Сергей Софрин

Проект «Асгард»

Смерть! Старый капитан! В дорогу! Ставь ветрило!

Нам скучен этот край! О, Смерть, скорее в путь!

Шарль Бодлер «Плавание»

Всюду раздается голос тех, кто проповедует смерть; и земля полна теми, кому нужно проповедовать смерть.

Фридрих Ницше «Так говорил Заратустра»

Отче наш! Почему ты никогда не говорил мне, что есть жизнь после смерти?

Густав Майринк «Внушение»

Вместо предисловия

В первый день февраля 1960 года гидролокаторщик аргентинского сторожевого корабля «Муратуре», несшего вахту в заливе Гольфо-Нуэво, доложил капитану, что прямо по курсу на тридцатиметровой глубине им обнаружен лежащий на дне объект. По своим характеристикам он более всего соответствовал дизельной субмарине или обломкам рыболовецкой шхуны. Полученный сигнал был устойчив, предмет отслеживался четко, его местоположение не менялось.

Тремя сутками раньше моряки на закате дня видели в море у горизонта странную посудину, глубоко, по самую надстройку, сидящую в воде, но не смогли подойти ближе для опознания — та скрылась из вида. Кажется, просто погрузившись, как это делают все подлодки. Приборный поиск тогда не позволил организовать преследование — неопознанное судно мастерски обмануло электронную начинку быстроходного охотника, оставив специалистов в ощутимом раздражении от подобной неудачи. Похоже, команда «Муратуре» столкнулась с весьма изощренным, опытным противником.

Поэтому, сейчас было принято решение атаковать найденный объект учебными глубинными бомбами, дабы попытаться принудить его всплыть, если таковой окажется недавним призраком из пучины, бросившим вызов аргентинскому морскому патрулю.

Сторожевик произвел массированное бомбометание над неподвижной целью и лег в дрейф дожидаться результатов атаки. Однако тех не последовало. Предполагаемая субмарина опять исчезла, словно техногенный мираж. Акустики напрасно прослушивали глубины, стараясь разгадать очередной хитроумный маневр противника, гидролокаторщики попусту всматривались в экраны — устройства молчали.

Через день в небе над заливом появилась эскадрилья фронтовых бомбардировщиков, и бомбовая атака повторилась с новой силой, но уже с воздуха. Гольфо-Нуэво кипел соленой морской пеной и вздымался ввысь столбами воды, прибрежные скалы гудели эхом разрывов и ревом авиационных моторов, перекрученные куски металла осыпали песчаные дюны. Самолеты методично утюжили акваторию, не оставляя подлодке никаких шансов на спасение…

Наконец, в западной части залива на малой глубине пилоты засекли сигарообразное стальное тело и обширное черное масляное пятно над ним. Подлодка получила серьезное повреждение, ее шансы спастись бегством исчерпались. Бомбардировщики легли на обратный курс, оставив дело за флотом и береговыми батареями.

«Операция прошла успешно — мы нашли субмарину и подбили. — Доложил командир эскадрильи. — Она действительно дизельная, но, похоже, оснащена шахтами для запуска ракет или иными агрегатами, не свойственными кораблям этого класса. Никаких буев и спасательных плотов на поверхности воды нами не замечено. Возможно, экипаж нуждается в помощи».

Аргентинские ВМС ликовали — угроза миновала, неопознанная подлодка теперь неминуемо должна была сдаться.

Однако, та, выждав сутки, внезапно всплыла и, лавируя, чтобы не стать легкой мишенью батарей, преследуемая сторожевиками, ринулась к выходу из западни. Ее отчаянная попытка прорыва удалась: выйдя в открытый океан, субмарина вновь погрузилась, повторила свой коронный маневр с обманом гидролокаторов, и была такова…

Власти в Буэнос-Айресе об инциденте постарались поскорее забыть, местная пресса окрестила боевую операцию «запланированными учениями», капитану «Муратуре», как зачинщику, вынесли порицание. Саму подлодку объявили миражем, принятым моряками за реальный корабль. В Гольфо-Нуэво воцарились мир и спокойствие…

К несчастью властей, всего через неделю случайно проезжавший мимо на машине священник из городка Пуэрто-Мадрин — архиепископ Мариатио Перес заметил на водной глади серовато-бурый удлиненный предмет. Тот некоторое время перемещался на малой скорости приблизительно в километре от берега параллельно движению автомобиля, а затем плавно нырнул, оставив за собой едва различимый след. Архиепископ незамедлительно уведомил о своих наблюдениях кого надо, и история с неуловимой субмариной получила яркое продолжение.

Правительство Аргентины направило в Москву и Вашингтон официальный запрос по поводу принадлежности подлодки, но оба государства ответили, что их подводные суда находятся вне зоны событий. Соединенные Штаты даже в качестве жеста доброй воли прислали в помощь аргентинским ВМС авианосец «Индепенденс» и отряд боевых пловцов-диверсантов, обученных на базах в Адриатике под руководством итальянских инструкторов. Последние, по некоторым непроверенным данным, тоже принимали непосредственное участие в акции, обеспечивая техническую поддержку недавних курсантов.

Авианосец надежно блокировал вход в залив, по первому подозрению поднимая в воздух свои самолеты и нанося мощные огневые удары. Пловцы методично обследовали под водой скалы, ища тайное убежище противника. Сторожевики отслеживали прилегающее побережье. Вдобавок, президент Аргентины Фрондиси лично обратился к президенту Эйзенхауэру с предложением усилить группировку кораблей союзников эсминцами седьмого флота США.

Азарт был велик — набирала обороты холодная война, разворачивалась космическая гонка. Спор с военной машиной СССР, чья субмарина, предположительно, застряла в Гольфо-Нуэво, велся нешуточный.

Внезапно, 25 февраля аргентинские власти объявили о прекращении поисков подлодки. «Индепенденс» покинул территориальные воды страны, сторожевики перешли на обычный режим патрулирования, блокада залива была полностью снята. Общественность застыла в недоумении: что произошло, и почему никто не дает по поводу произошедшего никаких объяснений? Печатные издания пестрели вопросами: «летучий голландец» глубин опять скрылся в океане? его потопили самолеты? заминировали и подорвали боевые пловцы? команду субмарины захватили в плен? почему архиепископ Мариатио Перес теперь утверждает, будто в глаза не видел таинственный предмет? Потом страсти постепенно улеглись, о них несколько подзабыли, общественность занялась иными проблемами — история, казалось, закончилась.

Однако, спустя год, в американскую прессу просочились сенсационные сведения, вновь подогревшие интерес к событиям в Гольфо-Нуэво.

Из источников, близких к правительству Аргентины, стало известно, что 24 февраля 1960 года ранним утром в западной части залива летчики с «Индепенденс» обнаружили полузатопленную дизельную субмарину без опознавательных знаков. Она не подавала никаких признаков жизни и тяжело дрейфовала по волнам в западном направлении. Ее рули глубины были повреждены, палубные орудия покорежены. Совершив несколько облетов судна, пилоты попросили выслать десантные катера с группой захвата, а сами остались барражировать в воздухе до их прибытия.

Предосторожности оказались напрасными. Экипаж и какие-либо судовые документы на лодке отсутствовали. Матросы нашли здесь лишь ветхую форму немецких подводников времен Второй Мировой войны, неиспользованные дыхательные аппараты и остатки продуктового запаса. В торпедном отсеке и на корме имелись заделанные пробоины, аккумуляторы почти полностью разрядились, перископ намертво заклинило, большинство приборов и агрегатов жизнеобеспечения вышло из строя. Командовавший осмотром офицер в своем рапорте отметил, что субмарина напоминала ржавый плавучий склеп, выброшенный морем на поверхность. Ее состояние было ужасающим. Корабль просто не мог претендовать на роль неуловимого «летучего голландца» глубин.

Интересная деталь: покидая лодку, таинственный экипаж огромными буквами красной краской написал на ее рубке всего одно слово. Не только написал, но аккуратно вывел, почти нарисовал. Рискуя потерять время, свободу, а возможно и жизнь. Пилоты с американского авианосца его не разглядели — цвет обшивки субмарины сливался с цветом букв, матросы не придали увиденному значения. Но некто на берегу, от кого зависел ход операции, узнав о надписи, немедленно приказал вывести субмарину в открытый океан и затопить.

Почему? Тут может быть несколько объяснений.

Во-первых, факт обнаружения подлодки Третьего рейха у берегов Южной Америки спустя пятнадцать лет после окончания войны больно ударял по самолюбию политиков и генералов. Им пришлось бы тогда признать существование до сих пор работающих секретных баз обеспечения, без коих подобный поход был бы невообразим. По сути, это ставило под сомнение окончательный разгром Германии и полное уничтожение ее милитаристского потенциала. Бесследно исчезнувшие весной 1945 года подлодки легендарного «Конвоя Фюрера» и так слишком часто «всплывали» из пучины океана истории, сея смуту в умах охотников за сокровищами и техническими разработками научных институтов СС. Ко всему прочему, еще свежо было журналистское предание 1948 года об антарктической исследовательской экспедиции американской военной эскадры, которую, согласно неким протоколам опроса очевидцев вышеуказанного предприятия, атаковали появлявшиеся из-под воды «летающие тарелки» с нацистской символикой на бортах. Прямых доказательств необычного боестолкновения не имелось, но подобные слухи подогревали интерес к предмету, о каковом бывшие союзники по антигитлеровской коалиции предпочитали загробно молчать или упоминать не иначе, как в саркастическом тоне.

Во-вторых, правительству Аргентины не нравилось настойчивое желание субмарины держаться акватории Гольфо-Нуэво. О закрытых поселениях бывших нацистов, легально процветающих в джунглях некоторых латиноамериканских государств, пресса трубила регулярно — лишний скандал не шел на пользу имиджу страны. Вдобавок, многим заинтересованным лицам частные владения нацистов приносили неплохие дивиденды — как материальные, так и политические: в виде анонимных субсидий на их общественную деятельность. И эти «многие» не собирались резать курицу, несущую золотые яйца.

В-третьих, написанное на рубке слово, возможно, содержало в себе какое-то послание, шифр, кодовое понятие, запустившее механизм уничтожения улик, связанных с походом лодки через Атлантику и высадкой на сушу ее экипажа, благополучно справившегося со своей задачей, несмотря на воздушные налеты, обстрел береговых батарей и преследование сторожевиков. Терять темп эвакуации, чтобы в свое удовольствие позабавиться с кисточкой, дразня аргентинских военных — идея абсурдная. Значит, подводники или их пассажиры придавали содеянному статус крайней необходимости. Осознанно шли на риск, посылая кому-то условный сигнал, обеспечивающий надежную идентификацию их миссии и ликвидацию вынужденно брошенных вещественных доказательств.

Последняя версия — наиболее вероятная. О ней тогда никто не упоминал, но сама идея буквально носилась в воздухе. Ее озвучил в частной беседе уже упоминавшийся выше офицер флота, руководивший осмотром субмарины. Он помнил слово, начертанное на рубке субмарины, и слово это было: «Асгард»[1]…

Монастырь

Маленький пылевой смерч, поднятый скрывшимся за поворотом автобусом, гнал вдоль тротуара обрывки бумаги, горелые спички, расплющенные окурки и коричневые хрупкие скелетики прошлогодней листвы. Сонные, не вполне очухавшиеся после зимней спячки мухи убегали от торнадо по бордюрному камню пешком, позабыв про свои прозрачные крылышки, будто застигнутые врасплох стихийным бедствием шустрые, но еще пьяные со вчерашнего дня друзья именинника. Вслед крутящимся окуркам, бумажкам и нерасторопным мухам с интересом смотрел одетый в сине-оранжевую униформу дворник-таджик. На его лице явно читалась слабая надежда на то, что смерч, благополучно миновав вверенную ему территорию, умчится дальше, к коротко стриженым кустам жимолости, чтобы сгинуть там, среди ветвей и завитушек декоративной ограды.

За спиной дворника начинался спуск к деревянной часовне с автомобильной стоянкой, далее майскими акварельными пятнами вырастал лес, а за лесом, совсем уже внизу, под дымкой утреннего тумана простирался Город. Отсюда, с высоты, он казался странным, сентиментальным, серебристо-розовым, утонувшим в море жемчужным мавзолеем. На многие мили просматривавшимся континентальным шельфом экваториальных широт. Прозрачным, отраженным в каплях мельчайшей водяной взвеси миражом.

Марат вчера побывал в самом его сердце. В эпицентре булыжных мостовых, проходных дворов, скверов и узеньких старинных улочек. На Гоголях, на Пушке, в Столешниках, прошел Сретенкой и Арбатом, выпил бутылку пива на Крымском мосту и обнаружил непреодолимое желание уехать в Питер. Пусть нет там давно Сайгона, нет драйва, пусть облысели вольные питерские поэты и заплыли жирком бунтари рок-н-рольщики — Марат захотел отомстить предавшему его Городу. Опрокинувшейся на спину блуднице, не дождавшейся его из изгнания, легкомысленной продажной девке, польстившейся на дармовую пластическую операцию.

Он думал о Городе в женском роде, всюду встречая рюшечки, бретелечки, шпилечки и резиночки: глянцевых, отутюженных хиппанов, скрипящих умопомрачительно дорогой «косой кожей» рокеров, манерных уличных музыкантов, хронически вкрадчиво улыбающихся менеджеров среднего звена. Мегаполис пах пудрой, духами и ванилью, как пахнут во всем мире фешенебельные ночные заведения с рулеткой, стриптизом и коктейлями. Фирменными коктейлями, которые ловкие бармены умело снабжают приятными волшебными ингредиентами: опийным сиропом расслабленного самолюбования, дурманным экстрактом элитарной сопричастности к розовому гламуру, кокаиновой пыльцой счастливого возбуждения.

Город поглупел лицом и заметно сдал внутренним содержанием. Будто переделанный в блошиный рынок музей изящных искусств, куда со всего мира свезли никем невостребованные чугунное и бронзовое литье, дизайнерские провальные аляповатости, накладные ногти, разнообразные световые табло, стразы, лишнюю тротуарную плитку, турникеты, пластиковую посуду и чучела телепузиков в натуральную величину.

Теперь, стоя на автобусной остановке, Марат с иронией вспоминал пережитое разочарование: «Никогда не возвращайся туда, где был когда-то счастлив», — золотые слова. Но не возвращаться не получится. Нет у него иного выхода. Придется смириться с неизбежным: все его шансы на воскрешение здесь. Он уверен. Тут находится отправная точка фатальных событий, приведших Марата к краю невообразимой пропасти. Семь лет назад некто сломал его жизнь, превратив ее в гонимый ветром столбик крутящейся пыли. В несущий хаос торнадо. Семь лет Марат дожидался этого дня, этой весны, пахнущего мороженым и пивом вокзала, шума подземки, политого водой из поливальной машины зернистого асфальта, нетерпеливых гудков таксомоторов, табачных киосков и этой автобусной остановки, через дорогу от которой, за выкрашенной суриком стеной, Марат видел сейчас верхушки обновленных клейкой молодой листвой деревьев. Прозрачные тени от их крон еле заметно шевелились дымчатыми пятнами на земле, перебегали проезжую часть и таяли в траве газона.

Вдоль стены, несмотря на ранний утренний час, плотными рядами располагались уличные торговцы.

Опрятные бабульки с корзинами искусственных цветов, ведерками живых нарциссов и тюльпанов, яркими веночками и модными сейчас пластиковыми фонариками для восковых свечей, изображая лицами смиренную скорбь, завтракали бутербродами, запивая их чаем из термосов. Горячее питье пахло корицей и коньяком, недвусмысленно определяя статус старушек и указывая на их особое положение в иерархии здешнего делового люда. Как старые валенки, архимандритская борода и ветхая байковая рубашонка обыкновенно удостоверяют церковного старосту.

Нарядные кареглазые молдаванки раскладывали на столиках грозди винограда, яблоки, помидоры, миниатюрные распятия, карманные псалтыри, расставляли бутылочки с лампадным маслом и «Кагором». Плетеные «паутинкой» кофточки смуглолицых барышень светились на местах наибольшего натяжения кремовым нижним бельем и загорелыми волнующими невинностями, вызывающе жизнерадостно диссонирующими с соборным настроением окружающих аборигенов.

Рафинированные субтильные юноши закрепляли стенды с CD-дисками духовной музыки, крестились в сторону часовни и недружелюбно зыркали на заезжих молдаванок.

Несколько по-деревенски непосредственных дедков сооружали из куска тепличной пленки торговый павильон. Тот угрожающе кренился во все стороны сразу, норовя, рухнув, смешать ассортимент прилегающих к нему коммерческих лотков.

Долговязая бледная девушка в черном платочке и черном же рабочем халате, держа в вытянутой руке здоровенную алюминиевую кружку, призывала к каким-то пожертвованиям. У ее ног стояла подпертая палкой большая фотография царя Николая II с семьей. Самодержец, угрюмо усмехаясь, насуплено глядел с пожелтевшей картонки в пустоту, будто устав от изнуряющего ежедневного принудительного попрошайничества, на которое его обрекла злая судьбина и коллективное попустительство соотечественников.

Слева от оседлых коробейников, у кованых, распахнутых настежь ворот дремал ничейный питбуль. Казалось, он охраняет вход. Дорогу к крематорию и колумбариям. Трехсотметровый отрезок, связующий мир живых с миром мертвых. Светскую суету с монастырским уединением.

«Зеленой милей Шаолиня»[2] называл эту разрезающую поле газонной травы темную ленту Славян.

— Истинный вектор Бодхидхармы[3], ведущий к воссоединению с Великой Пустотой, отныне нами установлен, друзья. — Говорил он. — По нему Бородатый Варвар[4] вернулся в джунгли Индии, дабы покататься там верхом на тигре. Найденная в его могиле единственная сандалия — намек ученикам. Совершеннейшая по своей простоте и очевидности проповедь о бессмертии. Первое и последнее евангелие от пророка грядущего царствия непреходящей человеколюбивой вечности.

— Чаньские[5] наставления хирурга из юго-восточного округа. Трактат о Великой Пустоте. Страница шестьдесят девять. Все туманно, сложно, неудобоваримо и помпезно до безобразия. — Вторил ему Влад. — А знаете ли Вы, уважаемый, что не войти в слияние с Абсолютом существу, утратившему телесную целостность? Закрыты для него врата заветные. Удаляя недрогнувшей рукой аппендикс, черный лекарь в белом халате обрекает доверчивого пациента на новое телесное тленное воплощение. Благодаря чему несчастный проживет еще одну жизнь дятлом, бабуином или земляным червем.

— Жизнь — есть смерть. — Патриархально-поучительно вещал Славян. — Долгое, мучительное самурайское харакири, производимое ритуальным мечем социальных условностей. Все мы с младых ногтей служим некоему таинственному безымянному сюзерену, чьи настоящие цели никому до конца не понятны. Возможно, быть дятлом — не такая уж плохая участь. Дятел — всегда только дятел. Ему незачем делаться программистом или бухгалтером. В этом смысле — новое воплощение в оперенном теле птицы дает бывшему бухгалтеру возможность прожить жизнь по-настоящему.

— Медитативно долбая клювом старую осину, — смеясь, подытоживал Влад, — и выковыривая из трухлявой древесины себе на пропитание жирных мучнистых червей. Глубоко осмысленное чудо вселенского коловращения свободной материи!..

Марат обычно не принимал участия в их шутливых пикировках. Он молчал, слушал и размышлял. О чем угодно — только не о «Зеленой миле Шаолиня». Смерть казалась Марату отдаленной героико-романтической перспективой, заоблачным ледяным перевалом, маршрут к которому даже еще не проложен. Рубежом, где каждый в свое время оставляет принесенный с собой вымпел и подводит некий итог. Да и в вопросах восточной культуры его друзья откровенно блуждали, часто сваливая религию, философию, мифы и суеверия в одну кучу, из которой выхватывали мозаичные фрагменты, пытаясь сложить нечто похожее на красочное самобытное панно. Поэтому молчание Марата имело потаенный аспект: он одновременно не мешал их устному творчеству и параллельно ограждал себя от необходимости вести просветительскую работу, не имевшую в данном случае никакого смысла.

Сейчас, шагнув с автобусной остановки на проезжую часть, проходя мимо спящего питбуля, Марат впервые ощутил парадоксальную материальность смерти, поймал на себе ее внимательный взгляд, почувствовал легкое прикосновение ее пахнущих ладаном и сандалом длинных бледных пальцев. Он ее услышал.

В ритуальном зале крематория зазвучал колокол.

Встреча на вокзале

Всего их было четверо: Славян, Влад, Ирокез и Марат. Они случайно повстречались на ночном вокзале в Бологом, коротая время до первой утренней электрички в сторону Москвы. Зал ожидания, заполненный возвращающимся после новогодних праздников из Питера в столицу на «перекладных» народом, в большинстве своем спал. К дремавшему на лавке Марату подсели двое: розовощекий очкарик в модном, не по сезону холодном плаще и широкоплечий небритый детина с серьгой в ухе. Они пили пиво «Афанасий» из бутылок, почти во весь голос обсуждая песню Леннона «Woman is the Nigger of the World»[6].

— Да ты не понимаешь, о чем говоришь! — Горячился очкарик. — Леннон просто слишком любил Йоко, поэтому писал такие вещи. Он шел на компромисс с дорогим ему человеком. Леннон и андеграунд — синонимы! Какая там попса и конъюнктура!

— Самая нас-то-я-щая поп-са… — Тянул небритый. — Реверанс феминисткам. Весь американский период его творчества — сплошной сытый, респектабельный, хорошо просчитанный «протест» для игрушечных революционеров.

— Леннона выслать из Штатов хотели! Забыл? — Ерзая, толкал Марата локтем в бок розовощекий. — Скажешь, он погиб случайно?! Да?! От руки недоумка — одиночки?!

— Он исписался дотла — поэтому и умер. Пришла пора закрыть за собой дверь. — Отвечал небритый. — Смерть не дала ему превратиться в Энди Уорхола. В дешевого мазилу, в банального круто оплачиваемого ремесленника.

— Кто же тогда для тебя не ремесленник? — Вкрадчиво поинтересовался владелец холодного плаща. — Мик Джаггер, что ли?

— Все они ремесленники, — сказал, как отрезал, широкоплечий. — Их рваные джинсы стоят дороже номера для новобрачных в «Хилтоне». Помяни мое слово, скоро продюсеры найдут способ обходиться без леннонов и джаггеров. Похоронят таковых под могильной плитой электронщины. Музыка — товар, поэтому нужно при минимальных вложениях извлекать максимальную выгоду. Конвейеру не интересен ни социальный протест, ни сексуальная революция. Твой рок-н-ролл стал дряхлым стариком, не успев достичь подросткового возраста. От него нестерпимо воняет тленом. В отчаянье пропив свой последний ветеранский «Стратокастер», он униженно клянчит работу у успешных «фанерных» хозяев лучших гастрольных площадок и престижных хит-парадов.

— Не согласен! — Возмутился очкарик. — Ты передергиваешь! Зло передергиваешь и глумишься над настоящими исключительнейшими талантами!

— А я согласен. — Раздался голос с соседней лавочки. — Время художников прошло — сегодня время дизайнеров. Эпоха славы инженеров и слесарей, удачливо собирающих из доступного материала занятные разномасштабные безделушки. Черный квадрат переплюнул Веласкеса, уроды позднего Пикассо проложили дорогу Уорхоллу, скелет Эйфелевой башни, вознесясь над собором Парижской Богоматери, предвосхитил появление пеналообразных небоскребов. Технологии победили медлительную творческую непосредственность, мающуюся в поисках красоты и гармонии.

— Слушайте, философы, — делая ударение на предпоследнем слоге, не выдержал, наконец, Марат. — Нельзя ли потише? Спать мешаете. От ваших кислых диспутов у меня изжога начинается.

— На, приведи свой кислотно-щелочной баланс в норму.

Вместо прямого ответа тип с серьгой в ухе протянул Марату непочатую бутылку пива.

— Дома отоспимся. Вокзалы же располагают к общению и распитию. Меня Николаем зовут…

— Он не Николай, а Ирокез. — Хмыкнул розовощекий. — У него во внутреннем кармане куртки связка скальпов спрятана. Всегда ее с собой таскает. Это его самые приятные воспоминания.

— А ты хирург будущий, и шутки у тебя с вивисекторским уклоном.

Ирокез поставил под лавку пустую бутылку, открыл английским ключом от дверного замка еще одну, отпил из нее и, обращаясь к Марату, пояснил:

— Славян у нас — подающий надежды доктор Франкенштейн. Кровавый кутюрье. Пока, правда, практикующийся на покойниках. Они жалоб не пишут…

— Братья, — вновь послышалось с соседней лавки, — подайте промотавшемуся до потери исподнего биологу маленький глоточек освежающего нектара! Не позвольте угаснуть его пульсу… Судя по вашим речам, люди вы просвещенные и добрые — так не смажьте же столь хорошего от вас впечатления!

— Биологи должны пить исключительно муравьиный спирт. — Жестом подзывая к себе говорившего, ответил Ирокез. — Но тебе можно сделать поблажку: ты презираешь «Черный квадрат» и у тебя отсутствует нижнее белье. Ты страдаешь…

— Ужасно. — Согласился подошедший на зов среднего роста мальчиково одетый молодой человек. — Я горю изнутри адским пламенем трехдневного похмелья.

Он присосался к горлышку пивной бутылки, как присасывается к сосцу матери изголодавшийся младенец: самозабвенно сощурив глаза, урча и блаженно вздыхая. Стеклянный сосуд забурлил крупными пузырями, вспенился, его содержимое ухнуло в пищевод биолога плотной водопроводной струей, словно под напором невидимого поршня. Терпелец сразу расслабленно обмяк, отвел руку с зажатой в ней порожней тарой далеко в сторону и, приоткрыв один глаз, удовлетворенно крякнул.

— Присаживайся. — Потеснив на лавке Марата, подвинулся Славян. — Рассказывай. Биолог без трусов в наше время не редкость — вам трусы по оплате труда не полагаются. Но обычно ученые особи мужского пола, будучи полуголыми, греются дома или в коллективе себе подобных. Среди заспиртованных ящериц и сушеных тараканов.

— Влад Лозницкий милостыни никогда не просил и сейчас обратился к вам, как к единомышленникам, а не как к похмелтологам. — Устроившись между Славяном и Ирокезом, торжественно произнес молодой человек. — Меня увлекли ваши рассуждения об искусстве как таковом, без наносного слоя примитивного эстетствования. Вы отделяли мух от котлет бескомпромиссно, будто в день Страшного суда: стены музеев содрогнулись, Рафаэлевская Сикстинская Мадонна начала источать миро. Мог ли я, голый и босый, вылезая из подсобки лаборатории через окно на мороз, представить себе, чем обернется мое вынужденное поспешное отступление с поля любовной битвы? Только вчера командированный в Питер младший научный сотрудник не подозревал о вашем существовании. Он любил…

— …Чужих жен и коктейль, состоящий из «Советского шампанского» и формалина, — закончил за него Ирокез. — Соблазнять замужних дам — тоже своего рода искусство. Кинематограф. Монтаж плюс озвучивание. Есть у кого-нибудь, что пожевать?

Марат расстегнул молнию своей дорожной сумки и извлек наружу целлофановый пакет с бутербродами. Его содержимое мигом разошлось по рукам. На некоторое время воцарилось молчание.

— Настоящее искусство, — нарушая тишину, впервые включился в разговор Марат, — давно стало достоянием элиты. Уорхола вешают в гостиных либо безвкусные дураки, либо желающие подчеркнуть свой социальный статус богатенькие Буратино. В юго-восточной Азии половина храмов лишилась статуй и барельефов, а еще раньше были Египет, Мексика, Перу… Сокровища мировой культуры украшают европейские особняки, теша самолюбие их хозяев. В прошлом году мой учитель побывал в Китае. Знаете, что он мне заявил по приезде? «Европейская цивилизация обречена, — сказал он. — Ограбленный ею мир окреп и теперь готов к отмщению. Пришла пора платить за крестовые походы, конкисту и опиумные войны». Лично я с ним солидарен.

— Я тоже. — Вытирая руки носовым платком, отозвался Славян. — Старушка Европа одряхлела и выжила из ума. Ее гербом могла бы стать волосатая мужская грудь в гипюровом лифчике. Один дядюшка Сэм еще пытается раздувать щеки, размахивая тупым мечом и пообтрепавшейся декларацией независимости. Он печатает доллары и хороводится с Иудами. Вьетнам подзабылся, Саддам Хусейн сделался карманным мальчиком для битья… Невыразимая скука разлагает «цивилизованное» человечество. Оно понарошку играет со смертью, будоража нервы телевизионными сводками новостей, втайне надеясь жить вечно под защитой глянцевого супермена. А у того прорезиненные плавки напялены поверх лосин! Он же просто болван неотесанный!

— Правильно! — Воскликнул захмелевший от пива Влад. — Смерть — вот ключевое слово, определяющее нынешнее положение дел. Героев, воспевающих жизнь, упразднили. Они не лижут жопу торгашам и имеют по любому поводу свое мнение. Они и торгашей «имеют»! У нас, у русских, недаром говорят: «От трудов праведных не построишь палат каменных». Американец Хемингуэй застрелился, поняв, что время героев прошло…

— Русский, ты на себя в зеркало-то смотрел? — Толкнув Марата в бок локтем, словно призывая того в свидетели, хохотнул Славян. — У нас всегда говорят одно, а делают другое. Разглагольствуя о душе, взимают по таксе деньги за крещение младенца или за необходимые лекарства для тяжелобольного. Наши торгаши не уступают импортным. Пройдет немного времени, и по «ящику» будешь смотреть отечественные сериалы, не хуже бразильских — такие же бездарные и слюнявые. Появятся состряпанные под фирменную копирку русские Рембо, доны Корлеоне и даже Эммануэли. Мы вечно все заимствуем: крестимся, коммунизм строим, в грехах каемся… Америка у индейцев публично прощенья не просит, земли не возвращает. Ирокез в Афгане наши границы от караванов с опиумом защищал, а дома ему глаза открыли: война ошибкой была. Теперь афганский опиум в Москве купить проще пареной репы. Видишь у него серьгу в ухе? С мертвого «духа» перед дембелем снял. Раньше она рядом с медалью в коробочке картонной лежала. Лежала, лежала — и долежалась до употребления по прямому назначению. Чтобы помнить, что мир — калейдоскоп, и ты видишь ту картинку, которую тебе показывают. Крутанут трубочку — она изменится…

В вестибюле хлопнула дверь, в зал ожидания вошел милицейский патруль и неспешно двинулся с плановой инспекцией вдоль рядов лавок.

— Да, изменится… — Повторил уже задумчиво Славян. — Поэтому я, когда подзаработаю денег, поеду в Мексику. Посмотрю на пирамиды майя… Там, мне кажется, осталось нечто вечное и настоящее. Почти первобытное…

— Почему не в Египет? — удивился Влад. — В Египте тоже пирамиды. И дорога с проживанием и столом гораздо дешевле обойдутся.

— Не знаю… Просто мечта у меня такая: увидеть Паленке[7] и умереть… Сам порой удивляюсь.

Потом они, стоя на перроне, и в электричке долго обсуждали шансы Славяна на поездку в Мексику, ее приблизительную стоимость, заказывали путешественнику сувениры, давали ему советы по поводу мексиканской кухни и женщин. До Москвы добрались незаметно быстро и уговорились еще как-нибудь встретиться в выходные на Арбате. Связь решили держать через жившего поблизости Влада.

Дым над водой

Непонятно: какой животный магнит удерживал их вместе столько лет? Совершенно разных людей: романтичного, что обычно не свойственно людям его профессии, хирурга Славяна, флегматичного, исполненного скепсиса милицейского опера Колю-Ирокеза, восторженного бессребреника и поклонника адюльтера биолога Влада, тренера по восточным единоборствам Марата. Круг их интересов и их жизненные позиции почти никогда не совпадали, но они львиную долю свободного времени проводили вместе. Даже когда Славян женился на замкнутой Валентине, компания не понесла потерь. Лишь ежегодные выезды в Карелию стали менее продолжительными. Вместо законных двух недель приходилось довольствоваться десятью днями.

— Нас спаяла нелюбовь. — Шутил по этому поводу Влад. — Нелюбовь к господам Малевичу и Эйфелю. К двум основным угрюмым столпам технократической эстетики современного псевдоискусства, ориентированного на беспородных купчиков, выкарабкавшихся из глубинки на элитарные пастбища богатеньких богемных бездельников, продающих друг другу невообразимую дрянь. Их отравленные дары нам не по нутру. Мы — последние имеющие глаза и уши люди в этом городе.

Наверняка, в его словах была доля истины. Друзья постоянно возвращались к теме «черного квадрата» и прочих известных галлюциногенных искусствоведческих грибов, будто к черной метке, брошенной сразу всем музам в ознаменование конца эпохи процветания жизни и здравого смысла. Возможно, уже тогда они стояли у черты Зеленой мили Шаолиня, предчувствуя грядущие роковые события жаркого июльского дня тысяча девятьсот девяносто девятого года. По крайней мере, некий тревожный сигнал звучал однозначно. Но никто не смог его своевременно распознать, дабы попытаться предпринять какие-нибудь меры по предотвращению подступающей из бездонной глубины малевического некромантического символа беды.

Чертово лето для Марата началось с цепи странных, необъяснимых и загадочных происшествий, породивших на свет массу непредвиденных затруднений.

Во-первых, вернувшийся пару месяцев назад из долгожданной поездки в Мексику Славян однажды позвонил ему среди ночи и каким-то лихорадочным, возбужденным голосом стал говорить о своем невероятном везении, связанном с отсутствием денег на экскурсию в города майя.

— Понимаешь, — почти кричал он в телефонную трубку, — если бы я не потерял в дефолт половину сбережений, я бы махнул в Паленке, а так мне пришлось довольствоваться путешествием в Теотиуакан[8], находящийся всего в пятидесяти километрах к северу от Мехико. Там, прежде чем наступил на свете день, собрались боги, дабы решить, кто возьмет на себя освещение мира! Я попал туда случайно! Или, — он запнулся и выдохнул, как показалось Марату, с внезапным испугом, — не случайно… Да какая, к черту, разница!? Никто из вас не верил, а я добрался до города богов!

— И там спятил. — Сухо ответил Марат. — Еще недавно ты сокрушался, что не увидел гробницу Властелина Пакаля[9], а теперь будишь меня в час ночи и орешь, осчастливленный неким запоздалым прозрением. Для тысяч людей Мехико — другая галактика, они даже в Костроме не бывали. В их глазах ты — Афанасий Никитин. В моих, кстати, тоже. Ступай в кроватку, ляг на правый бочок, подложи под щечку ладошку и угомонись. Мы все тобой страшно гордимся.

— Завтра я к тебе приеду. Часиков в девять утра. — Неожиданно сказал Славян. — Никуда не уходи.

— Я завтра не смогу, — возразил Марат, — у меня завтра занятия в младшей группе.

— Сможешь. — Прозвучало в ответ, и на другом конце провода положили трубку.

