жасмина. Там, в тени, так хорошо! «Вот бы лежать так и лежать!» – думает Ева. Фиа Лиса тут же, рядом.

Тётя Грета собралась варить ревеневый кисель. Но подумать, какая досада: в доме не оказалось картофельной муки. Ну просто ни ложечки. А без картофельной муки киселя не сваришь. Она растерянно смотрит по сторонам, выглядывая в окно, видит тёмную тучу на небе и девочек под кустом жасмина. Она колеблется, но только одно мгновение.

– Ева! – кричит она. – Давай-ка сбегай в магазин за картофельной мукой.

Ева закрывает глаза. Она хорошо слышала слова тётки, но думает, что если она будет лежать не шевелясь, с закрытыми глазами, то тётя Грета забудет о ней. Или, может, случится какое-нибудь чудо. Может, тётя Грета в конце концов найдёт где-нибудь в шкафу несколько кило картофельной муки.

– Ева, ты что, не слышишь? – снова кричит тётя Грета. – Сбегай в магазин за картофельной мукой.

Ева с трудом встаёт.

– Ну вот, – говорит тётя Грета, – нечего корчить гримасы. Ты забыла, что твоя очередь идти в магазин? Берит ходила в прошлый четверг.

Да, это правда, Берит была в магазине в прошлый четверг. Но она ездила туда на велосипеде, сидела позади тёти Греты. Ева хоть каждый день ездила бы за картофельной мукой на велосипеде, что может быть лучше!

Но в магазин идти так далеко, а сегодня так жарко, и она так устала.

– Но, Грета, – говорит тётя Эстер, – гроза надвигается.

Еве страшно. Она ни за что не хочет оставаться одна во время грозы.

– Тогда я возьму с собой Фиу Лису, – говорит она. С Фиу Лисой она всё-таки будет не одна.

Но тётя Грета не разрешает ей брать с собой Фиу Лису. Нельзя идти в магазин с такой грязной куклой.

– Уж только не с такой замарашкой! – говорит Берит, лёжа под жасминовым кустом.

Покраснев от обиды, готовая разреветься, Ева берёт Фиу Лису и сажает её на веранду, чтобы кукла не промокла, если пойдёт дождь.

– Не расстраивайся, Фиу Лиса, мама скоро придёт, – шепчет она кукле.

И Ева уходит. Нелегко идти по пыльной дороге, ноги кажутся такими тяжёлыми.

«Когда я вырасту, – думает Ева, – то ни за что не буду покупать картофельную муку».

Какое небо чёрное! Ева чувствует себя маленькой и беззащитной.

И вот гроза началась. Как раз когда Ева дошла до большой сосны, на полдороге к магазину, ударил гром. Ах, какой страшный грохот! В испуге Ева кричит. И тут разразился ливень. Пыльная дорога сразу же превращается в огромную лужу, и капли дождя барабанят по ней. Ева бредёт по луже. Её коротенькое голубое платье прилипло к телу. С мокрых волос стекает вода. Из глаз тоже падают капли, нет, не капли, а целый водопад безудержных слёз обиды, отчаяния, одиночества, страха. Над ней сверкают молнии, гремит гром, а она икает от страха при каждом ударе. Она пускается бежать. Нет, мама говорила, что во время грозы бежать нельзя.

Ах, если бы мама была здесь! Если бы только мама была здесь! Она обняла бы Еву, и они бы вместе спрятались под кустом. Мама защитила бы свою золотую девоньку, сказала бы, что это вовсе не опасно. Мама, ох, мама…

Ева не перестаёт громко плакать.

Но вот гроза кончилась, и Ева подошла к магазину.

– Так ты говоришь, полкило картофельной муки? – спрашивает фру Сванберг, которая стоит за прилавком.

Она смотрит на маленькую, промокшую насквозь девочку.

– Пожалуйста, вот тебе картофельная мука. Как раз подходящая погода, чтобы гнать за ней бедного ребёнка!

Почти всю дорогу домой Ева бежит бегом. Зубы у неё стучат от холода. На дороге, как раз против дома тёти Греты, что-то лежит. Это её Фиа Лиса! Ева с плачем бросается к ней. Что они сделали с её дочкой? Её милая маленькая дочка тоже мокла под дождём. Ева обнимает её, прижимает к себе, целует грязный затылок.

– Не плачь, моя маленькая золотая девонька! Не бойся. Мама с тобой.

Тётя Грета вытерла стулья и стол в беседке и с тётей Эстер пьёт послеобеденный кофе. Берит пьёт сок. Она злорадно улыбается, вспоминая куклу, которую бросила рядом с канавой.

И тут на садовой дорожке кто-то появляется. Маленькая фигурка в мокром голубом платье. Это Ева – золотая девонька! В одной руке она держит мешочек с картофельной мукой, в другой – Фиу Лису. Губы её плотно сжаты, глаза – круглые, как два шара.

И вдруг золотая девонька делает нечто ужасное, о чём даже страшно рассказывать. Нечто неприличное, от чего её тётки подпрыгивают от возмущения. Они этого никогда не забудут! Будут говорить об этом даже после того, как Ева переедет домой к своей маме, которая называет её золотой девонькой и целует в затылок.

Вот так золотая девонька! Да такое просто нельзя прощать! Разве можно так себя вести! Ничего себе золотая девонька!

Так что же она сделала тогда?

Она прошла по садовой дорожке, подошла к столу в беседке, посмотрела с ненавистью на тёток и швырнула мешочек с картофельной мукой на поднос так, что чашки забренчали, а потом сказала спокойно и отчётливо:

– А теперь плевать я на вас хотела!

Несколько слов о Саммельагусте

Перевод Л. Брауде

А теперь я расскажу тем, кому хочется слушать, о маленьком смоландском мальчонке, которого звали Самуэль Август. Самуэль Август? Нет-нет-нет, это невозможно! Нельзя же так окрестить малыша! А вот его родители взяли да так и окрестили. Правда, случилось это давным-давно, ещё до того, как малышей стали нарекать и Ян, и Кристер, и Стефан. А вот этого так и назвали – Самуэль Август.

В тот день, когда крестили мальчика, в Смоланде намело столько снега, что и дорогу-то было не разглядеть. Ехали наугад, туда, где, казалось, пролегает дорога. И родители Самуэля Августа, пускаясь в этот долгий путь, верно, думали, что совершают великий подвиг, пробиваясь в церковь со своим орущим в санях мальчонкой. Быть может, именно поэтому они взяли и нарекли его столь роскошным именем.

Когда же Самуэль Август стал постарше и братья называли его по имени, то оно звучало всего лишь как «Саммельагуст». А было у него четыре брата. Видели бы вы лачугу, в которой все они жили! Там была лишь горница да кухня. Когда все мальчики разом являлись домой, жизнь в лачуге била ключом.

В горнице был большой открытый очаг. Зимними вечерами все братья собирались возле него и грелись. Но в очаге не было вьюшки, которая сохраняла бы благодатное тепло, когда выгорает огонь. Там была лишь большая дыра, выходившая прямо в трубу. Саммельагуст впервые в жизни увидел луну, когда, стоя на каменной плите у очага, заглядывал под нависавший над очагом колпак. Прямо посреди дыры сверху на него светил месяц! До чего ж весело смотреть на луну сквозь печную трубу!

Зимними вечерами в лачуге бывало холодно. Каждый вечер отец Саммельагуста нагревал овчины перед очагом, а потом закутывал в них своих пятерых мальчуганов, когда те ложились спать. И тогда им было тепло и уютно. Но представь, каково было вылезать из овчины по утрам! Ведь в доме холод был такой, что в бочке на кухне замерзала вода! Отец Саммельагуста брал обычно пестик от ступки и разбивал в бочке лёд. С этого и начиналось зимнее утро.

Вот эта-то ступка с пестиком и была самой любимой игрушкой Саммельагуста. В те времена в таких вот маленьких лачугах в Смоланде игрушек не водилось. Саммельагуст называл ступку «большой поезд», а пестик – «маленький поезд» и катал их по полу. Но, ясное дело, он играл так, когда был совсем маленьким. Когда же он стал чуть постарше, кругом нашлось столько всего, чем можно было бы себя развлечь!

Зимой Саммельагуст с братьями катались на санках. У немногих детей в Швеции были такие горки, какие были у этих мальчиков, чтобы кататься на санках. Лачуга стояла так высоко на холмах, а по дороге к станционному посёлку, в полумиле[2] от них, возвышалось несколько совершенно ужасных горок. Да, это наверняка были одни из самых крутых горок в Швеции. С них-то и съезжали мальчики на дровнях. Дровни – это такие большие сани, на которых возят брёвна.

И как это Саммельагуст и его братья не разбились насмерть! Дорога кое-где шла вдоль крутых обрывов, так что мальчики катились на одной высоте с верхушками растущих на дне обрыва деревьев. Надо было умело вести дровни. Примерно посредине горки дорога делала по-настоящему крутой поворот. Страшно подумать, что могло случиться, если бы они не смогли вовремя повернуть! Дровни, продолжая путь, въехали бы прямёхонько в верхушки этих деревьев. Но Саммельагуст и его братья умели вовремя повернуть! В другом месте дорога, сжатая с обеих сторон двумя огромными скалистыми глыбами, превращалась в маленькое и узкое горное ущелье. Это место носило весёлое название – Ущелье Сырной Лепёшки. Почему оно так называлось? Спроси что-нибудь полегче! Но сырные лепёшки обычно подают к столу на пирушках в Смоланде, так что это, верно, просто-напросто красивое название. И Саммельагуст с братьями бодро и весело проезжали Ущелье Сырной Лепёшки, никогда не думая о том, что могут встретить здесь, к примеру, почтовую повозку и тогда может случиться страшная беда. Потому что в Ущелье Сырной Лепёшки трудно разминуться, а при такой скорости остановить дровни невозможно.

Но зима не вечна, наступало и лето – долгое, тёплое, чудесное лето, когда на горках краснела земляника, от елей и сосен пахло смолой, а в поросших белыми кувшинками озерцах ловили раков.

Проходили лета и зимы, Саммельагуст подрастал, и ноги у него становились всё длиннее и длиннее. Как он умел бегать, этот мальчик! Однажды, когда Саммельагуст шёл по просёлочной дороге, его догнала какая-то повозка.