На следующий день Марат впервые в жизни неоправданно, сославшись на несуществующее нездоровье, пропустил тренировку. С его учениками занимался другой наставник, или по-китайски «шифу», как называли в классической школе у-шу «Союз неба и земли» преподавателей. Вынужденное бесчестье, принятое ради друга, чем-то напоминало детское незаслуженное стояние в углу, переполненное неприятными размышлениями о непонятной взрослой несправедливости. Оно раздражало и вселяло какие-то туманные перспективы на задушевный, откровенный разговор с топтыгиным, столь неуклюже вторгшемся на территорию чужого самолюбия. По сути, на мифическую химеру, придуманную педагогами и литераторами. Ибо никогда еще настоящие агрессоры не пересматривали своих прежних решений.

Появившийся в квартире симулянта вчерашний полночный возмутитель спокойствия прямо с порога потребовал всю литературу по восточной философии и эзотерике, которая только имелась в хозяйской библиотеке. Его напористость уже раздражала. Славян несносно капризничал, швырял на диван не понравившиеся ему книги, просил испить то чая, то кофе, четырежды пытался самовольно обследовать платяной шкаф. Вроде бы, подозревая Марата в злокозненном укрывательстве редких фолиантов.

— Зачем тебе столько книг разом, и какое отношение они имеют к твоей поездке в Мексику? — Удивлялся Марат, праведно следуя святым законам гостеприимства. — Сначала лучше поясни, что тебя конкретно интересует. Может я, и без ненужного хаотичного рытья бумаги, обеспечу успех твоего предприятия…

Но его гость только отмахивался и планомерно устраивал в комнате избу-читальню. Он раскладывал на паласе веером разные издания, нервозно их перелистывал, сортировал, распихивал по пакетам. Потом убрал все отобранное в привезенный с собой кейс, отказался от предложенного обеда и, не откланявшись, удалился.

Еще через два дня Славян вернулся и попросился к Марату в ученики.

— Мне необходимо овладеть энергетикой. — Сказал он. — Энергетика — ключ к пониманию всей эзотерики. Устрой для меня курс подготовки шаолиньского монаха. Готов оплатить любые издержки.

— Один из ключей. — Поправил его Марат. — Без базовых упражнений искусство ци-гун не постичь. Ко всему прочему, должен тебе доложить, что в систему обучения монахов, кроме занятий у-шу, входили курс медицины, каллиграфия, уроки поэзии, прививка трудолюбия и иные дисциплины, формирующие гармоничную, просветленную личность. А о деньгах между нами разговор уж и совсем неуместен…

— Полностью вверяюсь твоему богатому опыту. Однако давай обойдемся без каллиграфии и стихосложения. На академическое образование у меня, в силу семейных обстоятельств, времени нет.

Славян замялся и испытующе посмотрел на своего будущего учителя:

— Только мне нужна полная конфиденциальность. Я прошу не посвящать в наши дела Влада и Ирокеза. Пусть они остаются в неведении. Хотя бы первое время.

Шифу на свою голову согласился, но тут же пожалел: новый ученик зачастил с посещениями, забирая у него весь досуг.

Во-вторых, Марату стали сниться странные, тревожные сны. Пустынные, туманные, лишенные какой-либо растительности темные долины, покрытые топкой грязью и пучками гниющих водорослей. Бледные, шершавые крабы, копошащиеся среди вздутых разлагающихся трупов людей и собак. Черные ступенчатые каменные пирамиды, холодные и безжизненные, сочащиеся влагой, давящие своей нечеловеческой, циклопической монументальностью и какой-то злобной, мстительной монолитной тяжестью.

Иногда Марат пытался взобраться на их покатые, отполированные временем и водой ступени, чтобы, поднявшись выше тумана, глотнуть свежего воздуха и увидеть солнечный свет, но тогда пирамиды оживали, содрогаясь в конвульсиях, и сбрасывали его вниз, к подножию, где он, захлебываясь, начинал тонуть в жирном, вонючем иле.

Эти сны изматывали и угнетали, уносили силы, будто сосущие кровь упыри. По утрам Марат просыпался разбитым, в холодном, липком, больном поту, его тошнило, тупой тянущей болью ломило затылок.

В-третьих, квартиру Марата дважды обворовывали.

Оба раза днем, аккуратно вскрыв железную дверь отмычками, проникали внутрь, переворачивали все вверх дном, брали какую-то ерунду, вроде старого кассетного магнитофона или фотоаппарата-мыльницы и уходили, под метелку опустошив холодильник.

Вечером недоумевающий от такого невиданного избирательного крохоборства хозяин, не вызывая милиции, приводил жилище в порядок и шел к соседу, слесарю из ЖЭКа, который, посмеиваясь, почти даром менял ему замки.

— Полюбили домушники твои холостяцкие деликатесы, — ерничал тот, — не могут они устоять перед соблазном отведать колбаски. Наверное, в уголовном мире сейчас тоже глубокий кризис. Люди готовы буквально за харчи работать. Подводят себя под статью чисто ради пропитания! Ну разве не некрасовские страдания!

Марат натянуто улыбался и лез в кошелек за деньгами.

Долгожданная поездка «на севера» послужила своеобразным освежающим компрессом, снявшим напряжение предыдущих месяцев. Все заботы и неурядицы дружно утонули в прохладных, глубоких водах Онежского озера. О них не сохранилось даже воспоминаний. Нормальный мужской отдых в краю смолистых костров, пушистых сосен, северного ядреного разнотравья, мхов, хитро вырезанных лишайников, валунов с ледниковыми петроглифами, скалистых горбатых островков и золотистых зорь не оставлял времени на всякую ерунду, типа размышлений о Славкиных, что греха таить, надоевших странностях, плохих снах и мелочных домушниках. Ведь нормальный мужской отдых, как известно, базируется на трех незыблемых китах: хорошем аппетите, крепком сне и полной погруженности в нирвану нормального мужского отдыха. Таким образом, создается идеальная самодостаточная замкнутая структура, по своим характеристикам напоминающая рай до появления в нем женщины.

Тем июлем жара стояла невыносимая. Дождей не случалось вовсе. Сухие леса не позволяли набрать грибов даже на жиденький грибной супчик. Ягоды земляники высохли на корню, скукожившись до размера спичечной серной головки, и годились разве что для чайной заварки. Дикий щавель огрубел листом и стеблем, словно осенний чернобыльник, зеленые щи из него отдавали полынной горечью. Основным продуктом питания робинзонов являлась пойманная в озере рыба. Ее жарили, пекли, варили в ухе и коптили, предварительно натерев крупной, привезенной для заготовки впрок той же рыбы солью.

Обработкой улова, приготовлением пищи и уборкой в лагере занимался дневальный. Остальные лишь по желанию помогали ему, например, с дровами для костра или со свежей водой из родника, чаще — дельным дружеским советом. Рыбу дневальный всегда чистил в некотором отдалении от лагеря на большом плоском валуне, прозванном экспедиционерами «разделочным столом». Потроха и чешуя относились потом еще дальше, в местечко, именуемое «лисьей кормушкой». Там отходы утилизировались окончательно, не оставляя о себе ни духу, ни воспоминаний.

В роковую субботу полуденный клев случился бешеный. Красноперка брала — только успевай забрасывать крючок с наживкой. Прибрежный камыш и осока ходуном ходили под натиском рыбьих стай. Жор продолжался около часа, подарив Марату отличный улов, который он с важным видом передал дежурившему по хозяйству Славяну. Затем, прибрав в тенек удочки и садок, удачливый добытчик вновь спустился к озеру, дабы искупаться перед грядущим обедом.

У воды никого не было. Это показалось Марату странным. Обычно Ирокез приходил на дневное ритуальное омовение первым. Рыбалка его интересовала постольку — поскольку: скоротать время между сбором грибов и походами в поисках разных интересных безделиц. Кованых старинных лодочных уключин, проржавевших запчастей от керосиновых ламп, каких-то черепков и даже пуговиц.

На участке их нынешней стоянки, должно быть, некогда располагался хутор. О том говорили разбросанные по округе груды камней — местные жители очищали поля под пахоту и сев. Квадратные делянки Иван-чая точно указывали фундаменты исчезнувших домов. А теперь земля выдавливала наружу свидетельства давно минувших дней. Ирокез коллекционировал предметы старинного быта, за что получил у Влада второе прозвище «Антикваркин», на которое тот, впрочем, не обращал никакого внимания.

Скинув кроссовки, Марат присел на корточки и погрузил ладони рук в озеро. Не до конца вытертая о тряпицу рыбья слизь, подсохшая в складках костяшек пальцев, начала размягчаться. Яркое солнце искристыми бликами на гребешках волн слепило глаза. Макушку головы припекало.

Бросив взгляд на противоположный остров, наловившийся «зайчиков» Марат увидел лишь темный расплывчатый массив, похожий на плывущий в сизом дыму базальтовый горный хребет. Затем его внимание привлекло нечто, помещавшееся ниже. Под хребтом вверх ногами колыхались покатые черные ступенчатые пирамиды. Медленно извивающиеся, танцующие зиккураты. Как во сне: угрожающие и тошнотворные, источающие злорадную ненависть. Целеустремленные, точно кобры, атакующие загнанного в угол ненавистного мангуста. Они тянулись к нему уплощенными вершинами-капюшонами, готовясь к броску, надеясь на ядовитый укус.

«Это просто отражение деревьев в воде, — подумал Марат. — Я перегрелся на солнце, и у меня солнечный удар. Нужно скорее возвращаться в лагерь».

Он поднялся и, пошатываясь, побрел к палаткам. В глазах закружились разноцветные диски, в висках застучало. В ноздри ударил запах гниющих водорослей. Тропинка неожиданно превратилась в раскачивающийся пыльный канатный мост, облепленный мигрирующими куда-то крабами. Марат явственно слышал хруст их панцирей, крушащихся под его неверными шагами.

Только завидев сидящего у костра Славяна, Марат немного успокоился. Собрался с силами, выровнял походку и как можно более естественным голосом, будто ничего не произошло, бросил:

— А вот и мы!

Ответа не последовало. Славян продолжал сидеть не шелохнувшись, уставившись на огонь. Он словно оцепенел.

— Эй, дневальный, где наша уха? — Наклонился к нему, превозмогая дурноту и слабость, Марат. — Уснул, да?

Он хотел сказать еще что-то, но тут заметил, что вытянутая вперед правая нога друга лежит прямо на углях костра. Босая пятка медленно тлела. Более Марат ничего увидеть и понять не успел. Его сильно ударили сзади по голове, и он потерял сознание.

В сумерках

Очнулся Марат от холода. С трудом разлепив отяжелевшие веки, попробовал сесть, но тут же куда-то заскользил и хлебнул воды. Бронхи резануло кашлем, носоглотку защипало, глаза вновь инстинктивно зажмурились, лицо накрыло поднявшейся от движения волной. Не успел он сообразить, где находится, как с боков под мышки его вдруг подхватили чьи-то сильные руки, дернули вверх и выволокли с мелководья на берег.

— Что, очухался, придурок? Пошло тебе на пользу купание? — Раздался незнакомый раздраженный голос. — Ждать себя заставляешь? В плюс тебе это никак не зачтется. У нас мало времени, так что колись по быстрому: куда твой дружок спрятал тетрадочку — и будешь абсолютно свободен…

Его вновь потащили по траве, затем приподняли и привалили лопатками к разогретому на солнце камню. Скованные за спиной стальными браслетами руки вывернулись в плечевых суставах, боль хлестнула по позвоночнику, ударила в мозг, разом отрезвляя сознание. Марат дернулся всем телом, принял более-менее удобное положение и огляделся по сторонам.

Напротив него стоял человек в милицейской форме с майорскими погонами на плечах. Офицер ковырял сухой травинкой в зубах, неторопливо переминался с мыска на пятку и кисловато кривил губы, будто наблюдавший ход хрестоматийного эксперимента скучающий лаборант. Форменные брюки майора были запачканы кровью. Справа на волнах покачивался небольшой катер. Четверо вооруженных людей в летних камуфляжных костюмах типа «леший» несли к нему безжизненное тело Ирокеза. На передней банке катера покоилась запрокинутая лицом вверх белобрысая голова Славяна. Должно быть, оба они были мертвы.

— Ну, где тетрадочка? — Опять заговорил майор. — Долго ты еще щуриться будешь?

Хорош ресничками хлопать, агнца Божьего изображать, мясник. Ты — настоящее чудовище, зверь из бездны, волчара бешеная. На тебе крови больше, чем на топоре палача!

— Какая тетрадочка? — Прохрипел Марат. — Что здесь происходит? Почему вы меня с пристрастием допрашиваете, будто я преступник?

— А больше некого. Дружков своих ты спьяну завалил. Они теперь ничего не скажут. Банальная бытовуха: гулянка, ссора, драка, поножовщина. Надо же было так нажраться!.. Что хоть праздновали-то?

Майор явно издевался.

— Двенадцать бутылок водки на четверых! У каждого крышу сорвет. А ты у нас — черепашка ниндзя, крутой парень — с малюсеньким ножичком в руках чудеса творишь. Любая экспертиза подтвердит: все раны нанесены владеющим боевыми искусствами профессионалом. Да и на орудии убийства твои пальчики… Отдай тетрадочку, и мы не станем тебя мучить.

— Я не знаю, что вы имеете в виду. У меня…

Милиционер с размаха ударил Марата ладонью по лицу.

— Ответ неправильный. Совсем неправильный. Будешь артачиться — мы тебя начнем учить нырять. Неглубоко, но на длительное время. Видишь?

Он достал из-за пазухи какую-то общую тетрадь в твердом переплете.

— Этот талмуд мы нашли у твоего ныне покойного, но при жизни хитрого приятеля Славы. Талмуд, да не тот. В этом нет ни единой написанной строчки. Он чист, как девственница под венцом. — Майор наслаждался собственным красноречием. — Нам нужен другой.

— Хорошо. Дайте только немного в себя прийти. — Будто что-то мысленно взвешивая, произнес Марат.

Его контуженый мозг, подчиняясь инстинкту самосохранения, непроизвольно вступил в игру, живо предугадав неизбежный финал допроса. Тут, несомненно, происходило нечто, не предполагавшее публичной огласки в виде дальнейшего официального следствия и суда. У таких предприятий не бывает свидетелей — их всегда устраняют радикальным способом. Кладут в могилу.

— Я готов отдать тот, если вы мне гарантируете явку с повинной. И место, где спрятана тетрадь, я вам сам покажу. Без этого вы ее еще неделю искать будете. Тайник в низине, к востоку от лагеря.

— Умное решение. — Осклабился дознаватель. — Сейчас мы тебя туда проводим. Но предупреждаю: вздумаешь дурить — пожалеешь, что на свет появился.

Он, не оборачиваясь, махнул рукой людям в камуфляже и закончил:

— Не разочаровывай меня, будь паинькой, мясничек.

Под конвоем двоих «леших» в сопровождении главного они спустились в неглубокую лощину к «лисьей кормушке» и остановились у зарослей можжевельника.

— На колени! — скомандовал Марату майор, подкрепляя свое приказание тычком в спину. — Куда теперь, сынок? Не томи свою душу сомнениями, помни — в твоем положении они губительны. Начнем с тобой работать — собственными кишками отхаркиваться станешь.

— Там. — Марат мотнул головой в направлении поваленной ветром сосны. — С другой стороны ствола, почти точно посередине лисья нора. Тетрадь в ней.

Один из бойцов проследовал в указанную точку и, согнувшись, начал шарить под ветвями во мху. Второй «леший» все это время держал Марата на прицеле.

— Нет тут ничего! — Раздалось, наконец, из-за ветвей. — Пусто!

— Получше посмотри, может, хитрый двуногий лис ее землею присыпал и листиками замаскировал…

— Никаких следов, кроме настоящих лисьих. Да и те давнишние.

— Я же тебя предупреждал! — Резко развернулся на пятках командир. — Ты что, сука, не понял, к кому попал?

Он сделал к пленнику несколько шагов и на мгновение оказался между ним и конвоиром. Марат с кувырком перекатился на бок и подсек офицера ногой под ахиллесово сухожилие. Тот, падая, инстинктивно уцепился за автоматчика, увлекая бойца за собой. Не успел «леший» вновь поднять оружие, как Марат, пружинисто выпрыгнув в стойку, ребром стопы сломал ему кадык.

Бежать со скованными за спиной руками под свист пуль нетренированному человеку было бы трудновато. Бежать быстро — еще труднее. Подогретый адреналином, тренированный Марат умудрился не только оторваться от преследователей — он их перехитрил. Заложив приличную петлю, беглец вернулся обратно к озеру немного правее того места, где находился их разоренный лагерь и залег на поросшем Иван-чаем пригорке.

Отсюда он мог наблюдать, как после неудачной погони «лешие» во главе с майором погрузились в катер и спешно отплыли в сторону Петрозаводска. Трупы Влада, Ирокеза, Славяна, палатки, спальные мешки и всю другую утварь путешественников они забрали с собой. В одну из палаток завернули погибшего бойца. Его автомат с глушителем зачем-то забросили далеко в озеро.

Над Онего наметились сумерки. Вечерний легкий ветерок стих. Сразу появились тучи комаров и мошки. Северный многочисленный гнус, таежный бич бродяжьих романтиков, облепил Марата с головы до ног. Воздух вокруг зудел и нудно стонал от вибрации крылышек кровопийц. Пришлось срочно спускаться с холма к молодому сосняку, выпрастывать из-за спины скованные руки и натирать открытые участки тела сосновой хвоей. Ее эфирные масла отбивали запах пота и несколько дезориентировали атакующих паразитов.

События прошедшего дня крутились в больной голове хаотичной пенной массой, как белье в барабане стиральной машины. «Бред… — думал про себя Марат. — Полный бред… Я вновь сплю и вижу кошмарные сны… Нас не за что было убивать. Всех… Ведь я теперь тоже покойник… Они и меня убили. Они… Кто „они“, черт возьми?! Какой тяжкий бред!!!»

Ночная прохлада помогла унять головную боль, но, вместе с тем, ночь усугубила крайне сложное положение беглеца. Он не мог долго оставаться на берегу, где случайные отдыхающие на природе люди, местные жители и новые возможные преследователи совместно угрожали ему скорой поимкой. А темнота и наручники не способствовали быстрому продвижению в глубину спасительного лесного массива или попытке угона чьей-нибудь моторной лодки.

Его обязательно станут искать и подключат к поискам народ. Завтра первый попавшийся законопослушный гражданин сообщит правоохранительным органам о бешеном выродке, в пьяном угаре изуверски порешившем товарищей. Об опасном преступнике, которому терять уже нечего, и он готов на любой шаг, на любое очередное невообразимое побоище. Еще его могут запросто пристрелить из охотничьего ружья, забреди он случайно к какому-нибудь хутору или дачному поселку. Кто станет церемониться с невменяемым зверем, ошивающимся вокруг мирного жилища? Патриархальная Карельская глубинка по временам вершит праведный суд сама и никогда не выдает исполнителей приговоров.

Нырнувшая за облака луна окончательно стерла и без того плохо различимый в тени хвоистых сосен близлежащий пейзаж.

— Я не кабан в окладе. — Решительно произнес в пустоту Марат, бросая вызов неведомому врагу. — Прежде чем собаки, загонщики и стрелки поделят мое мясо, я обязательно кое-кому порву в клочья шкуру. Выйдет луна — найду на берегу проволоку, сделаю отмычку и сниму кандалы — бойтесь тогда охотнички. Пускай лишь невинные люди не пострадают на чужой войне. К фортуне взываю и вверяюсь без остатка всемогущему Провидению…

На перевале

Сейчас колокол крематория отзвонил по прошлому тризну. Вовремя и символично. Будто прерывая некую странную, зависшую в недосказанности, утерявшую смысл театральную сцену. Новой еще не последовало, но она уже подразумевалась. Режиссер хлопнул в ладоши, актеры пришли в движение, декорации сменились. Осветители установили правильное направление и цветовую гамму своих приборов.

С последним ударом поминального набата солнце на востоке, поднявшись над утренней дымкой, вспыхнуло чистым, ослепительно ярким светом, запах ладана улетучился, повеяло живым теплом. Призрак смерти куда-то исчез, точно занявшись более существенными делами, чем личная встреча первого посетителя некрополя. Наверное, у Дамы с большой буквы, лишенной возможности всюду появляться в дежурном маленьком черном платье, ввиду ненормированного рабочего дня, пропал к Марату интерес.

Не доходя до крематория, тот свернул с Зеленой мили Шаолиня налево, пересек небольшое пустое пространство и углубился на территорию Старого кладбища, где березы, осины, ели, туи, розовые кусты и цветочные клумбы создавали атмосферу тихого задумчивого парка, украшенного витыми оградами и самыми разнообразными памятниками всем, нашедшим здесь свое упокоение. Это впечатление усиливали аккуратные скамеечки и столики внутри оград, а также кое-где видневшиеся на столиках и надгробиях стаканы, стопочки и рюмки. Стеклянные и хрустальные, граненые и со сложной насечкой, деревянные расписанные под Хохлому.

Вспомнились хохломские ложки Макарыча: большая для трапезы и маленькая для сахарного песка. Обе дешевые, затертые, с выщерблинками и трещинками, но хранимые с редким пиететом, словно дорогие сердцу реликвии. Маленькую оберегал лесной дед особенно. Кушал Макарыч помалу, а вот чай пил невыносимо сладкий, даже вязкий от набуханного в него рафинада.

— Нынче настоящего-то сахиру нет. — Сокрушался он, прихлебывая из фаянсовой кружки крутой, черно заваренный кипяток. — Раньше, бывалыча, с одним куском пиленого можно было чайник угомонить. Таперича пиленого нет. Или где есть — к нам не попадает. Брат с Тулы, когда ешшо пошта работала, слал. А без пошты не знаю, жив ли брат-то. Кабы не внуки, забыть мне вкус продухтов разных… Сельпо упразднили, автолавка не ездит, ногами за сардельками часто не набегаешься — коленки у стариков скрипучие, смазки им не хватает…

Свой век Савелий Макарыч доживал в одиночестве, коротая время между рыбалкой, охотой и возделыванием небольшого огородика с луковичными, картофельными и капустными грядками. Летом по хозяйству помогали приезжающие в гости на природу внуки, зимой старик довольствовался обществом западносибирской лайки Турки.

Когда голодный, измученный Марат на восьмой день скитаний набрел на заброшенную, затерянную в тайге деревню лесозаготовителей, Савелий Макарыч без лишних расспросов приютил скитальца, выдал ему кое-что из одежды и пристроил к делу: уборке урожая картофеля и утеплению на зиму обветшалого жилища. В тот год внуки не объявились, и дед заметно приуныл. Хозяйство его разваливалось. Завалинка осыпалась, оконные рамы «свистели», пол вдоль стен просел, из подвала по ногам несло холодом.

Две недели потратили на ремонтные работы, еще три дня копали, обсушивали и спускали в подвал картошку. Потом старик собрался и куда-то ушел, пообещав вернуться через несколько суток.

— Присядем на дорожку. — Предложил он уже перед самым уходом, опускаясь на длинную широкую лавку у печки. — Разговор к тебе есть сурьезный. Я намедни мильцанеров в тайге встренул…

— Ну?.. — Напрягся Марат, моментально весь превращаясь в слух. — И чего они тут делали?

— Беглого разыскивали. Убивца.

Макарыч подвинулся на пустой лавке, приглашая собеседника занять место рядом с собой.

— Сказывали, вооруженного. Ахтоматом… Еще сказывали, будто он четверых человек в могилу свел. Особо опасный, значит. Приметы его сообщали…

— А Вы что?

Марат пристроился с краешка на отполированную штанами и юбками доску и выжидательно замер.

— А что я? Ничего. — Почесывая бороду, ответил дед. — Ты на душегубца не похож. Нету в тебе звериного… Тут много народу на моем веку перебывало. Случались лихие, отчаянные. В угаре могли ишто хош вытворить. Топориком человечка по темечку тюкнуть, да на болоте в бездонную «слепую» елань спустить. В трясину. Ищи-свищи вербованного — может он домой, аль на какие вольные хлеба махнуть сподобился. Знамо дело — лесоповал…

Помолчал и добавил:

— Это я к чему? Чтоб ты в мое отсутствие бегать не подался. Тут идти некуда, а к людям тебе нельзя. Скоро холодать начнет… Пропадешь в тайге-то. Мильцанеры в деревню заворачивали, смотрели все. Ты тогда на кочкарник за мхом конопатным ходил. Смотрели, да приговаривали, мол, убивца уже нужно в Кондопоге или в Медвежьегорске искать, а не тут. Порыскали и направились старым большаком к югу. Их там винтолет ждал…

Макарыч вновь почесал бороду и сунул руку в карман пошитой из шинельного сукна куртки.

— На вот. Я тебе документик припас.

Он извлек из кармана потрепанный паспорт.

— Гостевали тут прошлой осенью одни обормоты. Калачи столичные с винтарями драгоценными. Медведя стрелять желали. Больше оружия свои ненаглядные чистили, да от меня, каторжанина, патрончики прятали, чем охотились. Соседний дом едва не спалили, так гуляли «на посошок». Кое-какое имущество во хмелю позабыли. Этот анчикрист с карточки на тебя не больно похож, но все же с документом человек — вроде как житель…

— Спасибо! — Растроганно воскликнул Марат. — Вы мне просто жизнь спасли. Я, правда, никого не убивал. Сам не знаю, почему на меня облаву устроили.

— Э-э-э, ми-лай, — протянул, вставая с лавки, дед, — попасть в переплет недолго… Мне скоро семьдесят пять годков стукнет — я знаю…

Больше ни слова не говоря, он удалился и вернулся лишь спустя неделю с полным рюкзаком сахара, сумкой соли, тремя банками сгущенного молока, кружком Краковской колбасы, головкой Пошехонского сыра, пенсией за полгода и пачкой относительно свежих газет.

— Вы зачем тяжести-то такие таскаете? Мне про коленки говорите, а сами в одиночку пудов десять продуктов издалека прете. По-другому никак нельзя запастись необходимым? Меня бы носильщиком взяли, собаку позвали для компании… — Обиделся Марат.

— Тульский самовар в тайге не портится. — Польщенный замечанием про десять пудов, заважничал дед. — Его, главное, не забывай чистить, растапливать, да в сухости содержать. Тогда крепкая вещь износу не знает. Я покамест на печи поваляюсь с дорожки, а ты газетенки полистай, кое-что интересное о себе выведай. После мы вместе поклажу по местам определим да по стопарику с возвращеньицем хлопнем. Имеется у меня «беленькая» под завалинкой для особливых случаев.

Макарыч забрался на лежанку и пропал в тени потолочной балки. Предоставленному самому себе Марату, волей-неволей пришлось последовать совету хозяина дома и отдаться чтению местной прессы.

В некоторых периодических изданиях все еще писали о страшном и бессмысленном преступлении, имевшем место на берегу Онежского озера. Журналисты смаковали подробности трагедии, брали интервью у сослуживцев погибшего милиционера, и все в один голос почему-то сравнивали Марата с оборотнем. Попадались и элементарно вздорные материалчики для любителей черных комедий. Одна девица по фамилии Букасей, работавшая на Кижах официанткой, утверждала, что видела в вечерних сумерках близ острова лодку под парусом. На носу лодки она успела различить человека, одетого в полиэтиленовый дождевик на голое тело. Заметив Букасей, тот выхватил из складок дождевика здоровенный нож, и, приставив его к нижней части живота, сделал девице неприличный жест, сопровождая свои телодвижения отвратительным похотливым мычанием. Вышедшая из-за облаков луна осветила лицо ненормального. Без сомнения, это был беглый убийца Марат. Бедняжка двое суток пребывала в ступоре.

Бред Букасей не произвел на Марата разрушающего воздействия. Одним ударом больше, одним меньше — какая разница? Он в нокдауне и вполне это осознает. Да может, и нет там никакой девицы — просто журналист сам с собой поразвлекся. Деньги намыл, которые его статьей не пахнут. Положение материальное поправил, сынишке ролики купил или жене шиньон приобрел…

С тех пор беглец газет не читал. Ходил со старой двустволкой Макарыча за рябчиками, колол дрова, носил воду и настораживал в подвале мышеловки. Старался быть полезным и невозмутимым.

Потом водворилась настоящая поздняя осень, ее сменила зима, за зимой пришла весна и принесла с собой некие смутные надежды. На что — Марат не понимал и сам. Только внутри у него вдруг что-то немного отпустило, едва заметно отлегло. Точно чуток оттаял лед на выдубленной морозом ивовой коре. Следом родилась необоримая потребность к действию.

Летом он, сердечно распростившись с Савелием Макарычем, где тайгой, где шоссейными обочинами добрался до Юстозера, а там завербовался лесорубом в бригаду, работавшую на незаконных лесосеках. Шесть последующих лет валил тайгу, ждал подходящего момента и копил деньги на свое возвращение в Город.

Сны ему больше не снились. Никакие. Он засыпал и просыпался с ощущением, что время остановилось, зависнув в промежутке между «вчера» и «завтра», поместив «сегодня» под стеклянный колпак, куда не попадало извне ничего, даже сновидений. Мир сузился до размеров очередной порубочной делянки, упростился и выражался незамысловатой формулой: терпи и не высовывайся. Марат поднялся на перевал смерти без вымпела, без подведения итогов, с пустыми руками; странным попутчиком, которому однажды суждено спуститься назад в долину к живым.

Настоятель

Итак, настало время воскреснуть. Зеленая миля Шаолиня скрылась позади, кладбищенская аллея, изогнувшись, свернула направо, распрямилась, раздалась по сторонам, откинув ветви берез от дороги к памятникам и могилам. Путник прошагал еще немного и остановился у изумрудно-зеленой глухой деревянной калитки с электрическим звонком на столбе. Над звонком располагалась жестяная табличка, призывающая посетителей не обращаться к сторожу по вопросам ритуальных услуг и указывающаяся адрес похоронного бюро «Московский Стикс».

Марат слегка помедлил и нажал пальцем на черную кнопку.

За забором сохранялась тишина. До слуха визитера долетали лишь какие-то поскрипывания, будто кто-то качался на панцирной сетке от старой железной кровати. Иногда к скрипу примешивалось позвякивание и легкий стук.

«Форточка открыта, — догадался Марат. — Ветром ее мотает, вот петли и скрипят».

Он ухватился руками за верхний край калитки, подтянулся и перемахнул во двор. Съехавшая при этом с плеча сумка шмякнулась о землю и извалялась в пыли. Держа ее на отлете, верхолаз осмотрелся.

Похожий на маленький дворянский особняк дом ни грамма не изменился. Все те же оштукатуренные желтые стены, белые оконца, высокие и оттого кажущиеся узкими двустворчатые двери с медными ручками, лепные украшения фронтона, две печные трубы над железной крышей. Кругом чистота: ухоженные кусты сирени по бокам от парадных дверей, ряд голубых елей вдоль забора, идеальный газон, клумбы с набирающими рост пионами и крокусами. Здесь все было по-прежнему. Настоятель не оставлял своих привычек. Монастырь им благоприятствовал. Даже ключ оказался на месте: в тайнике под бочкой для дождевой воды.

Марат отпер дверь, бросил пыльную сумку в угол передней и, не раздеваясь, опустился на пол рядом, вытянув ноги и опершись спиной о галошницу. Далее идти не хотелось. Он будет ждать у порога, пока не вернется хозяин. Их сегодняшняя встреча особенная. Она должна решить главное — кто они теперь друг другу. Старые приятели или новые враги? И быть или не быть Марату в этом доме, единственном надежном убежище, на которое он очень рассчитывал.

Впервые их сюда привел Славян. Настоятель тогда только-только переехал из московской квартиры в служебное жилье кладбищенского смотрителя. Все комнаты особнячка занимали упакованные в добротный картон и обернутые крепкой мешковиной пожитки и мебель новосела. Друзья помогали устанавливать «стенку», вешали книжные полки, собирали кухонный гарнитур. Влад прищемил себе пассатижами палец, и Константин Романович, Славкин дядя, будущий «Настоятель», отправил его, как негодного к работе, в город за спиртным, чтобы отпраздновать переселение. Знаток ближневосточной стряпни Ирокез приготовил плов по-узбекски, Марат сварганил из консервированных кальмаров и печени трески парочку салатов, племянник порезал колбасу и сыр. Они просидели допоздна и в город добирались пешком, не попав на последний автобус.

Всю дорогу дурачились, изображая пьяных хулиганов, и предлагали Владу заняться соблазнением Ирокезовой одноклассницы Галины по прозвищу «Гретхен», которая получила этот псевдоним за неуемную, поистине немецкую страсть к бытовому порядку и трудовой дисциплине. По утверждению Николая, Влад должен был, в перспективе, обрести с ней настоящее блаженство, ибо у него отпадет надобность прыгать из чужих окон. Он будет регулярно, с удовольствием прыгать из собственных.

Затем Славян рассказал им историю жизни свежеиспеченного хозяина затерянной в центре Старого кладбища необыкновенной сторожки.

При прежнем режиме Константин Романович лет двадцать работал личным водителем у какого-то крупного чиновника из министерства иностранных дел СССР. Большую часть рабочего времени он проводил в длительных загранкомандировках, развозя своего шефа по всяким заседаниям, совещаниям и встречам. Дома бывал редко — в основном, получив непродолжительный отпуск или внеплановый выходной. Такова была официальная версия его трудовой деятельности, к каковой, по утверждению племянника, надлежало относиться с корректной верой, начисто лишенной проявлений излишнего любопытства.

По другой, неофициальной версии, он был офицером спецназа КГБ и выполнял некие особые поручения вне пределов страны. Возможно — участвовал в секретных вооруженных операциях или еще в чем-то подобном. На эту мысль наводила энциклопедическая осведомленность Константина Романовича в специфических вопросах, относящихся к рукопашному бою, медицине, стрелковому оружию и выживанию в экстремальных условиях. Еще он свободно владел несколькими иностранными языками и разбирался в их диалектах.

В девяносто третьем году Славкин дядька в противостоянии занял не ту сторону и, по окончании событий, вышел на пенсию. Материальное благополучие семьи отставника тотчас пошатнулось. Его жена и дочь, ведомые благими намерениями, увлеклись коммерцией. Открыли небольшой гриль-бар с пивной стойкой. Бизнес неожиданно бодро пошел в гору — дело стало расширяться, в заведение зачастили денежные посетители. Кухня разнообразилась заморскими модными блюдами, обслуживание перевели на круглосуточный режим, пивная стойка трансформировалась в полноценный бар, подсобное помещение переоборудовали под бильярдную.

Дядька насторожился и попробовал предложить домашним иной вид заработка: продать ресторанчик и арендовать землю, чтобы выращивать на ней какую-нибудь зелень или, на худой конец, картошку со свеклой. Мол, аграрный сектор, в смысле личной безопасности, гораздо спокойнее. Но его и слушать не захотели. Даже обвинили в лени и недальновидности.

— Сейчас время смелых и предприимчивых. — Заявила дочка — Ты, папулька, однажды не просек масть и попал впросак. Встал в позу: типа, казаки два раза не присягают. «Пролетел» по полной. Теперь всего опасаешься. А мне, лично, — жить охота. Не так, как вы жили со своим комсомолом, Первомаем, отелом и битвой за урожай. Я хочу себе красный Феррари, стопудовые брюлики и домик на испанской Ривьере. Поэтому мы с мамкой вкалываем по двадцать пять часов в сутки. Поэтому на работу добираемся общественным транспортом, пока ты машину на дачу гоняешь за десятком огурцов. Нам жалкие копеечные крохи по задворкам собирать недосуг.

Их застрелили через пять месяцев прямо на автобусной остановке у метро «Юго-Западная». Утром, в час пик, при многочисленных свидетелях. Настоятель как раз находился на даче, поливал свои огуречные грядки. Он так и приехал в морг на опознание: в рабочем синем комбинезоне и латанной клетчатой ковбойке с отрезанным воротником. Рукав рубашки пересекал засохший грязный след, оставленный там садовым шлангом.

После похорон Константин Романович куда-то надолго исчез, а когда вернулся, отдал Славяну ключи от трехкомнатной квартиры в Олимпийской деревне и от нового «Вольво», собрал пожитки, после чего переселился на кладбище. Отсюда он больше не выходил. Не справлялся в милиции о продвижении следствия, не интересовался судьбой ресторана, не навещал родственников. Даже продукты ему доставляли денежно заинтересованные местные могильщики. Дни затворника протекали за соблюдением должностных обязанностей, чтением книг и строительством моделей парусных судов.

— Посетим дядькин монастырь. — Предлагал иногда Славян. — Обитель смиренную, вечной мудрости исполненную. Конец и начало великого Пути — Дао. Пройдем по Зеленой миле Шаолиня, мимо келий патриархов к скромному жилищу настоятеля. К каменному гроту просветленного созерцателя подлинных итогов тщетных мирских устремлений.

Друг не знал, что Шаолинь построили буддийские монахи, и к даосам он отношения не имеет. Марату же лень было посвящать его в такие тонкости. Он, как уже упоминалось, вообще редко включался в сомнительную полемику, ибо не любил шуток по поводу смерти, следуя поговорке: «Не буди лихо, пока оно тихо». А со Славкой любое невинное замечание могло обернуться упражнениями в нескончаемом остроумии, весьма обожаемыми другими членами их сплоченного коллектива. Влад и Ирокез от импровизированных капустников получали не меньшее удовольствие. Легендарный монастырь же, как справедливо считал Марат, в руины из-за непреднамеренного невежества одного человека обратиться не мог.

Вскоре прозвище «Настоятель» накрепко прилипло к Константину Романовичу. Оно ему даже понравилось. Добровольный отшельник иногда встречал гостей, стоя на пороге дома в полосатом красно-черном махровом халате до пят, заправив кисти сложенных на животе дланей в раструбы рукавов, лицом излучая вселенскую любовь и божественное просветление. Он здесь был единственным, кто, кроме Марата, действительно понимал толк в классических боевых искусствах и восточных философских течениях. Вследствие чего, быстро сделался главным собеседником молодого увлеченного ориенталистикой шифу. И не только собеседником, но и настоящим другом. Постепенно Марат начал наведываться к Константину Романовичу в одиночку, дабы их общению не мешала банда развеселых балагуров, воспринимавшая весь мир сквозь призму цирковой клоунады.

Воспоминания отвлекли от размышлений о сложности предстоящего дела. Он расслабился, закрыл глаза и поплыл по волнам этих воспоминаний в прошлое, где все еще были живы, молодо беззаботны, полны планов на будущее. Наверное, поэтому Настоятель застал его врасплох, когда, неслышно войдя в прихожую, притворил за собой дверь и тихо сказал:

— Здравствуй, Марат…

Меридиан судьбы

Абсолютно не так представлялась Марату их встреча. Вовсе не так. Он тяготился предчувствием гневных упреков, пристрастных расспросов, обвинений и полного недоверия. Ничего такого не произошло. Едва Марат успел подняться с пола на ноги, как Константин Романович заключил его в свои объятия, крепко стиснул, будто желая раздавить, и, похлопывая беспрестанно по спине, прерывающимся голосом заговорил:

— Все же ты вернулся, мужик! … Вернулся, бродяга! … А я тебя ждал, знал, что ты не пропадешь. Не из того мы теста сделаны! Не отлита еще для нас пуля, не выкован клинок, нет у нас на груди места, куда можно мишень повесить… Таких отчаянных змеев судьба голыми руками за горло не возьмет! Почти сотню лет ты скитался, дружище, эфемерной тенью скользя меж настороженных на тебя капканов и притаившихся в засаде коварных ловцов! Молодчина!..

Он, замолчав, отстранился, окинул Марата с ног до головы каким-то почти восхищенным взором и перевел дух.

— Впрочем, я, кажется, немного старомоден в излиянии чувств. Но таков уж человек — не способен он обуздать накатившие эмоции. В веках не меняется его привязанность к душевной патетике. Теперь она нередко приобретает комичные, гротескные формы, однако не утрачивает актуальности. Позавчера случайно оказался свидетелем занимательного происшествия. Представь себе: похоронная процессия, букеты, венки, оркестр — безутешные родственники отдают последнюю дань уважения какому-то пожилому члену семьи. Дети, внуки, сватья, братья, девери, шурины длинной вереницей тянутся за гробом. Вдруг кто-то из музыкантов, споткнувшись, сбивается с темпа и вся мелодия, вздыбившись, замолкает. Маленький мальчик, лет восьми, в черном строгом костюмчике замирает на месте, топырит по сторонам ручки и выпучивает глазенки. Затем, выдвинув вперед, будто ящик комода, челюсть, голосом объевшегося элениума терминатора изрекает: «Что это было?»… Его папа, на вид человек интеллигентный, телесно скроенный до чрезвычайности субтильно, расправляет плечи, опускает лицо на уровень галстучного узла, походкой куклы-марионетки догоняет оркестрантов и выдает им тираду, похожую на цитату из Шекспировского «Гамлета» в вольном пересказе Доцента из «Джентльменов удачи». Публика внутренне рукоплещет, гордый за папу мальчуган пинает мыском ботинка дорожную пыль, примерно устыженные музыканты на рыдающей ноте заново въезжают в траурный марш.

Константин Романович рассмеялся и вновь хлопнул Марата по спине.

— Да что я тебя тут баснями развлекаю. Пойдем в дом. Будем завтракать с дороги. У меня сегодня настоящие говяжьи отбивные с кровинкой, приготовленные почти что по рецепту южноамериканских гаучо. Впрочем, иных гаучо не бывает… Пойдем, парень. Мясо в духовке еще горячее, будто специально дорогого гостя ждет. Разговоры потом разговаривать станем…

Они ели долго, с удовольствием, размеренно смакуя большие сочные куски посыпанных крупной солью и свежемолотым перцем отбивных, словно праздновали некую победу, смысл которой столь велик, что не терпит ни малейшей суеты в движениях и возбужденной многословности. Чинно орудовали прямо руками, игнорируя ножи и вилки, подбирая хлебом с тарелок облетающую поджаристую корочку, редко вспоминая о гарнире и банке маринованных огурцов. Перевели гору салфеток, опустошили хозяйский запас оливок, выпили литра два крепкого кофе.

Расправившись с завтраком, проследовали в гостиную и там уютно расположились в глубоких антикварных креслах, среди моделей каравелл, фрегатов и бригантин. Константин Романович, дав гостю краткую передышку, на правах старшего первым заговорил о деле:

— Думаю, настал момент услышать правду о произошедшем с вами в Карелии странном смертоубийстве. Одна голова — хорошо, а две — лучше. Может статься, я помогу тебе в битве за свободу и потерянное доброе имя. Ты ведь не экологически чистыми сосновыми шишками в столицу торговать приехал? Наверняка намереваешься уладить разногласия с законом… Сам понимаешь: других союзников, в силу известных причин, у тебя здесь нет. Доверься старому прозорливцу — не пожалеешь.

Почти без колебаний, Марат со всеми подробностями, ничего не упуская, рассказал историю гибели друзей и своих последующих скитаний по тайге Заонежья.

— Да… Попал ты, парень, в переделку. — Дослушав повествование до конца, с досадой констатировал хозяин дома. — Кто-то, грамотно просчитав ситуацию, назначил тебя козлом отпущения. Подобрал наиболее правдоподобную кандидатуру на роль взбесившегося в пьяном угаре бойцового пса. Специалист… Работал по системе: искал некий важный документ, убирал вероятных свидетелей и выставлял железобетонное прикрытие. Я присутствовал на Славкиных похоронах. Не все поверили в твою невиновность, многие тебя проклинали… Особенно Славкина жена. Она до сих пор убеждена, что ты убил ее мужа из зависти. Мол, Славка деньги умел зарабатывать, Ирокез с Владом — тоже; один ты бездельничал, книжечки почитывал, мышцы качал, и доски кулаками колол.

— Славка — деньги?! — Изумился Марат. — Ирокез с Владом — деньги?! Да откуда они у них? На поездку в Мексику Славка у меня двести «баксов» занимал. Потом по частям отдавал. А Колька с Владом вовсе…

— Колька с Владом свой маленький бизнес имели. Ты, пожалуй, один о нем не подозревал. — Перебил его Константин Романович. — Брали отступные с мелких торговцев наркотиками. Ирокез, наседая удостоверением, устраивал липовое задержание и обеспечивал показательное конвоирование преступника в КПЗ. Затем, дорогой разжалобившись и войдя в тяжкое положение задержанного, соглашался того отпустить. Но не задаром. Влад играл роль посредника. Оба оправдывались тем, что перепуганные ими сопляки и старушки к преступному промыслу более не возвращались. Считали себя чистильщиками общества…

Настоятель с силой провел ладонью по подлокотнику кресла.

— Племянник со своим патроном в клинике наладили конвейер незаконных коммерческих операций. Патрон теперь за бугром обретается. Думаешь, на какие средства Славка под Одинцово дачу строил? Настоящую барскую усадьбу, а не дачу! Заработков рядового хирурга на это явно было бы недостаточно. Видал ты ее когда-нибудь? Нет? То-то… Ты и тут не в курсе. Кстати, тебе туда на днях придется прогуляться, если мы хотим докопаться до причины известных событий. Подозреваю, она спрятана в толще подмосковного грунта!

Константин Романович встал со своего места, подошел к модели какого-то парусника, приподнял ее, что-то нажал в подставке и на лету подхватил выпавший оттуда листок бумаги.

— На. — Протянул он Марату небольшого размера чертеж. — Это копия детального плана сооружения. Измененная мною по просьбе племянника, когда тот приехал из Мексики. В подвале я лично спроектировал потайную комнату, доступ к которой осуществляется через подсобку на первом этаже или подземным ходом с улицы. Подземный ход замаскирован, вскрывать его нет смысла. Нам остается чулан. Думаю, в потайной комнате ты найдешь кое-что важное. Иначе, зачем Славка ее оборудовал и ото всех тщательно скрывал? Тебе долг в рассрочку отдавал, а каземат строил, торопился куда-то. Рабочих нанимал только издалека, но очень хорошо квалифицированных — денег не жалел.

Настоятель вернулся в кресло и, почесав правую бровь, напомнил собеседнику тогдашнюю удивительную трансформацию Славкиного характера:

— Племянник сильно изменился в последнее перед гибелью время. Просто до неузнаваемости. Стал вести себя как крупная шишка из Ватикана. Ходил, задравши нос, и говорил загадочными фразами со снисходительными интонациями в голосе.

Марат был ошеломлен. Друзья вели двойную жизнь, о которой он ничего не ведал. Мир рушился у него на глазах. Верные товарищи представали совсем в другом свете. Он почувствовал обиду и разочарование, как обманутый недобрыми одноклассниками простофиля. Это было очень горькое ощущение. Оно прожигало в груди сотни малюсеньких червячных ходов и поселяло там прожорливых личинок пристрастного самокопания.

Видимо, понимая состояние Марата, Константин Романович решил на сегодня прервать их общение.

— Ступай в ту комнату. — Сказал он гостю, указуя на спальню. — Тебе нужно отдохнуть с дороги. Я позабочусь о том, чтобы тебя никто не потревожил. Временно перенесу офис смотрителя погоста на улицу и заодно в своем цветничке поковыряюсь. Угомоню взбудораженную твоим внезапным появлением кипучую мозговую деятельность.

Они разошлись по сторонам, одинаково озадаченные и заинтригованные. Как археологи, обнаружившие на раскопках первобытной стоянки каменный паровоз.

В спальне Марат задернул шторы, разделся и лег в чистую, пахнущую бельевым освежителем постель. Долго не мог уснуть, ворочался и думал… О дружбе, деньгах и разных темных уголках человеческой души. Когда, наконец, уснул — впервые за долгие годы увидел сон.

Зеленый, плотный, с изумрудными пятнами туман. Ржавые мертвые кусты, изломанные деревья в бутылочной мгле и похожий на желтый кошачий глаз, подвешенный к небу, круглый фонарь впереди.

Повинуясь невнятному предчувствию, он двинулся сквозь болотное марево на свет и вскоре очутился на гребне холма или гряды, состоящей из перемешанных с глиной морских раковин. Там горел случайно принятый им за далекий фонарь костер, вокруг которого сидели трое смутно знакомых ему людей. Марат тоже захотел пристроиться к огню, но тут один из сидящих обратил к пришельцу свое лицо, и он узнал Ирокеза.

— Еще не время. — Хрипящим шепотом сказал Николай, зажимая ладонью горло — сквозь пальцы толчками пробивалась и стекала под рубашку черная кровь. — Живым здесь не место. Впрочем, мертвым — тоже. Тебе теперь туда… Ты разве забыл?

Ирокез встал и подвел Марата к обрыву, призывая того посмотреть вниз.

Под косогором сквозь зеленую дымку угадывался раскинувшийся во все стороны горизонта жемчужный Город. С холма к нему убегала прямая как струна тропинка. Идеальная, словно прочерченная по рейсшине, серебристая ровная линия.

«Меридиан», — почему-то подумал Марат.

Тайная комната

Он спал часов двадцать. Не меньше. До следующего утра в его пиковой стадии. До бодрой, энергичной поры, в какую будильники уже не звенят, не пищат, не играют тревожные сигналы и жизнерадостные мелодии, сполна получив благодарственные кнопочные тычки взбодрившихся граждан.

На кухне за чашкой горячего кофе Марат рассказал свой сон Константину Романовичу. Не забыл упомянуть и о том, что именно таким ему вчера представился в рассветный час мегаполис: перламутровым и прозрачным, напоминающим мираж.

— Интере-е-есно… — Протянул в ответ хозяин дома, потирая средним пальцем правой руки кончик носа и задумчиво глядя куда-то в угол кухни. — Тут явно присутствует мистицизм в классической трактовке гениальных оккультных философов от литературы. Подобные эпизоды всегда предшествуют невероятным сюжетным перипетиям. Забитый цитатами Александр Сергеевич и его тройка, семерка, туз — только дежурная вывеска магазинчика волшебных кристаллов… Слышал ли ты что-либо о писателе так называемой Пражской школы Густаве Майринке?

— Нет… Не помню этого имени. Точно ничего из его сочинений не читал. Он имеет отношение к моему странному сну?

— Косвенное.

Константин Романович перевел взгляд на собеседника.

— Таинственная была личность. Знаток религии, естественных наук и герметических учений. Его литературные произведения причудливы, многозначны и многослойны. Существует даже мнение, будто Майринк сам до конца не понимал им же написанных текстов. В тысяча девятьсот двадцать седьмом году вышел в свет роман мэтра «Ангел западного окна», большая часть которого посвящена жизни знаменитого английского астролога, математика и алхимика Джона Ди. Между прочим, автора весьма оригинального алхимического трактата «Иероглифическая монада». Книжный персонаж с реальным историческим Джоном Ди имеет мало общего, но они близки в главном: и тот, и другой изменили своему предназначению, ступив на путь, ориентированный чужими маяками, чужими навигационными приборами. Оба пришли к краху, не поняв различия между меридианом истинным и меридианом ложным, заданным чьей-то мировоззренческой доктриной. Не спрашивай меня, верю ли я в сны — тут тема для отдельного разговора, — но я верю в теорию меридианов, и этого достаточно.

— А есть в учении наглядные схематические построения?

— Ну, смотри: для определения местоположения объекта необходимо вычислить широту и долготу той точки, где он в данный момент находится. Правильно?

— Допустим.

Марат совсем не понимал, куда клонит Константин Романович, но старался слушать внимательно.

— Широта — это подвластный простому восприятию материальный мир. Сформированная путем авторитарного воздействия чужих философских, эстетических, этических и религиозных ценностей реальность. Мы живем в ней, пока нас не пересечет меридиан. Линия, указующая на горизонт, на полюс, на точку, названную Парацельсом «Ens astrale» — звездной сущностью — тайным центром, обуславливающим все возможные формы и способы бытия живущего внутри материального тела существа. Так путь находит человека. Когда он готов… Меридиан в романе — аллегория Судьбы.

— Когда готов ученик, тогда и учитель найдется. Проводник или меридиан. Восточная мудрость. Выходит, я «созрел»?

— Наверняка. Другой вопрос, для каких свершений. Узнать это можно, лишь начав движение в определенном меридианом направлении. Так что, собирайся, друг мой, и отправляйся на Белорусский вокзал. Линия судьбы настойчиво призывает тебя в район города Одинцово.

— Но во сне-то я видел Москву… — Напомнил серьезно дезориентированный неожиданно противоречивой директивой Настоятеля Марат. — Зачем нам удаляться от главного знакового образа? Может, лучше поищем здесь, в перламутровом мегаполисе?..

— Где именно?

Константин Романович, словно заинтересовавшись его идеей, вперил в собеседника пристальный взгляд.

— Майор на озере тебе адресок черканул? Телефончик оставил? Ты кого искать намереваешься!?

Непонятливость Марата, бесспорно, его насмешила и раззадорила.

— А ну, отбрось в сторону сомнения и чеши в пригородные кассы за билетом! Без проездного документа в электричку не пускают и по меридиану не везут. Нам, парень, сейчас программа действий нужна, а не увлекательная дискуссия о символике сновидений!

Он лично проводил экспедиционера за ворота к автобусу и обстоятельно обрисовал ему его будущий маршрут.

Дорога до Славкиной дачи заняла у Марата почти три часа. Он ступил на земли садоводческого товарищества «Эскулап» во втором часу пополудни под лай собак, рев огородных мотокультиваторов, стук молотков и крики опьяненных весенним энтузиазмом собственников перспективной недвижимости. Садоводы перепрофилировали ее в жилой фонд с увлеченностью первых колонизаторов Нового Света, получивших на разграбление территории диких язычников.

Лесистые окрестности скрывались в плотном дыму от костров из прошлогодней листвы, древесной стружки и отходов ландшафтного благоустройства. Громко трещали пожираемые пламенем обрезки малиновых и смородиновых кустов, шипели почти негорючие влажные яблоневые сучья, пыхтели трухлявые гнилушки. Иногда стреляли случайные в очистительном огне куски шифера. Над улицей кружились завитки травяного пепла и хлопья тлеющей газетной бумаги. Откуда-то доносился запах нарождающихся шашлыков. Кулинарное благовоние могуче перекрывал дух потревоженного лопатой навоза и еще чего-то аммиачного, не поддающегося никакой классификации.

Нужный дом нашелся сразу. Константин Романович умел доходчиво и подробно объяснять дорогу. Благодаря дымовой завесе, Марат незамеченным перелез через покосившийся дощатый забор, пересек поросший сухостойными бурьянами, заваленный строительным мусором и почерневшими пиломатериалами двор, вскрыл припасенной фомкой входную дверь и проник в особняк.

Там царил мрак и холод. Ставни на окнах оставляли помещение без солнечного тепла: стылый кирпич искрился инеем, с бетонных перекрытий второго этажа свисали бледные непрозрачные сосульки. По полу рассыпались тонкие эфемерные льдинки.

«Как в морозильной камере, — подумал Марат. — Можно разделанные туши хранить. Тут, по-моему, все эти годы никто не появлялся».

Сверившись с планом Константина Романовича, лазутчик из прихожей повернул направо, миновал длинный узкий коридор и оказался в подсобке, за которой виднелся вход в чулан. Марат зажег электрический фонарик, осмотрелся, приметив в углу под потолком вентиляционное отверстие, подтащил пустой фанерный ящик, взгромоздился на него и сунул в отдушину руку. Она нащупала ржавый стальной штырь. В следующее мгновение высвободившаяся от нажатия рычага пружина крутанула на шарнирах бетонную плиту. Из чулана раздался скрежет, его эхо гулко отдалось по всему дому. Секретная дверь в тайное подземелье отворилась.

«Черт, — помянул про себя рогатого Марат. — Громыхнуло, как из пушки. Я едва на пол не сверзился. Хорошо, что людей поблизости нет. Этот салют надежнее любой сигнализации будет».

По винтовой лестнице он спустился на один уровень ниже и очутился в квадратной, заставленной картонными коробками и деревянными ящиками комнате.

Видимо, их содержимое не успели распаковать, только крышки поотрывали, чтобы проверить комплектность. Теперь они в беспорядке громоздились на полу, мешая проходу и норовя распороть одежду торчащими стальными перекрученными полосами, которыми обвязывали раньше деревянную тару упаковщики. Кое-где в полосе даже остались висеть гвозди. Они позвякивали, едва Марат нечаянно задевал какой-нибудь из ящиков, и иногда выпадали на пол.

Еще в комнате находился письменный стол с настольной лампой, старинная этажерка, кожаный диван и комод. На стенах висели книжные полки, покрытые плесенью ковры, облупившиеся картины в лепных багетах, наконечники копий, мечи и кинжалы. Под потолком покачивалась бронзовая люстра с семью свечами. Черным, затянутым паутиной зевом возвышался над полом помпезный камин. Пахло мышами и пылью.

Марат заглянул в первый попавшийся ящик. В нем он обнаружил химическое лабораторное оборудование. В другом оказались какие-то провода и трансформаторы. В третьем покоились аккуратно переложенные гофрированным картоном бутыли с желтоватой жидкостью.

«Когда Славка успел это сюда натаскать? — Все больше удивляясь, думал Марат. — Наверху ничего не достроено, а тут бункер отгрохан — апартаменты доктора Фауста… Ковры, картины, камин… Не хватает только рыцарских лат, штандартов и оленьих рогов. Интересно, что он собирался делать с колбами, дистилляторами и прочей стеклотарой?»

Дознаватель приблизился к дивану и осветил фонарем висевшую над ним картину. С холста на него в упор смотрел седой суровый крестоносец в тамплиерском плаще на плечах. Перед собой он держал в руках сияющую золотом Чашу Грааля[10]. За спиной крестоносца был изображен горный массив с ледяными вершинами и неприступный замок на скале над озером. Центральная башня сильно напоминала по форме зиккурат. Так сильно, что Марата всего передернуло от моментально возникших ассоциаций.

«Поди ж ты, дерьмо какое! — Не сдержался про себя он. — Нашлись — таки латы, кресты и магистры! Оленьих рогов и клыков вепря, правда, не оказалось, но зато наш орден в древности посещали строители пирамид! Вольные каменщики из Европы, первые хранители Грааля, потомки атлантов, мореплаватели Полинезии, жрецы легендарного Храма Солнца в Египте. Винни Пух и все, все, все»…

Марина

Марат отвернулся от картины и, лавируя среди коробок, протиснулся к письменному столу. Чтобы в него залезть, пришлось ломать фомкой запертые замки, безжалостно уродуя полированный орех, превращая красивое изделие в волосистую щепу. Отсыревшую древесину повело, ящики выдвигались с трудом, у некоторых отрывались передние панели. Потревоженная плесень «дымила» спорами, отдавая в носоглотке мерзейшей горечью.

Поначалу ничего интересного на глаза Марату не попадалось. В столе лежали кипы клеенчатых чистых тетрадей, запас гелевых стержней для ручки, куски сургуча, стопки акварельной бумаги, гуашевые краски и разноцветные нитки. Наконец, под самым нижним выдвижным ящиком Марат нашел плотный, перетянутый скотчем целлофановый сверток.

Вспоров его ножом, он извлек на свет еще одну клеенчатую тетрадь и книжицу в коричневом твердом картонном переплете с постмодернистскими виньетками по периметру обложки. Тетрадь была наполовину исписана неразборчивым Славкиным почерком, каким медики любят заполнять истории болезней и бланки аптечных рецептов. В ней без труда угадывался дневник, перемежающийся некими архивными исследованиями. За картонным переплетом обнаружился выполненный пером манускрипт на английском языке. Первая запись датировалась июнем тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года.

«Оно! — Понял Марат, щелкнув пальцем по клеенке. — Точно — оно. Та самая проклятая тетрадь, из-за которой на нас устроили охоту! И вторая объединена с ней в свертке неспроста! Есть между ними близкородственные отношения! Прав был Настоятель: Славка завладел какой-то тайной, которая ему не принадлежала. Опасной тайной… Я сегодня заполучил в руки инкубатор драконьих яиц с прилагающимся блоком уничтожения владельца… Теперь хоть кое-что прояснится. А если мне повезет, я смогу систему обезвредить!»

Он в возбуждении заходил по комнате, бормоча под нос какие-то победоносные речевки собственного сочинения. Словно неожиданно ловко управившийся с экзаменом троечник или выигравший в лотерею крупную сумму отпетый неудачник. Настроение поднялось. Захотелось сделать нечто такое, что поспособствовало бы раскрепощению застоявшейся внутри сердечной мышцы энергии.

Не находя никакого объекта для приложения бурлящих эмоций, Марат подпрыгнул и ударил ногой в край книжной полки, отчего та сразу переломилась посередине. Ее боковины отвалились, скреплявшие древесно-стружечное сооружение шурупы застучали дробно по полу, книги, альбомы и журналы посыпались вниз. Вслед за полкой со стены рухнула висевшая над диваном картина, потом еще и еще одна… Зазвенел оборвавшийся с ковра двуручный меч. Затем и ковер лениво, как старый промокший пластырь, отлип от пузырящихся обоев и, сворачиваясь по ходу дела в неровный огромный кулек, сполз к столу, задвинув под него обитый зеленым гобеленом стул.

Окинув взором учиненный разгром, Марат испытал нечто, похожее на легкое сожаление, но тут же отринул это чувство прочь, ибо затхлый бункер принадлежал времени фатальных перемен в его жизни, проклятому лету, мрачной готике Славкиных таинственных подземных бдений. Он хранил закрытый здесь на годы воздух прошлого. Подвал, превращенный своим хозяином в кабинет, должен был прекратить свое существование. Пусть теперь плесень, микробы и сырость довершат начатое Маратом дело. Обслюнявят, разжуют и переварят убранство угрюмого склепа. Его мумии найдены — они в отличном состоянии и подлежат любому освидетельствованию на предмет их причастности к онежскому побоищу.

Покинув особняк, он, уже почти не таясь, будто бросая кому-то таким образом вызов, опять перелез через забор, отряхнул с одежды серые комки паутины и древесную колкую труху, проверил, хорошо ли лежит за пазухой сверток с добычей, и зашагал по грунтовой дороге к автобусной остановке на шоссе, что находилось километрах в трех от садоводческого товарищества.

Вскоре стук молотков, лай собак, и крики дачников смолкли за очередным поворотом извилистого, изрезанного колеями машин большака. Запахло мокрым лесом и холодной болотной водой. Откуда-то с земли стремительно сорвался дятел и, чуть не задев Марата по лицу своим крылом, взмыл на вершину старой ели. Хорошее настроение не улетучивалось. Солнышко палило, березовые стволы розово светились корой, редкие еще одуванчики на припеках казались хризантемами, гряды облаков клубились пенными барашками. На выходе из леса широкое поле по-доброму зеленело то ли молодой травой, то ли озимыми. Ветер гнал по нему мелкие волны, которые, сбегая с холма, гасли в низине у шоссе. За шоссе вновь начиналось поле, простиравшееся уже до горизонта.

На перекрестке Марат немного притормозил, пропуская груженый гравием самосвал. Из-под неплотно прикрытого заднего борта на дорогу сыпался мелкий щебень. Вид сероватых бледных камешков неожиданно навел путника на интересную мысль.

«Славян не мог заранее предугадать грозящую ему смертельную опасность. Он ни от кого не убегал и не скрывался. Какой дурак попрется на пустынный Онежский берег, провоцируя такой очевидный исход? — Осенило его. — Правильнее было бы предположить, что он чувствовал себя вполне спокойно и только на всякий случай таскал с собой чистую тетрадь, выдавая ее за другую. Ну так, ради перестраховки… Даже, может, играл в своеобразные казаки-разбойники. Настоятель же верно подметил, что племянник с некоторых пор полюбил создавать вокруг своей персоны ореол таинственности. Значит, бункер торопливо строил не ради сокрытия в нем тетради, а вовсе для иных целей. Для каких? Лабораторное оборудование подобрано не случайно. Экспериментатор в перспективе рассчитывал составить из него некий агрегат. И картины эти, мечи двуручные, ковры, камины… Вещи дорогостоящие… Подготавливался основательно, от друзей скрывался, будто затеял нечто жуткое и противоестественное, в духе Синей Бороды».

Слово «противоестественное» не совсем соответствовало стилю рассуждений Марата. Он пробовал его заменить каким-либо другим понятием, но злополучное словцо прилипло и не желало отставать.

«Ладно, пускай будет „противоестественное“, — согласился сам с собой Марат, — пускай… Но что мы теперь станем подразумевать под этим ярлыком? Медицинские опыты? Подпольные операции? Что?»

«Производство наркотиков. — Ответил ему внутренний голос. — Перегонку невостребованных морговских „жмуриков“ в оригинальное экстази. Может, не от всех друзей он таился. Вот Ирокез с Владом шантажировали сбытчиков дурмана. Стригли купоны с макушек оглушенных милицейской ксивой розничных торговцев. За скромное вознаграждение чистили упавшее в нравах общество потребления. Забыл? Все твои дружки — одна шайка-лейка. Они тебя всегда дурачили, бизнесмены хреновы… А ты из-за них мента завалил, на лесозаготовках корячился, скрываешься, будто беглый зек, по подвалам тетради тыришь…»

Благодаря внутреннему голосу, стилистика рассуждений Марата и вовсе захромала. Развязный, приблатненный тон второго «я» обескураживал. Наверное поэтому, растерявшийся от неожиданного хамства воображаемого собеседника путник зазевался и со всего хода налетел на припаркованный у обочины автомобиль, больно ударившись о бампер машины голенью левой ноги.

«Слепая кишка! — Успел ехидно крикнуть скрытый в подсознании отвратительный тип. — Нора кротовья!»

«Да пошел ты! — Скрипя зубами и пританцовывая на месте, вслух выдохнул Марат. — К чертовой бабушке! Барбос несчастный…»

Он хотел добавить еще что-нибудь обидное, но тут услышал звонкий женский смех. Перестал скакать и обернулся.

Рядом с автомобилем, у приоткрытой водительской дверцы стояла совсем молоденькая девушка. Ладошкой одной руки пытаясь зажать себе рот, второй она трясла в воздухе, будто сильно обожгла пальцы. Из ее серо-голубых глаз по щекам текли слезы. Цвета спелой пшеницы волосы незнакомки, развеваясь на ветру, смахивали крупные прозрачные капли на спортивную синюю ветровку с белым воротником, оставляя там темные пятна.

— Прошу прощения, — смущенно заговорил виновник происшествия. — Я задумался и вовремя не среагировал на появление Вашего транспортного средства. Надеюсь, ничего из мною сказанного Вы на свой счет не приняли… Мне ужасно неудобно…

Голень саднило, словно по ней рашпилем прошлись. Хотелось нагнуться и потереть ушибленное место рукой, но Марат мужественно крепился, боясь еще больше рассмешить молодую особу.

— Да какое уж там «появление», — доставая из кармана платочек и прикладывая его к щекам, прервала вежливые излияния Марата девушка. — Я тебя почти сорок минут жду. Ты еще только из леса показался, когда я здесь припарковалась. Смотрю, идешь походкой лорда Байрона, окрестности хищным орлиным взором окидываешь, стих героический слагаешь. Потом в себя погрузился и поплыл сомнамбулой над твердью земною… Как ветхозаветный чудотворец или индийский бродячий факир-левитатор. Только без нимба над головой и косматой растительности на физиономии. Я до этого святых людей у нас никогда не встречала…

— Боюсь, Вы меня не за того принимаете. — Сухо ответил Марат. — Я здесь впервые и Вас не знаю.

— Правильно. Поэтому, давай знакомиться. Меня зовут Мариной. Я приехала из Москвы по просьбе Константина Романовича. Он уверен, что ты нуждаешься в срочной эвакуации из данной географической зоны. Остальное расскажу по дороге. Садись быстрее в машину, только головой не стукнись, — она опять прыснула, — Великий Дракон школы сонного богомола…

Тревога

«Едкая девица, за словом в карман не лезет, — поморщился, глядя в окно, Марат, когда машина тронулась и, развернувшись, стала набирать скорость. — Просто настоящая плюющаяся кобра, хотя… — Он скосил глаза и исподтишка окинул свою спутницу оценивающим взором. — Нужно отдать ей должное — довольно симпатичная. Интересно, сколько ей лет? Водит машину — значит, больше восемнадцати. Наверное, студентка. На заднем сиденье лежит учебник по английскому языку для ВУЗа… Сложена отменно: ножки точенные — джинсами подчеркнуты — хоть стой, хоть падай. Под кофточкой словно две половинки грейпфрута спрятаны. И шея тоже…»

— Что «тоже»? — Вдруг спросила девушка, на секунду оборотившись к нему лицом, — Прости, я не расслышала твоей фразы. Говори погромче: мой «жигуленок» — не «Мерседес», в салоне шумновато.

«Нет, я определенно спятил. — Подумал Марат. — Бормочу под нос, как какой-то дикобраз, именуемый индейцами „ворчливым стариком“. Одурел от весны и теряю над собой контроль. Необходимо собраться». — И, стараясь придать своему голосу непринужденное звучание, произнес:

— Говорю, мне тоже представиться пора.

Он изобразил нечто, призванное заменить учтивый поклон.

— Балабанов Аристарх Маратович, Ваш покорный слуга.

— Аристарх?!

Брови девушки изумленно поползли вверх.

— Дядя Костя всегда звал тебя Маратом. Я думала…

— Все думали.

Новоиспеченный Аристарх пожал плечами.

— Особенно мои родители. Конкретно — мама. Так хорошо думала, что нарекла меня в честь своего отца — моего дедушки. Общее звучание ее не насторожило.

— Действительно…

Марина переключила скорость, коснувшись бедра Марата тыльной стороной ладони. Легкое, похожее на поглаживание прикосновение вызвало в собеседнике бурю эмоций, которую она, увлеченная дорогой, не заметила.

— Странное сочетание: Аристарх — Маратович!

— Да, получились сложные паспортные данные относительно имени-отчества. Это, несомненно. Но еще с детского садика друзья начали величать меня Маратом. Впоследствии про Аристарха и вовсе забыли.

По лобовому стеклу машины замелькали тени от деревьев. Они въезжали в большое село, по бокам выстроились ряды одноэтажных, в основном деревянных домов. Еще не смытая после зимы дождями с заборов грязь отдавала сталистой синевой. Кое-где у обочины копошились куры. Во дворах, как и в садоводческом товариществе, дымили весенние костры. Марат проводил взглядом придорожный магазин с телефонной будкой у входа и самодельным рекламным щитом на стене: «Шашлык. Шаурма. Чебуреки. Дешевые распродажи элитного женского белья. Автозапчасти».

— Может, тормознем ненадолго? Есть хочется. Заодно объяснимся. Зачем Константин Романович послал тебя на встречу со мной? Что-нибудь случилось?

— Я точно не знаю. Он неожиданно позвонил и сказал, что ему немедленно требуется моя помощь. Я собиралась ехать на дачу и уже вещи укладывала. Когда он про это узнал, даже обрадовался и велел купить по пути недорогой мобильный телефон с сим-картой. Потом, у себя дома, дал мне твою сумку и координаты, где тебя найти. Вот и все.