– Можно мне поехать с вами? – спросил Саммельагуст.

Потому что так спрашивают всегда, когда на дороге появляется повозка. Но крестьянин, сидевший в повозке, не желал иметь дело со всякой малышнёй.

– Нет, нельзя, – ответил он и хлестнул лошадь.

Лошадь помчалась. А за ней помчался и Саммельагуст. Он бежал вровень с повозкой, он всё бежал, бежал и бежал, а крестьянину никак не удавалось оторваться от него. Саммельагуст всё время держался рядом с повозкой. Так что крестьянин мог понять, что Саммельагусту совсем ни к чему было заискивать перед ним, если ему нужно было быстрее добраться до места.

– А ты, малый, здорово бегаешь, – под конец сказал крестьянин.

– Да, – согласился с ним Саммельагуст и, совершенно запыхавшись, остановился.

Было на свете нечто такое, о чём Саммельагуст мечтал больше всего. Он мечтал о кроликах. Он хотел иметь двух маленьких хорошеньких белых кроликов: кролика и крольчиху. Чтобы они выросли и народили крольчат, целую кучу крольчат, и чтобы ни у кого во всём Смоланде не было бы столько крольчат, сколько у него, у Саммельагуста. Всё лето проходил он, мечтая об этом. Он так горячо, так искренне, так пылко мечтал о кроликах, что просто удивительно, как это пара кроликов не выросла у него на глазах прямо из-под земли.

Саммельагуст знал, где можно купить кроликов: далеко-далеко, в одной из усадеб соседнего прихода. Об этом ему рассказал работник Пера Юхана из Верхнего селения. Но каждый кролик стоил 25 эре. Целых 50 эре – где же Саммельагусту взять такие бешеные деньги? С таким же успехом он мог пожелать себе луну с неба. А что толку просить их у отца с матерью! В те времена в крохотных лачугах Смоланда деньги не водились. По вечерам Саммельагуст молил Бога о чуде. Ведь Бог мог послать Саммельагусту какого-нибудь миллионера. Всем хорошо известно, какие они, эти миллионеры! Расхаживают повсюду с карманами, битком набитыми деньгами, и то и дело то тут, то там теряют по 25 эре.

Но Бог не послал ему миллионера. Он послал ему торговца Сёренсена.

Однажды в субботний полдень – это было в июле – Саммельагуст сидел среди цветов подмарённика у обочины и ни о чём не думал. А может, он думал о тех самых кроликах, которых ему никогда не видать, потому что об этом он думал частенько. Вдруг он услыхал вдали топот конских копыт и вскочил на ноги, чтобы отворить ворота. Надо сказать, что в те времена смоландские дороги запирались, ведь люди тогда не спешили, как теперь, да и автомобилей ещё не было.

И тут появился в своей красивой пролётке, запряжённой парой лошадей – Титусом и Юлле, и с кучером на облучке торговец Сёренсен. Оптовик слыл важной персоной. У него был свой магазин в посёлке при станции, большой магазин. А сейчас он ехал в церковный приход в гости к звонарю. Все самые крутые горки остались позади. Вот уже и дом Саммельагуста, дорога вела прямо в приход, совершенно ровная дорога со множеством ворот. У самых первых ворот стоял маленький белокурый мальчуган и, вежливо поклонившись, широко распахивал ворота. Торговец много раз ездил по этой дороге и знал, как трудно кучеру всякий раз соскакивать с облучка, чтобы открыть ворота. Высунувшись из пролётки, торговец приветливо улыбнулся Саммельагусту.

– Послушай-ка, парень, – сказал он. – Хочешь поехать со мной в приход и по дороге отворять все ворота подряд? За каждые получишь пять эре.

В глазах Саммельагуста прямо-таки потемнело. Пять эре за каждые ворота! Да за такие-то деньги он готов поехать куда угодно и отворять ворота до скончания века.

Он не мешкая вскочил в пролётку. Правда, в глубине души он сильно сомневался, что торговец сдержит обещание: может, это просто шутка такая. Мало ли что могут придумать взрослые! Но как бы то ни было, прокатиться в пролётке – уже целое приключение. А может статься, торговец и в самом деле сдержит своё обещание. Всю дорогу до самого прихода Саммельагуст как заведённый открывал ворота. Перед каждыми воротами он вёл в уме счёт – голова его шла кругом. На дороге длиной в полмили было тринадцать ворот, тринадцать благословенных ворот.

– Ну, – сказал торговец, когда они подъехали к церкви, – сколько тебе причитается? Подсчитай-ка сам!

Сумма получилась безбожной, и у Саммельагуста язык не поворачивался назвать её.

– Пять умножить на тринадцать, – сказал торговец. – Сколько получается?

– Шестьдесят пять, – еле слышно прошептал бледный от волнения Саммельагуст.

Шутка ли?! Торговец достал из кармана большое портмоне и положил в загорелую дрожащую ладошку Саммельагуста блестящую монету в 50 эре, монету в 10 эре и монетку в 5 эре.

Саммельагуст поклонился так низко, что его светлая чёлка почти коснулась пыльной просёлочной дороги.

А потом он помчался. Все полмили до дома он ни разу не остановился, ловко перепрыгивая через все тринадцать ворот подряд. Никогда и никто прежде не бежал по этой дороге так быстро и легко.

Дома, томясь от нетерпения, его поджидали братья. Они видели, как Саммельагуст с шиком отъезжал в пролётке важного господина.

Ну а кто это там вынырнул из-за поворота и несётся во весь опор, так что пот капает у него с лица? Неужто тот самый смоландский мальчуган по имени Саммельагуст? Нет, теперь это богатый человек, надутый денежный мешок, солидный скупщик кроликов, почти оптовик – Саммельагуст!

Ну и дела! Братья обступили Саммельагуста, осыпая его вопросами. Какое счастье разжать кулак и показать им своё неслыханное богатство!

Рано утром, в воскресенье, Саммельагуст проснулся с намерением основать свою кроличью ферму. Ему предстояло пройти больше мили к той самой усадьбе в соседнем приходе, где продавались кролики.

Он так торопился отправиться в путь, так мечтал о своих кроликах, что даже позабыл взять с собой бутерброды.

День выдался долгим, долгим был и его путь. Саммельагуст вернулся домой лишь поздним вечером. За день у него во рту не было ни маковой росинки. Он всё шёл и шёл. Он так устал, что едва не валился с ног.

Зато в корзине у него были кролики. Два маленьких белых кролика. Стоили они 50 эре. И даже теперь Саммельагуст не был бедняком – у него оставалось ещё 15 эре, чтобы промотать их в приступе безумной расточительности в наступающем году.

Что ещё рассказать вам о Саммельагусте? Вот, пожалуй, и всё. Ничего больше и не припомнишь. И всё-таки замечательно, что Саммельагуст заработал эти 65 эре. О, до чего же прекрасно, что в стародавние времена на смоландских дорогах было столько ворот!

Что-нибудь «живое» для Каля-Колченожки

Перевод Н. Беляковой

Старшая сестра Анна Стина и младшая – Малявка сидели на кухне под откидным столом. Прекрасное место для малышей, которые хотят, чтобы им никто не мешал. Сидишь, будто в своей отдельной комнатке. Одна лишь Снурра[3], чёрная кошка, то и дело являлась к ним и ласково тёрлась о Малявку. Но ей сёстры всегда были рады. А иногда, если не хватало кукол, Малявка пеленала Снурру и укладывала её спать. Но Снурре почему-то не нравилось лежать на кукольной кровати, хотя Малявка напевала ей колыбельную песню. Анна Стина говорила, что кошки любят песни, а раз так говорила старшая сестрёнка, значит, это чистая правда. Ведь Анна Стина всё знала и всё умела, и всему, что сама Малявка умела, она научилась от Анны Стины. Только одному она научилась сама: свистеть сквозь передние зубы. А считать до двадцати, различать все буквы, читать молитву, кувыркаться и залезать на вишню её научила Анна Стина.

Анна Стина сидела под столом, закусив косичку. Она это делала всегда, когда о чём-то задумывалась.

– Малявка, а ведь до Рождества осталась всего неделя! Что, если у Снурры ничего не выйдет? Вот беда-то будет на нашу голову!

Малявка посмотрела на неё, вытаращив испуганно глаза.

– Как это беда на нашу голову? Кто её нам положит?

– Да ну тебя, это только так говорится, – отвечала Анна Стина.

И тут до Малявки дошло. Ведь иногда Анна Стина говорила: «Я лопну от злости». А сама никогда не лопалась. Значит, «беда на нашу голову» – это тоже не опасно. Один раз Малявка осторожно спросила сестру, громкий ли будет хлопок, когда та лопнет. А в ответ только услышала, что Малявка глупая девочка и ничего не понимает.

Анна Стина строго посмотрела на Снурру и сказала:

– Ну так отвечай! Будут у тебя котята или нет? Если ты не собираешься принести их до сочельника, можешь вообще не приносить!

– Не надо так говорить, Анна Стина! – попросила её Малявка. – А вдруг она и вправду не захочет их приносить? А я так люблю котят.

– А кто их не любит?! А больше всех их любит Каль-Колченожка. Но теперь всё зависит от Снурры.

Можно было подумать, что Снурра поняла слова Анны Стины, она с недовольным видом ушла из кухни.

– Давай пойдём повеселим Каля-Колченожку, – предложила Анна Стина.

Малявка поцеловала на прощание Викторию, куклу с закрывающимися глазками, и приготовилась идти с Анной Стиной веселить Каля.

Каль-Колченожка жил в доме художника в мансарде, под самой крышей. А художник – это папа Анны Стины и Малявки. Каль-Колченожка и его мама снимали у него маленькую-премаленькую комнатку и маленькую-премаленькую кухню на чердаке. Калю было шестнадцать лет. Ещё маленьким он сильно заболел, и у него отнялись ноги. Мама его ходила по людям «убирать», и Каль-Колченожка лежал целыми днями один. Вот сёстры и навещали его время от времени, чтобы хоть немножко приободрить.

– Ни одной живой душе и в голову не придёт развеселить Каля, – сказала довольная Анна Стина, вскарабкиваясь по крутой лестнице вверх.