— Все?

Марат был удивлен.

— А на словах он ничего не передавал? Может, ты что-нибудь подзабыла?

— Да нет уж, ничего я не подзабыла. — Дразня собеседника своим ехидным тоном, ответила девушка. — Дядя Костя для тебя записочку положил в коробочку с мобильничком. Прибудем на место — почитаешь.

— А бутербродики с колбаской он в коробочку не положил? Магазинчик продуктовый мы тю-тю, проехали. — Начал злиться Марат. — Не завернул дядя Костя в записочку пару котлеточек или куриную ляжечку с чесночком, для животика зело полезненькую? Хоть маленечко чтоб облегчение наступило у слюнненьких железок…

— Если мы запросто перешли на «ты», это не значит, что я разрешила тебе на себя рычать. — Спокойно парировала Марина. — Разговение чебуреками из придорожной забегаловки — самоубийственный акт потребления в пищу заведомо несъедобных изделий фабрики вторичной переработки сырья. Настоящий провиант, действительно, живет в моем багажничке, но я не намерена его тревожить раньше запланированного срока. Смирись: скоро получишь свои котлетки. Вот мужики!..

Она вновь развеселилась.

— У них, судя по всему, серьезные проблемы, а они о еде думают! С ума сойти! Война — войной, а обед — по распорядку. Голодные солдаты идут ровными цепями на пулеметы, чтобы захватить в кровавой баталии полевую кухню врага. Изможденный горнист, задыхаясь, трубит сигнал атаки, знаменосец на лету сбивает древком стяга жирные пушечные снаряды, отощавший генерал украдкой сует за щеку последний присланный из дома мятный леденец. Не теряй марку! Летающие факиры, типа тебя, обязаны презирать чревоугодие и иные человеческие слабости!

Через полчаса машина свернула с шоссе на узкую асфальтированную дорогу, проехала полузаброшенную деревеньку в десяток дворов, развалившиеся колхозные ремонтные мастерские и бетонный мост над заболоченным ручьем. Асфальт за мостом кончился, «жигуль», приплясывая на ухабах и скрипя подвеской, стал углубляться в молодую березовую рощу. Когда они ее уже почти миновали, появились первые огороды и дачи.

Маринину двухэтажную бревенчатую дачу было заметно издалека. Она возвышалась над мелколесьем аккуратной желтой башенкой. Вокруг ютились еще с десятка три шестисоточных наделов, в основном не застроенных, и лишь обнесенных заборами. Автомобиль, словно хороший пес, пробежал уверенной трусцой к знакомому участку и, удовлетворившись его вольерным комфортом, привычно затих.

Во дворе Марат помог Марине выгрузить сумки и накрыть машину древним выцветшим брезентовым чехлом.

— На всякий случай. — Пояснила девушка. — Папа так всегда делал. Гаража пока нет, а старому железу «жигуля» полезен кров.

Потом он отыскал в вещах коробку с телефоном и, вынув из нее записку, прочитал:

Пишу второпях, посему сразу о главном.

Ты в опасности. Похоже, кто-то проведал о твоем возвращении в Москву. Не знаю как, но это точно. Ты очень своевременно исчез из города. Тебя уже вовсю пытаются достать. Землю роют.

У меня сегодня побывали два типа. Сначала спрашивали списки захоронений. Будто бы они могилу дальней родственницы ищут. Не тянут те ребята на обычных посетителей — я своему опыту доверяю. Чую — тут работают профессионалы, хотя и действуют нагло, напоказ: грубо и откровенно. Явно провоцируют нас на необдуманные действия. Получив отказ (нет и не было никогда у сторожа подобной документации), крутились все возле дома, норовили вовнутрь заглянуть, прикрываясь разными предлогами. У обоих под мышками оттопыривается. Думаю — там стволы. Тебе надо затаиться в отдалении, парень. Положись на Марину — она друг надежный. Мне по телефону не звони. Он тебе понадобится для связи с ней. Если что нашел у Славки в особняке — не принимай скороспелых решений и никуда не высовывайся.

Настоятель

P.S. Маринка у нас дама с характером, язык — как абордажная сабля. Я тебе завидую.

Дневник Славяна

В доме перечно-едкой густой пеленой висел сизый дым. Ближе к углам он, расслаиваясь в прохладном воздухе, уплотнялся, растекался тонкими, отчетливо видимыми в падающем из окон свете лоскутами и опускался к полу. Глаза и нос щипало, в горле першило. У печки на корточках сидела Марина и, зажмурившись, шуровала в топке длинной черной кочергой. Снопами летели искры, сыпались на предусмотрительно положенный под печью лист нержавеющей стали алые угольки.

Не притворяя за собой двери, Марат, задержав дыхание, проследовал к девушке, мягко отобрал у нее кочергу и закрыл чугунную дверцу топки. Потом, распахнув пошире поддувало, он поджег от спички газету и сунул ее в предварительно им же открытый самоварник.

Смог, какое-то мгновение помедлив, всколыхнулся и эфемерными струйками устремился в подготовленную ловушку. Прогретый дымоход создал нужную тягу. Стало гораздо терпимее, с улицы пошел свежий воздух.

— Здорово. — Похвалила его Марина. — Где ты этому научился?

— Было у меня время на освоение премудростей печного отопления. — Гася в пустом ведре под рукомойником остатки газетного факела, ответил Марат. — Много времени… Академические курсы истопников проходил по расширенной программе.

— Понятно.

Девушка почесала кончик носа, испачкав его сажей.

— Кое-что ты все же умеешь. Значит, в хозяйстве пригодишься. Отправляйся пока за водой, а я в доме уберусь и ужин разогрею. Котлетки. Колодец во дворе. Да не вздумай упустить ведро. Оно последнее.

— Это? — Удивился Марат, уставившись на сосуд под рукомойником. — Я же в него газету бросил. И грязное оно…

— У двери на террасе слева новое эмалированное возьми.

Она опять почесала нос и стала похожа на кошку из одноименного мюзикла.

— Веревка в ведре. Вороток сделать не успели. Вручную справишься, там не глубоко, метра три всего… Еще дров натаскай про запас. Поленница у стены за домом, рубероидом накрыта. И ноги, пожалуйста, вытирай о резиновый коврик на улице под дверью, я по сто раз полы драить не намерена.

Уборку хозяйка затеяла капитальную. Перемыла не только полы, но и всю посуду, подоконники и стекла в буфете. Сняла с углов паутину, повесила новые полотенца у рукомойника и застелила стол чистой скатертью. Поэтому ужинать они сели лишь на закате.

Из-за отсутствия электричества Марина зажгла керосиновую лампу. Плохо отрегулированный фитиль коптил, но на это никто не обращал внимания. Тепло раскочегарившейся печки действовало умиротворяющее, располагая к мечтательной расслабленности — сказывалась усталость наполненного событиями дня. Ноги становились ватными, ими не хотелось шевелить, даже развалившись удобно на стуле с мягким сиденьем. Запах жареной картошки сам по себе пленял, но рука ленилась тянуться вилкой к сковороде и медлила.

— Ты что не ешь? — Произнесла, наконец, Марина. — Не любишь на подсолнечном масле? Я сливочное впопыхах забыла.

Ее голос звучал немного растерянно, как у ребенка, который шалил-шалил, заигравшись, перегнул палку и сейчас раскаивается.

— Попробуй, вкусно… Там лучок и листик лавровый. Котлеты вроде тоже удались. Ты же хотел котлет-то… У нас и горчица есть.

— Горчица? — Машинально переспросил Марат и, сразу спохватившись, добавил: — Я на подсолнечном люблю. Больше, чем на сливочном. Просто еда горячая, а мне дуть неохота. Стану дуть, решишь, будто я чурбан неотесанный, прибыл из медвежьего угла, где лаптем щи хлебают.

— Желаешь произвести на меня впечатление?

Хозяйка дома преувеличенно заинтересовалась.

— Может, и ухаживать начнешь? Положишь даме салатик на тарелку…

— Непременно положу.

Он, привстав, потянулся за салатом.

— А ухаживать не начну. Ты маленькая. Я привык волочиться за взрослыми девочками. Они не такие едкие. Мне, как старому ловеласу, сей факт отлично известен. Обольщение мой главный конек. Редкая девица устояла перед чарами блистательного Марата!

— Аристарха!

Кажется, девушка не на шутку рассердилась.

— Ешь, и давай спать ложиться! Мне с утра нужно к экзаменам готовиться, а тут ты на мою голову свалился! Любимец знойных матрон и общепризнанный эталон зрелого мужского обаяния! Гляди, салат по скатерке не рассыпь, дон Жуан великовозрастный. Опять от пигалицы злых шпилек нахватаешься. Глупые малявки промахов не прощают!

Трапезу заканчивали молча. Потом Марина помыла посуду и удалилась за цветную занавеску, натянутую от печки к западной стене помещения. Там зажгла электрический фонарик и начала готовиться ко сну. Марат хотел было посоветовать ей не раздеваться полностью, но вовремя передумал. Ничего не стоило получить в ответ какую-нибудь ехидную отповедь. К примеру, услышать в свой адрес замечание по поводу старого ловеласа и юной невинной особы, которую он, коварный прохиндей, хорошему не научит. Приблизительно так и случилось. Даже не пришлось ничего говорить.

— Эй, дедуля, — раздалось из-за занавески, — ты еще не спишь? Не забудь заслонку у печки закрыть, когда дрова прогорят. И не проглоти во сне вставную челюсть, лучше положи ее в стаканчик с водичкой. Мне манную кашку варить не из чего. Ночью кашлять станешь — выходи во двор. Теплых кальсон у меня тоже нет, но могу предложить второе одеяло. Спокойной ночи, ветеран любовного фронта!

Фонарик погас, заскрипела кровать, и все стихло.

Справившись с душившим его смехом, Марат достал из пакета тетрадь. Ту, что была испещрена мелким неразборчивым почерком Славяна, и, напрягая в свете керосиновой лампы зрение, начал читать. Поначалу текст не поддавался, буквы путались, слова не складывались, неимоверные Славкины каракули воспринимались как бессмысленная детская каляка-маляка. Наконец, удалось, с грехом пополам, осилить первую страницу дневника, который владелец, судя по дате, начал писать сразу после возвращения из Мексики.

* * *

10 апреля 1999 года

Свет! Ослепительный свет льется на меня со всех сторон! Он ярче миллиона солнц! Он великолепен! Древние боги обратили ко мне свой взор, я ими избран! Невероятно: мне дали в руки ключи от самых сокровенных тайн мироздания, от рая и ада… Почему именно мне? Какая разница — отказаться теперь невозможно. В один день я встал над миром, подобно мессии, подобно… Я даже боюсь сказать, кому! Сколь мелким и ничтожным кажется мне теперь человечество с его историей, моралью, наукой и слезоточивой религией. Слепцы, поучающие слепцов! Жалкие импотенты духа, подглядывающие в замочную скважину за совокуплением галактик! Кто из них сможет помешать мне? Говорю: никто, ибо я возьму, и буду мять их как глину, как пчелиный воск, как исходный материал для грядущих свершений! Я найду себе подобных среди массы человеческого мусора и начну восхождение по ступеням священной пирамиды заново, никогда не оглядываясь назад, не терзаясь сомнениями. О, великий Зиккурат Воли, даруй мне силы разрушить сонное царство самоуничижения, захватившее весь дом человеческий! Я уже вижу алый очищающий рассвет на востоке! Я чувствую запах крови героев! Я более не хочу слушать змеиный шепот трусливых учителей! Пусть они читают свои проповеди жирным торгашам и подобострастным шестеркам из Макдоналдса. Я внимателен, я безжалостен, я более им не принадлежу!

Ветер

Рано утром Марат проснулся от холода. Высунувшись из-под одеяла, он увидел на потолке капли испарины: за ночь изба остыла, превратившись в промозглый блиндаж. Сырое постельное белье неприятно липло к телу, от подушки исходил запах свалявшихся перьев, набивной матрац только что не хлюпал. Одной топки печи недоставало для нормальной ночевки в пустовавшем всю зиму деревянном доме. Нужно было опять разводить огонь и сушить, сушить, сушить стены, полы, потолок, немногочисленную мебель и, естественно, постели.

Марат потрогал рукой свой нос и убедился в его низкой температуре. Впрочем, ноги наверняка были еще холоднее. Ступни почти не ощущались, колени едва угадывались, по бедрам тучными отарами бродили мурашки, некоторые из коих, взбрыкнув, галопировали потом аж до подмышек с выей. Зубы то и дело порывались отстучать дробь, волосы на макушке головы дыбились. Хотелось свернуться калачиком и не двигаться.

«Вставай, трус! — Мысленно подхлестнул себя Марат. — Поднимайся, ты, жалкое подобие мужчины! Довольно дрожать и ежиться — там, за занавеской, возможно, погибает женщина! Ступай и затепли от искры сердца своего очаг благословенный! Согрей его теплом прелестное создание с устами кобры и со станом Афродиты!»

Он рывком отбросил одеяло, в три прыжка очутился у висевшей на спинке стула одежды и поспешно в нее облачился. На миг тело свело судорогой ледяного экстаза: рубашка и джинсы были будто только что из холодильника. Найденные в буфете спички тоже отсырели и не желали гореть. Серные головки шипели, дымили, размазывались по коробку, размалывались на крупинки. Наконец, потерев одну о штаны, Марат ее высушил и добыл пламя. Слава Богу, растопка принялась сразу: береста и стружка из-под рубанка не подвели. Они вспыхнули, будто просмоленная пакля.

Движение начало обогрев организма. Кровь заструилась по жилам, призывая не останавливаться на достигнутом. Подкинув в печку полешек, Марат налил в чайник воды и отправил того кипятиться. Потом рассортировал дрова: березовые — отдельно, еловые и сосновые — отдельно. Особняком сложил все прочие. Для эффективного использования топлива это было необходимо: поленья горели по-разному и служили разным целям. Одни налаживали тягу и грели печь, другие грели дом, третьи чистили дымоход от сажи и дегтя.

Покончив с ревизией энергетических ресурсов, он убрал с пола мусор и присел у стола. Прислушался. За занавеской стояла тишина. Марина еще спала, каким-то образом ухитрившись оградить себя от воздействия внешней среды.

«Наверняка, среди ночи вставала, чтобы одеться потеплее. И второе одеяло ей, небось, пригодилось. — Подумал Марат. — Несносная девчонка… Строит из себя умудренную жизненным опытом фемину. Будто мы с ней ровесники. А мне этой осенью уже тридцать три стукнет. Хотя… Если разобраться, не такая-то и ужасная у нас разница в возрасте. Девочки всегда взрослеют раньше мальчиков».

Он вспомнил выпускной вечер в школе, куда все его одноклассницы пришли в сногсшибательных, только что из ателье, бальных платьях и в туфлях на высоком каблуке. В стильном макияже, который теперь не нужно было скрывать от учителей. Их прически пахли лаком для волос, открытые плечи и декольте — духами, походки демонстрировали уверенность и грацию. Глаза искрились новым, незнакомым блеском: таинственным и волнующим. Такой блеск появляется в глазах у женщин, полностью осознавших суть своего вечного женского начала.

«Голгофа. — Марат мысленно развел руками. — Сущая Голгофа. По какому недоразумению Константин Романович отправил меня сюда с этой гимназисткой? С этой фурией в пушистом свитере. Или в кофте? Никогда не мог понять разницы. Она же меня с ума сведет! Я женщин семь лет не видел, а он мне такую свинью подкладывает! Стареет Настоятель. Теряет связь со здравым смыслом. Неужто нельзя было укрыться в ином месте и без дам?»

О стенку с внешней стороны что-то несколько раз стукнуло, но раздраженный Марат не обратил на это внимания.

«Нужно поскорее отправить ее под любым предлогом обратно в Москву. Пускай там к экзаменам готовится. Свалился я ей, видите ли, на голову! Кто кому свалился… Что бы такого придумать? Может, отослать ее к Константину Романовичу с „секретным пакетом“? Нет, эта пиявка сразу заартачится, обижаться начнет… Раскусит подвох, и тогда точно придется мне жить на улице в машине».

В стенку опять стукнуло.

«Да что там еще, черт побери?»

Марат, насторожившись, встал, взял в руку кочергу и по широкой дуге, избегая открытого пространства, направился к выходу. Плотные, задернутые на ночь оконные занавески исключали возможность видеть его маневр со двора. Новый пол не скрипел, чашки в буфете не дребезжали, одежда не шелестела складками. Поэтому, к двери он подкрался неслышно и уже собирался ее открыть, но тут она распахнулась сама, и на пороге возникла Марина. Ее спутанные волосы упали на лицо, глаза смотрели испуганно и растерянно.

Рывком втащив девушку в дом, он быстро намотал на предплечье левой руки свою куртку, оказавшуюся рядом на вешалке, и, перехватив правой кочергу поудобнее, качнул маятник. Тяжелая железная клюшка начала выписывать в воздухе восьмерку. Марину Марат оттеснил вглубь помещения.

Секунды текли, но ничего не происходило. Лишь на террасе отчего-то позвякивали стекла.

— Кто там? — наконец спросил Марат.

— Ветер.

— Ветер?

— Да, ветер. Настоящий ураган. Деревья гнет до земли. Я тент у машины получше закрепляла, а тут соседскую разборную пленочную теплицу сорвало и к нам в огород перебросило. Мусор летит, листья, ветки… Словно смерч приближается. И еще, — голос девушки задрожал, — у нас на заборе мертвая ворона висит. Между штакетинами застряла и крыльями под порывами бьет, будто еще живая…

— И все?

Марат, опустив оружие, облегченно вздохнул.

— А я думал, к нам гости пожаловали. Вот, приготовился их встречать. Хотел торжественно салютовать прибывшим шпагой, но нашел только старую кочергу. Даже не успел побриться и поодеколониться, не надел парадные панталоны, шляпу с пером и плащ. Выскочил к карете сущим голодранцем! Меня могли принять за конюха или садовника. Жуткий конфуз…

— Шутишь? Знаешь, как я испугалась, когда рядом теплица грохнулась: думала, с дома крышу снесло. Алюминиевые трубки зазвенели, будто ЗИЛ с металлоломом опрокинулся. Потом ее еще петрушить пришлось, чтобы она по участку не летала и наш «жигуленок» не уродовала. Целлофановую пленку руками рвала. Грязная, зараза, теперь всю одежду чистить нужно.

— Меня не могла позвать? Я проснулся и встал сто лет назад. Печку вот топил, помещение грел. Но никакого особенного шума не слышал.

— Звала, только ветер мой крик в сторону сносил, а теплицу я отпустить боялась — ее сразу кидать начинало из стороны в сторону. Она…

Внезапная вспышка молнии заставила ее смолкнуть. Главным калибром ударил гром. По стеклам защелкали крупные капли дождя вперемешку с градом.

— Ладно, не волнуйся ты так, все в порядке будет. Ступай, погрейся пока у печи, а я на улицу выйду, гляну, что там творится. Заодно ворону с забора сниму и дрова получше укрою — если они промокнут, нам не сдобровать. Даже какую-то часть поленьев перенесу на террасу. Пусть под крышей лежат. Вода в доме есть?

— Да. Ты вчера много натаскал. Бак за печкой полный, и в ведре еще половина осталась.

Марина поежилась и почти с мольбой посмотрела на Марата.

— Только ты недолго, ладно? Гроза начинается… Я на даче всегда грозы боюсь…

На вершине зиккурата

Во дворе длинными, непрерывными струями лил дождь. Налетавший порывами ветер скручивал из дождевых потоков жгуты и хлестал ими деревья, дома, землю, взрывавшиеся брызгами лужи, полегшую зелень травы. Град уже прекратился, его крупные белые горошины, рассеянные всюду по округе, медленно таяли, превращаясь в прозрачные скользкие льдинки. Небо то и дело разрезали ветвистые зигзаги молний. Грохот и треск стояли оглушительные. Ворона с забора куда-то исчезла, наверное, ее подхватил и унес с собой ураган. Зато штакетник теперь облепили куски пленки от теплицы, располагавшиеся на нем аккуратно, через равные промежутки, будто их там кто специально развесил.

Дрова от косого дождя немного подмокли, но основную часть поленьев Марат спас. Правда, пришлось передвигаться бегом, согнувшись и прикрывая собой столь необходимое в их положении топливо, не заботясь о чистоте штиблет. В спешке грязи в дом нанес изрядно, даже неудобно сделалось. Марина на это отреагировала молча: просто взяла тряпку и вытерла размазанные по полу следы. Потом прислонилась спиной к печке, развернув руки, приставила ладони к разогретым кирпичам и неподвижно застыла в готовности слушать.

— Осмотревшись на местности и оценив обстановку, — Марат старался говорить непринужденно, в шутливом тоне, — докладываю: страшного там ничего нет. Гроза, как гроза, — бывают и посильнее. Воды много, но ее влажность находится в пределах допустимой нормы. Все соседи в укрытиях или спасаются на надувных плотах. Световой маяк исправен, сигнал подается в штатном режиме.

— Издеваешься?.. — Девушка обиженно насупилась. — Вороне вот не до смеха теперь. Тоже, наверное, желала «на местности осмотреться», да силы не рассчитала, пала жертвой птичьей самонадеянности. Ты ее хоть похоронил?

— Улетела твоя ворона.

Он изобразил на лице сожаление.

— Не дождалась меня к собственному погребению. Вознеслась без последних почестей прямиком на небесную помойку. В жизнь вечную среди не скудеющих пищевых отбросов. Заслужила участь сию кротостью и всетерпением, страданиями праведными, молитвой страстной, к мусорному баку обращенной.

— А если без шуток, много дел ураган натворил? В городе сильный ветер такого впечатления не производит. Камень и бетон дает ощущение защищенности, ты ни за что не отвечаешь в плане последствий разгула стихии: есть коммунальщики, дорожники и прочие технические службы. Только наблюдаешь со стороны, будто фильм по телику смотришь…

— Нам в любом случае опасаться нечего. Дом у нас не из соломы, крыша в порядке, тепло в помещении обеспечено. Главное, нет нужды срочно отсюда выбираться по непогоде, на старом автомобиле, размытой дождем дорогой. Тебе же спешить некуда, правильно, ты к экзаменам готовиться приехала? Про себя я и вовсе молчу… Посему, давай займемся лучше завтраком, просушкой постелей и другими бытовыми заботами.

Его слова произвели на Марину успокаивающее впечатление. Она поправила у зеркальца над рукомойником прическу, принесла с террасы продукты и стала жарить яичницу-глазунью с сосисками. Только иногда бросала на Марата тайком испытывающие взгляды, будто желая узнать, не скрывает ли он от нее нечто важное.

Марат, достав из-под подушки тетрадь, прошел к окну, отдернул занавеску, пододвинул под себя стул, сел и, опершись одним локтем о подоконник, продолжил прерванное вчера чтение.

Сначала вторично бегло просмотрел первую запись. Ее странный, выспренний стиль и содержание могли бы навести на мысль о помутнении рассудка писавшего. Могли бы…, но онежские события ставили под сомнение психическую неадекватность автора. Конечно, Славян бывал порой излишне патетичен и даже чудаковат, отстаивая свои идеалистические взгляды, только, как теперь выяснилось, в них находилось место для действий, несовместимых с образом романтического странствующего трубадура.

«Ну, давай, друг, покажи нам свое настоящее лицо, — с грустью думал Марат — открой страшный секрет, ради которого стоило жить и умирать. Надеюсь, ты здесь ничего от нас не утаил»…

Он перевернул страницу и устроился на стуле поудобнее…

* * *

14 апреля 1999 года

Честно говоря, я и сегодня еще нахожусь под впечатлением пережитого. Порой мой разум отказывается верить в реальность произошедшего, и тогда его захлестывает лихорадочное нервное возбуждение, частично справиться с которым удается лишь медикаментозным способом. Даже транквилизаторы не в силах полностью остудить жар моего тела, высушить струящийся по лицу пот, заставить померкнуть яркие картины тропического пейзажа, заслоняющего собой весь остальной мир. Я вновь и вновь оказываюсь в Мексике в Городе Богов, прохожу Путем Мертвых, поднимаюсь по ступеням Пирамиды Солнца и вижу перед собой коленопреклоненную фигуру сухопарого старика в распахнутой на груди белой рубахе. Он уже готов к ритуалу. В его руках короткий самурайский меч, в глазах — пустота. Опять слышу тихий, умиротворенный вздох, хруст взрезаемой плоти, перепуганные крики людей вокруг…

Никто не попытался его остановить. Все сначала молча смотрели, принимая происходящее за шоу, а потом начали метаться по площадке и кричать на разных языках, как строители Вавилонской башни, под ногами которых разверзлась бездна. Хватали в охапку малолетних и взрослых детей, подталкивали к спуску женщин, пытались куда-то дозвониться по мобильным телефонам, падали в обморок…

Почему я первым кинулся к нему? Ужели только потому, что я врач? Не думаю… Было еще что-то, что заставило меня действовать без промедления. Любопытство? Может быть… Ведь тетрадь в твердом переплете я заметил сразу, еще до того, как сталь проникла в тело самоубийцы. Она лежала меж его колен, как священный ритуальный атрибут, как магический фетиш, ждущий жертвенного окропления. Все затевалось им ради нее: восхождение на зиккурат, обращенное к востоку лицо, отточенный клинок, смерть и бесконечное равнодушие к окружающей толпе.

Но жертвенная кровь не пролилась на подготовленный алтарь. Опускаясь рядом с пожилым мужчиной на корточки, дабы не дать ему завалиться на торчащий из живота меч, я накрыл тетрадь своей сумкой. Затем, пользуясь суматохой, засунул ее в джинсы под ремень, опустив сверху майку. Спрятал от взоров тупых, обезумевших овец. Так что, можно утверждать, она досталась мне по праву, ибо только я распознал в ней нечто большее, чем стопку прошитых нитью бумажных листов. Наши пути пересеклись и объединились. Артефакт меня выбрал. Вещи, подобные этой, сами находят себе хозяев.

Когда прибыли полиция с медиками, мне оставалось передать им обмякший труп и сказать пару слов для полицейского протокола. Не понадобилось даже вызывать переводчика. Объяснились просто: знаками и с помощью плохого английского, который более-менее понимают все медики и полицейские в туристических местах земного шара. Моя супруга, активно способствовавшая межнациональному общению, получила в виде сувенира Пернатого Змея[11] на цепочке с зеркальца заднего вида реанимобиля.

Сейчас он болтается над ее туалетным столиком, каждый раз напоминая нам о приключении в стране пирамид, которое мы решили ото всех оставить в тайне. Иначе, какой от приключения прок? Расскажи мы все друзьям и знакомым, мы бы встали с ними на один уровень, потеряли бы нечто сокровенное, будоражащее нашу общую память и воображение. Лишились бы возможности владеть чем-то безраздельно.

Валентина недавно сделала в тату-салоне наколку вокруг левого соска. Надпись: «Mexico. Welcome To Nightmare»[12] и лаконичный рисунок: алую капельку крови. Теперь, когда мы занимаемся сексом, я ласкаю татуировку языком, и мне кажется, что она оживает. Медленно вращается вокруг коричневой пуговки, танцует танец возбужденной, пылающей страстью плоти. О тетради Валентина, естественно, не знает. Это касается только меня одного.

На счастье, приступы нервного возбуждения довольно редки. Они не способны помутить рассудок и сломить мою волю. Я хожу на работу и общаюсь с друзьями, стараясь ничем не выдавать своего душевного состояния, своих устремлений, своей избранности. Может, иногда чем-то обнаруживаю себя и кажусь окружающим странным, но обстоятельства заставляют спешить: время неумолимо, а сделать предстоит слишком много.

Завещание Алана Виндхаузера

Оставшийся после завтрака день, вплоть до ужина — обед они опустили — протекал в заботах, каковые еще утром обозначил для выполнения Марат. Хозяйка дома более с ним не спорила и даже порой советовалась по поводу некоторых незначительных частностей. К примеру, они в совещательном порядке постановили, что Марине лучше будет подвинуть свою кровать вплотную к печке, чтобы максимально использовать ее животворящее тепло.

Затем, распахнув все форточки, проветрили хорошенько помещение, избавляясь от банного запаха распаренной древесины стен и лишней влажности воздуха. Перенеся обработку сквозняком, постельное белье, матрасы, подушки и одеяла приятно порадовали своими вновь приобретенными качествами: к ним вернулись все признаки комфортности, столь свойственные этим предметам быта.

Дождь на улице не прекращался. Гроза ушла на восток, но ветер продолжал трепать обступившую дачный поселок березовую рощу, молодые яблоневые деревца на участках садоводов, мотал провода электропередач, к которым, впрочем, приют странников не имел никакого отношения. По проселку мутными селевыми потоками текли ручьи. В придорожных канавах кружились водовороты, шумели водопады и бурлили грязевой пеной плотины.

Иногда, вспомнив про Славкин дневник, Марат испытывал жгучее нетерпение. Его охватывало непреодолимое желание, бросив все, вновь предаться чтению, но всякий раз он через силу сдерживался. Торопливость, как верно подметил Настоятель, не пошла бы сейчас на пользу. Увлекшись поглощением страниц, можно было пропустить нечто важное, чего и сам автор написанных строк, возможно, в пылу накативших страстей не заметил. Исключительность документа обязывала к собранности. В отношении найденного вместе с дневником старинного манускрипта первое поверхностное суждение окрепло и переросло в убежденность.

«Не знаю, куда там дальше ниточка приведет, — размышлял Марат, — но эта брошюрка в твердом переплете подобна взведенной гильотине. Очень опасная вещица. Возможно, даже опаснее, чем я могу себе представить. Все началось с нее. Именно для установления ее местопребывания в конечном итоге послали майора с „лешими“ — тут сомнений нет… Хотя по поводу Славкиной неосторожной писанины они тоже откуда-то были в курсе: ведь сначала командир спецназовцев показал мне вполне современное канцелярское изделие, которое спутал с тем, что лежит сейчас здесь под подушкой. Кто их информировал? Неужели за Славкой все же стабильно присматривали, выжидая удобного случая для нападения? Тогда почему не вышли на тайник в подвале? Кабы слежка велась регулярно — непременно бы знали о тайнике и не тянули с расправой. И почему погиб тот, кто мог доставить к манускрипту напрямую? Не логично…»…

Увлекшись рассуждениями, он часто отвечал невпопад на Маринины вопросы и нарушал слаженность работы. Девушка только вздыхала, терпеливо повторяя предыдущую фразу, которую тот пропустил мимо ушей. Марат незамедлительно исправлял недоразумение, покаянно изображал полную покорность, с удвоенным рвением двигал мебель и вколачивал, куда нужно, гвозди.

Ближе к вечеру, когда хозяйка уже хлопотала у плиты, он улучил момент и опять заглянул в Славкину тетрадь. Искушение было столь велико, что Марат не мог ему противостоять, тем более — заняться ему все равно было нечем. Читать стало еще интереснее: появились новые персонажи, причастные к делу.

* * *

15 апреля 1999 года

Сегодня мною выполнен перевод с английского листка, найденного между страниц дневника некоего Чарльза Эдварда Виндхаузера, члена тайного общества «Асгард», отца старика, вспоровшего себе живот на вершине Пирамиды Солнца. Раньше я без остатка был увлечен самим дневником, но вот, наконец, дошли руки и до исповеди самоубийцы.

Вообще-то, в тексте, скорее всего, имеет место духовное завещание, так как в нем недвусмысленно объясняется смысл содеянного, и даются ориентиры для нового обладателя — или обладателей — Знания. Ориентиры четкие, будто навеянные озарением. Хотя, догадаться о них не составляло труда — отец покойного умел излагать мысли на бумаге.

Думаю, в будущем, при помощи словаря и моих посредственных познаний в языке, я выполню подробный письменный перевод всего манускрипта. Чтобы лучше в нем разобраться. Перевод стану отделять от собственных дневниковых записей пунктирной линией. Итак, начну с последнего слова новоявленного «самурая».

* * *

Гостиница «Глобус», Мехико

1 февраля 1999 года

Я, Алан Виндхаузер, профессор этнографии, будучи в здравом уме и твердой памяти, пишу эти строки в номере гостиницы «Глобус», на окраине Мехико. Мои земные дела завершены, соответствующие распоряжения по поводу наследства отданы душеприказчикам. Более ничто не удерживает меня от поступка, неизбежность которого определена самой Судьбой, ибо я не в силах далее в одиночку нести бремя тайны, по праву рождения возложенной на меня моим отцом, сэром Чарльзом Эдвардом Виндхаузером, отставным офицером Британского военно-морского флота.

Находясь на смертном одре, в возрасте восьмидесяти четырех лет, 17 июля 1946 года в нашем загородном доме близ Бирмингема, штат Алабама, он передал мне в руки запечатанный сургучом пакет, вскрыть который я имел право лишь в день моего совершеннолетия.

Тогда мне не исполнилось и одиннадцати, поэтому, хранителем документа стал давний друг семьи нотариус Арчибальд Мунк из нотариальной конторы «Гарднер и сыновья». Пакет был вскрыт 15 сентября 1956 в присутствии моей сестры Элеоноры Виндхаузер, его содержимое — дневник отца, окончательно перешло в мою собственность.

Теперь невозможно судить о мотивах, заставивших родителя сохранить этот документ в целости, не предав его огню или не уничтожив любым другим способом. Наверное, им двигало чувство долга перед своими потомками, носящими древнюю фамилию и титул, по легенде полученный их предком сэром Уилфридом Виндхаузером в Святых Землях от самого короля Англии Ричарда Львиное Сердце. Священный зов крови всегда стоит выше личных интересов и сиюминутных пристрастий, рыцарский дух старых времен обитает в благородных сердцах de profundis[13] веков взывающий… Кажется, отец предвидел неизбежный новый коллапс западной цивилизации, в которой мне придется жить. Коллапс, уже однажды постигший ее в конце XIX, начале ХХ столетий. Может, делая меня наследником документа, надеялся преподать какой-то урок, смысл которого я не уловил. Или намеревался вложить в мои руки фамильный меч, способный повлиять на развитие мировой истории…

В любом случае, я оказался не достоин носить шпоры и герб. Мне не хватило решимости предпринять что-то действенное на пути Владетеля Тайны. Я не смог ею распорядиться. Даже больше — я ее боялся. Боялся так, что не спал ночами, мучился мигренями, перемещал сверток с дневником из одной банковской ячейки в другую, во всех окружающих меня людях подозревал шпионов. Год за годом, всю жизнь! Я просто червь, случайно поселившийся в запретном плоде чужого знания, безвольный Голем[14], снабженный чужими письменами, трусливый выродок-лорд в чужих доспехах. Мне нет оправдания, ибо я — предатель родовой крови, жалкий ублюдок, позорящий прах собственных предков.

Но теперь все решено. Я, пусть частично, искуплю свой проступок: смою кровью позор предательства и, заодно, взорву этот обезумевший от беспрерывной, необузданной жратвы мир. Убогую, омерзительную реальность дешевых комедиантов и беспринципных ростовщиков. Приют вечно гнущих спину улиток, подобострастно лижущих салатные кущи своих хозяев в надежде приобщиться сладеньких листочков. Сияющую неоном крысиную нору порнократов, политый дезодорантом адвокатский гадюшник, украшенный стразами слоновник политиканов…

Пусть мертвые воскреснут и укажут дорогу живым. Я стану их проводником, их жертвенным агнцем, вестником, смотрящим прямо на солнце. В моих глазах сегодня нет страха, я не ведаю боли, не знаю отчаянья. Я вижу тень моего отца, бредущую берегом Вечности, и да поможет мне Бог.

Алан Виндхаузер

Ночной разговор

«Однако, чем дальше, тем эпичнее разворачивается повествование. — Захлопывая с силой тетрадь, усмехнулся Марат. — Просто Старшая Эдда[15] какая-то! Запретные знания, искупительные самоубийства, зов крови, восстающие мертвецы, шпоры и герб… Было, отчего Славяну с резьбы сорваться. Он вообще тяготел ко всякого рода мистике, хотя и не смыслил в ней ничегошеньки… Поэтому столько книг у меня набрал по восточной эзотерике и философии. Хотел сдать предмет экстерном, дабы не блуждать в лабиринтах манускрипта вслепую».

Он поднялся со стула и до хруста в суставах потянулся. Огляделся вокруг: комната утопала во мраке, бледный вечер за окном угасал, укрытый серой поволокой моросящего дождя; Марина, стоя у стола, ковыряла ножом желтую грушу.

— Ты что огня не зажигаешь? Керосина мало осталось?

Марат еще разок с удовольствием расправил затекшие члены.

— Можно из полешек лучин настругать. Сделать?

— Не нужно…

Девушка повела плечами, будто сбрасывая с них невидимую руку, и опять замолчала.

— Да что с тобой?

Он удивленно замер, устремив взор на собеседницу.

— Что произошло-то? Какая муха тебя опять укусила? Долго мы будем вот так воевать по любому непонятному поводу? Может, объяснимся наконец?..

— Давай! — Голос Марины неожиданно зазвучал громко. — Мне давно пора тебе кое-что сказать. Думаешь, я к тебе тут прислугой приставлена? Горничной и кухаркой? Мнишь, будто дядя Костя меня, как дуру, послал сюда щи варить да с тряпкой по дому бегать? Я, между прочим, не только это делать умею. Могу из «Макарова» с двадцати шагов в пуговицу от пальто попасть и в бумажном фунтике на костре чай вскипятить, на скалу взобраться и в лодке на веслах озеро переплыть. С двенадцати лет машину вожу и разряд по художественной гимнастике имею!

— Здорово! Особенно разряд по гимнастике впечатляет. — Удивление Марата росло, но он старался не подавать вида. — Когда мне понадобится телохранитель, я к тебе обязательно обращусь. А сейчас, хочу заметить, что ты в любом случае, со мной или без меня, на дачу собиралась: в деревенской тиши к экзаменам готовиться. Может, я что-то неверно понял?

— Собиралась! Да много с тобой наготовишься?! Сидишь как сыч в сторонке, опусы почитываешь, аппетит для ужина нагуливаешь… А ужин остыл давно, его теперь заново разогревать придется по твоей милости! Время тратить!

— Ну, прости, пожалуйста, — он, искренне раскаиваясь, подошел к девушке и бухнулся перед ней на колени, — еще хоть единожды позволю себе подобное, можешь без промедления выставить меня за дверь. Без провизии, верхней одежды и средств к существованию, без надежды на возвращение.

— Нужна кому твоя верхняя одежда…

Марина сняла с лампы стекло и чиркнула спичкой, пламя осветило ее обиженное лицо.

— Такие старомодные лапсердаки сегодня только бродяги носят, им они задаром достаются. Ты когда в метро ехал, на тебя, наверное, все люди оборачивались, жалели бедолагу неимущего. Вырядился, будто на премьеру «Ассы» собрался.

— В самом деле? На рынке в Петрозаводске меня уверяли, что товар отменный — ультрамодный фасон мелкой европейской буржуазии. Итальянское качество, не знает износа и сезонных скидок, фаворит продаж, пронзительный писк сезона.

Марат, поднимаясь с колен, весело хохотнул, и, стараясь придать своему голосу подобострастное звучание, продолжил:

— А давай, ты меня немного жизни поучишь, по магазинам прогуляешь, на книжную ярмарку сводишь, покажешь, чем цивильный народ нынче дышит…

— Как попросишь.

Марина поставила в варочное отделение печи накрытую крышкой чугунную сковороду и, сменив гнев на милость, добродушно припомнила Марату их вчерашний вечерний разговор:

— Я же маленькая еще, ничегошеньки в больших мальчиках не понимаю, могу лишь в зоопарк проводить, да мороженым угостить «самым вкусным». Не боишься попасть впросак?

— Ни грамма. Беру все свои слова обратно и обещаю впредь вести себя как истинный джентльмен: учтиво и предупредительно. Хочешь, я немедленно отрежу себе язык и скормлю его бродячим собакам?

— Не нужно.

Девушка примирительно махнула рукой.

— Без языка тебе никак не оценить моих кулинарных изысков. Зря я что ли старалась, мясо два с половиной часа в соевом соусе с черносливом тушила?

— Ого! У нас сегодня, оказывается, воистину королевский ужин! Жаль, нет поблизости винного погребка или, на худой конец, доброй бабуси с малиновой наливкой за божницей. Очень пришлось бы кстати. Под мясо с черносливом…

— А коньяк «Арарат» не подойдет?

Марина, прищурившись, склонила голову набок, будто дразня собеседника своим неожиданным вопросом.

— Заменит коньяк бабусину «самтрестовскую» наливку? Хотя бы в крайнем случае, в виде исключения? Или мне отвезти его обратно в Москву, убрать в бар до лучших времен и подождать другого удобного случая для пьянки?

— Вы меня поражаете, сударыня! Ждать никак нельзя! Это такой приятный сюрприз — коньяк, даже словами выразить трудно! Нынче замечательный вечер: потрескивает дровами печь, колышется огонек керосиновой лампы, дождь стучит по крыше, пахнет еловой смолой и мясной подливкой, очаровательная хозяйка дома раскладывает на блюде крупные, отборные шпроты. В ее глазах играют алмазные искорки световых отражений, и, кажется, будто они подают тайные сигналы тому, кто способен их понять. Пить нужно непременно сегодня!

— Про глаза ты, конечно, врешь, но все равно — приятно. А шпроты — кстати, как ты о них узнал? — действительно можно открыть. Я, однако, не уверена, что они к коньяку будут уместны…

— По моему разумению, к крепким напиткам уместна любая закуска, главное — ее наличие в принципе. Шпроты же я вчера случайно заметил, когда искал в полосатом бауле коробку с запиской Настоятеля.

Марат засучил рукава своей рубашки и решительно двинулся к буфету.

— Можно, я тебе стол накрывать помогу? Хозяйствовать тоже немного умею: стаканчики расставлять, тарелки, могу консервную банку ловко взрезать и сковороду с конфорок снять.

— Лучше сходи на террасу за бутылкой. Там темно и холодно, нос страшно высунуть.

Марина скользнула за занавеску в свои апартаменты и принялась рыться в большой дорожной сумке, ничего из нее не вынимая, будто стесняясь чужих глаз.

— Погоди, сейчас фонарик дам, а то без него ты все продукты перемешаешь. И, умоляю, закрой потом железный ящик как следует — мыши по ночам не спят.

— Верно, — он поднес часы к свету, — ночь уже на дворе: без четверти одиннадцать. Скоро новый день настанет, и мы встретим его первыми, чтобы задобрить скрывшееся за тучами светило, воздав ему хвалебные тосты…

Ночной разговор. Продолжение

По скатерти стола, бодро семеня ножками, бежал маленький паучок. Он двигался целеустремленно и энергично, словно совершал марш-бросок на время по пересеченной местности. Нигде напрасно не задерживаясь и почти не раздумывая, насекомое неслось куда-то во весь паучий опор, перемахивая через столовые приборы и огибая затененные участки пути. Как хорошо спроектированный и запрограммированный автомат, предназначенный для исследования чужих планет или ведения разведки в зоне сильного радиоактивного заражения. Иногда даже казалось, что им действительно руководит с пульта управления невидимый оператор, находящийся далеко отсюда, в напичканной электроникой комнате, где мощные компьютеры принимают правильное решение за миллионную долю секунды.

«Забавно устроен мир. — Думал Марат, переводя взгляд с паука на свою собеседницу, которая только что закончила рассказ о жизни Настоятеля в тот период, пока беглец пилил лес в тайге Заонежья. — Паук точно знает цель пути, хотя ее не видит и стремится к ней, экономя силы и время. А человек, этот венец творения, почти всегда принимает за главное странную расплывчатую химеру, иллюзию, собственную интерпретацию действительности, случайные турбулентные потоки бытия… Что же нам мешает жить-то по-человечески, не прибегая к разным ухищрениям, не расходуя себя по мелочам на преодоление несуществующих барьеров?»

— Говоришь, Настоятель нынче сильно изменился? Стал выходить в свет и даже встречается с дамой? Это здорово: значит, прошлое для него постепенно перестает быть настоящим. Твой дядька по натуре мужик сильный, многое может перенести. Я когда к нему заявился, он меня почти задушил в объятиях, у меня аж кости затрещали.

Марат подлил в стеклянные стаканчики коньяка, подбирая нужные для тоста слова, глянул напиток на просвет, взял с блюдечка дольку груши.

— Давай выпьем за него… — он запнулся, опасаясь показаться банальным или чересчур непринужденным, — … и за тебя…, за вас обоих. За строителя парусных кораблей и за его прекрасную племянницу, приютившую в доме своем незнакомца, из дальних странствий возвратившегося.

— Давай!.. — Девушка весело чокнулась с Маратом, сделала несколько мелких глотков, потом зажмурилась, откусывая шоколадный батончик, и поощрительно продолжила: — Ты окончательно исправился, перестал изображать благочестивого страстотерпца. А то я уж траур хотела одевать по своим загубленным выходным: конспекты из рук валились, мрачный, холодный как лед Аристарх смотрел исподлобья угрюмо…

Марина, немного отстраняясь от стола, лукаво и загадочно улыбнулась.

— И одинокий странник мне не совсем незнаком: однажды мы, все же, встречались. Давно…, он успел позабыть ту мимолетную встречу и девочку в бирюзовом сарафане с ободранной коленкой, на которую сам прилепил лист подорожника.

— Да? Подорожника?.. Ты ничего не путаешь? Это точно был я?

— Определенно. Помнишь Славкин День рождения, который вы праздновали на даче у его двоюродной сестры? Там еще ее подруга была… Ну, такая…, чумовая: в полупрозрачной кофточке на голое тело? Она все тебя к пруду гулять звала, а ты сначала отнекивался, а потом пошел и вернулся с разорванным у локтя по шву рукавом…

— На заборе колючая проволока болталась. Я ее не заметил и зацепился — девица тут ни при чем.

— Понимаю, проволока штука серьезная, зацепит — не отпустит просто так, вечером в гости потянет…

Марина фыркнула и насупилась.

— Вот только рукава всегда зашивают другие: маленькие и глупенькие. А их потом никто не помнит и не узнает в упор…

— Слушай, — Марат удивленно посмотрел на девушку, будто видел ее впервые и непроизвольно расхохотался, — так ты поэтому на меня вчера дулась?! Ну, по правде, глупая — тебя бы и мама родная спустя столько лет не узнала. Ей богу, я не виноват, что сразу не вспомнил старую знакомую. Просто девочка выросла и превратилась во взрослую леди.

Он покачал головой.

— Выходит, мою рубашку спасла младшая сестренка хозяйки дачи? Сколько же тебе тогда было лет?

— Тринадцать. И не вздумай шутить по этому поводу. Девочки в тринадцать лет очень впечатлительные.

Она тоже улыбнулась.

— Теперь можно выпить за вновь обретенное знакомство… Ты себе наливай, а мне не нужно — у меня еще есть. Хочешь, мяска подложу, пока горячее? Откажешься — убью, отыграюсь за все причиненные обиды…

Когда их стаканчики опустели, Марина встала из-за стола, пересела на кровать Марата, которая находилась рядом и устроилась там на подушках поудобнее, подобрав под себя ноги.

— Не возражаешь, если я здесь посижу? Что-то ступни мерзнут, наверное, по полу дует. А ты ешь, да отвечай честно: вспомнил мою ободранную коленку?

— Вспомнил. — Он утвердительно кивнул и, прожевав очередную порцию деликатеса, продолжил: — Ты по стремянке на яблоню полезла, чтобы из середины кроны спелое яблоко достать, но грохнулась вниз и стукнулась о плетеную корзину: содрала колено и оцарапала нос. Я подорожник на лужайке нашел, в садовой бочке ополоснул, прилепил на ссадину. Хотел другой на нос пристроить, но ты не позволила.

— Во-во, уже тогда надо мной издеваться начал, злодей. — Девушка сползла на подушках пониже, накрывая колени уголком красного клетчатого пледа. Ее голос звучал немного сонно и умиротворенно: — А дальше что было, помнишь?

— Потом все отправились смотреть соседских кроликов, только ты не пошла — на меня обиделась. Я вернулся с полпути, и сам за яблоком слазил. Нашел тебя в зарослях малины, извинился за неудачную шутку про нос, вручил райский плод и предложил, в знак примирения, принять в подарок мой перламутровый медальон с изображением карпа. На счастье.

— А еще?..

Марина, свернувшись калачиком, полностью укуталась в плед и, кажется, прикрыла глаза.

— Что еще? — Не понял Марат. — Вроде все… Ребята пришли…, танцевать стали на лужайке под «вертушку»… Влад на спор выпил залпом бутылку «Советского»…

Девушка тихонько рассмеялась и сладко вздохнула.

— А еще, — Засыпая, она перешла на едва слышный шепот: — ты на мне жениться обещал, когда я вырасту… Мол, сейчас тебе под венец рано, а вот лет через десять — будет в самый раз, и невеста уже есть на примете… Друга родственница и все такое…

Больше ничего сказать Марина не успела: спустя мгновенье она крепко спала…

Боясь ее потревожить, он не стал греметь посудой и убирать остатки ужина. Просто накрыл тарелки с едой свободными крышками от кастрюль и другими тарелками. Проверил печку, задул фитиль лампы, и хотел идти спать за занавеску, но в последний миг передумал. Ему почему-то показалось, что этим он может напрочь испортить что-то хорошее, случившееся этим днем. Марат, не раздеваясь, прилег на кровать с краешка, оставив между собой и девушкой свободный промежуток, вытянулся во весь рост, смежил веки и стал слушать стук дождя по жестяному подоконнику…

Загадка Ирокеза

В ту ночь ему приснился самый длинный сон в его жизни. Яркий, многослойный, многозначный и запутанный, как хитрая головоломка, которую создал помутившийся рассудком мастер, решивший явить миру нечто трансцендентально-сокровенное, облеченное в материал. Такие сны обычно снятся в определенные моменты жизни отверженным художникам, монахам или алкоголикам, миновавшим рубеж нервного перевозбуждения.

В этом состоянии они грезят образно и мощно, впадая в некое подобие провидческого экстаза, вызванного чрезмерным усердием на поприще отрешенного служения определенной идее. Аксиоме, что призвана поставить точку в длинной веренице предшествовавших ей родственных аксиом, утверждающих несостоятельность существующего в обитаемой Вселенной порядка.

Причина сна Марата имела под собой совершенно иную подоплеку.

Недовольства всем и вся он не испытывал. Зато ощущал острую потребность в действии, в движении, в постоянном развитии событий, в любом, что может повлечь за собой некие последствия, приближающие его к развязке. Долгий застой в период вынужденного изгнания сказывался теперь излишней психической активностью, эмоциональным всплеском, лихорадочной работой подсознания. Он решал головоломку сумасшедшего мастера и, оттого, тоже становился немного не в себе. Иначе быть не могло — лишь подобное открывает подобное, проникая в его суть посредством естественного соответствия изучаемому предмету.

Сначала Марат увидел себя в большой залитой ярким солнцем комнате, наполненной разными старинными вещицами и предметами мебели: громоздкими книжными шкафами, дубовыми резными креслами, фарфоровыми вазами и планетарными глобусами. Он сидел за массивным, покрытым зеленым сукном столом и что-то писал гусиным пером на пергаментном листе бумаги, иногда обмакивая перо в стеклянную чернильницу с бронзовой крышкой. Витиеватые буквы сами собой складывались в строки, образуя тело будущего романа, содержание которого не угадывалось. За распахнутым окном зеленели каштаны и тополя, с улицы доносился отдаленный шум проспекта и близкое позвякивание велосипедного звонка.

Отложив инструмент письма в сторону, литератор пересек комнату, и, перегнувшись через подоконник, выглянул во двор.

Там солнца было еще больше, его теплые желтые блики играли на асфальте и траве газона световыми зеркальными лужицами. Внизу вдоль фасада прогуливались молодые мамаши с детскими колясками, попарно и стайками дефилировали ухоженные бабульки, вышагивали мужчины с собаками на поводках, сонно брели по делам клерки, иногда проезжали автомобили и экипажи, перебегали дорогу коты. Нагретый солнечными лучами красный кирпич окружающих строений доводил картину городской идиллии до полного совершенства, подчеркивая ее непритязательную, благополучную простоту и умиротворенность.

Внезапно с противоположной стороны улицы вновь раздался звук велосипедного звонка. Марат перенес взор в его сторону и увидел маленького мальчика на трехколесном велосипеде, который ехал по верху неимоверно широкого кирпичного забора. Монотонно вращая педали, наездник едва удерживал равновесие, чтобы не упасть на тротуар с трехметровой высоты. Из-за листвы деревьев, невозможно было разобрать его лица, но этого и не требовалось: Марат откуда-то знал малыша, хотя и не мог вспомнить имени.

«Что они там все разом ослепли — парень вот-вот себе шею свернет!.. — Забеспокоился Марат. — Нужно им крикнуть, а то будет поздно: мальчишка разобьется насмерть. Как он туда забрался-то хоть, ему же и пяти лет еще, наверное, не исполнилось»…

— Эй! — Он почти по колено высунулся за окно и, привлекая внимание народа, замахал руками. — Чей там ребенок по забору катается? Граждане, обратите внимание на ребенка… Да не на того! Бабуля, куда вы все время смотрите?!.

Никто и ухом не повел. Люди продолжали заниматься своими делами, словно глухие, только рыжий кот, выгнув спину и прыгая боком, скрылся под синей дворовой скамейкой, на прощание прошипев нечто угрожающее.

«Вот кальмары вареные! — Марат с трудом втянул свое тело обратно в комнату. — Совсем перестали проявлять сочувствие к чужим проблемам. Придется самому бежать на улицу, спасать несчастного беспризорника! Неужели в этом городе нет нормальных людей, одни толстокожие эгоисты с рыбьими глазами»?

Он резво спустился по лестнице, пересек просторное, уставленное фикусами и зеркалами в лепных багетах парадное, пулей вылетел во двор, рассчитывая сразу по прямой достичь злополучного забора. Но у подъезда встал как вкопанный, ошалело обводя окрестности взором.

Улица изменилась до неузнаваемости. Пропали мамаши с колясками, мужчины, клерки и собаки, бабульки с котами, даже парень на велосипеде куда-то исчез, прихватив с собой красный кирпичный забор. Погасло желтое полуденное светило, уступив место серебристому свету сентябрьского пасмурного дня. Серый спальный микрорайон без деревьев и кустов с коробками панельных многоэтажек унылым некрополем высился впереди. Он напоминал лабиринт, который нужно пройти, чтобы получить некий бонус, позволяющий двигаться дальше. И этот лабиринт беззвучно звал, ожидая ответных шагов, а Марат явственно различал его настойчивый зов.

«Тут нет людей. Я знаю это место, но не помню, где оно находится… — Понял Марат. Его мысли неожиданно потекли медленно и отрешенно, как речная вода, в которой китайский поэт Ли Бо, страстный любитель вина, прежде чем утонуть, пытался поймать лунное отражение. — Мне надо идти, нельзя стоять на месте. Иначе все прекратиться, исчезнет как идиллический дворик, парнишка и забор. Невозможно медлить — они уже ждут… Кто они? Не помню — не важно: главное идти… К лифту, туда, где воняет кошками… Кошек-то нет, но запах есть: тут все так — ничего нет, но все есть, потому, что это место сделано специально для меня Стражем… Каким? Тоже не важно — важно успеть»…

Он опустил взор к земле и пошел, стараясь погасить любые всплывающие в сознании мысли. Интуиция подсказывала: ноги приведут куда нужно самостоятельно.

Минуты тянулись невыносимо долго, наконец, асфальт, мелькавший в поле его зрения, закончился, пробежали ступеньки подъезда, показались другие, расположенные внутри здания, запахло кошками и масляной краской.

Двери лифта открылись сами, не понадобилось нажимать никакие кнопки, незримый лифтер, услужливо оставаясь в тени, доставил гостя на нужный этаж. В квартиру он тоже проник легко, словно всю жизнь здесь бывал — просто достал из кармана ключ, отомкнул замок и прошел в гостиную.

Там на паласе из овечьей шерсти стояли трое людей: Славян, Коля — Ирокез и убитый семь лет назад Маратом спецназовец. Они были одеты в серые балахоны из грубой мешковины с капюшонами, в их руках покоились мертвые, полностью замотанные мумификационными бинтами дети. Только детские лица оставались свободными, но при том покрытыми бронзовой или золотой пудрой.

— Ты не это ли ищешь, приятель? — Слегка отодвинув назад капюшон и кивая на своего ребенка, спросил Славян, как-то неприятно скаля почерневшие на том свете зубы. — Хочешь мою тайну украсть, чтобы стать неуязвимым? Соскочил тогда, на озере, с Зеленой мили Шаолиня и, думаешь, навсегда спасся? Да, думаешь? А мы вот тебя тут ждем, никуда не отлучаемся, заботимся о твоем будущем, так сказать… Страшно тебе?.. Вижу, что страшно, но ты еще настоящего страха не знаешь: среди живых его нет.

— Погоди стращать гостя, — вступил в разговор Ирокез, — он не к тебе пришел. Ты свое дело сделал, напакостил всем, даже собственной женщине. А Маратка-то все исправить может, если соблаговолит, конечно… Только на него наша надежда, верно, служивый?

Николай обернулся к милиционеру.

— Что скажешь? Не молчи, будто в деле не принимал участия: вставь на место кадык и вымолви что-нибудь умное.

— Не смейте трогать чужое! — Взвился вдруг Славян, корча одутловатым, пористым лицом ужасные гримасы. — Он мой, и я его не выпущу! Кровь у него теплая, а мне здесь холодно, очень холодно — пусть даст один глоточек, пусть позовет меня по имени…, ну, пусть позовет!..

Он жутко, протяжно завыл, клацая черными зубами, пуская нитями слюни, закатив до белков глаза.

— Не вздумай! Молчи, ради всего святого! — Заорал на Марата Ирокез. — Тут тебе нельзя говорить ни слова. А ты заткнись, вампир недоделанный, не то я тебя сам заткну! Ты знаешь как…

Николай поднял ребенка на уровень своего носа, потянул ноздрями воздух, словно принюхиваясь к малышу и предвкушая инфернальное пиршество. Затем покачал головой и заговорил:

— Отгадай загадку, друг. Три маленьких мальчика повешены на Эйфелевой башне. У одного во рту ржавая уключина весла, у второго, — Ирокез скривился, — скальпель, у третьего — велосипедный звонок. Двое повешены за шею, третий — за подмышки. Этот третий — хитрый паук-трупоед, он просто притворяется мертвым, выжидает, чтобы сожрать тела двух первых, когда те начнут разлагаться и сделаются мягкими. Для тебя он тоже приготовил веревку, но пока не было удобного случая ее накинуть. Узнай, кто третий и приведи его сюда: тогда освободишься сам и освободишь нас.

Ирокез выпустил из рук тело обвитого бинтами мальчика. Оно с треском упало на пол и разлетелось вдребезги на сотни гипсовых осколков, разрывая ими белые тряпичные полосы.

— Все, тебе пора. Представление окончено. — Николай хмыкнул, довольный произведенным эффектом. — Просыпайся-ка, не то Славик тебя разжалобит, и ты его покормишь. Но тогда останешься тут с нами навеки. Он-то доволен будет, а я не очень: хочу умереть по-человечески, с концами…

Ирокез вдруг со всего размаха ударил кулаком Славяна по голове, которая грянула колоколом, сотрясая помещение и мертвецов своим низким, на пороге инфразвука гулом. Комната покачнулась, ухнула куда-то вниз, Марат потерял под собой опору и полетел вслед за ней. Потом ударился ребром обо что-то твердое, перевернулся и сел, упершись макушкой в потолок.

Символика сновидений

— Вот это да!.. Сильно ушибся? Погоди, не двигайся, сейчас я тебе помогу…

Марина, соскочив с кровати, принялась раскручивать обмотанный вокруг Марата шерстяной плед. Он был в него упакован, как бабочка в куколку: плотно и основательно, по самые уши.

— Ну, перестань дрыгаться, тебе говорят — только мешаешь! Сначала отбирают у девушки последнюю теплую вещь, потом лягаются жеребцом, взбрыкивают, удаль показывают, позабыв снять путы и попонку.

— Я не нарочно… — Сконфуженно произнес из-под стола тот, уклоняясь от давящей на голову столешницы. — Нужно было меня разбудить и отторгнуть покрывало обратно. Замерзла?

— Нет. Пришлось, правда, тебя двигать, чтобы залезть под одеяло, но зато мне сны такие не снились.

— Сны?

Марат высвободил из плена обе руки и, опершись об пол, встал на ноги.

— Что ты имеешь в виду?

— То и имею: тебе всю ночь кошмары снились. Ты кого-то звал, ворочался, стонал. Один раз просыпался, шарил по темноте ладонями, чуть с меня кофточку не стащил…

Марина вновь села на кровать.

— Знаешь, я перепугалась до смерти…

— Как ты могла подумать! Мне…

— Никак я не могла подумать! — Резко перебила его девушка. — Никак и ничего, кроме того, что у тебя сейчас сердце остановится! Оно уже почти не билось, только едва угадывалось! Ты ни на что не реагировал, даже на мой крик!

Она тихо всхлипнула, вспомнив пережитую ночь.

— Я тебя растирать стала прямо через одежду, искусственное дыхание делать, но ты лежал, словно покойник с открытыми глазами и мышцы твои каменели… Потом вроде оттаял… Ближе к рассвету…

Марина провела пальчиком по ресницам. На нем осталась мокрая полоса от набежавших слезинок.

— Ты хоть искусственное дыхание-то рот в рот делала?

Марат почесал в затылке и заинтересованно воззрился на собеседницу. Ему показалось, что с помощью такого нехитрого хода он разрядит обстановку, которая сейчас складывалась не лучшим для него образом. Беспомощные разного рода валяния всегда выставляют мужчину в его же собственных глазах эдакой размазней, даже если причины тому бывают самые серьезные.

— Наверняка, рот в рот.

Он уважительно повел подбородком.

— Потому и спасла меня от скорого переселения в сады Эдема. Когда такая гарная дивчина припадает к тебе своими устами — безносая убирается подобру-поздорову, бессильно изрыгая проклятия и по-щенячьи подвывая. Ее кривой рот не может составить конкуренцию трепетным, жарким лобзаниям юной испуганной девы.

— К нам приехали Веселые Человечки…

Марина вздохнула, будто разговаривала с умственно отсталым субъектом, не отдающим себе отчет в произошедших событиях.

— Он лобзаниями, оказывается, грезит, Незнайка несчастный… Даже и не мечтай — я тебя реанимировала иным способом: менее романтическим, но не менее действенным. Ручками твоими поработала, как помпой — воздух в легкие и потек…

Она продемонстрировала в пространстве технический прием оказания первой помощи пострадавшим.

— И на Эдем старые ловеласы, типа тебя, напрасно надеются. Гореть им в адском пламени вместе с их «почтенными солохами». Если, конечно, вовремя за ум не возьмутся…

— Безнадежную картину рисуешь, мрачную. Придется безотлагательно заняться самосовершенствованием!

Марат присел рядом с девушкой и хлопнул себя ладонями по коленям.

— С чего бы начать? Может, с посещения монастыря Дюймовочек? Или с паломничества в мастерские Самоделкина? Завтра же, нет, лучше сегодня прочитаю сто раз «Ехал грека через реку…» — молитву древнюю, верную, самим Преподобным Чиполино рекомендованную!..

— … и упомянутую трижды аббатом Буратино в его богословском труде «Очаг Животворящий», в связи с чудесным избавлением от слепоты кота Базилио. — Подхватила Марина: — От слепоты и суккуба в образе лисы Алисы, посланного к бедному убогому калеке Сатаной-Бармалеем. Адским кукловодом заблудших душ, кочегаром вечного крематория преисподней.

Фраза про крематорий напомнила Марату Монастырь и Зеленую милю Шаолиня. Его будто что-то осенило. Крематорий гигантского некрополя непонятным образом вклинился в образный ряд, заняв главенствующую позицию, оттеснив даже фигуры мертвых друзей в балахонах.

Он обернулся к девушке и неожиданно спросил:

— Как хоронили ребят? Ты там была, когда это происходило? Если была — расскажи поподробнее…

— Зачем?

Девушка удивленно подняла брови и внимательно посмотрела ему прямо в глаза.

— Похороны имеют какое-то отношение к твоему сну?

— Не знаю еще…, не уверен… Просто мне вдруг почудилось, что есть связь… — Он осекся, но тут же продолжил: — … между сном и похоронами моих друзей. Конкретно — крематорием или чьей-то кремацией… Сумасшествие полное, но мне только показалось…

Его собеседница, еще больше удивляясь, тряхнула волосами и отстранилась к изголовью кровати.

— Точно… Была тогда кремация. Сначала на кладбище ребят вместе везли, одним поездом, но потом Славу и Николая понесли к могилам, а Владика — в крематорий. Я слышала, даже гроб не открывали для прощания — родители не захотели. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— Говорит, но я не могу понять о чем. Будто мне из вышних сфер спустили конкретную ориентировку, которая пока не легла в контекст. Вот чувствую нечто, а, по сути — гадаю на кофейной гуще, пытаюсь искать черную кошку в темной комнате… Детей на похоронах много было?

— Детей? — Марина пожала плечами. — Не помню я детей. Подростки были — человек пять, а дети…, нет, — точно детей не было.

Она опять придвинулась к Марату и смахнула с его лица прилипшую там во время падения соринку.

— Может, вместе попробуем разобраться в твоем сне? А? Ну, пожалуйста… Я вовсе не такая уж и глупая, как тебе кажется — четвертый курс института оканчиваю… Факультет романо-германских языков.

— Ценный компаньон. Почти профессор психологии. А впрочем… Иного у меня все равно нет.

Он мысленно отмел возможные впоследствии недоразумения и пересказал Марине свои сны. Все до единого: начиная с видений мрачных, сочащихся водой зиккуратов на затопленных равнинах и кончая сегодняшним, с мертвецами и гипсовыми младенцами. Не забыл упомянуть про загадочный монолог Ирокеза, пославшего Марата на поиски таинственного «трупоеда», притворно повешенного на Эйфелевой башне. Когда закончил, даже вздохнул от облегчения.

Девушка долго молчала, а потом вдруг задала самый неожиданный вопрос из всех, что можно было только себе представить:

— Интересно, куда подевался Влад? Почему он не присутствовал в комнате? Ведь, по идее, без него композиция полностью теряет смысл… Или по-настоящему приобретает?..

— Где-то я с тобой согласен, но сон — есть сон, во сне порой происходят странные вещи…

— Нет, нет… Тут что-то не так…

Марина опять взглянула Марату прямо в глаза.

— Тебе подали какой-то знак. Поверь, женская интуиция часто подсказывает дельные вещи: начинай распутывать клубок именно с этого места.

Тайное общество «Асгард»

«Начинай распутывать клубок именно с этого места…» — Посмеивался про себя Марат, листая дневник Славяна и наблюдая, как Марина надраивает поролоновой губкой заварочный чайник: — «Теперь я хоть точно знаю, с какой стороны подходить к расшифровке мерцательных проявлений Бессознательного. Вооружен женской интуицией до зубов и могу, в слиянии с великим Инь, преспокойно двигать горные хребты и пускать по новым руслам реки. Смешно, но мне это нравится. Присутствие Марины, действительно, изменило расстановку сил в природе: они более-менее уравновесились. Я чувствую себя эдаким азартным охотником на зеленых холмах Африки. Следопытом, выслеживающим в буше опасного зверя, чьи клыки и когти уже подтвердили репутацию достойного противника, умеющего внушать настоящий страх. Наше противостояние обещает быть захватывающим».

Следующая запись в тетради оказалась переводом манускрипта Чарльза Эдварда Виндхаузера, офицера Британского военно-морского флота.

* * *

10 июня 1887 года, Лондон

Сегодня самый большой день в моей жизни. Великий день. Мы с Торквиллем, наконец-то, едем в Шотландию, в Глазго, чтобы присутствовать на ежемесячном собрании членов тайного общества «Асгард», объединившего в себе истинную элиту нашего поколения. Влиятельнейших и почти незаметных особ, сплотившихся на ниве служения идеалам чести и воли, как их понимали римские центурионы и первые крестоносцы. Благодаря этому событию звезда Виндхаузеров вновь воссияет на небосклоне и откроет новую страницу славной истории нашего рода.

Мой друг хлопотал за меня в течение года. Наконец, в прошлую пятницу свершилось: он передал мне письмо Мастера, где меня уведомляли, что я оказался достоин милости предстать перед Большим собранием для прохождения церемонии «Густого воздуха» и посвящения. Думаю, тут не последнюю роль сыграли щедрые пожертвования, коими я регулярно снабжал организацию, но это — сущие пустяки. Главное — мои амбиции теперь будут вполне удовлетворены: Торквилль пообещал ввести меня во внутренний круг, которому вскоре будет поручена некая сверхсекретная миссия. Я готов на все ради перспективы активной борьбы во имя спасения англо-саксонского мира, разлагающегося теперь под влиянием гнилых речей слабовольных либералов, ведущих нас всех к неминуемому краху.

Одно не дает мне покоя — почему именно Шотландия? Неужели учредители общества — главы шотландских кланов? Но какой в этом смысл? Невероятная интрига…

* * *

21 июня 1887 года, Глазго

Скоро полночь. Торквилль куда-то ушел, оставив меня одного в убогой комнате ночлежки для бродяг, где мы с ним поутру остановились. От расположенной поблизости тюрьмы несет гнилой рыбой и прелой древесной стружкой. С набережной Клайда тянет сыростью. На улице под стеной дома возятся не то собаки, не то занимающиеся дележом добычи воры. Их в Глазго Грин[16] полно, и некоторые из них, всегда готовых выпустить тебе из-за пары пенсов кишки, будто торопятся на виселицу, чья тень незримо нависает над этим местом. Говорят, в 1750 году тут видели самого дьявола… Последнее похоже на правду. По крайней мере, ночами князь тьмы точно заглядывает к местным жителям, дабы лично удостовериться в их верности властям преисподней. Иначе как можно объяснить жуткие стоны, исходящие сейчас из-под пола? Может, там спрятаны трупы несчастных, павших жертвами хладнокровных убийц или палачей?