Они постучали в дверь.

Увидев Анну Стину и Малявку, Каль-Колченожка очень обрадовался.

– Мы пришли тебя развеселить, – сказала, запыхавшись, Малявка.

– Спасибо, – ответил Каль. – Ну давайте, веселите!

– Ты рад, что скоро Рождество? – спросила Анна Стина прямо с порога.

– Ясное дело, рад.

– «Ясное дело»! – передразнила Малявка, рассердившись. – Да это просто замечательно!

– Что бы тебе хотелось в подарок? Как всегда, что-нибудь живое?

– Да, – ответил Каль-Колченожка, вздыхая, – что-нибудь живое. Только вряд ли мне подарят…

– Ну, это мы ещё посмотрим! – загадочно произнесла Анна Стина.

– Да, это мы ещё посмотрим! – эхом вторила ей Малявка.

И девочки стали перешёптываться.

– А всё-таки, что живое тебе хочется? – продолжала Анна Стина. – Кошку? Или собаку? А может быть, маленькую змейку?

Она старалась запутать Каля, чтобы тот не догадался.

– Фу, зачем мне змея! – возмутился Каль. – А вот котёнка или щенка…

Он мечтательно вздохнул. Ему давно хотелось, чтобы у него под боком лежал маленький тёплый комочек. Тогда бы ему не пришлось всё время быть одному.

– Может, тебе всё-таки подарят маленькую змейку, – сказала хитро Анна Стина.

И обе девочки расхохотались, да так сильно, что чуть не поперхнулись.

Но подумать только, до чего же вредная эта Снурра! День шёл за днём, а котята всё не появлялись. Меж тем Анна Стина и Малявка пекли пряники, варили тянучки и вышивали крестиком платок для мамы и всё время ждали котят.

Ночью Снурра спала в мастерской художника. Каждое утро, когда она появлялась, Анна Стина с Малявкой кормили её завтраком. Но за два дня до сочельника Снурра вдруг исчезла. Девочки прождали её напрасно. Снурра пришла только к ужину. Анна Стина толкнула Малявку в бок и показала большим пальцем на Снурру. Малявка ничего не поняла.

– Всё ясно, – прошептала Анна Стина.

И тут Малявка заметила, что Снурра выглядит совсем по-другому. А это означало, что у неё родились котята. Малявка так обрадовалась, что пролила на скатерть немножко черничного киселя.

Но сёстры ликовали слишком рано. Ясно было, что Снурра принесла котят. Но куда она их дела? Кошачий материнский инстинкт подсказывал ей, что нужно несколько дней подождать, прежде чем Анна Стина и Малявка начнут нещадно тискать её детей. Ах, откуда ей было знать, как важно им было заполучить её котят до сочельника!

– Мы её перехитрим, – сказала Анна Стина.

И девочки решили подкараулить Снурру. А кошка не торопилась. Поев, она улеглась возле плиты и весело замурлыкала. Первые десять минут Анна Стина и Малявка терпеливо сидели рядом. Ещё десять минут они играли под столом с куклами, то и дело поглядывая на Снурру. Потом в кухню пришла мама и спросила у девочек, не хотят ли они ей помочь: снять ножом меренги с противня. Они, конечно, с радостью согласились, ведь ломаные меренги им разрешалось съесть. Но вот меренги были сняты, а Снурры, глядь, и след простыл.

– Я готова лопнуть от злости, – сказала в сердцах Анна Стина.

И девочки бросились на поиски котят в мастерскую. Но ни котят, ни самой Снурры, даже хвостика её, они там не увидели. Зато там был Сёдерквист, который помогал папе в мастерской, он стоял и малевал красивые розы на дверцах шкафа. Малявка спросила у него, не видал ли он Снурру. Сёдерквист, выписывая загогулину, ответил, что нет, никаких кошек он не видел.

И где теперь её искать? В сарае? В прачечной? Снурра как сквозь землю провалилась!

Недовольная Анна Стина уселась читать библейские предания. Но Малявка не желала так легко сдаваться. Вот бы ей самой найти котят! Она нахмурила брови и принялась думать. «И куда она только запропастилась?» Малявка поднялась на чердак отцовской мастерской. Взбираться вверх по крутой лесенке для крошки Малявки было делом опасным. Здесь всюду стояли пустые ящики, картонные коробки, валялись палочки и доски. А на куче стружек уютно разлеглась Снурра с тремя чёрными котятами.

– Как мы их назовём? – спросила Малявка чуть позднее, когда она и Анна Стина, торжествуя, перетащили котят в кухню.

Анна Стина бросила взгляд на страницу книжки, которую только что читала.

– Садрак, Месхак и Абеднего – вот как мы их назовём! Как тех троих в горящей печи[4]. Этот вот, с белым пятнышком на лбу, будет Садрак. Он самый хорошенький. Мы подарим его Калю-Колченожке.

– Значит, у него будет наконец что-то живое! – мечтательно сказала Малявка.

Каль-Колченожка почти весь сочельник просидел один. Его мама должна была прийти только поздно вечером. Уже начало смеркаться, и Каль собирался зажечь свет, и тут на лестнице послышался знакомый топот.

– Вот идут ангелочки меня повеселить, – сказал сам себе Каль и с надеждой посмотрел на дверь.

И правда, в дверях показались два ангелочка. Ведь только у ангелов бывают такие сияющие глаза и круглые, румяные щёки.

– Вот тебе что-нибудь живое! – с восторгом крикнула Малявка и протянула Калю корзинку.

– Загляни в неё! – воскликнула Анна Стина. – Не бойся, там не змея.

Каль-Колченожка, мечтавший о чём-нибудь «живом», радостно прижал к груди маленького чёрного Садрака. Теперь ему не придётся лежать в полном одиночестве.

Мама терпеливо объяснила своим девочкам, что нельзя держать в доме так много кошек. И теперь в саду художника под вишней стоит маленький белый крест. А на нём химическим карандашом довольно криво нацарапано: «Здесь покоятся Месхак и Абеднего, оплакиваемые Анной Стиной, Малявкой и многими другими кошками».

Кто выше?

Перевод Л. Брауде

– Эй, ты, мелочь пузатая! Мелочь!!!

Резко, протяжно и ликующе пронзил этот крик вечернюю тишину.

Тот, кто, очевидно, и был мелочью пузатой, поднялся на грядке с клубникой и стал внимательно всматриваться в соседний сад. Но враг не показывался. Зато снова прозвучало как вызов:

– Э-эй, ты, мелочь пузатая!

Тогда тот, кто был на грядке с клубникой, не на шутку разозлился.

– Иди сюда, ты, трус! – крикнул он. – Иди сюда и скажи мне это в лицо… Слабо́?

Белокурая голова с быстротой молнии вынырнула из густой листвы вяза, который рос возле соседнего забора.

– А вот и не слабо! – откликнулся белокурый и вызывающе плюнул через забор. – А вот и не слабо! Мелочь пузатая!!!

По всему селению пронеслось, словно лесной пожар: Альбин и Стиг принялись за старое! И несколько мгновений спустя все окрестные мальчишки уже стояли в тягостном ожидании на дороге.

Да, Альбин и Стиг опять взялись за своё. Это случалось каждый вечер. Каждый вечер с давних пор. С тех самых пор, когда лежали в колыбельках. Они соперничали. Соперничали почти целых девять лет.

– Подумать только, у Стига уже вырос первый зуб, – гордо сказала мама Стига маме Альбина, когда мальчикам было по шесть месяцев.

После чего мама Альбина пошла домой и сунула указательный палец в ротик Альбина. Но нащупала лишь мягкую, беззубую десну.

– Подумать только, Стиг уже может стоять, если только есть за что держаться, – сказала несколько месяцев спустя мама Стига маме Альбина.

Мама Альбина пошла домой, вытащила сына из колыбели и поставила возле дивана на кухне. Но маленькие кривые ножки Альбина подогнулись, и он с криком рухнул на пол.

– Подумать только, Стиг ходит уже так хорошо, что впору маршировать, – ещё несколько месяцев спустя сказала мама Стига.

Тогда мама Альбина ринулась со своим мальчиком к доктору, чтобы узнать, не болен ли крошка Альбин.

Конечно же он ничем не был болен.

– Все дети начинают ходить в разное время, – успокоил её доктор.

Но вот настал праздник и на улице мамы Альбина.

– Подумать только, Альбин произнёс «прогноз погоды», хотя ему нет и двух лет, – сказала мама Альбина маме Стига.

– Скажи «прогноз погоды», – решительно велела сыну мама Стига.

– Де-де, – только и смог промолвить Стиг.

Это означало «дедушка» и было совсем не то же самое, что «прогноз погоды».

Мало-помалу Альбин и Стиг выросли, и вот пришло время идти в школу. В школе они сидели за одной партой, и, собственно говоря, почему бы им не стать лучшими друзьями?! Но о какой дружбе может идти речь, если они непрестанно состязались друг с другом. И оба во что бы то ни стало старались переплюнуть друг друга – так уж повелось с тех самых пор, когда они были совсем маленькими. До чего же трудно им жилось! Если учительница ставила Альбину «хорошо» по арифметике, то Стиг свирепствовал, точно лев. Он дни напролёт сидел дома и считал, считал до тех пор, пока глаза на лоб не вылезли. А если Стиг отличался в гимнастике, пройдя на руках вокруг школьного двора, то Альбин потом полдня надрывался за скотным двором, чтобы повторить этот трюк.

То, что Альбин сидел теперь на дереве и кричал Стигу: «Мелочь пузатая!», было вызвано тем, что Стиг в тот же самый день во время состязания, устроенного окрестными мальчишками на лугу у церкви, прыгнул на пять сантиметров выше Альбина. Это раздосадовало Альбина и задело до глубины души; и меньшее, что он мог сделать, это крикнуть: «Мелочь пузатая!»

Стиг гневно взглянул вверх на вяз и сказал:

– Тебе бы лучше потренироваться в прыжках в высоту, чем сидеть на дереве и обзывать старших.

Старшим был не кто иной, как Стиг. Он родился на два дня раньше Альбина.

– Плевать мне на прыжки в высоту, – сказал Альбин. – По крайней мере, прыжки в высоту снизу вверх. Но держу пари, что переплюну тебя в прыжках сверху вниз. Я не побоюсь спрыгнуть вниз с этой ветки, а тебе слабо!