Плохи дела: начинаю нервничать… Нужно собраться с мыслями, проверить оружие и выйти встречать Торквилля в коридор. Впрочем… Я, кажется, что-то слышу: чьи-то шаги. Они приближаются… Я взвожу курок револьвера и гашу лампу…

* * *

22 июня 1887 года, Глазго

Все же, то были шаги Торквилля. Он вернулся не один: с ним прибыл господин в черной шелковой полумаске, представившийся мне как брат Ангел. Вдвоем они проводили меня в подвал ночлежки и далее, по узкой подземной галерее к вырубленной в толще угольного пласта лестнице. Тут всюду уголь — наверняка, тайная комната для собраний находится в центре большого месторождения, пригодного для добычи открытым способом. Перед лестницей мне завязали глаза и распахнули на груди сорочку.

Спустившись футов на тридцать ниже уровня галереи, мы очутились в достаточно просторном помещении, о чем свидетельствовало гулкое эхо наших шагов, отдававшееся от его стен. Пахло экзотическим, дурманно-сладким с примесью легкой горечи фимиамом. Слышалось тихое песнопение на неизвестном мне языке, мелодично позванивали незримые колокольчики. Иногда к их звону примешивался стук деревянных или бамбуковых палочек. Меня подвели к какому-то возвышению и помогли на него лечь.

— Кто ты? — Сразу же прозвучал исполненный властных интонаций голос.

Я окончательно подавил охватившее меня в комнате ночлежки волнение и ответил:

— Я — тень.

— С кем ты?

— Я один, ибо мой путь — одиночество.

— Как твое имя?

— Тени не знают имен. Их суть — пустота. Слово для них еще не сказано.

— Значит ли это, что ты признаешься в своем добровольном ничтожестве, в попустительстве вечному сну и мороку?

— Да. Я признаюсь…

Мои ответы соответствовали предписанному ритуалу. Инструкции, которыми Торквилль наделил мою память, начали срабатывать. Диалог с невидимым собеседником потек в нужном русле.

— Зачем ты здесь?

— Я хочу умереть и воскреснуть.

— Тень не может умереть — она уже мертва. Ты знаешь, где ее могила?

— На перекрестке.

— Кем были ее могильщики?

— Тенями.

Моя голова закружилась — виной тому, наверное, стал приторный дым курений, наполнявший зал. Легкое опьянение проникло в мозг, рассеивая сознание. Слова сами срывались с губ, будто их говорил кто-то другой, оставивший за мной лишь роль стороннего безучастного наблюдателя.

— Кем были ее пастыри?

— Тенями…

— Кто ее оплакивал?

Я явственно ощутил присутствие персонифицированной смерти и ужаснулся, но опять же — ужас не проник глубоко в мое существо, и я молвил:

— Тени…

— Кто даст ей жизнь и выпустит на свободу?

— Великий Фонарщик Лун, проводник через перевал Стража пустоты, вечный мудрый старец с лицом льва, хранитель Четвертой печати…

Голос мой неожиданно зазвучал утробно, уста начал сковывать холод. Кровь в жилах сгустилась до консистенции ртути, сердце болезненно, тоскливо сжалось. Смерть подступила совсем близко, занеся над моим телом свой блистательный стальной серп. Я видел ее высокую черную фигуру прямо сквозь сомкнутые веки и повязку, которую Торквилль с братом Ангелом недавно поместили мне на глаза.

— Ты готов?

— Да. Готов.

— Тогда умри окончательно и вернись живым, если сможешь.

Серп со свистом рассек воздух и вспорол мою плоть. Смерть ловко просунула руку в грудную клетку и вырвала из нее сердце.

Тоска мгновенно улетучилась, ее сменила ликующая, безудержная радость. С небес грянул хор, отовсюду полился яркий переливчатый свет, воздух наполнили чарующие, тонкие ароматы. Черные одежды смерти упали вниз, и передо мной предстала пленительная нагая дева с алмазной диадемой на белом челе. Она приблизила свое лицо к моему, и я разглядел ее глаза: зеленые и бездонные, будто первобытные чистые озера. Словно изумрудные зеркала, отражающие в себе все грани мироздания. В них плыли облака и бились пенные волны морских прибоев, трепетали листвой стройные деревья и проносились стаи быстрокрылых птиц, сверкали ледяными вершинами горные пики и грудились голубыми барханами пески знойных пустынь.

Я видел бредущих на водопой слонов, фонтаны китов в океане, древние крепости, танцы мотыльков вокруг пламени свечи, оленьи стада, готические соборы, дороги, мосты, косяки рыб, лавандовые поля, последний бросок пантеры…

Потом все исчезло, меня подхватил и понес сквозь непроницаемый мрак бурный поток времени. Быстрее и быстрее, так, что тошнота подступила к горлу. Сердце вновь забилось в груди, мозг обрел прежнюю способность к мышлению, члены начали слушаться хозяина, губы ощутили тепло, даже — жар. Я открыл глаза…

Надо мной стоял Торквилль и пытался из фляжки влить мне в рот виски. Комната ночлежки раскачивалась, усиливая дурноту, пахло клопами и беконом. Брат Ангел, сидя на табурете, жевал сандвич, внимательно следя за выражением моего лица. Его шелковая полумаска торчала из кармана сюртука. Когда я смог приподняться на кровати, он удовлетворенно кивнул головой и произнес всего одну фразу:

— Теперь ты можешь принимать и давать смерть, брат Тетра!

Военно-морская база «Розайт»

Далее две страницы Славкиных трудов были старательно вымараны гелевыми чернилами. Причем последние строчки уничтоженной записи оставили в неприкосновенности. Они содержали перечень химических реагентов и список лабораторного оборудования, которое надлежало закупить до 25 декабря 1887 года.

Приобрести и доставить для К. Т. в Блумаунд-хаус не позднее 25 декабря 1887 года:

Ртути — один галлон.

Серы — четыре фунта.

Соли — четыре фунта.

Негашеной извести — двадцать фунтов.

Медного купороса — три фунта.

Пирита — пять фунтов.

Свинца — пять фунтов.

Золота — двадцать гран.

Соляной кислоты — два галлона.

А также:

1. Медного провода (по классификации К. Т.): А — сто ярдов, В — сорок ярдов, С — сто пятьдесят ярдов и D — двести ярдов, соответственно.

2. Дистиллятор.

3. Тигли.

4. Газовые горелки.

5. Реторты.

6. Двадцатифутовые стеклянные патрубки — 10 штук.

Затем текст опять шел без помарок.

* * *

27 октября 1887 года, Лондон

Завтра я вновь отбываю в Шотландию. Моя служба будет проходить на военно-морской базе «Розайт», вдали от привычных пейзажей старой Англии с их умиротворяющей неброской красотой и душевным уединением. Прежняя жизнь в пригороде Лондона, коридоры министерства, наши с Торквиллем прогулки по Темзе на паровом катере и воскресные поездки к сестрам Баннестер надолго уходят в прошлое.

Бедная Эдит провожала меня со слезами на глазах, а ее отец Фицрой Баннестер подарил мне на прощание свой великолепный карманный набор инструментов для резьбы камей, будто стараясь этим жестом как-то обозначить его ко мне особое расположение. Я никогда даже не пробовал вырезать камеи, однако подарок принял с благодарностью — пусть он послужит своеобразным залогом грядущего славного возвращения. Договоренность о помолвке с Эдит остается в силе. Может быть, к тому времени мое положение приобретет некую определенность и стабильность.

Торквилль следует за мной. Теперь он стал для меня своеобразным духовным наставником, прикрепленным к неофиту организацией, дабы посвятить его во внутренние мистерии, ознакомить с конкретными задачами и перспективами. Наша секретная миссия приближается: мое нынешнее удаление из Лондона связано именно с ней. Интересно, сколь глубоко проникновение членов «Асгарда» в государственные структуры, если им с такой легкостью удается оформить перевод морского офицера с одного места службы на другое? Сдается, некоторые находятся так высоко, что регулярно получают аудиенции у самой королевы и заседают в Палате Лордов.

Мистерий, на мой вкус, слишком много. Неожиданно много. Их духом пропитано любое совершаемое обществом деяние. Скажем, Торквилль по утрам отправляет некие обряды и лишь затем, по его выражению «получив энергию», приступает к обыденным, ничего не значащим, пустяковым занятиям. Просматривает корреспонденцию, проверяет мелкие счета, отправляется гулять в парк… Это очень странно: традиции организации, конечно, важны, но не до такой же степени! Может, я поставил не на ту лошадь?..

* * *

10 ноября 1887 года, база «Розайт»

Едва обустроился на новом месте, с визитом прибыл брат Ангел. Его настоящее имя — Сэмюэл Мейтерс[17], в его ведении находится своеобразный филиал «Асгарда» — общество «Золотая заря»[18]. Кузнеца будущих кадров для нашего общего дела.

Торквилль однажды упоминал о создании разветвленной сети разнообразных тайных обществ и орденов, способных в перспективе охватить большую часть Европы и помочь в осуществлении глобальной задачи, к выполнению первой части которой мы вскоре приступаем. Мейтерс посвящен в ее суть, но не знает никаких подробностей. Впрочем, я их пока тоже не знаю.

Суть же такова: все по-настоящему мыслящие, свободные и сильные духом представители элиты Старого Света должны объединиться вокруг идеи возрождения древнего мирового порядка, умершего под натиском материалистической и псевдо-религиозной пропаганды жирных, трусливых ростовщиков, таким образом оберегающих свои грязные капиталы. Мы призваны любой ценой вернуть власть справедливых королей-рыцарей, королей-магов, королей-миннезингеров. Поставить народы на путь морального выздоровления, очищения от скверны стяжательства, попустительства порокам и слабостям, духовного вырождения. Показать миру солнечную сторону бытия, затененную сейчас ширмой либерального пустобрехства. Мы обязаны, невзирая на препоны, чинимые гонителями Истины и нашими собственными прежними неверными моральными установками, двигаться к цели, даже если это движение требует полного самопожертвования — смерти.

Мейтерс привез мне книгу на немецком языке: Фридрих Ницше «Так говорил Заратустра». Ее теперь обсуждают все, популярность сего издания просто невероятна! Философия автора дает пищу для жарких литературных дискуссий повсеместно. Даже дамы приобщаются «новой библии современности» с энтузиазмом, сравнимым разве что с интересом, проявляемым ими к спиритическим сеансам. Герцогиня М., супруга моего непосредственного начальника, устроила чтения для жен офицеров, хотя этот поступок мог стоить карьеры ее мужу.

Торквилль прав: мир меняется слишком быстро, чтобы в нем сохранялся хоть какой-нибудь намек на здравый смысл и порядок.

* * *

14 ноября 1887 года, база «Розайт»

Брат Ангел рано утром удалился, оставив мне списки членов «Золотой зари», которые следовало спрятать в надежном месте. Таковым я счел сейф в моем кабинете, запирающийся на новейший замок с комбинацией сложнейших ключей. Благодаря моему отличному финансовому положению, снятый мною особняк оборудован по последнему слову техники: есть все, что нужно для жизни с комфортом и даже сверх того.

Вечером прибыл уставший, измотанный осенней дорогой Торквилль. Его мигрени опять дали о себе знать, и он долго приходил в чувство, взбадриваясь аперитивом и кубинским табаком. Наконец, ближе к полуночи, отужинав холодной телятиной с горчичным соусом, мы смогли поговорить за стаканчиком виски о наших планах на будущее.

Вкратце, они сводятся к следующему: мне надлежит вникнуть в секретную доктрину организации, под руководством Торквилля освоить некие магические ритуалы, открывающие двери мистического познания мира, войти во внутренний круг посвященных, составляющих ядро сообщества. Последнее условие невыполнимо без личной аудиенции у Великого Фонарщика Лун, проводника через перевал Стража пустоты, «непостижимого существа», обитающего в угольном подземелье Глазго Грин.

Я вновь разочарован: опять мистика, ритуалы, посвящения и никакой конкретной деятельности. Остается запастись терпением и отдаться в руки Провидению — обратного пути нет, предателей тут карают смертью. И это — не пустая угроза, слишком много высоких покровителей замешано в деле.

Лондон, 1888 год

Здесь Славкины каракули неожиданно превратились в аккуратные, почти каллиграфические буквы. Словно писавший разом осознал исключительную важность своего труда и решил должным образом запечатлеть его для истории.

* * *

13 января 1888 года, база «Розайт»

Два часа назад со мной произошла невообразимая вещь: я уверовал в существование магии и колдовства! Не только уверовал, но даже приобщился их необъятных, непостижимых рассудком, запрятанных в тайниках времени и пространства глубин! Я, словно прозревший слепец, вдруг открыл глаза и сразу очутился в новой для меня реальности, где привычные объекты обретают иные значения и измерения, а казавшиеся еще вчера важными события блекнут, утрачивая всякую весомость. Я ошеломлен и подавлен!

Моя встреча со смертью во время церемонии «Густого воздуха» представлялась мне просто трюком, испытанием нервов, особенным символическим посвящением с использованием наркотического дурмана, присягой на верность, чем угодно — но не настоящим магическим опытом, о каком говорят оккультисты. Я считал магию театральной забавой масонов, балаганом деревенских знахарок, атрибутикой романтически настроенных потомков древних рыцарских родов, фетишем пап и кардиналов. В магии мне виделся отголосок прежних идеалистических, воспевающих Природу религий. Сами маги, в моем понимании, располагались где-то рядом с католическими священниками, торгующими святыми чудотворными мощами и индульгенциями…

Я знавал людей, утверждавших, будто они наблюдали призраков и духов: плывших в сырой дымке кладбища, пересекавших сумеречные коридоры родового замка, восстававших из глубоких лесных лощин, но никогда, повторяю, — никогда я не верил им ни на йоту! Меня разбирал саркастический смех — и только! А сегодня мне самому явился выходец с того света, и мой разум был взбудоражен до крайности! Торквилль с помощью магии вернул к жизни мертвеца, пролежавшего в трюме корабля на льду целых три недели! Он его заставил двигаться и говорить, выводить на бумаге символы… Торквилль действовал ради научной демонстрации, ради убеждения меня в могуществе выбранного мною же пути, ради укрепления моей веры в идеалы организации! Это было ужасно, но ЭТО БЫЛО ТАК ВОСХИТИТЕЛЬНО!

* * *

28 февраля 1888 года, база «Розайт»

Опять приезжал Мейтерс в компании с неким Рене Десткоттом. Оба заметно нервничали и требовали у Торквилля объяснений по поводу засекречивания «Асгардом» текущих документов, касающихся деятельности общества.

— Вы не имеете права держать нас в неведении! — Горячился брат Ангел, меча глазами молнии и яростно жестикулируя руками. — Мы собрали вокруг себя лучших представителей творческой элиты! Самых лучших представителей — думающих и бесстрашных, мыслящих по-новому, в духе времени! Вы же ведете двойную игру: оставляете нам пустые салонные беседы и детские игрушечные ритуалы, которые выдумывают восторженные мистики-недоучки, стремящиеся получить популярность среди дам определенного склада характера! Где обещанные в недавнем прошлом борьба, риск, движение к идеальному тысячелетнему процветанию человечества? Где наше место в истории, черт возьми?!

— Место? — Голос моего друга звучал спокойно и даже немного высокомерно. — О каком месте тут идет речь? Писать романы, картины и газетные статьи — совсем не то, что бы проливать кровь и держать совершаемое в тайне. У вашей элиты длинные языки, слабые сердца, весьма тщеславные планы. Кто поручится за их верность? Вы? Да я не дам за сие поручительство даже истертого пенни! Они слишком любят перебегать на сторону врага и каяться, посыпая голову пеплом, а еще — целовать руки сильных мира сего. Их неведение — наше общее благо, Вы не согласны?

— Где-то я с Вами солидарен, но прочему и мы с Десткоттом и Будмэном лишены информации, почему и мы…

— Довольно! — Резко перебил Мейтерса Торквилль. — Вы переходите границы дозволенного! Все, что Вам положено знать, Вы знаете, остальное — вне Вашей компетенции. Забыли наш уговор: «Золотая заря» поддерживает культурную линию, намечаемую «Асгардом», — не более. Передумали служить общему делу — замена будет найдена немедленно!

Концовка разговора протекала в более спокойном русле и была, в основном, направлена на сглаживание возникших неприятных углов. Похоже, брат Ангел всерьез испугался слов Торквилля, пригрозившего подыскать на его место другого человека.

* * *

1 апреля 1888 года, база «Розайт»

Все свободное время я изучаю ритуальную магию и работы мистиков эпохи Возрождения. В голове пудинг. Торквилль постоянно делает какие-то астрологические вычисления и их результаты отсылает в Лондон. Оттуда приходит ответная корреспонденция, и тогда он надолго запирается в своей комнате, которую я выделил ему для проживания. От К. Т. привезли обитый медью сундук, заглядывать в который пока не разрешается.

* * *

19 июля 1888 года, Глазго

Эти строки я пишу на набережной Клайда, ожидая, пока Торквилль насладится видом окружающей нас природы. Он стал в последние дни очень сентиментальным и задумчивым, даже — поэтичным. Носит с собой томик Гете и сыплет цитатами. Думаю, скоро грядут весьма важные события, упомянутые К. Т. на сегодняшней аудиенции у Великого Фонарщика Лун.

Кто этот Фонарщик Лун, и какое отношение он имеет к нашему делу — я не ведаю. Вопросы же задавать тут не принято — каждому доступен свой уровень посвящения. Возможно, он прибыл откуда-то с Востока, например — с Тибета. Его лицо скрыто за маской льва, на руках зеленые шелковые перчатки, одежда напоминает одеяние тибетских лам. Он, кажется, висит в воздухе среди оранжевых бумажных фонариков в дальнем пределе Зала Церемоний над возвышением из зеленого гранита, молчит и слушает. Слушает или спит сном Сфинкса, погрузясь в медитативный транс, паря в восходящих потоках космического сознания, направляя энергию сквозь тверди и сефироты в наши астральные тела. Фонарщик питает нас кровью Вселенной, его молчание — пульсирующее электричество. Мы перед ним пигмеи или, как бы это выразиться точнее, — не совсем человеки… Ущербные младенцы, лишенные материнского тепла, жалкие безумцы, восхваляющие свое безумие, курильщики опиума, убившие в себе жизнь и инстинкт самосохранения…

Покидая угольное подземелье, я плакал, скорбя о судьбе заблудшего человечества…

* * *

14 августа 1888 года, Лондон

Позавчера я, Торквилль и К. Т. инкогнито прибыли в Лондон. Позже носильщики доставили сундук К. Т. и зеркальную ширму, купленную Мейтерсом в модном нынче магазинчике «Салон Мисс Молли». Сам брат Ангел не появился, чему я, признаться, обрадовался: нового конфликта между ним и Торквиллем созерцать не хотелось. Мой друг находился во столь взвинченном состоянии нервов, что любая оплошность Мейтерса могла стоить ему если не жизни, то, наверняка, здоровья.

Вообще, самообладание покинуло Торквилля еще в Глазго, и я очень опасаюсь, как бы не пришлось отстранять его от задания, которое, несомненно, опасно и весьма щекотливо для джентльменов: убивать не на войне, не врага, не на дуэли — тяжело. Меня укрепляет вера в правоту нашего дела и четкое понимание обстоятельств: смерть нескольких представителей городского отребья пойдет на пользу всему цивилизованному миру, эти нечистоты породившему. Мы вынуждены выполнять грязную работу, которую, увы, за нас никто не сделает… А я, брат Тетра (названный так в честь кельтского властителя мертвых), поставлен головой предприятия: как солдат и добросовестный исполнитель приказов. Даже мой учитель — Торквилль — ныне подчиняется распоряжениям бывшего ученика.

Лондон, 1888 год. Продолжение

30 августа 1888 года, Лондон

К. Т. открыл свой сундук. Он оказался полон сложного химического оборудования, бутылей с жидкостями и оптических приборов, напоминающих собой подзорные трубы. Мы до обеда, следуя указаниям К. Т., собирали некий агрегат, после чего огородили его зеркальной ширмой Мейтерса.

Торквилль передал мне пакет с инструкциями Мастера, и я зачитал их присутствующим, не забыв вставить собственные пояснения, относящиеся к нашим ночным экспедициям в район Уайтчепл. Риск велик, а мои охотничьи навыки ограничены: за мной лишь первый удар. Поэтому, владеющему опытом медицинской практики Торквиллю придется постоянно быть начеку. На нем лежит ответственность за извлечение нужных органов и прочую медицинскую атрибутику. Перспектива заражения туберкулезом или сифилисом никого не прельщает. К. Т. станет осуществлять прикрытие. В его компетенции запутывание следов: распространение абсурдных слухов, связь с газетчиками и полицией, нагнетание паники. Последнее абсолютно необходимо предприятию — иначе оккультная сторона действа может не возыметь успеха.

* * *

31 августа 1888 года, Лондон

Итак, мы начали. Все прошло как по маслу. Моя рука не дрогнула, овца даже не вскрикнула, кровь собрана и помещена на лед. Нервы Торквилля моментально успокоились: он вновь уверен в себе и энергично готовится к следующей вылазке.

* * *

4 сентября 1888 года, Лондон

Газеты шумят и смакуют подробности убийства Мэри-Энн Николс. Они просто неистовствуют в стремлении поразить обывателя несказанной жестокостью произошедшего. Будто ранее Уайтчепл был спокойной гаванью достойных обывателей и домохозяек, будто не здесь вечно роятся проститутки, чахоточные каторжане и опустившиеся пьянчуги. Заметка К. Т. для агентства новостей с Флит-стрит, написанная им под псевдонимом, подняла такую волну ажиотажа, что ей позавидовала бы популярность дешевых любовных романов, рассчитанных на юных воспитанниц благородных пансионов.

* * *

18 апреля 1999 года

Мне срочно нужна лаборатория. Кабинет и штаб-квартира для будущей организации. Все в одном потайном месте. Необходима практика в управлении энергетикой организма, мистический опыт, общее оккультное понимание мира.

Здесь не обойтись без помощи Марата. У него богатая библиотека по этому вопросу, особенно, что касается восточных методик. Одновременно поступлю к нему в ученики: закалю волю, характер. Научусь, как сказано в манускрипте Виндхаузера-старшего, «принимать и давать смерть».

* * *

8 сентября 1888 года, Лондон

Сегодня, согласно астрологическому графику Торквилля, мы приобрели флегму и некоторые фрагменты репродуктивных органов. Остальные внутренности вынули и уложили рядом с телом, имитируя действия психопата-маньяка. На обратном пути у рынка Спайтелфилд передали все К. Т. и проследовали пешком на квартиру проститутки Мэри Келли. Под видом клиентов пробыли там четыре часа. Теперь она — наше возможное алиби и будущий, последний, донор.

* * *

26 сентября 1888 года, Лондон

К. Т. отправил в агентство новостей на Флит-стрит письмо от «маньяка». Сочинение в духе новелл Эдгара По. Издевательское излияние сумасшедшего женоненавистника, чьи извращенные сексуальные фантазии требуют самого экстравагантного кровавого воплощения. Письмо закончил обещанием прислать отрезанные уши очередной своей жертвы. Подписался соответственно: «Джек-Потрошитель».

* * *

29 сентября 1888 года, Лондон

Забавно. Едва газеты опубликовали сочинение К. Т., как какой-то ненормальный прислал в комиссию по охране правопорядка посылку с половиной человеческой почки. Якобы, это почка Энни Чепмен, второго нашего донора. Другую часть органа он, судя по сопроводительной записке, съел. Может, и вправду — съел. Лондон кишит неуравновешенными личностями, которые ради славы готовы на любые неординарные выходки. Кража почки из морга — не предел их способностей. Интересна оперативность, проявленная сумасбродом. Он подписался согласно выдуманной К. Т. версии: «Джек-Потрошитель». А ведь не прошло и суток!

* * *

30 сентября 1888 года, Лондон

Доставили для К. Т. срезы кожных покровов и жировые ткани.

С одной попытки это сделать не получилось: Торквилль заподозрил у донора начальную стадию сифилиса. На удачу быстро нашли замену и провели необходимые манипуляции. Опять имитировали убийство в состоянии маниакального припадка: сложили извлеченные внутренности на правом плече трупа. Для идентификации убийцы, отрезали мертвой проститутке уши. Торквилль сделал на стене рядом с дверью дома надпись: «Евреи не те люди, которых можно обвинять безосновательно». На мой вопрос: «Зачем?», ответил: «Сейчас наступает новое время. Скоро придется бороться за наше влияние в мире, за наш крестовый поход против либеральных порнократов, за финансовую составляющую, наконец. В руках евреев сосредоточены огромные богатства — их необходимо экспроприировать и пустить в дело. Впрочем, нас это уже не касается — пусть политики вытесняют еврейских банкиров и заменяют их своими. Мы — воины, наша честь — верность».

* * *

10 октября 1888 года, Лондон

Город в панике. Слухи, один страшнее другого, заставляют людей вооружаться. Патрули прочесывают Уайтчепл в поисках хладнокровного убийцы падших женщин, полиция проводит аресты подозреваемых. Мы замерли в ожидании последнего, решающего броска к цели. К. Т. говорит, что у него возникли проблемы с сохранностью материала: лед на исходе, а заказанная партия задерживается. Неужели все усилия были напрасны, и наша жертва перед лицом моральных устоев общества пропадет даром?

* * *

9 ноября 1888 года, Лондон

Круг замкнулся. Фрагменты тканей трехмесячного эмбриона переданы К. Т., и он уже запустил свой агрегат. Алхимический процесс начался. Скоро где-то в Австрии появится на свет новый мессия, необыкновенный Будда белой расы человечества, водитель народов и хранитель Грааля. Король-маг, король-рыцарь, король-миннезингер. Его ныне уже беременная мать примет составленную К. Т. проекцию и понесет во чреве плод, равного которому не было тысячелетия.

Мы с Торквиллем пакуем вещи и отправляемся в Шотландию. Наша миссия завершена.

Отъезд Марины

Глаза Марата устали и начали слезиться. Дом вновь погружался в вечерние сумерки. Хмарь за окном, укорачивая день, заставляла зажигать лампу раньше положенного срока. Марина задремала прямо за столом, положив голову на руки и рассыпав по конспекту свои пшеничные волосы. Печка почти остыла — пора было вновь разводить в ней огонь.

Он отбросил чтение в сторону, словно обозначая между ним и собой некое расстояние, обеспечивающее бесконтактное сосуществование двух объектов, и потихоньку прошел к поленнице, чтобы выбрать нужные для растопки дрова. Когда выбрал, стал аккуратно, бесшумно открывать топку, но та предательски взвизгнула петлями, разбудив девушку.

— Вечер добрый! — Сладко потягиваясь, произнесла она и, подавив зевок, продолжила: — Кажется, я наконец-то освоила передовую методику обучения абитуриентов ВУЗов во сне. Очень удобная штука: лекции сами собой запечатлеются в памяти, достаточно приложить к тексту конспекта голову. Единственный недостаток — нужно обязательно работать в паре с ассистентом. Иначе, получается освоить не более одной страницы. Ассистент мне попался безответственный и эгоистичный, поэтому завтра я заново приступлю к изучению предмета обычным, не столь новаторским способом. Кстати, ты на улицу не выходил? Там дождик не прекратился?

— Нет, не выходил.

Марат присел рядом с печкой на поленницу и, стараясь говорить убедительно, начал заранее продуманную им речь:

— Тебе необходимо срочно уехать. Не перебивай: сначала выслушай меня до конца… Мы все, включая Константина Романовича, попали в серьезный переплет. И это еще мягко сказано — над нами нависла настоящая смертельная угроза. Наши жизни сильно упали в цене, они теперь стоят дешевле арбузной корки в базарный день. Но если ты сейчас, немедленно поедешь к Настоятелю и передашь ему на словах некую информацию, положение может измениться. Мне требуется его совет и еще…

Марат отвел в сторону взгляд.

— Мне нужно, чтобы ты ото всего этого отстранилась, перестала фигурировать рядом, вообще сделала бы вид, будто меня не знаешь. Пока не поздно. Если невзначай спросят, зачем привезла меня на дачу, ответишь, мол, приютила человека по просьбе родственника — и баста. Остальное — не твое дело.

— Не мое дело?

Марина насмешливо скривила губки.

— Хочешь, чтобы я тебя тут бросила? Сбежала бы в город и забыла о твоем существовании? Изобразила бы из себя глупую куклу, разъезжающую с незнакомцами в поисках приключений по дачам? А больше тебе ничего не надо? К примеру, истерику дознавателям закатить и горькими слезами их пиджаки забрызгать?

— Каким дознавателям? — Не сразу понял Марат. — Я серьезно, а ты Ваньку валяешь…

— Ну, тем, что спросят, зачем я тебя на дачу возила. Монстрам с набором пыточных инструментов и диктофоном в крышке стола.

— Диктофонов и столов в нашем случае не будет.

Он встал на ноги и кивнул за окно, будто пытаясь подкрепить свою мысль наглядной демонстрацией возможных последствий их необдуманных поступков.

— Будет подмосковный песчаный карьер, паяльная лампа и бульдозер. Или пяток спецназовцев с лопатами. Я знаю. Славян с Ирокезом, Влад — тоже.

— Во всем виновата тетрадь?

Девушка указала на лежащую в ногах кровати клеенчатую тетрадку, брошенную туда Маратом.

— Твои друзья погибли из-за нее? Теперь мне понятна твоя странная молчаливость и мрачная целеустремленность…

Марина сделала движение, похожее на попытку сдвинуть в сторону незримую кисейную штору, мешающую ей хорошо видеть окружающий мир.

— Что в ней?

— Перевод с английского — о дневнике Славяна Марат решил умолчать — некоего документа, принадлежащего перу человека, умершего в тысяча девятьсот сорок шестом году в США. Оригинальный текст манускрипта тоже хранится у меня. И он еще опаснее Славкиного, не больно профессионального, перевода. Специалист, ориентированный на состояние языка в конце девятнадцатого века и сведущий в оккультизме, извлек бы из него гораздо больше фактического материала.

— Сведущий в оккультизме? Боже правый! Что же собой представляет эта писанина, если за обладание ею можно поплатиться жизнью?

— Тут дело темное. Может, бомбу, сравнимую по сенсационности с обнаружением архива Атлантиды, а может — талантливую мистификацию, созданную усилиями безумца-аристократа. По-любому, она — билет на тот свет, которым я всех нас обеспечил. Сначала став свидетелем убийства, потом — вернувшись в Москву. Во мне видят последний шанс вновь выйти на след документа.

— Но ты ведь семь лет отсутствовал — про тебя, наверняка, успели позабыть.

— Нет. К сожалению, для меня срок давности не предусмотрен. Скажу больше: некто, заинтересованный в получении бумаг, уже идет по моим пятам. У настоятеля побывали «гости», пытавшиеся ненароком осмотреть дом и вынюхать обо мне хоть какую-нибудь информацию. Константин Романович считает, что это были профессионалы. Чуешь, какой гарью потянуло? Настоящие профессионалы, работающие по заданиям разных интересных структур, не привыкших церемониться со своими «клиентами». Они даже не сильно скрывались — наоборот демонстрировали собачий азарт и ястребиную цепкость.

— А если позвонить…

— Звонить нельзя! — Отрезал он, теряя терпение и начиная кипятиться. — Настоятель дал мне инструкции по поводу телефонных звонков, и я ему склонен доверять. В прошлом твой родственник сам имел отношение к секретным службам и знает толк в деле. Хочешь помочь — с утра отправляйся в Монастырь. Тебя со мной пока не связывают. В противном случае, нагрянули бы сюда на дачу.

— Ну ладно, не злись — я поеду, куда скажешь.

Марина встала, обошла стол и присела на корточки напротив Марата. Их лица оказались совсем рядом, взгляды встретились и он прочитал в ее глазах незнакомую до сего момента покорность.

— Только обещай мне, что станешь ждать моего возвращения тут. Я быстренько обернусь, и тогда мы вдвоем что-нибудь придумаем. Все равно я влипла вместе с вами, и скоро никто, не будучи круглым идиотом, не поверит в мою неосведомленность на твой счет. А если это так, то кто лучше тебя сумеет защитить слабую девушку?

— Намедни слабая девушка хвалилась снайперской стрельбой и навыками туриста-экстремала, а теперь ищет защиты у простого городского недотепы. Занятно…

— Не скромничай. Кстати, о стрельбе…

Она пружинисто распрямилась и проследовала к себе за занавеску. Потом появилась оттуда снова, держа в руке небольшой блестящий пистолет.

— Вот, это тебе. Я с собой на всякий случай прихватила, когда уезжала из Москвы. Папина «Беретта» — на антресолях в ящике с инструментами хранилась. Он ее давно из командировки привез, еще когда они с Константином Романовичем работали. Пользоваться умеешь?

— Разберемся…

Марат, проверяя наличие патронов, выдвинул обойму. Она была заряжена полностью.

— А сменной обоймы нет? И что скажет родитель, когда обнаружит пропажу любимого перфоратора?

— Ничего. Папа умер от инфаркта одиннадцать месяцев назад.

— Прости… — Он смутился и, дабы перевести разговор на другую тему, спросил: — Выходит, Настоятель и твой отец были не разлей вода?

— Еще как… — Марина грустно улыбнулась, явно вспоминая минувшие счастливые годы. — Всю жизнь дружили. Поэтому Константин Романович и обратился за помощью именно ко мне, когда ты вернулся. Я ему словно дочь родная.

Хорошо… — Марат опять переключился на крайне серьезный лад. — Ты, дочь, себя в городе береги. В доме Настоятеля, да и рядом тоже, никаких бесед о главном не заводи. Вас могут прослушивать. Помалкивай и следи за действиями Константина Романовича: тот подскажет, что делать. О найденных мной документах передашь только ту информацию, которой я тебя сегодня снабдил. Большего, не обижайся, сообщить не могу. Сейчас ехать уже поздно. Лучше давай ложиться спать — выедешь завтра пораньше, а я займусь чтением, постараюсь осилить за день оставшиеся страницы. Чем скорее закончу, тем яснее станет над нами небо… Лады?

— Лады…

Девушка с неохотой подчинилась и, выдав ему на прощание связку ключей от всех дачных замков, отправилась в свой закуток. Марат погасил лампу, закрыл печную задвижку, разделся и залез под одеяло. В доме воцарилась тишина. Лишь где-то на втором этаже, куда даже не было лестницы, тикали «часы мертвеца». Так жук-точильщик подзывал сидящую в толще древесины подругу.

Мастер Воннегут

Еще до наступления рассвета Марат проводил Марину к машине и напомнил о тех мерах предосторожности, которые она должна соблюдать при общении с Настоятелем. Потом пообещал никуда не отлучаться с дачи, снял с автомобиля брезентовый чехол и навел справки по поводу наличия у хозяйки садового инвентаря.

— Стану на досуге, как Наполеон, возделывать землю. — Предвидя вопросы, пояснил он свой интерес к лопатам и граблям. — Буду тренировать застоявшиеся мышцы путем погружения в процесс формирования образцового приусадебного участка. Заложу гряды и клумбы, окопаю деревья, подвяжу к колышкам малину, порублю сорняки под забором.

— А справишься? Ты хоть лопату-то в руках раньше держал? — Рассмеялась девушка. — Сурепку от тюльпанов отличить сумеешь?

— Легко. Сурепка — она маленькая и вредная, а тюльпан — цветок, имеющий характерные листья и бутоны. У него вид известный…

— Ну, тогда я за тюльпаны спокойна. Они скоро уже зацветут, и не хотелось их терять в пылу борьбы с врагами садовода. Надеюсь, «тюрбаны»[19] встретят меня в полном составе.

Она открыла дверцу машины.