И Альбин спрыгнул.

Стиг тотчас перелез через забор, взобрался на вяз и повторил подвиг Альбина.

Мальчишки, стоявшие на дороге, с интересом наблюдали за ходом событий. Одни болели за Альбина, другие – за Стига.

– Давай, давай, Альбин! – кричал кто-то из альбинистов.

– Эй, Стиг! – подбадривал болельщик Стига.

Тогда Альбин влез на крышу отхожего места.

– Я и отсюда не побоюсь спрыгнуть! – закричал он Стигу.

И спрыгнул.

Стиг презрительно фыркнул. С крыши отхожего места он бы мог спрыгнуть и в двухлетнем возрасте, заверил он и, подначивая, добавил:

– А я не побоюсь спрыгнуть с самого высокого штабеля досок, наверху, у лесопилки.

И мальчишки гурьбой повалили к лесопилке и восторженно смотрели, как Стиг прыгает вниз с досок, уложенных штабелями.

Альбин размышлял. Что бы ещё придумать?

– А я не побоюсь спрыгнуть с моста, – сказал он, но голос его звучал уже не так уверенно.

– Браво, Альбин! – закричали альбинисты. И вся орава устремилась к мосту, чтобы посмотреть, как будет прыгать Альбин.

– Давай, Стиг! – приободряли болельщики Стига.

Стиг судорожно глотнул воздух. Прыгать с моста было жутко высоко. Но что бы такое придумать почище Альбина?

– А я не побоюсь спрыгнуть с крыши самого высокого дровяного сарая, – сказал он под конец.

– Нас так просто не возьмёшь! – горланили его болельщики.

Стиг достал лестницу и влез на крышу сарая. Он посмотрел вниз. От высоты кружилась голова.

– Ха-ха, слабо тебе, трус несчастный! – заревел Альбин.

Но Стиг прыгнул.

После прыжка он полежал некоторое время, чтобы в животе всё снова успокоилось.

Альбин совсем растерялся. В чём-то он должен был переплюнуть Стига, того, кто побил его рекорд, прыгнув выше на пять сантиметров.

В полдень пошёл дождь. И тут, стоя у дровяного сарая, Альбин увидел, как маленький дождевой червь, привлечённый сыростью, вылез из щели.

Альбина осенило.

– Я не побоюсь съесть дождевого червяка, – сказал он. – А тебе слабо!

И раз – он проглотил червяка.

– Браво, Альбин! – закричали альбинисты.

– Стиг тоже может сожрать червяка! – завопили болельщики Стига и с готовностью ринулись искать для него червяка.

Стиг побледнел. По-видимому, червяк не был его излюбленным лакомством. Но болельщики не заставили себя ждать и вскоре появились с дождевым червяком, которого нашли под камнем.

– Слабо тебе, трус! – кричал Альбин.

Тогда Стиг взял и съел червяка. И тут же скрылся за деревом. Потом всё же появился. Но вид у него был немного смущённый.

– Сожрать червяка может любая мелочь, – сказал он. – А я спрыгнул с крыши дровяного сарая. А тебе слабо!

– Мне слабо?! – возмутился Альбин.

– Ему не слабо! – орали альбинисты.

– Ясное дело, слабо! – кричали болельщики Стига.

– А я не побоюсь спрыгнуть с крыши хлева, – заявил Альбин. Но ему стало не по себе, когда он произнёс эти слова.

– Браво, Альбин! – орали альбинисты.

– Да куда там! Слабо ему! – говорили болельщики Стига.

К хлеву подтащили лестницу. Из соображений безопасности её поставили у той стены, которая не просматривалась из дома. Могло ведь случиться и так, что мамам Стига и Альбина не пришлось бы по вкусу такое состязание.

У Альбина дрожали ноги, когда он взбирался по лестнице. И вот он уже на крыше хлева. Он смотрит вниз, в бездну. Какими маленькими кажутся там, внизу, мальчишки! Сейчас-сейчас он прыгнет! Нет, это просто ужасно! Он переводит дух и молит Бога, чтобы ноги не подвели. Но ноги его не слушаются.

– Он боится! – торжествующе воскликнул Стиг.

– Покажи ему, как это делается! – заорали болельщики Стига. – Спрыгни сам с крыши хлева, пусть он лопнет от стыда!

М-да, это было не совсем то, о чём мечтал Стиг. Он ведь уже спрыгнул с крыши сарая, может, хватит с него.

– Спичке, точно, слабо! – кричали альбинисты. – Подумаешь, крыша сарая, это раз плюнуть: Альбин спрыгнул бы с неё тысячу раз, правда, Альбин?

– Ну да! – закричал с крыши хлева Альбин. Хотя в душе понимал, что никогда больше не захочет прыгать ниоткуда, даже с крыльца.

Тут Стиг тоже полез на крышу.

– Мелочь пузатая, – ласково сказал ему Альбин.

– Сам ты мелочь пузатая, – огрызнулся Стиг.

Потом он глянул вниз и лишился дара речи.

– Прыгай, Альбин! – орали альбинисты.

– Прыгай, Спичка! – кричали болельщики Стига.

– Стиг непременно себе что-нибудь сломает! – горланили альбинисты.

– И не стыдно тебе, крошка Альбин?! – вопили болельщики Стига.

Стиг и Альбин закрыли глаза и разом шагнули в пустоту.

– Как это, собственно, случилось? – недоумённо спросил доктор, наложив шину Стигу на правую, а Альбину на левую ногу. – Две сломанные ноги в один и тот же день!

Стиг и Альбин пристыженно поглядели на него.

– Мы соревновались, кто прыгнет выше, – пробормотал Стиг.

Потом они лежали рядом, каждый на своей больничной койке, и упрямо смотрели каждый в свою сторону.

Но как бы там ни было, они вдруг стали коситься друг на дружку и хихикать, несмотря на свои сломанные ноги. Сначала они просто хихикали, но потом их всё сильнее и сильнее разбирал смех. И вдруг они расхохотались, да так громко. На всю больницу. И тогда Альбин спросил:

– Ну и что в этом, собственно говоря, было хорошего – прыгать с крыши хлева?

А Стиг, едва сдерживая смех, произнёс:

– Знаешь, Альбин! И зачем мы только слопали тех дождевых червяков?

Старшая сестра и младший брат

Перевод Л. Брауде

– Ну, – сказала старшая сестра младшему брату, – теперь я расскажу тебе сказку. Может, хоть ненадолго перестанешь проказничать.

Малыш сунул указательный пальчик в часы, желая взглянуть, остановятся ли они. И они остановились. А потом сказал:

– Ладно, рассказывай!

– Понимаешь, – начала старшая сестра, – жил-был король. И сидел он на троне с короной на голове…

– Вот чудак! Держать деньги на голове! – перебил её малыш. – Я всегда кладу свои кроны[5] в копилку.

– Фу, какой ты глупый, – сказала сестра. – Не с кроной, а с короной.

– А-а… – протянул малыш, взял графин с водой и плеснул воды на пол.

– …У короля был маленький сын, и однажды король сказал принцу, что он, верно, тяжко болен и ему очень худо.

– А откуда королю знать, что принцу очень худо? – спросил малыш и полез на стол.

– Так это же королю было худо, – нетерпеливо заметила старшая сестра.

– Так бы и сказала. А ему дали касторку?

– Кому? Королю?

– Ясное дело, королю, – сказал малыш. – Если и в самом деле худо было ему, зачем же давать касторку принцу?

– Не болтай глупости, – рассердилась старшая сестра. – В сказках касторки не бывает.

– Да ну? – удивился малыш и стал дико раскачивать лампу над столом. – Это нечестно. Я-то принимаю касторку всегда, когда болею.

– …Раз королю было так худо, он и сказал принцу, что пусть он отправляется в дальние страны и привезёт оттуда яблоко…

– Разве можно собирать яблоки, когда тебе так худо? – удивился малыш.

– С ума сойти! – ответила сестра. – Ведь это принц должен был отправиться в дальние страны и привезти яблоко.

– Так и говори, – продолжал малыш, чуть сильнее раскачивая лампу. – Только зачем ему отправляться в дальние страны? Неужели поближе не нашлось какого-нибудь сада, где можно стянуть несколько яблок?

– Ты что, не понимаешь? Яблоко то было не простое, а волшебное. И если кто заболеет, стоит ему только понюхать это яблоко, и он уже здоров!

– А по мне, хватило бы и касторки. И не надо было бы швырять деньги на дорогие билеты, чтобы попасть в дальние страны, – сказал малыш и сунул палец в дырку чулка, от чего она стала чуточку больше.

– Принц не поехал поездом, – объяснила старшая сестра.

– Да? Ну а пароходом плыть ничуть не дешевле.

– Он не ехал поездом и не плыл пароходом. Он летел.

Наконец младший брат чуточку заинтересовался.

– На ДЦ-6А? – спросил он, на какой-то миг прекратив ковырять дырку в чулке.

– Он не летел на ДЦ-6А, – раздражённо ответила сестра. – Он летел на ковре.

– Ещё чего выдумала! По-твоему, ты можешь вдалбливать мне всё, что хочешь, всякую чушь?!

– Но это так и было, – заверила брата старшая сестра. – Он уселся на ковёр и сказал: «Лети, лети в дальние страны!» И ковёр полетел по воздуху и над морем.

– И ты в это веришь? – снисходительно спросил малыш. – Я тебе докажу: там и капельки правды нет!

Спрыгнув со стола, он уселся на маленький коврик из лоскутков, лежавший перед открытой дверцей печки.

– Лети, лети в дальние страны! – велел он.

Но коврик по-прежнему лежал на месте.

– Ну что, так я и знал, – обрадовался малыш. – На ковре и полпути до Сёдертелье не пролетишь, не говоря уж о дальних странах.

– Раз ты такой глупый, я не стану рассказывать тебе сказки, – оскорбилась сестра. – Ты что, не понимаешь? Это же был не такой коврик, как наш! Это был волшебный ковёр, сотканный индийским магом.

– А какая разница, соткан ковёр тощим индийцем[6] или толстым шведом? – удивился малыш.

– Хватит болтать глупости, – рассердилась сестра. – Маг – это всё равно что волшебник. Принц летел на ковре – и всё тут. Он летел, и летел, и летел…

– Ты рассказываешь так подробно, что король сто раз успеет помереть, прежде чем принц доберётся домой с яблоком, – сказал малыш. – Вообще-то я думаю, что принц сам сгрыз яблоко на обратном пути.

– Конечно нет, – объяснила старшая сестра. – Это был добрый принц и вовсе не такой глупый, как ты. Сперва ему пришлось победить могущественного волшебника в тех дальних странах! Волшебник сказал принцу: «Сейчас здесь прольётся христианская кровь!»

– Крестьянская кровь? – спросил малыш. – А что это такое? – Верно, он думал: «Кровь из носа». – Будь я на месте принца, я бы как дал ему по носу! Он бы сразу крестьянскую кровь увидел!

– До чего неинтересно рассказывать тебе сказки! – рассердилась сестра.

– Это жутко весёлая сказка, – признал малыш.

– Понимаешь, когда принцу наконец удалось убить волшебника, он прижал яблоко к груди…

– Как мог волшебник прижать яблоко к груди? – спросил малыш. – Ведь он же был мёртвый?

– О! – воскликнула сестра. – Это же принц прижал яблоко…

– Принц прижал яблоко к груди волшебника? А зачем? Лучше бы он взял его и смылся.

– С ума сойти! – закричала старшая сестра. – Принц прижал волшебника, нет, что я говорю, я хочу сказать, яблоко прижало… Фу, ты совсем запутал меня своей глупой болтовнёй, противный мальчишка!

– Вот я расскажу тебе, как всё было на самом деле, – сказал малыш. – Сначала принц прижал яблоко к лицу волшебника, и тогда волшебник взял ковёр, прижал его к лицу принца и сказал: «Лети, лети в дальние страны!» И тогда принц уселся на яблоко и полетел в Сёдертелье, а потом ковёр примчался верхом на волшебнике, который был такой тощий маг, что сразу выздоровеешь от одного его запаха, а король, который уже умер от твоей болтовни, прижал волшебника к груди принца, и тогда ковёр съел яблоко, и все они жили долго и счастливо.

– Никогда больше не стану рассказывать тебе сказки, – пообещала старшая сестра.

– Вот и хорошо, – обрадовался младший брат.

Пелле переезжает в сортир

Перевод Н. Беляковой

Пелле рассердился. До того рассердился, что решил уйти из дома. Как можно жить в доме, где к тебе так плохо относятся?

Это случилось сегодня утром, когда папа собирался в контору и не мог найти своё «вечное перо».

– Пелле, ты опять взял мою ручку? – сказал он и больно схватил сына за руку.

Пелле часто брал папину ручку, но только не сегодня. Сегодня папина ручка была в кармане папиного костюма, висевшего в шкафу. А Пелле тут был ни при чём. А папа так больно схватил его за руку! А мама? Мама, конечно, была на стороне папы. Нет, этому надо положить конец! Надо переезжать отсюда. Но куда?

Он может сесть на корабль и уплыть в море, где большие волны, и умереть там. Тогда они его пожалеют! Поедет в Африку, где ходят дикие львы. Подумать только, папа придёт домой из конторы и, как всегда, спросит: «Где мой маленький Пелле?»

А мама заплачет и ответит: «Его съел лев».

Так им и надо, раз они такие несправедливые!

Но Африка очень далеко. Пелле решил переехать куда-нибудь поближе, чтобы увидеть, как мама с папой будут о нём плакать. Пелле надумал переехать в сортир – это маленькая красная пристройка во дворе, на двери у неё нарисовано сердце. Туда он и переедет. Он тут же начал собираться, складывать свои вещи: мячик, губную гармошку и ещё свечку, ведь через два дня Рождество, и Пелле собирался встречать его в сортире. Он зажжёт свечку и будет играть на губной гармошке «И снова Рождество». Песенка будет звучать печально, и папа с мамой услышат её.

Пелле надевает своё красивое голубое пальтишко, меховую шапку и рукавицы. Потом берёт в одну руку бумажный мешок с мячиком, губной гармошкой и свечой, а в другую – книжку и нарочно идёт через кухню, чтобы мама его видела.

– Пелле, что это ты так рано собрался гулять? – спрашивает мама.

Пелле не отвечает, только пренебрежительно фыркает носом. Гулять! Ха-ха! Ничего, после узнает.

Мама замечает, что Пелле наморщил лоб и что глаза у него потемнели.

– Что с тобой, милый Пелле? Куда это ты собрался?

– Переезжаю.

– А куда же?

– В сортир, – отвечает Пелле.

– Да что ты, сынок! И долго ты там собираешься жить?

– Всегда, – говорит Пелле и кладёт пальцы на ручку двери. – Пусть папа винит кого-нибудь другого, когда не может найти своё «вечное перо».

– Милый, дорогой Пелле, – говорит мама, обнимая его. – Оставайся лучше у нас. Мы бываем иногда несправедливыми, но мы крепко, очень крепко любим тебя.

Пелле колеблется, но только одну секунду. Потом он решительно отталкивает мамину руку, бросает на неё последний укоризненный взгляд и спускается с лестницы.

Из окна столовой мама видит, как маленькая голубая фигурка исчезает за дверью с нарисованным сердцем.

Через полчаса до мамы доносятся звуки губной гармошки. Это Пелле играет «Ах, мой прекрасный Вермланд».

«Сортир – отличное место, – думает Пелле. – По крайней мере сначала». Он разложил аккуратно книжечку, мячик и губную гармошку. Маленькую свечку он поставил на окно. Ах, как печально она будет светить в рождественский вечер. Пусть мама с папой её увидят из окна столовой.

Как раз у этого окна всегда ставят нарядную ёлку. Рождественскую ёлку! И… и подарки!

Пелле, сдерживаясь, глотает слёзы. Нет, он не собирается принимать подарки от людей, которые считают, что он берёт у них «вечные перья».

Он снова начинает играть «Ах, мой прекрасный Вермланд». Но время тянется здесь так медленно. Интересно, что делает мама? Папа, наверное, уже пришёл с работы, ведь Пелле уже так давно сидит здесь! Ему не терпится заглянуть в дом и посмотреть, плачут ли они. Но какой предлог придумать, чтобы зайти туда? И тут он кое-что вспоминает. Он быстро отбрасывает крючок с петли и идёт, нет, почти бежит через двор к дому и поднимается по лестнице.

Мама всё ещё в кухне.

– Мама, – говорит Пелле, – если мне принесут рождественские открытки, скажи почтальону, что я переехал.

– Хорошо, – обещает мама.

Пелле плетётся к двери, едва волоча ноги.

– Пелле, – говорит мама так ласково, как умеет только она одна, – а что нам делать с твоими рождественскими подарками? Послать их в сортир или ты сам придёшь за ними?

– Не надо мне никаких подарков, – сурово говорит Пелле.

– Ах, Пелле! – восклицает мама. – Какое это будет грустное Рождество! Кто зажжёт ёлку? Кто откроет дверь рождественскому гному?

– Вы заведёте себе другого мальчика, – говорит Пелле сдавленным голосом.

– Ни за что на свете! – отвечает мама. – Нам нужен только Пелле, Пелле и больше никто. Ведь мы любим одного только Пелле.

– Правда? – спрашивает Пелле со слабой надеждой.

– Папа с мамой будут сидеть и плакать весь рождественский вечер. И даже не зажжём на ёлке ни одной свечки. Ах, как мы будем плакать!

Тут Пелле упирается лбом в кухонную дверь и тоже начинает плакать. Он плачет с надрывом, плачет жалобно, громко, отчаянно. Потому что ему жаль маму и папу. И когда мама обнимает его, он прячет голову у неё на груди и плачет ещё сильнее, так что мама совсем промокла.

– Я вас прощаю, – шепчет он, всхлипывая.

– Спасибо, милый Пелле, – говорит мама.

Папа приходит спустя много-много часов и, как всегда, ещё в прихожей спрашивает:

– Где мой маленький Пелле?

– Здесь! – кричит Пелле и бросается к папе в объятия.

Под вишней

Перевод Н. Беляковой

Летним вечером Анн сидит под вишней и смотрит на летающих ласточек. Вишня усыпана белоснежными цветами. Ах, какая она красивая! Ей бы стоять на небе, чтобы маленькие ангелы могли качаться на её ветках. Может, она раньше и стояла на небе, а после Бог перенёс её на землю, чтобы Анн могла сидеть под ней летними вечерами. Кто знает! Может, это замечательное дерево – волшебное и умеет исполнять все желания? А никто этого не знает. Анн решает тут же попробовать. Но сразу много желать не годится, ведь у этого дерева давно никто ничего не просил, оно отвыкло исполнять желания. Нельзя сразу взять и пожелать… ну, например, маленького пони. Это можно будет пожелать после, когда оно привыкнет делать всё, что попросишь. Анн не хочет жадничать и решает попросить что-нибудь полегче.

– Я хочу, чтобы кто-нибудь сейчас шёл по дороге, с кем бы я могла поболтать, – громко говорит она, глядя на белые цветы вишни. Анн ждёт. И надо же! Всего через пять минут на дороге появляется тётя. Анн её не знает. Наверно, она живёт поблизости, в пансионате.

Тётя останавливается и смотрит на Анн. Ах, какая красота: хорошенькая маленькая девочка, с мечтательными голубыми глазами, сидит под сказочно прекрасной цветущей вишней.

Анн призывно улыбается ей.

– Добрый вечер, дружочек, – говорит тётя, – ты здесь совсем одна?

– Да, – отвечает Анн, – хочешь посидеть со мной?

Анн знает, что нельзя говорить взрослым «ты». Но если нельзя говорить им «ты», то как же с ними разговаривать? А не говорить взрослым ни слова как-то неловко. И потому Анн, не раздумывая, говорит:

– Ты хочешь посидеть со мной?

Ну конечно, тётя хочет посидеть с Анн. Она с радостью садится на зелёную скамейку рядом с Анн, гладит её по белокурой голове и говорит:

– Ты выглядишь такой маленькой и одинокой.

– Да, – говорит она, вздыхая, – я одинокая.

– А где же твоя мама? – спрашивает тётя.