— До свидания, Аристарх Маратович. Постараюсь нигде напрасно не задерживаться. Кушайте хорошенько, по ночам отдыхайте, дрова и керосин не экономьте, ноги на входе вытирайте, захотите помыться — в сарае есть душевая. Только воду придется нагреть в большой кастрюльке или чугунке.

— Спасибо. — Марат с чувством прижал ладони к груди. — У меня тоже тут одно пожелание имеется.

Он извлек из кармана свернутую в трубочку стопку денежных купюр.

— Примите скромный вклад на общее дело почти совместного проживания. И не вздумайте отказываться — обидите напрасно благородное сердце в его лучших чувствах. Видели Вы мою сумку? Она полна таких бумаг на предъявителя. У лесорубов, даже нелегальных, заработок весьма приличный, а вы теперь мой соратник, верный товарищ, соучастник и сподвижник. Нам сам Бог велел все делить пополам…

— Да?

Марина будто что-то прикинула в уме, затем забрала у Марата деньги и бросила их в бардачок.

— По поводу соратника и сподвижника мне фраза понравилась. Хотя звучит это как грубая лесть.

Она приподнялась на цыпочки, поправляя ворот его куртки, и их тела соприкоснулись. Марат, невольно ощутив упругость ее грудей, немного смутился, но одновременно понял, что они оба этого хотят: стоять рядом и чувствовать друг друга. Сейчас и потом — когда она вернется.

— Езжай…

Он мягко отстранился, давая девушке возможность залезть на водительское место.

— Езжай и веди себя в дороге благоразумно. Не гони — все одно, мы, куда надо, успеем. Я тебе обещаю.

— Верю.

Марина произнесла это единственное слово так, как говорят его женщины в самые главные моменты их жизни: провожая мужчин на войну, на охоту и рыбалку, находясь в ЗАГСе и в рабочем кабинете мужа. Нужные интонации голоса представительниц слабого пола делали из избранных счастливчиков героев, поэтов, художников, президентов… Теперь в этот список попал Марат.

Когда автомобиль скрылся из вида, он, окрыленный, вернулся в дом, налил себе большую чашку кофе, соорудил бутерброд с колбасой и, плюхнувшись на застеленную кровать, вновь погрузился в чтение.

* * *

19 января 1889 года, база «Розайт»

Как мне недавно стало ясно, я перешел на новый уровень посвящения в организации. На весьма высокий уровень, доступный единицам. Это открылось в общении с Мастером, которому Торквилль меня представил во время нашей рождественской недели в Лондоне. Сегодня я состою в личных сношениях с главой «Асгарда», и мне доверена настоящая тайная доктрина общества, о которой многие его члены не имеют ни малейшего понятия. Доктрина, чья глубина завораживает своим масштабом и фундаментальной основательностью теоретических построений.

Двадцать восьмого декабря ближе к полудню мы с Торквиллем прибыли с визитом в поместье Баннестеров. Там уже присутствовали другие гости: в основной своей массе давние наши знакомые. Достаточно скучное собрание столичных дам и джентльменов, вечно говорящих о политике, скачках, технических новинках, ценах на чай и прочей ерунде им непонятной, но считающейся отличной темой для светских бесед.

После обеда, сбежав от них, я прогуливался в обществе Эдит по саду и предавался рассуждениям о нашей с ней помолвке, назначенной Фицроем Баннестером на апрель будущего года. Едва мы перешли к списку приглашенных, как нас нагнал Торквилль и, рассыпавшись в извинениях, забрал меня у возлюбленной. Он, якобы, торопился представить своего друга некому влиятельному господину, способному оказать содействие в моем продвижении по службе. Этим господином оказался Роджер Воннегут: землевладелец и меценат, знаток истории и философии, поклонник старых английских традиций.

Втроем мы расположились в заснеженной беседке в конце липовой аллеи, и там Торквилль, наконец, не опасаясь лишних ушей, открыл истинную цель моего похищения:

— Разрешите представить Вам брата Тетру, Мастер. — С поклоном молвил он. — Рыцаря, с достоинством выполнившего возложенное на него опасное поручение в Уайтчепл. Адепта Второго круга посвящения. Потомка древнего рода Виндхаузеров, в чьих жилах, возможно, течет кровь первых английских лордов, восседавших за круглым столом короля Артура.

Я опешил. Полноватый, слывущий добродушным чудаком, улыбчивый Воннегут никак не подходил на роль главы могущественного тайного общества. В крайнем случае, он мог бы быть его казначеем или архивариусом — кем угодно, но не тем, кто принимает решения и отдает приказы. Отец Эдит, мой будущий тесть, часто со смехом рассказывал нам историю об экскурсии любознательного Воннегута в анатомический театр, где он упал в обморок при виде вскрытого трупа и потом долго не ел мяса, ссылаясь на мнимый катар желудка. В обморок!.. А мы по его указанию повергли Лондонцев в шок, устроив проституткам кровавую резню…

Видимо, уловив мое замешательство, Мастер заговорил первым:

— Вы смущены, друг мой? Ничего — это пройдет. Смущение в Вашем возрасте — вещь обычная. Но нужно учиться держать себя в рамках: отбросить эмоции на периферию сознания и забыть об их существовании. Иначе мы не сумеем довершить наше общее дело до конца и отдадим инициативу в чужие руки. Ее подберут, присвоят, начнут ею манипулировать… Идеи лежат на поверхности и не принадлежат никому. Ведь ими пользуются по праву первенства и силы. Как женщинами.

— Простите?.. — Не понял я. — Как кем?..

Как женщинами. — Невозмутимо повторил Воннегут. — Они все любят силу и напор, хотя тщательно это скрывают. Дело в том, что любое проявление силы включает в себя эротический оттенок. Символику жажды обладания. Эротизмом наполнены многие жреческие мистерии и шаманские обряды, предметы оккультного поклонения и инструменты магических операций. Вспомните Вальпургиеву ночь. Отчего большинство участниц шабаша — женщины? Оттого, что им необходимо ощущение властного натиска и божественного поклонения. Никакой половой разнузданности. Как можно обвинять замок и ключ в их естественной взаимосвязи? Замок не распутен, ключ его не насилует — он открывает таинственную дверь гармонии. Вы военный человек и носите форму — она эротична по сути, привлекательна в плане утверждения определенных статусных признаков мужского пола. Признаков, требующих постоянного действенного подтверждения. Иначе случается то, что называется «потерей чести мундира». Тут женщины и идеи едины — их нельзя разочаровывать. Они этого не прощают.

— Но история знает множество примеров кротости и смирения, буквально изменивших мир до неузнаваемости. Достаточно вспомнить Христа…

— Иногда слабость — есть сила. Она — осознанный шаг, подвиг, открывающий дорогу к пробуждению масс. Впрочем, пример Христа Вы привели неудачно. Его учение извратили. Иисус не заповедовал своим последователям жечь людей на кострах инквизиции, подталкивать к самоистязанию и запугивать вечными адскими муками. Также он не велел насильно обращать в его веру другие народы, разрушая попутно их культуру и лишая аборигенов исторической памяти. Боги инков умерли на крестах, духи африканских предков подавились облатками Святого Причастия, индейские тотемы послужили материалом для церковных алтарей. Попы неплохо подзаработали на повальном крещении мира. Сколько веков они творили в нем политику, и что из этого вышло? Мы создадим новую церковь. Лишенную некрофилической тяги к загробному существованию и лицемерной покаянной плаксивости ожиревшей буржуазии. Мы будем творить новую политику — справедливую и сильную, политику для всех слоев населения, исключающую возможность шельмования масс дурацкими идеями. У нас есть для этого все предпосылки.

Тайная доктрина

Воннегут на минуту замолчал, ощупывая полными пальцами коричневый вязаный шарф на обрюзглой шее. Его взгляд рассеянно блуждал по кронам деревьев. Казалось, он искал убедительные аргументы. Наконец, Мастер собрался с мыслями.

— Пора открыть Вам глаза. Мир летит в пропасть. Люди мельчают и превращаются в одурманенных наркотиком развлечений скотов. Кругом у руля власти стоят выродки. За деньги они готовы продавать собственную мать. Технический прогресс идет слишком быстро и невольно способствует этому печальному процессу. Искусство — истинное искусство — умирает… В недалеком будущем человек как вид канет в небытие. Он убьет себя развлечениями и войнами, которые ведутся, опять же, из-за денег. Больших денег, дающих все ту же власть. Власть выродков. Понимаете? Круг замыкается…

Воннегут досадливо сморщился.

— Мы обязаны это прекратить!

— Как? — Спросил я. — Сотворив алхимическим путем нового мессию? А если он не доживет до зрелого возраста, не проложит путь во власть, умрет при рождении, наконец? Вы сами говорили о войнах, способных истребить человечество. Что, если он падет на поле брани? Я согласен вести борьбу, но не разделяю Вашей уверенности в ставке на единственного героя, способного изменить мир.

— Правильно! Вы умный человек и зрите в корень! Герой нам нужен как знак. Наш знак! И как медиум, обеспечивающий связь с НИМИ. Впрочем, тут я вынужден Вас огорчить — существуют тайны, о которых даже я знаю не все. Страшные тайны. Проникновение в них означает смерть, а в худшем случае — сумасшествие. ОНИ не прощают ошибок и не выдают индульгенций. Не спрашивайте меня: кто ОНИ — я все равно не отвечу.

Воннегут вытер платком пот со лба и продолжил:

— Наша задача сегодня — ждать. Ждать и скрытно действовать через разветвленную сеть агентуры, ныне создаваемую нами в Европе, Азии и Южной Америке. Сеять смуту, экспортировать революции, проникать в монаршие дома, стравливать политиков. Пусть мировые державы ослабнут, захлебнуться в крови междоусобиц, перестанут воспринимать гуманизм как основу законности, выкинут на помойку свои конституции, вкусят ядовитой сладости права сильного. Тогда придем мы с последней войной и последним переустройством мира.

Он вновь вытер со лба пот, встал, пробежался по беседке и замер, подняв вверх указательный палец правой руки.

— А для этого нам потребуются люди. Новые люди, начисто лишенные червоточин западной цивилизации: мужчины-воины и женщины-матери. Идущие ради идеи на смерть герои. Готовые не раздумывая, не задавая лишних вопросов, не сомневаясь, умирать за идею… Волевые и красивые, как древние боги. Уверенные в победе бешеные берсерки и прелестные мадонны. Люди, достигшие высшей ступени коллективного сознания, оставляющие право что-то решать и затем отвечать за последствия принятых решений своему вождю…

— Но отчего пальма первенства отдана Австрии? — Заговорил до сих пор молчавший Торквилль. — Неужели мы не сумели бы найти в Британской империи подходящий материал?

— Увы, друзья мои, увы…

Мастер Воннегут развел руками.

— Британская империя нынче переживает свой закат. Она дряхлеет, дни ее сочтены. Мы теряем колонии — это давно очевидно. Ресурсы истощаются, обывательские настроения превалируют в обществе. Мы выбрали не Австрию, но Германию — там произойдут основные события. Германия выглядит предпочтительнее — у нее все впереди. Немецкие мыслители и ученые задают ритм барабанов восхода сиятельного Меркурия. Мы присоединимся, когда новая империя, новый тысячелетний Рим окрепнет и встанет на ноги. В союзе с ним мы опрокинем любые преграды.

— Где же мы возьмем столько преданных сторонников? Тех самых мадонн и берсерков, о которых Вы изволили упомянуть? — Поинтересовался я. — Для последней войны понадобятся миллионы солдат, тыловых рабочих, инженеров…

— Мы их создадим! — С видом триумфатора воскликнул Мастер. — Выкуем в горниле войн и революций, закалим в масле человеческого пота! Как в дни Творения из Хаоса произведем на свет нечто, достойное восхищения! Сейчас я доверю Вам нашу тайну: уже существует план глобального переустройства мира. План «Зиккурат». Он включает в себя поэтапное восхождение к вершине человеческой эволюции, к появлению на Земле богоподобных существ, способных положить конец старой истории и заложить основы новой. Каждая ступень зиккурата — видимая часть слоя творения. Мы находимся внизу, в основании, на нас опирается вся пирамида. Наше бремя тяжело, но почетно — мы жертвуем совестью, жалостью, принципами, привязанностями, личными амбициями, предаемся запретным чернокнижным опытам ради процветания будущих поколений счастливых, волевых, гармоничных людей. Жителей Асгарда — Города Богов.

— А нельзя было как-то избежать кровопролития, пойти ненасильственным путем и попросту воспитать или выбрать харизматичного лидера из своей среды. — Непривычно тихим голосом произнес Торквилль. — Потом переманить в его лагерь нужных политиков, промышленников, банкиров, деятелей искусств…

— Нет, нельзя! — Неожиданно яростно взревел Воннегут. Его щеки налились иссиня-пунцовой краской, рот искривила гримаса неподдельного гнева, глаза метнули сгусток шаровых молний. — У нас нет времени на сантименты! Повязку с гноящейся раны срывают одним махом, если врач начнет копаться — гангрена убьет весь организм. Кровопролитие — великое жертвоприношение, религия первой ступени зиккурата! Даже в случае нашего поражения мы так встряхнем мир, что ему волей-неволей придется измениться. Мы не оставим ему выбора!

— Кровь как религия? Это не чересчур?

Меня озадачила воинственность Мастера. Она напоминала клич предводителя перед битвой.

— Вы предлагаете воссоздать нечто, похожее на древнегерманский пантеон богов?

— Лишь на начальном этапе, пока это будет нам удобно. Потом мы все изменим: проведем исследования в области оккультного наследия древних народов, обобщим опыт, соединим имеющиеся данные с нашими разработками и выведем конечный результат. Наши эмиссары уже в пути: небезызвестный Вам К. Т. сейчас, скорее всего, приближается к Памиру.

— Великий Фонарщик Лун — верховный жрец грядущей религии, ее священный оракул?

— Никакой он не оракул. — Воннегут, давая понять, что беседа завершена, проследовал из беседки наружу. — Он проводник через перевал, инициатор посвящения, смотритель ритуала. Я даже не знаю, откуда он взялся. Неужели Вы думаете, будто я всем руковожу единолично? Правда, думаете? Друг мой, всегда есть кто-то, кто правит издалека, не оставляя имен и следов, не материализуясь в пространстве действия, не уязвляясь для стальных клинков и газетных бумагомарателей. Их не судит история и людская молва, им не знакома жертвенность и мученичество. Они — тени, скользящие среди нас в преддверии нового бунта порабощенного духа.

Трансмутация кровяных телец

8 февраля 1889 года, база «Розайт»

Моя служба скучна и однообразна до предела. Я занимаюсь материальным обеспечением морских походов, при этом вечно прозябая на берегу. Пороховой дым, слава и опасности осеняют головы других. Мне остаются ненавистные единицы веса, объема, времени и толстенные подшивки счетов. Из колоний возвращаются боевые офицеры с женами, солдаты, журналисты… Мои товарищи бороздят океаны, а я торчу в Шотландии, как старая домоправительница, которой по дряхлости доверили пробовать перед подачей супы и протирать нашатырем потемневшие столовые приборы. Незавидная бабская участь вместо блистательной карьеры морского волка!

Торквилль уехал в Кембридж. Там некто изготавливает фальшивые документы для поездок членов организации за границу. Видимо, что-то готовится, и нам предстоит очередная миссия. Скорее бы — сидеть без дела нет мочи!

* * *

1 марта 1889 года, база «Розайт»

От Воннегута пришло шифрованное сообщение, что на Памире пропал без вести К. Т… Вместе с ним исчезли двое сопровождавших его людей, тоже посвященных внутреннего круга «Асгарда». В базовый лагерь вернулись лишь носильщики и проводник из местных жителей.

Поэтому, Торквилль в скором времени не объявится. Ему поручено из Кембриджа переехать в Лондон и набрать среди членов «Золотой Зари» равноценную замену пропавшим.

Подробности исчезновения К. Т. скупы и не вполне достоверны. Свидетели отсутствуют, их показания докатились до нас из Азии многоголосым эхом. Новая экспедиция сейчас невозможна из-за нехватки средств.

Оказывается, К. Т., и его спутники в горах Памира искали некую легендарную подземную страну Шохи-Моро — цитадель страшного змеиного царя, охраняющего кладовую древних знаний, склеп великанов, последнее пристанище мифологических существ или нечто в этом роде. Посланцы организации располагали архивной картой с указанием маршрута, но не брали с собой оружия, лошадей и собак. Только строго соблюдая эти условия, они могли надеяться на встречу с потусторонними сущностями, населявшими запретную для простых смертных территорию.

Преодолев обширные пустоши, К. Т. действительно обнаружил вход в чертоги змеиного царства — широкую щель в скале, отмеченную трехконечным тау-крестом, на верхней перекладине которого висела гигантская шкура кобры. Далее проводник и носильщики двигаться наотрез отказались и встали биваком в дне пути от уходящей в глубь провала тропы. Уговоры ни к чему не привели. Азиаты твердили о печати проклятия, запечатывавшей ворота Шохи-Моро и о мстительности потревоженных духов.

Тогда трое смельчаков, прихватив провиант, вооружившись фонарями и ножами, задумали предпринять краткосрочную разведывательную вылазку. Более их никто ни живыми, ни мертвыми не видел. Прождав трое суток, караван поспешил покинуть негостеприимное место.

Ранее я считал К. Т. не особенно решительным человеком.

* * *

21 апреля 1999 года

Сооружение кабинета-лаборатории в подвале дачи начато.

Я нанял бригаду рабочих из Молдавии и выплатил им аванс. Пообещал неплохие премии за скорость. Планировку помещения и путей доступа попросил сделать дядьку. Он никогда не задает лишних вопросов, всегда сохраняет невозмутимость и знает в строительстве толк. Наша родня все свои загородные фазенды возводила с его помощью. С минимумом материалов получалось сгородить целиком пригодные для летнего проживания апартаменты. У меня кошелек пока позволяет не скупиться на кирпич, доски и цемент. Вот с оборудованием придется попотеть — его финансирование под вопросом. Шеф обещает подкинуть халтурку, но не раскрывает ее денежной составляющей.

* * *

30 апреля 1999 года

Марат артачится и не хочет учить меня управлению энергетикой. Твердит об опасности поверхностного освоения техники у-шу. Мол, нужно продвигаться поэтапно, медленно и вдумчиво. Сдались мне его этапы! Не желаю тратить попусту время на замысловатую физкультурную абракадабру, на китайские гимнастические церемонии и закалку сухожилий! И его книги мало чего дают — в них больше рассуждений, а не практических советов. Только притчи, терминология и непонятные схемы. Манускрипт Виндхаузера по сравнению с «Таинственной Жемчужиной» — кладезь оккультной мысли. Особенно в части, посвященной поездке Гаусхофера в Японию. Я пытаюсь проводить описанные там опыты, и мне, кажется, это удается.

* * *

14 мая 1999 года

Уже почти утро. Небо в просветах крыш многоэтажек синеет, с улицы раздается шум автомобильных двигателей, на лестничной клетке пушечным затвором лязгает лифт. Валентина ничего не слышит и спит, а я на кухне пью вместо утреннего кофе донорскую кровь, которую достал через одного знакомого из «Склифа». Вкус отвратительный — сильно отдает луковой шелухой. Раньше кровь была лучше, но ее поставщик заломил непомерную цену.

Я весь меняюсь. Ощущения остры, как никогда: зрение, слух, обоняние — звериные. Техника «Алого Водопада» приносит золотые плоды! К черту Марата с его занудством и предвзятостью! Фортуна любит сильных и рисковых!

* * *

18 мая 1999 года

Строительство на даче ведется днем и ночью. Бригада трудится в две смены. Закончен подземный ход с улицы, устанавливается камин, параллельно тянется вентиляция. В чулане дома найденный мной по газетному объявлению Кулибин монтирует механизм открывания потайной двери. Я присматриваю оборудование для алхимической лаборатории.

* * *

21 мая 1999 года

Вчера вечером впервые мои опыты с кровью и ритуальными медитациями в русле техники «Алого Водопада» вызвали мощную манифестацию[20]. Она произошла неожиданно — так, что я даже не смог определить ее начало. Просто, вдруг в центре груди возникла незнакомая пульсация, а тело наполнилось силой и энергией, какими, наверное, наполняется тело хищника в момент кульминации охоты. Чувства смешались, их палитра расширилась до горизонтов невероятных. Я превратился в сверхпроводник, транслирующий окружающему пространству токи окраин творящей Вселенной.

Перед сном Валентина, сходив в душ, расчесывала в спальне у зеркала волосы. Силуэт ее фигуры, выхваченный светом двух бра, закрепленных над туалетным столиком, четко прорисовывался сквозь васильковый шелковый пеньюар. Сувенирный Пернатый Змей, пристегнутый замком к завитушке кронштейна светильника, медленно вращался на цепочке, потревоженный легкими воздушными волнами. Я видел в зеркале лишь лицо жены — остальное было недоступно моему взору.

Заметив, что за ней наблюдают, Валентина отошла немного назад и приняла позу античной богини или нимфы, любующейся на свое отражение в струях водопада. Алого Водопада! Я различил в разрезе пеньюара светлый пушок у пупка, уловил полынный запах пота, не поддающийся никаким шампуням на свете. Богиня встряхнула волосами и медленно опустила руку вниз, прикрывая ладонью лоно. Из тьмы коридора вылетела бабочка-махаон и села поверх ее пальцев.

В мгновение ока, очутившись рядом, я швырнул Валентину на пол и рухнул следом. Мои яростные звериные ласки вызвали к жизни страшный, разрушительный тайфун. Шторм, уносящий в открытый океан лодку древних мистерий. Тело богини, содрогаясь от бивших в него молний, раскрылось лилейным бутоном. Оно принимало в себя мою волю, более чем плоть, и повиновалось ей беспрекословно. Я ощущал на губах вкус крови, которая, проступая из пор нашей кожи, склеивала из нас Великого Андрогина — Бафомета тамплиеров. Мы рвали друг друга на части и вновь соединялись для любви. Вокруг вились полчища махаонов и радужнокрылых стрекоз, рядом проползали похожие на крокодилов рептилии, сверху разносились вопли павианов…

Это длилось, бушевало и не иссякало, пока Валентина, падая в обморок, в восторге не воскликнула: «Убей меня, милый!»

Браунау. Апрель 1889 года

Около часа дня Марат решил прервать чтение, дабы размяться на свежем воздухе с лопатой в руках. Тому способствовала установившаяся с утра хорошая солнечная погода и раздражающе-самонадеянный стиль записок Славяна.

«Слабоумная макака действовала бы осторожнее. — Думал он. — От волевых усилий недалеких людей получаются одни неприятности. Захотел в маги попасть с „заднего дворика“, вампиром зачислился ради сомнительной идеи наследовать дело, доктрину и тактику „Асгарда“. Как его угораздило пересечься в Мексике с Виндхаузером-младшим?! С психопатом, мучимым угрызениями неудовлетворенного честолюбия и комплексами школьных „ботаников“, во всех подозревающих пренебрежительное отношение к собственной персоне? Интересно, знал ли этот чудик, наследник родовых тайн, об истинных истоках обычая совершать харакири[21]? Нет, наверное… А может — знал и специально превращался в демона, дабы мстить в качестве злого духа ненавистным обидчикам. Каким? А бес его знает…»

Почти до сумерек начинающий агротехник воевал с сорняками и прилежно копал землю. Ее в свободном состоянии на шести дачных сотах было не особенно много. Получилось восемь грядок, три клумбы под цветник и еще лоскут на всякий случай. Лужайку между автостоянкой и домом он не тронул — приберег для зоны отдыха. Потом, не грея колодезную воду, наполнил ею резервуар душа и с удовольствием вымылся. Когда вернулся в помещение, бросил в печь самую малость дров, поджег растопку и вновь взгромоздился с тетрадью на кровать. Ужинать одному не хотелось — неизбежность возникновения грязной посуды, с которой нужно было бы что-то делать, отбивала остатки аппетита.

Честно говоря, читать тоже не тянуло. Тревога за Марину мешала сосредоточиться, направляла ход мыслей в сторону Монастыря и визита девушки к Настоятелю. В памяти всплывала записка Константина Романовича, онежские события, сны и подробности их с Мариной ночной беседы. Наконец, совладав с эмоциями, он заставил себя заглянуть в текст.

* * *

30 мая 1999 года

Кабинет закончен. Сегодня завез в него оборудование по списку Виндхаузера. От себя добавил лишь счетчик Гейгера — не помешает. Заказал на вернисаже, что на Крымском валу, картины и некоторые детали интерьера. К пятнадцатому июля все будет готово. Пробовал включать принудительную вентиляцию — тяга отменная.

* * *

31 мая 1999 года

Потихоньку присматриваюсь к своим дружкам. Кого из них выбрать в соратники? Одному мне дело не потянуть — требуется компания. Но кто из троих достоин, кто проникнется величием возложенной на него миссии и пойдет до конца?

Только не Марат — тот слишком заносчив. К тому же, опасно скрытен. Никогда не знаешь, что он думает. Всегда молчит, а если и вступает в разговор, то весьма неохотно, в единичных случаях. Значит, может присвоить лидерство, стать занозой, или — вовсе предать… В конце концов, ему ничего не стоит уничтожить меня физически. Устранить как помеху на пути к силе и славе главы зарождающейся организации.

Рядом со мной должен остаться один. От двух других я избавлюсь по возвращении из отпуска. Постепенно, под разными предлогами перестану общаться — и точка…

* * *

2 июня 1999 года

Шеф сейчас в Стокгольме на какой-то конференции. Есть возможность подзаработать деньжат «в одно лицо». Договорился с операционной сестрой и анестезиологом — в выходные будем пахать ниву Поля Чудес.

* * *

10 марта 1889 года, база «Розайт»

Торквилль инкогнито отбывает в Австрию. С ним отправляется сам Мастер Воннегут и его секретарь Мартин Траст. Последний — очень интересная личность. Своего рода уникум в области сыскного дела. По высочайшей протекции частным образом консультировался у полицейского главы сэра Чарльза Уоррена и попутно вел деликатные расследования, подчиненные интересам Британской империи. Замечательный боксер и пловец, неплохо владеет пятью иностранными языками, обаятелен, легко сходится с людьми, имеет обширные знакомства с политиками, член масонской ложи. Вероятно, Мастер планирует использовать его таланты для поиска алхимического младенца.

* * *

29 марта 1889 года, база «Розайт»

Моя помолвка откладывается на неопределенное время. Фицрой Баннестер — бедный отец Эдит — лежит при смерти. Эскулапы утверждают, что свалившая его лихорадка смертельна. Я не нахожу себе места — такое ощущение, будто на моей шее затягивается петля неумолимого рока: служба ненавистна, организация обо мне забыла, помолвка расстроилась…

* * *

10 апреля 1889 года, база «Розайт»

Баннестер умер, мир его праху. Сообщений от Торквилля нет. Эдит в письме умоляет приехать. Может, пустить себе пулю в висок?

* * *

12 мая 1889 года, база «Розайт»

Наш алхимический младенец — будущий король-маг, водитель наций явил себя миру! Необыкновенный Будда белой расы человечества, как и предрекал К. Т., нашелся в Браунау, что в Зальцбургском Форштадте, двадцатого апреля сего года. В местечке, о котором предания гласят, будто здесь медиумов рождается больше, чем во всей Европе и Америке вместе взятых. Выходит, наши усилия увенчались успехом? Вернувшийся из Австрии бедняга Торквилль сомневался…

Сначала он и вовсе молчал, но потом, где-то день на третий, разговорился:

— У него нет никаких обещанных Воннегутом особых отметин! — Отвечая на мои очередные расспросы о младенце, нервозно заявил он. — Ни родинок, ни пятен, ни сросшихся пальцев — ничего. Обычный щенок из плебейской семьи, отпрыск какого-то жирного истеричного таможенника! Траст выбрал его по ошибке — просто время и место совпали. Проведенное секретарем Мастера следствие — сплошная профанация, методы дознания — смехотворны. Я разочарован, и разочарование мое не знает границ! Опыт К. Т. либо не удался вовсе, либо Воннегут с Трастом скрывают ото всех истинного мессию. Они же помешались на конспирации.

Торквилль несколько раз сглотнул и, странно вытянув шею, словно к чему-то прислушиваясь, замер.

Знаешь, кем мы представлялись австриякам? Владельцами крупной сети скотобоен и колбасно-беконными королями из Гамбурга, следующими в Вену для изучения рынка сбыта своей продукции! В Вену через Браунау!..

Он вновь сглотнул, а затем ни с того ни с сего гомерически загоготал, повизгивая в конце каждого цикла накатившей истерики. Его лицо исказила жуткая судорога.

— Они в Вене собирались торговать ливером!.. — Давился он, выпучив глаза и брызжа во все стороны слюной. — Ливером зарезанных нами шлюх!.. Копчеными колбасками из их омерзительных кишок, паштетом из печени продажных алкоголичек!..

Опасаясь, что кто-нибудь случайно услышит вопли внезапно обезумевшего Торквилля, я, примерившись, сильно ударил его под ложечку кулаком. Несчастный, сложившись пополам, медленно повалился на ковер в моей гостиной и забился в судорогах. Изо рта у него пошла пена, зрачки глаз, обнажая белки, закатились, голова застучала по полу. Через пару минут он, всхлипывая, затих… Прибывший по вызову доктор констатировал смерть вследствие апоплексического удара… Я, спасая страшную тайну организации, вынужденно способствовал гибели друга!

Как такое могло произойти!? Неужели, Торквилль надорвал в Уайтчепл свою психику и потом не сумел справиться с расшатавшимися нервами? Это на него не похоже… Мне кажется другое — Провидение отсеивает сомневающихся и слабых, готовя нас к грядущим великим дням безжалостного восхождения к вершине Зиккурата. Оно посылает неверующим смерть…

Господи, тот, в которого мы веруем, укрепи меня и помилуй!

Фатальный выбор Славяна

22 мая 1889 года, Лондон

Тело Торквилля предано земле. После похорон я имел беседу с Воннегутом и его весьма юным гостем из Германии, неким Карлом Гаусхофером[22]. Они показывали мне коллекцию японских непристойных картинок и интересовались моим мнением насчет их художественной ценности.

— Скажите, друг мой, — в своей обычной манере начал разговор Мастер, — что Вы здесь видите?

— Ну-у-у, — смущенно произнес я, — это…, как бы сказать…, порнографический сюжет…, вероятно, момент коитуса…, я, право, плохо владею материалом…

— Тогда не затрудняйте себя более подбором нужных слов. Я вам подскажу: Вы видите кульминацию общения полов, божественное единение мужского и женского начал, смысл физического творчества вселенной. Разве это — порнография? На Востоке другая культура — без ханжеского пуританства, провоцирующего тайный блуд. У азиатов нет запретных тем, их искусство всеобъемлюще — оно не понимает нашего лицемерного морализаторства по поводу эротики. Вы чувствуете, куда я клоню?

— Не совсем.

— Я так и думал.

Воннегут отдал стопку картинок Гаусхоферу. Он убрал ее в карман и взамен достал из него какой-то пакет.

— Возьмите. — Кивком головы указывая на пакет, приказал мне Воннегут. — Мы приготовили Вам сюрприз — хороший счет в банке и отличную брачную партию с леди Джейн Траст, родной сестрой моего секретаря. Она молода и прекрасна, ее приданое — впечатляюще. Свадьбу сыграем на следующей неделе тут, в Лондоне.

— Но я не способен! — Воскликнул я. — У меня же есть невеста! Моя Эдит! Я решительно…

— Способны. — Спокойно, но властно перебил мою отчаянную тираду Мастер. — Способны и должны! Ради нашего общего блага и ради своего будущего во внутреннем круге «Асгарда». Отныне Вы назначаетесь его представителем в Южной Америке, конкретно — в Аргентине. Там у нас большие интересы. Неужели Вы думаете, что сможете выполнять свои новые обязанности, имея в женах Эдит Баннестер, простую девушку из Лондонского предместья, не посвященную в наши дела домохозяйку? Это ли не тайный блуд — порочная ежедневная двуличность?

— Мужайтесь. — Вступил в беседу Гаусхофер. — Вы не вправе отказаться. Конечно, я еще слишком молод, чтобы Вас учить, но песок в часах уже сыплется и время бежит неумолимо. Настал час великих перемен. Ваш друг этого не понял и глупо погиб, отдавшись гордыне и сомнениям. А Вас теперь ждет слава, Вы — избранник Судьбы, отлитый из стали неумолимый брат Тетра… Или я ошибаюсь?

В последних словах юнца просквозила открытая угроза.

— Ну-ну… — Примирительно поднял руки Воннегут. — Не нужно ссориться. Сэр Чарльз погорячился, поддался отрицательным эмоциям… У него черная полоса в жизни — смерть друга. Я его не виню. Давайте лучше поедем ко мне, выпьем, помянем добрым словом Торквилля и забудем о возникшей неловкости.

Остаток дня мы провели в доме Мастера за бутылкой виски, обсуждая мою отставку с флота, которую Воннегут наметил осуществить в марте 1890 года с помощью своих связей. Более к неприятной теме не возвращались. Я тщательно скрывал свое горе и старался держаться естественно. Гаусхофер более не дерзил.

* * *

4 июня 1999 года

Решил открыться Владу. У этого бабника имеются недюжинные задатки авантюриста. Вдобавок — он любит деньги и власть, а я в силах дать ему и то, и другое. Тайную необъятную власть и большие деньги, к ней прилагаемые. За такой бонус Лозницкий пойдет на многое, если не на все. Ирокез приобщил его к бизнесу, даже не называя приблизительной суммы прибыли — только пообещав ее часть. Значит, Влад по натуре не претендует на роль соучредителя предприятия и готов участвовать на условиях, декларируемых патроном. Мне вариант с иерархической составляющей подходит. Во вновь создаваемом обществе двух глав быть не должно.

* * *

10 июня 1999 года

Отдыхали с Валентиной на даче. Погода нам в выходные улыбнулась — солнышко палило во всю, приятно обдувал окрестности ветерок, щебетали птички, жужжали шмелики… Мы загорали, жарили шашлыки, пекли картошку, пили сухое красное вино и строили планы на лето. Жена просила вторую половину моего отпуска побыть с ней дома. Еле выкрутился. Помог безотказный аргумент про старинную мужскую компанию и традиции, которые нарушать — предавать себя и друзей.

В доме Валентина переделок не заметила. Настоятель и строители порученную им работу выполнили добросовестно.

* * *

18 июня 1999 года

Влад Лозницкий целиком мой. Я заполучил биолога со всеми потрохами, едва поведав ему историю нашего с Валентиной путешествия в Город Богов и частично открыв содержание дневника Виндхаузера. Дополнительных разъяснений и посулов не понадобилось. Очень хорошо. Пускай старается завоевать мое доверие и дальнейшее расположение.

Жаль, все же, что Марата нельзя приобщить к делу. Он — готовый брат Тетра. Исполнитель рискованных миссий и карающий меч организации.

* * *

7 июня 1889 года, Лондон

Кто такой этот Карл Гаусхофер? Почему он постоянно крутится вокруг Воннегута и, не стесняясь, выражает свое недовольство? Может, Мастер хочет от меня избавиться, отправив с поручением в Аргентину, и на мое место взять его? Вряд ли… Гаусхофер слишком юн для подобных свершений. Тогда что? Глава «Асгарда» пытается устранить последнего свидетеля операции в Уайтчепл, уничтожив его физически: убив на спровоцированной молодым забиякой дуэли, утопив во время океанского путешествия, зарезав в подворотне Буэнос-Айреса или его окрестностях?..