– Моя мама умерла.

Наступает тишина.

– Бедный ребёнок, – говорит наконец тётя.

Анн показывает на большой белый дом в глубине сада:

– Мамочка жила там, когда была живая.

– Вот как, – участливо говорит тётя.

– Но она родилась не там, – продолжает Анн.

– Вот как, а где же она родилась?

– Никто не знает. Моя мама – подкидыш. В этом белом доме жили господин и одна госпожа. Это были мои дедушка и бабушка, понимаешь? И вот однажды утром они вышли в сад и нашли маму как раз под этой вишней.

Похоже, что тётя не очень верит сказанному.

– Да-да, это правда, – живо уверяет её Анн. – Мама спала под деревом, завёрнутая в грязное одеяло. У дедушки и бабушки не было детей, и они были рады, что нашли мою маму.

«Да, и не такое случается», – думает незнакомая тётя.

– И узнали они, кто её туда положил? – спрашивает тётя.

– А как ты думаешь? Точно, узнали, – отвечает Анн.

– В самом деле? И кто же это был?

– Цыгане. Они ехали ночью мимо нашего дома и везли с собой мою маму. Никто не знает, почему они положили её под дерево. Когда маме было три года, она сидела однажды под деревом на скамейке, вот как мы сейчас. И угадай, что с ней случилось?

– Откуда же мне знать!

– Они снова приехали и забрали мою маму, ясно тебе? Схватили и запихали в свою повозку и помчались так, что только искры из-под колёс летели. Ах, как бабушка плакала!

– Мне кажется, ты сидишь и выдумываешь всякие небылицы.

– И вовсе нет. Ведь это моя мама и я всё про неё знаю.

– Но ты вовсе не похожа на цыганочку, – говорит тётя, глядя на голубые глаза и золотистые волосы девочки.

– А я похожа на своего папу.

– Ну и что же потом случилось с твоей мамой?

– Мама научилась петь и плясать и делать всякие фокусы. Повсюду, куда цыгане приезжали, она плясала, а потом ходила с красной шапкой и собирала деньги.

– Надо же! – говорит тётя.

– А в это время дедушка с бабушкой искали маму повсюду, – рассказывает Анн, – у всех-превсех цыган. Но все цыганята похожи друг на друга, и найти её было очень трудно. Но однажды вечером…

– И что же случилось в этот вечер? – с интересом спрашивает тётя.

– Однажды цыгане опять ехали по этой дороге. И мама сидела в одной повозке. Дедушку и бабушку она забыла. А когда она увидела эту вишню, то громко сказала: «Поглядите, это моя вишня». Дедушка с бабушкой как раз сидели на этой скамейке и услыхали это. Цыгане разбили свой табор вон на том лугу. Ночью дедушка прокрался туда и украл обратно мою маму. Цыганский вожак проснулся и выстрелил в дедушку. Но дедушка спрятал маму под пиджак, пустился домой со всех ног и запер дверь на замок.

Незнакомая тётя собиралась было что-то сказать, но в это время на дороге показалась повозка, много повозок. Это катит мимо цыганский табор. Анн бледнеет. Она крепко хватает тётю за руку и кричит:

– Спаси меня! Они хотят украсть меня! Хотят отнять от дедушки и бабушки, как отняли маму. Спаси меня!

Тётя тоже пугается. Она не сомневалась, что Анн слагает небылицы, а теперь не знает, что и думать.

– Спаси меня, – шепчет Анн.

Но прежде чем тётя успевает прикинуть, что надо делать, Анн проворно карабкается на дерево и прячется в его цветущих ветках.

Цыганские кибитки останавливаются возле тёти. Тётя хватается рукой за сердце, видно, что она сильно нервничает. Смуглый человек из первой кибитки, помахивая в виде приветствия кнутом, спрашивает:

– Можно нам раскинуть табор вон на том лугу?

Луг отнюдь не принадлежит этой тёте, но она испуганно кричит:

– Нет, ни в коем случае! Прочь! Прочь! Уезжайте! Здесь вам останавливаться нельзя.

Цыган злобно цедит сквозь зубы:

– Мы всегда останавливались на этом лугу! Мы люди честные. Ничего не крадём.

«Ничего не крадём! – думает про себя тётя. – Только детей воруют».

– Уезжайте прочь! – визжит она.

Цыган ругается, и кибитки катят дальше.

Анн быстро спрыгивает с дерева.

– Молодец, это ты хорошо сделала, – говорит она, одобрительно хлопая тётю по руке.

Тётя обнимает Анн за плечи, словно защищая её. Никто не посмеет украсть эту прелестную малышку, она не позволит.

– А хочешь знать, что потом случилось с моей мамой? – спросила Анн.

– Конечно, хочу, – ответила тётя.

– Знаешь, мама очень любила эту вишню. И однажды вечером, сразу после того, как дедушка украл её обратно у цыган, она залезла на неё, вот как я сейчас. Только она залезла на самую верхушку. А оттуда она вдруг свалилась и лежала на траве мёртвая, белая, как цветок вишни.

– Ах, бедное дитя! – восклицает тётя с грустным видом.

Но вдруг лицо её заливается краской, и она резко поднимается со скамейки. Анн этого не замечает.

– На небе много таких вишен, как эта, – говорит она мечтательно. – И там мама с другими ангелочками качается на ветках.

– Замолчи! – возмущается тётя. – Как тебе не стыдно выдумывать такую чепуху! Ты что, хочешь, чтобы люди тебе поверили, будто твоя мама умерла маленьким ребёнком?! Прощай, маленькая врушка, – говорит она и уходит быстрыми шагами.

– Моя мама правда умерла, когда была маленькая, – сердито кричит Анн ей вслед.

Но она тут же забывает про незнакомую тётю. Ведь она сидит под деревом, которое исполняет желания. Уставясь на цветы вишни, Анн громко произносит:

– Хочу маленького пони!

Она сидит и ждёт. Но пони не появляется. Зато в саду появляется другая тётя с такими же мечтательными глазами и золотистыми волосами, как у Анн.

– Ну, малышка, скоро пора спать, – говорит она. – Бабушка и дедушка зовут тебя ужинать.

– Ладно, мама, я иду, – послушно соглашается Анн.

Но она уходит не сразу. Цветочные лепестки падают ей на голову, но она не замечает их. Маленькая Анн сидит под вишней и смотрит на летающих ласточек.

Принцесса Мэрит

Перевод Е. Соловьёвой

Жила-была принцесса, и она умерла. Всего восемь лет ей было, когда она умерла. И теперь принцессу должны похоронить – в этот жаркий, солнечный, майский воскресный день. Маленькие приятели пропоют у её могилы: «Прекрасные цветущие долины – приют и покой моего сердца». Они пропоют эту песню, поскольку учили её весь весенний семестр. И Мэрит учила вместе со всеми.

Мэрит звали принцессу. Хотя и жила она в маленьком сером домишке у самой обочины дороги.

В бедном сером домишке – ах, да тогда она вовсе не была принцессой! Она не была ею и когда всё это произошло. Возможно, была она самой обыкновенной маленькой девочкой. Но ведь иногда бывает трудно отличить одно от другого.

Ничего диковинного в ней не было. Как и во всей её восьмилетней жизни. Необычной стала лишь её смерть, если можно так выразиться.

Но прежде чем рассказать об этом, я поведаю вам о том самом случае, когда Юнас Петтер проявил доброту к Мэрит. Ибо всё началось именно тогда.

Это правда, Юнас Петтер тепло отнёсся к Мэрит в тот самый первый школьный день. Только не подумайте, будто его интересовали девчонки. Этого как раз за ним не водилось. Зато он с самого первого мгновения в школе не отходил от мальчишек. Они толпились кучкой в школьном дворе, толкаясь, точнее, почти дерясь – так, для собственного удовольствия, – в ожидании, когда прозвенит звонок. А девочки мирно стояли рядком в другом конце двора и украдкой присматривались друг к другу. Мэрит держалась от всех особняком. Она не была знакома ни с кем из деревенских ребят, к тому же по своей природе была застенчива, и этот день стал для неё тяжким испытанием.

Но всё когда-то заканчивается, закончился и первый день школьных занятий. К тому же это было не так ужасно, как могло сперва показаться. Чтобы вернуться домой, Мэрит предстояло пройти полмили, но по дороге ей нужно было забежать в магазин и купить на двадцать пять эре дрожжей, как велела мама. И кто же, вы думаете, стоял на крыльце бакалейной лавки Бергстрёмов, где торговали и прочими мелкими товарами? Не кто иной, как Юнас Петтер! Ибо Бергстрём и был отцом этого мальчика.

Вот тут всё и произошло. То невероятное событие, которое Мэрит потом уже не смогла забыть. В тот момент, когда она проходила мимо Юнаса Петтера, он протянул к ней руку и сунул в ладошку нарядную коробочку, полную леденцов и с маленьким колечком внутри, – такую круглую, расписную жестяную коробочку, с цветами на крышке. Почему Юнас Петтер повёл себя столь странно, пожалуй, не понял и он сам. Просто некая мысль неожиданно залетела в его круглую головку. Не сказав ни слова, он лишь протянул ей подарок и ушёл. Ни слова не сказала и Мэрит. Она была слишком ошеломлена. После ухода мальчика она ещё долго стояла и с изумлением разглядывала маленькую зелёную коробочку у себя в руках.

Наверное, надо родиться в бедном негодном домишке и иметь шестерых братьев и сестёр, бранящихся из-за сластей, чтобы так обрадоваться подарку в маленькой зелёной коробочке. Если ребёнку редко перепадает даже карамелька, коробочка, полная ярких леденцов, для него почти небесное блаженство.

Девочка мгновенно съела все до единой конфеты, но колечко и красивую коробочку припрятала. Отныне это стало её тайным сокровищем, с которым она никогда не расставалась.

Нет, Юнас Петтер и правда не ведал, что творит, когда подарил Мэрит эту коробочку. Ибо с этого дня девочка стала буквально преследовать его с почти нелепым обожанием, которого он вовсе не мог оценить. Она никогда с ним не заговаривала, а только держалась неподалёку и радостно смеялась, если он вдруг смотрел на неё. Мальчишки стали дразнить его.

– Ха-ха, Мэрит влюбилась в Юнаса Петтера! – кричали они.

И тогда Юнас Петтер ужасно сердился. Не на мальчишек, нет, что довольно странно, – на Мэрит.

– Чего ты хохочешь? – говорил он ей со злостью.

Тогда радостное выражение мгновенно исчезало с её лица и она выглядела смущённой. Но это длилось недолго. Стоило Юнасу Петтеру вновь обратить на неё свой взор, это вызывало у Мэрит новый восторг.

Однажды во время урока, как раз перед Рождеством, учительница читала детям сказки из большой красивой книги с чудесными картинками.

– Взгляните! – вдруг громко сказал Юнас Петтер. – Сказочная принцесса из книги – точь-в точь наша Мэрит!

Класс засмеялся, и все согласились – и дети и учительница, – что сказочная принцесса действительно очень похожа на их Мэрит. А Мэрит, сидя за партой, смутилась и покраснела.

На перемене Юнас Петтер случайно оказался поблизости от Мэрит.

– Принцесса Мэрит! – произнёс он с насмешкой.

Девочка снова смутилась и покраснела. А Юнас Петтер уже занялся более важными делами – побежал бросать камни в школьный флагшток и мериться силой с беззубым мальчиком по имени Харри.

А Мэрит ещё долго размышляла о том, что она похожа на принцессу из сказки.

Шли дни, и незаметно наступила весна.

А с приходом весны с детьми что-то случилось.

«Они совсем одичали», – говорили взрослые, когда дети перестали возвращаться из школы домой вовремя. И это была правда. Дети стали совершенно дикими. Ведь для них наступили изумительные дни, когда время над тобой не властно. Обычно это происходит в марте, когда начинают таять снега. По дороге из школы у детей появляются новые забавы, например большие лужи, по которым непременно хочется пробежаться, подняв брызги. Иногда лужи и вода в канаве бывают покрыты тонкой корочкой льда, и тут уж лёд следует разбить, да так, чтоб было слышно, как он хрустит под ногами. А на всё это требуется время, и взрослые должны это понимать и не поднимать шума из-за остывшего обеда.

В апреле дело обстоит и того хуже. Бурные ручьи растекаются по лугам, тут и там образуя настоящие водопады, и конечно же следует проверить, сумеешь ли ты через такой перепрыгнуть. А иногда приключаются и совсем смешные случаи – если кто-нибудь нечаянно падает в воду и промокает до нитки. Впрочем, в это увлекательное время все дети в той или иной степени ходят промокшими. Весело бывает уже оттого, что вода в ручьях стоит высоко и частенько заливается через край в резиновые сапожки. Но уж если кого угораздило свалиться в ручей и промокнуть, это способно было вызвать бурю восторга, и детский смех звучал так радостно и задорно, будто журчание одного из весенних ручейков.

И позднее, в мае, вряд ли кто будет спешить домой к обеду. Ведь в это время появляются на свет ягнята и щенята, на лугах полно первоцветов, а солнце посылает свои тёплые лучи на всех индейцев и бледнолицых, шмыгающих по кустам.

В год гибели Мэрит весна пришла необычайно рано. Ах, как счастлива была Мэрит в эту последнюю свою весну. Она, подобно маленькой весёлой собачке, ходила по пятам за Юнасом Петтером. А тот был охвачен этим весенним безумием и во главе своих приятелей бродил по горам и пригоркам.

Лазание по горам – это ещё одно из любимейших детских занятий весной. И вот однажды майским днём после полудня было решено всем классом вскарабкаться на гору. Впрочем, горой это трудно было назвать. Не на альпийскую вершину им предстояло взобраться, а на небольшой холм, примыкающий к сосновому лесу позади их школы. Но всё же там имелись и расселины, и обрывы, а посему юный предводитель ребятни окрестил этот холм Гималаями и время от времени приговаривал: «Поосторожней, господа мои, поосторожней!»

Однако он не предупредил, что и дамам следует быть осторожными, а ведь ему конечно же следовало это сделать.

На самой вершине холма лежал большой валун.

– Эй, парни, взгляните, как ненадёжно он держится и как легко его спихнуть! – заинтересованно сказал мальчик Харри.

А Юнас Петтер в это время приотстал от остальных и задержался внизу, на склоне холма. Он совсем забыл, что собирался покорить Гималаи, когда увидел крохотную ящерицу, сомлевшую на солнце. Ему непременно захотелось взглянуть на неё поближе.

И вот семь мальчишек собрались на вершине холма вокруг камня, который легко сдвинуть. И конечно же такой камень обязательно должен был покатиться вниз. Что и произошло. С ужасающей скоростью он катился прямо на Юнаса Петтера.

– Поберегись! – крикнул в ужасе Харри.

Но мальчик внизу ничего не замечал.

Мэрит стояла в двух шагах от него. Она видела и камень, и то, с какой скоростью он приближается к склонённой голове её маленького друга – того самого, который однажды был так добр к ней и сделал ей такой чудный подарок.

Нет, камень не нанёс вреда Юнасу Петтеру. На пути его встала преграда – маленькое нежное тельце девочки. Удивительно, что нечто столь хрупкое смогло остановить движение камня. Возможно, причиной тому был каменистый выступ, к которому прижалось тело девочки и нашло в нём опору.

Юнас Петтер первым подоспел к Мэрит. В этот раз у неё уже не хватило сил рассмеяться при виде его. Она лишь радостно улыбнулась ему. Улыбнулась и закрыла глаза.

Кто будет утверждать, что Мэрит спасла жизнь Юнаса Петтера, пожертвовав при этом своей жизнью? Кто узнает о том, что камень, продолжив своё движение, мог причинить зло мальчику? Да никто даже особенно не задумывался об этом, а меньше всех задумывался об этом сам Юнас Петтер.

«Как же всё это случилось?» – спрашивали позднее взрослые. Но дети ничего не могли ответить. Они не знали, почему камень покатился, а также почему он покатился прямо на Мэрит.

– Она просто засмеялась и побежала навстречу камню, – сказала одна из одноклассниц.

– Да-да, она постоянно смеялась, эта девочка, – досадливо заметил Юнас Петтер.

Пришла сестра милосердия, чтобы в последний раз позаботиться о Мэрит.

– Взгляните, что она хранила в кармашке своего фартука, – удивлённо сказала она. – Жестяная коробочка! Она совсем сплющилась. Ах-ах-ах, бедная малютка!

В маленьком сером домишке уход Мэрит был почти не замечен. Просто в той кроватке, где прежде укладывались спать трое ребятишек, теперь спали двое – вот и вся разница.

И наступило воскресенье – день похорон Мэрит.

Юнас Петтер шёл впереди других школьников со шведским флагом в руках. Жарким был этот день, и даже берёзы на пригорке у церкви источали жар, а весенние первоцветы и ландыши увядали в детских ладошках. Пастор утёр белым платком взмокший от жары лоб и произнёс слова утешения для всех тех, кто горевал о Мэрит. И конечно, они горевали. Её папа и мама, её братья и сёстры, одетые в чёрное, и учительница – все они! Там же отдельной группкой стояли её школьные товарищи. «Прекрасные цветущие долины – приют и покой моего сердца», – выводили они своими чистыми детскими голосами. Им было так грустно, что маленькая Мэрит умерла.

А когда всё закончилось, они все вместе пошли к штабелю дров позади школьного здания, чтобы поглядеть на птичье гнездо – его там обнаружил Юнас Петтер. О, это было такое прелестное птичье гнёздышко – с пятью маленькими голубыми яичками в нём. Их льняные головки сомкнулись вокруг гнезда, чтобы получше его разглядеть.

А потом не так уж часто вспоминали они о принцессе, которую в этой жизни звали Мэрит.

Спокойной ночи, господин бродяга!

Перевод Н. Беляковой

В воскресенье накануне Рождества мама с папой отправились на похороны. Время для похорон было совсем не подходящее, однако случается, что люди умирают в разгар рождественских хлопот.

Дети остались дома одни. Казалось бы, ничего дурного в этом не было. Им велено было сидеть в кухне за столом и вырезать ёлочные украшения из глянцевой бумаги. А если проголодаются, в кладовой полно еды, наготовленной к Рождеству. И ещё у них было целое блюдо с тянучками, замечательными светло-коричневыми тянучками в красивых бумажных формочках. В них было много миндаля, и он так вкусно застревал в зубах. Это твёрдое, липкое лакомство варили в Швеции только на Рождество.

Маму беспокоило лишь одно.

– Держите дверь запертой, – предупредила она. – Упаси Боже пустить в дом какого-нибудь бродягу!

Потому что в ту пору по дорогам странствовало ужасно много бродяг. Бродяги были самые разные. Добрые и тихие, те садились на стул, не проронив ни словечка. Болтливые бродяги, которые без устали выдумывали разные небылицы. Пьяницы, которые иной раз бывали в хорошем расположении духа, а иной раз – хватались за нож. А ещё – бродяги до того завшивленные, что маме приходилось после них сметать вшей со стула. Мама терпеть не могла бродяг, хотя всегда подавала им большой ломоть хлеба и кусок сала.

И вот сейчас дети оставались дома одни.

– Не пускайте в дом бродяг, – были последние мамины слова перед тем, как она вышла из дома и уселась в сани, где папа, еле сдерживая коней, уже давно поджидал её.

Нет, дети и не думали пускать в дом бродяг. Они с удовольствием мастерили бумажные корзиночки. Свен показывал маленьким сестрёнкам, как надо их плести. Они говорили про рождественские подарки и сошлись на том, что мягкие пакеты никуда не годятся. В мягкие пакеты кладут чулки, рукавицы и прочие пустяки. А в жёстких лежат куклы, оловянные солдатики и другие замечательные вещицы, доставляющие детям радость. Они набивали рот тянучками, отчего походили на круглощёких ангелочков.

Кухонная дверь была заперта на крюк. Но вот Свену понадобилось выйти на двор, а когда он вернулся, то забыл запереть дверь. Потому что как раз в эту минуту Анна и Инга Стина подрались из-за ножниц и ему пришлось их разнимать.

Стенные часы в спальне пробили семь дребезжащих ударов. И только они смолкли, раздался стук в дверь.

– Войдите! – крикнул Свен и тут же спохватился: – Нет, нельзя…

Но было уже поздно.

Дверь отворилась, и кто-то вошёл. И это был бродяга. Это поняла даже Инга Стина, которая от страха ударилась в слёзы.

– Что это с тобой? – спросил бродяга. – Никак у тебя живот разболелся?

Инга Стина заревела ещё громче. Свен и Анна сильно покраснели. Свен подошёл к бродяге и, заикаясь, промямлил:

– Мы… мы дома одни, так что, господин бродяга, идите своей дорогой.

Сказав это, он тут же понял: ни в коем случае нельзя было говорить, что они дома одни.

– Хотя мама с папой скоро придут, – добавил он, – совсем скоро.

– Да, они придут с минуты на минуту, – подтвердила Анна и, сказав это, немного успокоилась.

Инга Стина продолжала реветь.

– Вы, я вижу, вырезаете ёлочные игрушки. Давайте-ка я вам кое-что покажу, – сказал бродяга и подошёл к кухонному столу.

Он взял ножницы и глянцевую бумагу, сложил бумагу в несколько раз и прорезал в ней дырочки. Потом он развернул её и… О, какая замечательная кружевная звёздочка у него получилась! Прямо волшебник, а не бродяга!

– Вот это да! – сказали дети, вытаращив глаза.

Потом бродяга сплёл корзиночку, да такую крошечную, что невозможно было понять, как такие здоровенные ручищи могли сплести такую малюсенькую штучку.

– Какая маленькая-премаленькая корзиночка! – изумилась Анна.

– Когда повесишь её на ёлку, положи в неё всего одну изюминку, – объяснил бродяга.

– Подумать только, что вы умеете, господин бродяга! – сказал Свен. Он нарочно сказал «господин бродяга», решив, что нужно быть как можно вежливее.

– Я ещё много чего умею! – ответил бродяга. – Я умею колдовать.

– В самом деле? – удивились дети.

– Смотрите сами, – сказал бродяга и вытащил тянучку из уха Инги Стины, которая перестала реветь.

Потом бродяга вытащил по тянучке из ушей остальных ребятишек.

– Вот это да! – воскликнули они.

– Теперь мне надо поговорить с моим братом, который живёт в Америке, – заявил бродяга.

– А как же вы, господин бродяга, будете с ним говорить?

– С помощью моего секретного изобретения. У меня в животе есть аппарат, и через него я слышу, что мой брат говорит!

– Вот это да! – снова воскликнули дети.

– Привет, Чарли! – закричал бродяга. – Чарли – это мой брат. Когда он жил в Швеции, его звали Калле, – объяснил он ребятишкам и снова закричал: – Привет, Чарли!

И подумать только, Свен, Анна и Инга Стина услыхали, как чей-то голос в животе у бродяги сказал:

– Привет, Ни́ссе, какая есть твоя жизнь?

– Да так, помаленьку. Ну а как ты сам?

– Копаю золото, – ответил голос из живота. – Сегодня накопал пятнадцать кило.

– Финос пурос, – произнёс бродяга непонятные слова.

– Завтра пошлю тебе в куверте сто далеров[7], – посулил голос.

– Финос пурос, – повторил бродяга, – тогда я куплю себе костюм в красную полоску с маленькими бантиками. Привет, Чарли!

Но Чарли больше не сказал брату ни слова.

– Завтра я получу сто далеров, – радостно сообщил бродяга и посмотрел на детей с улыбкой.

– Вот это да! – изумились Свен, Анна и Инга Стина.

На минуту наступила тишина.

– А вы ещё что-нибудь умеете, господин бродяга? – вежливо спросил Свен.

– Я могу представить пьяного мужика, которого забрал полицейский, – ответил бродяга и начал представление.

Инга Стина сунула в свой ангельский ротик ещё одну тянучку. Но бродяга представлял так смешно, шатаясь и петляя ногами по кухонному полу, что Инга Стина расхохоталась и тянучка застряла у неё в горле.

– Тянучка, – взвизгнула Инга Стина, и лицо у неё посинело. Она отчаянно замахала руками.

– Плюнь! Плюнь! – закричали Свен и Анна.

Но тянучка застряла крепко-накрепко.

Тут бродяга в один прыжок оказался рядом с Ингой Стиной. Теперь это уже не был пьяница, едва стоявший на ногах. Он засунул в горло Инге Стине два пальца и вытащил тянучку.

Инга Стина взвыла и плюнула на клеёнку. Потом она улыбнулась и спросила:

– А вы умеете ещё что-нибудь, господин бродяга? Представьте ещё пьяницу, это было так смешно.

– Я умею петь песни, – ответил бродяга. И он спел очень печальную песню про красивую девочку, которую разорвал лев.

– Мы тоже умеем петь песни, – сказала Анна, и дети спели бродяге песню:

Пророк Иов до Ниневии

идти обязан был пешком,

но, убоявшись злой стихии,

ослушался приказа он.

Он к морю на корабль спешит,

но гибель шторм ему сулит.

Бродяга сказал, что ни за что не поступит так, как пророк Иов.

– А ещё вы умеете что-нибудь, господин бродяга? – снова спросила Инга Стина. Она хотела спать и начала капризничать.

– Я умею говорить по-арабски, – ответил бродяга.

– Надо же! – воскликнули дети.

– Петчингера петчинчера бюш, – сказал бродяга.

– А что это значит? – спросил Свен.

– Это значит: я хочу есть.

– И я тоже, – сказала Инга Стина.

Тогда Анна вспомнила, что они ещё не ужинали. Она пошла в кладовку и принесла рождественскую колбасу, студень, солонину, рагу, каравай хлеба, сладкие хлебцы, хлеб из просеянной муки, масло и молоко.

Они убрали со стола глянцевую бумагу и ножницы и поставили еду.

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь… аминь… – произнесла молитву Инга Стина, и все приступили к еде.

Бродяга ел вместе со всеми. Долгое время он молчал, всё ел и ел. Он ел и колбасу, и студень, и солонину, и рагу, и хлеб и запивал еду молоком. А после он съел ещё колбасы, студня, солонины и рагу и выпил ещё молока. Просто удивительно, сколько он мог съесть. Под конец он рыгнул и сказал:

– Иногда я ем ушами.

– Вот это да! – воскликнули дети.

Он взял кусок колбасы и запихал его в своё большое ухо.

Дети сидели, ожидая увидеть, как он начнёт жевать ушами, но он этого делать не стал. Однако колбаса вдруг куда-то подевалась.

Это был в самом деле удивительный бродяга. Но потом он вдруг замолчал и долго-долго сидел, не проронив ни слова.

– А ещё вы что-нибудь умеете? – снова спросила Инга Стина.

– Нет, больше я ничего не умею, – ответил бродяга совсем другим, усталым голосом.

Он поднялся и пошёл к двери.

– Мне пора идти, – сказал он.

– А куда? – спросил Свен. – Куда вы пойдёте, господин бродяга?

– Прочь, – ответил бродяга.

Но у двери он обернулся и сказал:

– Я ещё приду к вам. Приду, когда на неделе будет семь четвергов. И принесу с собой своих учёных блох, которые умеют прыгать по-сорочьи.

– Вот это да! – сказала Инга Стина.

– Интересно было бы поглядеть на этих блох, – сказал Свен.

Дети вышли на крыльцо проводить его. На дворе стемнело. Простёртые к небу яблоневые ветки казались такими чёрными и печальными. Просёлочная дорога тянулась тёмной бесконечной лентой далеко-далеко и пропадала где-то вдали, где ничего нельзя было разглядеть.

– Спокойной ночи, господин бродяга, – сказал Свен и низко поклонился.

– Спокойной ночи, господин бродяга, – сказали Анна и Инга Стина.

Но бродяга не ответил. Он пошёл прочь и даже не обернулся.

А дети услыхали, как внизу, под горкой, заскрипели сани.

И вскоре наступил сочельник, весёлый, радостный праздник. С твёрдыми и мягкими пакетами, свечками в каждом углу, запахом рождественской ёлки, лака и шафранных булочек. Ах, если бы такой замечательный день приходил почаще и не кончался бы так быстро!

Но и сочельнику приходит конец. Инга Стина заснула в горнице на диване. Свен и Анна стояли возле кухонного окна и глядели в темноту.

В этот вечер во всём Смоланде мела метель. Снег падал на Томтабаккен и Таберг, на Скуругату, Оснен и Хельгашен, да, на леса и озёра, выгоны и каменистые пашни – одним словом, на весь Смоланд.

Метель замела также все узкие, извилистые и ухабистые просёлки и окаймляющие их изгороди. Наверно, снег падал и на какого-нибудь беднягу нищего, бредущего по дороге.

Анна уже забыла про бродягу. Но сейчас, стоя на кухне и прижав нос к стеклу, она вспомнила о нём.

– Свен, где, по-твоему, этот бродяга нынче вечером?

Свен подумал немного, облизывая марципановую свинку.

– Может, он идёт по какой-нибудь дороге в приходе Локневи, – сказал он.

Сноски

1

Наёмные крестьяне.

2

Шведская миля составляет 10 километров.

3

Юла, волчок (шв.).

4

Согласно библейскому преданию, еврейские юноши, брошенные по приказу вавилонского царя Навуходоносора в раскалённую печь и спасённые ангелом. В русском переводе Библии: Азарий, Ананий и Мисаил.

5

«Крона» и «корона» по-шведски произносятся одинаково.

6

По-шведски слово «магер» означает и «маг», и «тощий».

7

Старинная серебряная монета (шв.).

Content

Астрид Линдгрен
Отважная Кайса и другие дети (сборник)

Отважная Кайса Перевод Е. Соловьёвой

Укротитель из Смоланда Перевод Л. Брауде

Золотая девонька Перевод Н. Беляковой

Несколько слов о Саммельагусте Перевод Л. Брауде

Что-нибудь «живое» для Каля-Колченожки Перевод Н. Беляковой

Кто выше? Перевод Л. Брауде

Старшая сестра и младший брат Перевод Л. Брауде

Пелле переезжает в сортир Перевод Н. Беляковой

Под вишней Перевод Н. Беляковой

Принцесса Мэрит Перевод Е. Соловьёвой

Спокойной ночи, господин бродяга! Перевод Н. Беляковой

Сноски