А почему, собственно говоря, Буэнос-Айреса? Кто упоминал столицу? К. Т. пропал на Памире, разыскивая наследие исчезнувших цивилизаций. В джунглях Южной Америки много укромных мест, где даже могилу рыть не нужно — хищные звери растащат останки по площади миль в сто… Топкие болота примут мои косточки и надежно скроют улики… Безутешная вдова вернется в Британию со скорбным для семейства Виндхаузеров известием и поселится в родовом гнезде, соблюдая положенный случаю траур. Тут и смерть Торквилля предстает в совершенно ином свете — у нее появляется оттенок продуманного заранее заговора. Апоплексический удар бывает разного характера — яд убивает исподтишка, имитируя распространенные болезни и внезапные сумасшествия.

А моя новоявленная супруга? Я ничего о ней не знаю, кроме того, что ее зовут Джейн, и что она чертовски умна и красива. Насколько ей доверены секреты организации? Какую роль в Аргентине она станет играть: моего личного секретаря, связного, соглядатая, палача? Сестрица Мартина Траста способна выполнить любое из этих поручений — благо, братец их осуществляет виртуозно.

Наша свадьба прошла торопливо и скомкано, словно мы пытались скрыть нечаянную беременность невесты. В первую брачную ночь она проделывала такие штучки, каким позавидовали бы греческие гетеры времен завоевания Египта, хотя оказалась девственницей… Откуда у нее эта опытность и страстность? Не из тайных ли подземелий Глазго Грин или подобного им места, где неофиты «Асгарда», ведомые Великим Фонарщиком Лун, следуют перевалом Стража пустоты в зеленые долины Вечности?

Ответов нет. Я жду и повинуюсь обстоятельствам.

Предупреждение

16 августа 1889 года, база «Розайт»

Теперь я никогда не расстаюсь с оружием. Револьвер со мной всюду — даже в постели. Придется умирать — стану драться до последнего. Но пока на мою жизнь никто не покушается.

Гаусхофер уехал из страны, Воннегут занялся созданием объединенного каталога лучших европейских музеев, Мартин Траст путешествует гидом по Швейцарским Альпам с компанией русских мистиков. Джейн обходительна и кротка, ее присутствие меня не тяготит — порой даже радует.

Может, мои подозрения беспочвенны, и Воннегут действительно всецело мне доверяет, а его хлопоты со свадьбой и назначением в Аргентину — лишнее тому подтверждение? К чему Мастеру моя смерть, если он имеет в моем лице преданного делу организации слугу? Да — я много знаю, но это скорее мой плюс, чем минус: посвященному можно поручить любое дело, и он его выполнит, как тогда, в Уайтчепл. Не логично делать меня сказочно богатым в преддверии неминуемой казни, бессмысленно женить…

Южная Америка — отличное убежище для капиталов, архивов и лабораторий «Асгарда», подобных той, что была у К. Т. в Блумаунд-хаус. В труднопроходимых дождевых лесах с легкостью можно спрятать целые города, населенные нашими адептами и будущими солдатами. Неисследованные недра, продажные правительства, нищее и отсталое население делает этот район земного шара еще привлекательнее: почти дармовая рабочая сила, алмазы, серебро… Вдруг, Мастер избрал меня губернатором тайной провинции, на начальном этапе своими ресурсами призванной питать осуществление плана «Зиккурат»?

Похоже, я действительно устал и нуждаюсь в хорошем отдыхе. Пожалуй, испрошу у начальства отпуск и махну с молодой женой к тетушке в Вустер!

* * *

28 июня 1999 года

Влад подозрительно настойчиво подъезжает ко мне по поводу дневника Виндхаузера. Все просит дать почитать рукопись, или просто на нее взглянуть, подержать артефакт в руках. Достал. Буквально через день встречает меня после работы у ворот клиники, потом домой в гости прется, Валентине цветы дарит. Навязчив до безобразия, крутится рядом и не выпускает нас из поля зрения.

Я вынужден на время прервать поездки на дачу и письменный перевод манускрипта. Опасаюсь, что Лозницкий меня выследит. Открылся, на свою голову, идиоту — теперь не знаю, как выпутываться из сформировавшейся дрянной ситуации. Она перерастает в настоящую проблему. Придется ее решать, когда вернемся из Карелии. Любыми средствами — включая и самые радикальные.

* * *

Далее тетрадь Славяна белела чистыми листами. Ее хозяин более не появлялся в своем бункере — его самого «решили» известными радикальными средствами. Избавили от необходимости определять судьбы мира, отправив в последний вояж по Зеленой миле Шаолиня, заодно придав ему в спутники ни в чем не повинных людей.

Марат закинул руки за голову и покосился на лампу. Вставать и гасить ее не хотелось.

«Пускай себе горит». — Устало подумал он, закрывая глаза. — «У нас керосина много — авось, для текущих сельских нужд хватит. Вот и Марина, расставаясь, велела его не экономить. Послушаюсь хозяйского наказа — посплю при свете, мышкам обеспечу праздничную иллюминацию, комарикам сигнализирую»…

Он заснул быстро и крепко, едва успев додумать до конца эту короткую фразу.

Побудка произошла неожиданно. Марат шершнем метнулся с кровати, в прыжке снимая «Берету» с предохранителя, передергивая затвор и обводя стволом занавешенные оконные проемы.

В полумраке помещения звонко наяривала известная мелодия детского композитора Шаинского, с улицы доносился характерный рев бензопилы, громко капал рукомойник. В какой-то момент ему почудилось, что он вновь на лесоповале и, проспав подъем на работу, остался в бараке один. Потом Марат различил портьеру, отделявшую закуток Марины и определил источник веселенькой полифонии: звонил лежавший в его нагрудном кармане мобильный телефон. Наверное, на прощание девушка специально тайком установила мелодию почуднее, дабы повеселить незадачливого абонента.

Он извлек из кармана аппарат и, нажав кнопку приема сигнала, поднес его к уху.

— Доброе утро, мужик. — Раздался из «трубы» знакомый голос Настоятеля. — Извини, что рано тебя тревожу, но есть желание удостовериться в твоем нынешнем присутствии на даче. Маринка уже выехала, должна сейчас находиться в районе Ясенево — везет тебе продукты, одежду и кучу отличных новостей.

— Какую одежду? — Не понял Марат. — Мы с ней по-другому договаривались… Кстати, ваша встреча прошла нормально? Я дочитал Славкин дневник — кажется, нам лучше уносить отсюда ноги. У Вас имеются какие-либо соображения по этому поводу?

— Погоди… — Голос Константина Романовича зазвучал почти благодушно. — Временами ты излишне торопишься и делаешь, как говорят в футболе, не вынужденные ошибки. Самые сложные жизненные ситуации порой разрешаются скучно и обыденно. На уровне одного телефонного звонка или единственной очной встречи. Дождись Марину, перезвони мне и ни о чем больше не беспокойся — я сообщу тебе нечто, способное избавить всех нас от дальнейших проблем, связанных с манускриптом Чарльза Виндхаузера. Просто поверь мне — и все.

Марат, невзирая на совет Настоятеля, очень даже забеспокоился, но не подал вида.

— Марина одна едет? — Уклоняясь от предложенной Константином Романовичем темы, спросил он, сам весь превращаясь в слух. — Маму свою она не прихватила?

«Если Настоятель говорит под контролем, тут он подаст знак. — Предположил конспиратор. — Обязательно подаст. Нужно правильно понять ответ… Эх, зачем я про Славкин дневник-то ляпнул?! Кто меня за язык тянул?!»

— Старик, ты что, встать — встал, а проснуться забыл? — Удивился собеседник. — Нет у нее мамы — ее отец воспитывал. Маринка тебе разве не рассказывала?..

В разговоре возникла пауза. Затем, прерывая обоюдное молчание, Константин Романович опять вернулся к своим инструкциям:

— Я повторяю: дождись Марину и перезвони мне. Понял? Сразу перезвони! Твои приключения на острове Привидений заканчиваются, потрепанные ветрами каравеллы, преодолев бушующий океан, уже входят в родную гавань, матросы убирают паруса и поднимают на реях флаги. Ты их видишь?

— Угу. — Буркнул Марат, пальцем правой руки опуская взведенный курок пистолета на место. — Вижу, и сердце мое ликует.

— Тогда — отбой. Встречай обоз с провиантом и обмундированием.

Настоятель отключился.

Чувство тревоги, минуту назад посетившее Марата, переросло в жгучее ощущение надвигающейся опасности. Объяснения этому он найти не мог и лишь методично перебирал в памяти подробности закончившейся беседы.

«Почему Константин Романович связался со мной по телефону, если сам в записке просил не поступать подобным образом? — Крутилась навязчивая мысль. — Что изменилось? Он избавился от слежки, или ее вовсе не было? У нас откуда-то появились могущественные покровители? Иначе как быть с онежскими событиями и с моим нынешним нелегальным положением? Кто снимет с меня обвинение в убийстве трех человек? Может, ему по своим каналам удалось узнать нечто, проливающее свет на загадку манускрипта Виндхаузера?.. Стоп!..»

Марат медленно, тяжело опустился на стул и ошарашенным взором уставился в дощатый пол.

«Какой же я кретин! Настоятель НЕ МОГ ничего узнать ни по каким каналам, потому что НЕ МОГ знать имени автора манускрипта! Я его никогда не упоминал при Марине! Ни разу не произносил вслух! Вот он — сигнал… Меня предупредили открытым текстом, а я все пропустил мимо ушей, изобретая ходы, достойные фантазии героев „Денискиных рассказов“! Шляпа…»

Моментально успокоившись, несостоявшийся кодировщик энергично поднялся на ноги и в темпе стал подготавливать отступление с проваленной явки.

«Время у меня есть. — Думал он. — Если я еще жив, значит — есть. Похоже, Настоятель задержал преследователей, отправив тех кататься с Мариной по Подмосковью. Они, несомненно, едут за ней, дабы без проблем попасть на дачу и взять меня тепленьким, используя заложника. Тут свидетелей почти никаких и девушку заставлять не нужно — сама приведет к цели. А мы в ответ опять применим тактику преследуемого тигра: опишем петлю и ляжем в засаде на собственных следах, поджидая охотников. Тогда поглядим, кому из нас не повезло!»

Бегство

Спустя четверть часа Марат уже стоял в куртке, с сумкой через плечо напротив входной двери, поудобнее пристраивая «Беретту» за поясом джинсов. Вылезать в окно он не стал — в узком оконном проеме беглец был бы уязвимее, чем на террасе или на ступеньках крыльца. Накинуться на человека и скрутить его легче всего в момент преодоления какого-либо препятствия. У того руки и ноги будут заняты. Если же дом успели обложить, расставив по позициям снайперов — сразу огонь все равно не откроют. Начнут переговоры, чтобы наверняка выведать местоположение тетрадей, попробуют склонить к сотрудничеству. Промахов, как на Онежском озере, повторять не будут.

Во дворе он ничего подозрительного не засек и, приободренный, вальяжно, словно гуляя, вышел за калитку.

Улица пустовала, лишь в самом ее конце трое мужчин занимались возведением бревенчатого сруба. Это их бензопила утром напомнила Марату лесоповал, барак и подъем на работу. Теперь она молчала — труженики стучали топорами, вырубая в бревнах желоба. Их синие робы ярко выделялись на фоне серой вытоптанной земли и свежеструганной древесины.

Проследовав шагов сто по дороге, он свернул направо, пересек размеченный колышками участок и углубился в березняк. Ноги моментально промокли — вытянувшаяся после обильных дождей трава была напитана росой. Ее холодные капли блестели на листьях и побегах, гарантируя путнику бодрую свежесть в штиблетах. Старательно минуя заросли крапивы, Марат долго пробирался среди частых молодых стволов, пока не достиг более старого леса, где начали попадаться дубы и разлапистые ели.

Тут он задержался, вынул из сумки тетради, целлофановые пакеты для мусора, найденный в продуктовом ящике прозрачный широкий скотч и позаимствованную в буфете пачку черного чая. Поместил рукописи в пакет, плотно его умял, обмотал скотчем и старательно натер сверху чайным цейлонским сбором, дабы не учуяли захоронку служебно-розыскные собаки. Повторил процедуру снова, потом — еще раз для верности. Когда закончил, взвесил на руке получившийся сверток и, задрав голову, начал всматриваться в кроны деревьев.

Наконец, заметил то, что хотел — небольшое дупло в стволе старого дуба. Оно располагалось достаточно высоко и, затененное узловатыми сучьями, не сразу обнаруживалось с земли. Но и Марату к нему добраться было проблематично — нижних ветвей у исполина не наблюдалось. Марат вышел из положения так: стал медленно взбираться на растущую рядом тонкую березку, пока она не начала клониться в сторону кряжа. По березе, как по шесту, верхолаз достиг дупла, засунул в него пакет, прикрыл сверток мхом и спустился обратно на землю. Молодое дерево, распрямившись, полностью скрыло улики. Довольный своей смекалкой, он даже тихонько присвистнул от удовольствия.

Тут же из-за листвы раздался шум автомобильного мотора. Кто-то, нетерпеливо газуя на ухабах, ехал в направлении их дома, спешно разменивая последние метры колдобин. Характерное попыхивание глушителя «жигуленка» не оставляло места для сомнений: возвращалась из Москвы, ведя за собой на «хвосте» охотников, Марина.

Ее манера езды и знание прилегающих дорог или сильно сократили время пути, или Настоятель в момент их телефонного разговора ошибся, приблизительно определив ее тогдашнее местоположение. От Ясенево и на гоночном болиде к дачам за сорок минут попасть было нельзя. Значит, Марат крайне удачно разделался с работой по устройству тайника, сохранив себе свободу маневра.

«Пора». — Подумал он и по собственному следу, четко отпечатавшемуся в мокрой траве, устремился к дачам. Форсированное урчание мотора смолкло, донесся хлопок дверцы и скрип крышки багажного отделения.

Прокравшись к соседскому сараю, Марат сначала через дорогу минут пять наблюдал, как девушка разгружала поклажу, то и дело растерянно озираясь по сторонам и пожимая плечами. Процесс не спорился: ее малиновое трикотажное облегающее платье и туфли на тонкой шпильке никак не способствовали данному занятию. Одежда стесняла движения, а каблуки предательски вонзались в землю, норовя опрокинуть их хозяйку в посаженные у крыльца смородиновые кусты. При наклонах короткий подол опасно задирался, свободный ворот оттопыривался и повисал широкой манжетой — его приходилось удерживать рукой.

Удостоверившись в отсутствии посторонних, Марат ступил на открытое место и окликнул Марину, энергичным жестом призывая ее бегом приблизиться. Та в ответ рассержено сдвинула брови и на цыпочках, дабы не поломать каблуки, посеменила по дорожке, на ходу оправляя юбку.

— Ты чего так вырядилась? — Не давая ей опомниться, беря в охапку и увлекая за угол постройки, поразился он. — Решила продемонстрировать мне новую коллекцию этого сезона?

— Жди больше! — Вырываясь, огрызнулась «модель». — Просто у меня гардероб не востребованный пылился — захотелось кое-что поносить, пока моль не пожрала! Считаешь, что мне кроме джинсов и спортивных ветровок ничего не подходит? Я должна была на себя рабочий комбинезон напялить? Тут тебе не глухие колхозные задворки — девчата по весне в трусах и лифчиках огороды не копают.

Она определенно ехидничала:

— Зачем звал? Нашел во лесу, во бору очередные сверхсекретные документы? Тебя на день одного оставлять нельзя — сразу какую-нибудь дрянь отыщешь! У тебя…

— Погоди…

Марат мягко ладонью зажал девушке рот.

— Слышишь?..

Он кивнул на дорогу.

— Что?

— Слышишь, машина едет?

— Ну… — Марина, отстраняясь, закрутила головой. — Тут все время машины ездят… Ты не знал?

— Знал. — Усмехнулся он. — Потому и затащил тебя сюда. Короче, оставляем все, как есть: дом, «жигуль», вещи, продукты и уходим. За тобой следили — с минуты на минуту тут будут профессиональные, квалифицированные чистильщики. По нашу душу… Понимаешь?

— Но дядя Костя уверял меня, что угроза миновала, и нам с тобой теперь можно смело возвращаться в Москву, если мы захотим. Я даже не успела ему передать твое послание — он сам заговорил про Славкин дневник и про манускрипт этого Виндхаузера. Наверное, к нему кто-то приходил и гарантировал нашу безопасность. Ты так не думаешь?

— Мое мнение узнаешь позже, а пока гляди туда.

Марат вновь указал на дорогу.

Справа от них показался черный «Ленд-Ровер» с тонированными стеклами. Полированная краска кузова внедорожника запылилась, капот дышал жаром. Проехав мимо ворот дачи, джип сбросил скорость, мигнул стоп-сигналами и замер у обочины. Из него вышли двое людей в добротных строгих костюмах и, не торопясь, направились к дому.

— Достаточно. — Подытожил Марат. — Пора делать дядям ручкой. Беги вперед и не оглядывайся. Я сзади прикрою. Держи курс перпендикулярно линии дачных участков. Если повезет — успеем выскочить на какую-нибудь дорогу и поймать попутку.

Он вынул из-за пояса пистолет.

— Беги, беги… Я догоню. Не волнуйся: Балабанов Аристарх Маратович попусту тебя сиротить не намерен. Впрочем, одну минутку… Поднимись-ка на мысочки…

Марат нагнулся и поочередно аккуратно лишил ее обувь каблуков.

— В тапочках по лесу бегать удобнее и для здоровья полезнее.

Гостиница «У бабы Тони»

Они неслись сквозь березняк, словно преследуемые гончими собаками зайцы. Ветви деревьев хлестали их по рукам и ногам, к лицам приставали нити паутины, в волосах застревали клейкие молодые сережки. Несколько раз приходилось перепрыгивать широкие рвы с водой и огибать кучи строительного хлама.

Дав Марине приличную фору, он подозрительно быстро ее нагнал — та, конечно, ждала его поблизости, лишь немного углубившись в рощу и спрятав от взоров преследователей свой малиновый наряд. Теперь, пропитанный росой он потемнел, отяжелел и вытянулся — ворот провис, за него насыпалось лесного мусора, рукава по-боярски свесились. Платье превратилось в бесформенный, безразмерный балахон.

— Погоди… — Переходя на шаг, остановился у опушки Марат. — Так на люди показываться нельзя. Нас в машину никто не посадит, а пешком от погони не уйти. Тебе необходимо срочно переодеться.

— И что же ты можешь по этому поводу предложить: свою замечательную кожаную курточку и огромные джинсы? — Стирая со щеки грязь, съязвила девушка. — Или мне соорудить из веток топ и юбку в стиле жителей знойных тропиков? Собираешься выдавать меня за знакомую танцовщицу с Гаити?

— Нет. Мы сделаем проще.

Он порылся в сумке и достал оттуда футболку цвета хаки с надписью на груди: «Versace. Jeans couture». Встряхнув, передал вещь Марине.

— Я ее в Петрозаводске на рынке купил. Еще не надевал ни разу. На, носи на здоровье. Если сверху, действительно, пристроить мою куртку — получится вполне удобоваримый ансамбль. Сойдешь за роковую красотку из байк-клуба или за юную легкомысленную подругу бедного художника.

— Или за работницу сферы сексуальных услуг… — Подхватила та. — Ни за что!

Она подтянула вверх рукава и упрямо подбоченилась.

— Ступайте к дьяволу со своими идеями! Мне и так неплохо. Обсохнет, подсядет…

— Будет похоже на вещицу с придорожной помойки… — В тон закончил ее мысль Марат. — Спорить некогда! Переодевайся, да побыстрее — я нынче стрельбой развлекаться не желаю!

Он демонстративно отвернулся, дабы не смущать девушку, и с безразличным видом стал накручивать на палец гибкую березовую ветку.

Решимость оппонента произвела должный эффект. Сзади раздалось недовольное бормотание, послышался характерный звук снимаемого мокрого платья, шлепок одежды о землю, недолгая возня и, наконец, вызывающий оклик:

— Готово, шеф! Звезда автострады в Вашем распоряжении! Ни одна тачка не проскользнет мимо!

Марат через плечо бросил взгляд на собеседницу и едва смог совладать с невольным приступом смеха. Марина, жеманно склонив к плечику голову и подняв вверх руку, делала вид, что ловит на дороге такси. Ее личико изображало вселенскую глупость, из-под майки свободно торчали ажурные резинки чулок, лишенные каблуков туфельки капризно притоптывали.

— Сногсшибательно! — Одобрил он. — Но чулки тоже придется снять. С ними выходит перебор. Мне, лично, нравится, но, боюсь, водитель нас далее ближайшего столба или кювета не довезет.

— Правда?

Девушка притворно вздохнула.

— А сейчас все чулки носят — даже старушки и монашки… В Петрозаводске на рынке подобными вещицами не торгуют? У нас в любой палатке продаются…

— Снимай, говорю, и надевай куртку. Нам лясы точить недосуг. Будет время обсудить товары: местные и губернские. Кстати, не знаешь в какой стороне шоссе, не сопряженное с тем, откуда приехала ты?

— Там.

Марина указала на запад.

— Трасса довольно оживленная. Особенно много дальнобойщиков и грузовиков со стройматериалами.

— Они нам не подойдут. Будем ловить легковушку.

— Как скажете, шеф!

Марина утянула снятым чулком футболку в талии, надела куртку, застегнула молнию и лихо ему козырнула.

— Разрешите приступать к выполнению порученного задания?

— Разрешаю!

Через десять минут беглецы уже достигли шоссе, где и вправду быстро поймали частного извозчика, согласившегося за умеренную плату отвезти их в «тихое местечко», располагавшееся в соседнем районе. Похоже, средних лет «пилот» принял их за незадачливых любовников, мающихся в поисках пристанища.

— На хате есть все для известного уединения. — Сально улыбаясь и косясь на Маринины коленки, сообщил он. — Винцо, закусочка, чистая постелька, даже — Интернет и караоке. Захотите принять ванну — баба Тоня организует полотенца с шампунькой. Потребуется веселая компания — нет проблем, корпоративная связь работает. Девочки, мальчики, массажистки с Украины, хоть цыгане с плясками. За деньги хозяйка и сама вам свечечкой подсветит…

— Отлично. — Сквозь зубы отвечал Марат, живо представляя себе картину избиения распоясавшегося хама. — А сколько баба Тоня берет за постой без цыган и массажисток?

— Сотенную в день.

— «Баксов», естественно?

— Ну не тугриков же.

Водитель, будто что-то ища в бардачке, наклонился и, скосив назад глаза, попытался заглянуть девушке под импровизированную юбку.

— Если у тебя тугрики — ты сразу скажи. Я вас, ребята, тут высажу…

«Сейчас он подавится своим поганым языком. — Сжимая кулаки, подумал Марат. — Боже, не позволь мне покалечить этого хряка! Ну почему я не могу расслабиться и начать воспринимать его абстрактно — как говорящую привокзальную урну!»

На его плечо неожиданно легла Маринина рука.

— Плюнь. — Прошептала она. — Я все понимаю. Дядечка напрашивается на образцовую порку шпицрутенами. Не производи самосуд. Лучше давай ему подыграем.

Она вульгарно изогнулась и, неприятно гундося, будто участница телевизионного «застекольного» шоу, защебетала:

— Сходим в ванную, а, дара-а-гой? Па-а-плаваем вместе, мочалочку взлохматим, с резиновым утенком па-а-балуемся — клювик реально ему па-а-чистим… Я с дороги вся ника-а-кая, реально хочется ра-а-сслабиться, в водичке пол часика пова-а-ляться, ножки на бордюрчик закинуть…

— Ага. — Буркнул Марат, еще крепче стискивая кулаки. — Обязательно пол часика в водичке поваляемся, мочалочку взлохматим и утенка почистим. Блин…

В обещанном «тихом местечке» их ожидала комната с двуспальной кроватью, тумбочкой, телевизором, платяным шкафом, отдельной ванной и туалетом. Бывший Дом Отдыха работников культуры «Галерея» встретил посетителей тишиной. Видимо, с утра постояльцев еще не прибыло.

Прежде чем отдать Марату ключ от апартаментов, баба Тоня, администратор вертепа, отозвала его в сторону и шепотом поинтересовалась:

— Вы на сколько дней селитесь? Одни будете, или к вам друзья подъедут?..

— Одни, одни… — Почти вырывая у нее ключ, ответил тот. — На сколько — не знаем. Принесите нам чего-нибудь поесть, две бутылки шампанского и кофе.

Он отпер ключом замок, втолкнул девушку в помещение, захлопнул филенчатую дверь почти перед самым носом у старухи и, привалясь к стене спиной, в сердцах рявкнул:

— Не поверишь — меня сейчас вырвет! Вывернет наизнанку! Реально!..

Брызги шампанского «Вдова Клико»

Марина сидела на кровати и доедала остатки орехового мороженого. Ее перепачканные шоколадом пальцы рассеянно теребили край бумажной салфетки, взгляд мечтательно блуждал по пейзажу за окном, губы улыбались. Она походила на маленькую девочку, неожиданно попавшую на детский праздник с клоунами и котятами, где всем хорошим девочкам дарят фарфоровых кукол и воздушные разноцветные шарики. Марат давно не наблюдал столь безоговорочно счастливых людей, уверенных в абсолютной гармонии окружающего мира, в его «здесь и сейчас» несокрушимой правильности. Он выпустил из памяти, что есть места, не отмеченные печатью смерти, а в тех местах есть маленькие девочки с воздушными разноцветными шариками, чьи пальцы пахнут не ладаном, а шоколадом. Он забыл тепло их губ и наперед назначил себе возраст — сто лет, стараясь всегда думать о мести, о смерти и ее неотвратимости. Он превратил месть в смысл жизни и теперь устыдился своего скудоумия. Устыдился и неожиданно понял: ему наплевать на спрятанные в дупле старого дуба дневники, на предательство друзей, на несправедливые обвинения в убийствах, на события в Уайтчепл, на тайные общества, на Фонарщика Лун — на все и вся, кроме сидящей тут девушки и ее испачканных шоколадом пальцев.

Готовя вендетту, Марат методично отрезал себе путь к окончательному воскрешению из мертвых и к возвращению в мир людей, куда так стремился, покидая таежные делянки лесоповала. Он затевал бесперспективную схватку со спрутом, чьи ядовитые щупальца раскинулись всюду, где бы ни ступала его нога. Нужно было искать иные, гибкие и мудрые решения проблемы, каковые используют в бою со смертельным противником верткие мангусты или старые бывалые лисы.

Создавая у врага впечатление своей очевидной уязвимости, те прекрасно умеют одерживать верх, выигрывая в тактике и стремительности непредсказуемых действий. Поддаваясь, побеждают внезапно, порой даже не вступая в прямое очное столкновение. Позволяют противнику тратить силы впустую — биться с собственным раздутым самомнением и надрывать пупок, совершая наскоки на зияющую пустоту.

— Я заканчиваю войну, не успев ее толком начать. — Произнес Марат, задвигая ногой под тумбочку свою дорожную сумку. — В ней больше нет смысла. Ребят не вернешь, а вот тебя я потерять могу.

— Но как ты это сделаешь? — Забеспокоилась Марина. — Как?! Собираешься торговаться с врагами? Предложишь в обмен на наши жизни отдать документы? Обманут же, подставят, как на озере в Карелии… Вспомни Славку, Влада, Ирокеза — их убили, не моргнув глазом, просто убирая ненужных свидетелей, заметая следы… Ты сам говорил…

Она умоляюще подняла брови.

— Не нужно таскать смерть за усы, как говорил Маугли… Вдвоем мы что-нибудь придумаем: бросим все, уедем на край света, за границу, в пампасы, к черту на куличики…

— Влад жив. — Не отвечая на ее порывистое предложение, сообщил Марат. — Жив и невредим. Это он, скорее всего за деньги, передал секрет Славяна третьим лицам. И у этих третьих лиц почти безграничные возможности. Они от нас по своей воле никогда не отстанут.

— Жив?.. — Не веря своим ушам, медленно переспросила девушка. — Невероятно… Тебе удалось разгадать сон и узнать тайну повешенных на Эйфелевой башне младенцев, раскрыть загадку Ирокеза?.. Невероятно!..

— Не совсем так.

Марат, подбирая слова, присел рядом с кроватью на стул и состроил постную мину.

— Все гораздо проще. Славка взял Лозницкого в компаньоны, о чем и написал в своем дневнике. Потом Влад стал к нему приставать с лишними расспросами, выведывать местоположение манускрипта Виндхаузера, кажется — даже следить за дружком. Насторожил последнего и ничего не добился.

— Но как же кремация? Выходит, родители Влада тоже участвовали в заговоре?

— Не знаю. Вполне возможно. На кремации не присутствовал, а вот на озере труп Лозницкого точно не видел. Только издалека наблюдал погрузку тел в лодку, но это могло быть чистейшей воды инсценировкой.

— А сон?..

Марина разочарованно вздохнула и, облизав пальцы, обиженно заметила:

— Ты специально о нем думать забыл. Чтобы не впадать в мистику и не идти на поводу у женщины. Из вредности и мужского шовинизма пренебрег моей интуицией, подсказавшей мне правильное направление поиска.

— Сны штука обманчивая. — Поспешил успокоить ее Марат. — Чаще всего они содержат набор неясных намеков, предчувствий, интуитивные прозрения подсознания, разные нечитаемые во время бодрствования знаки Судьбы. Их энергетика меняется в соответствии с общим состоянием организма: с его здоровьем или нездоровьем, счастьем, горем, подавленностью, возбуждением, спокойствием. Вещие сны случаются редко. К ним необходимо прислушиваться, но безоговорочно им верить не стоит.

— Нет — стоит!

Девушка подскочила на кровати и, развернувшись всем корпусом к собеседнику, встала там на колени, напомнив ему о ритуальных поклонах в начале тренировки каратеистов.

— Во сне тебе впервые показали, что Влад жив. Так? Мертвецов же трое было: Славка, Ирокез и спецназовец с озера. Влада среди покойников не оказалось… Помнишь?

— Ну, допустим. — Подтвердил тот.

— Славка пытался тебя убить?

— Ну, пытался…

— Ирокез не позволил?

— Ну, не позволил…

— Хватит нукать. Нарочно издеваешься? Лучше ответь: почему?

Марат, припоминая монолог Николая, озадаченно почесал затылок и, наконец, заговорил:

— Он меня отправил искать трупоеда, подвесившего на Эйфелевой башне трех младенцев. У одного во рту ржавая уключина весла, у второго — скальпель, у третьего — велосипедный звонок. Третий — лишь притворяется мертвым и ждет, пока двое первых начнут разлагаться, дабы ими полакомиться. Он всех, включая себя, и подвесил.

— Правильно.

— Что тебе правильно?

— Да проснись же ты, наконец! — Возмутилась его собеседница. — Скальпель, ржавая уключина, велосипедный звонок…

— Погоди, погоди… Кажется, мне становится ясным… Прослеживаются соответствия: скальпель — хирург — Славян; ржавая железяка — коллекционер скобяных изделий — Ирокез; велосипедный звонок — словоохотливый недруг Эйфеля и Пикассо — Влад. Лозницкий считал символ Парижа самым уродливым сооружением на планете. Он его почти ненавидел. Если я найду последнего висельника, Ирокез обретет покой, умрет по-настоящему, как он сам выразился: «с концами»…

— И значит…

Марина, будто дирижируя оркестром, помахала в воздухе руками.

— Значит, ты ему до сих пор опасен. Он обязательно попытается тебя убить, или предоставит эту возможность другим. Благо — есть кому. Влад ни за что не допустит твоего возвращения к нормальной, законопослушной жизни. Ты единственный свидетель его причастности к преступлению, обвинитель и судья.

— Ничего это не значит. — Отрезал Марат. — Сны, говорю тебе еще раз, обманчивы — в них много информации, но способ ее кодировки сложен и часто меняется. Я не могу целиком доверять провидческим грезам. Нам надежнее будет выйти на связь с определенными силами, стоящими в оппозиции к покровителям продажного биолога. Таковые в природе обязательно должны иметься. Только тогда наши игровые фишки из чугунных превратятся в платиновые и позволят сорвать джек-пот, исключающий новый виток эскалации насилия, связанного с борьбой за документ английского…

Закончить фразу он не успел. Неожиданно в углу комнаты раздался сильный хлопок, словно взорвался переполненный гелием шар метеозонда. Их обдало теплой пенящейся жидкостью, запахло молодым вином и мокрыми пыльными тюлевыми занавесками. Взлетела на воздух одна из двух бутылок шампанского «Вдова Клико», доставленных в номер по заказу Марата вместе с кофе, мороженым и бутербродами-канапе.

— Видишь?

Девушка назидательно подняла вверх указательный палец правой руки.

— Знаки повсюду — не только во сне. Будешь упорствовать и меня не слушать — в следующий раз взорвется весь местный винный погреб.

Легенда озера Тай

Когда баба Тоня, прибрав в комнате, отправилась восвояси, они по очереди приняли душ и, не вытираясь, едва накинув одежду, разлеглись на застеленной кровати. Ткань прилипла к мокрому телу, оно дополнительно охладилось, появилось приятное ощущение бодрящей чистоты. За окном вечерело, в открытую форточку долетали соловьиные трели, в помещение проникал дым мангала и ароматы черемухи. Легкий ветерок шевелил вставшие колом, засахарившиеся занавески, пятна на обоях поблекли, потолок прекратил пучиться серыми гроздьями отстающей побелки.

Марат, подхватив с пола уцелевшую бутылку шампанского, осторожно извлек при помощи столовой вилки пробку, отхлебнул прямо из горлышка и протянул напиток девушке.

— Впервые пробую столь дорогие нектары. — Известил он. — Жаль, холодильника нет — теплое «Вдова Клико» весьма похоже на домашний яблочный сидр. Разницы никакой. Правда, я и раньше не больно разбирался в комильфо, а за последние семь лет окончательно огрубел душой и пал во нравах. Теперь пью из горлышка, презираю штопор, шляюсь по злачным местам, общаюсь со всякими своднями, моюсь без мыла…

— «Пропавшее винцо придется оплатить». — Передразнивая старуху, прыснула со смеху Марина. Пузырьки газа ударили ей в нос, она зажмурилась и застучала босыми пятками по покрывалу. — «Прошу денежки внести наперед, чтобы потом случайно нам не обсчитаться… Какая девушка у Вас хорошенькая: сразу видно — невеста. Сюда с невестами до свадьбы частенько наезжают. Известно — дело молодое, мы — с пониманием…»

Она вернула ему бутылку, перекатилась на бок, устроилась на плече у Марата щекой, взяла того под локоть и попросила:

— Расскажи мне что-нибудь, а? Ты, наверное, столько всего знаешь… Когда в тайге был — медведей живых видел? Я в детстве всегда мечтала поселиться где-нибудь в лесу у реки с бобровыми запрудами: купаться в водопадах, приручать белок и бегать по утрам на маленькое болотце в ельник за подосиновиками…

— Медведей не видел. Только следы. И вообще — тайгу нынче вспоминать не хочется.

Он выдержал многозначительную паузу.

— Лучше давай, я расскажу тебе историю на отвлеченную тему. Одну восточноазиатскую легенду — ее мне моя бабушка рассказывала. Про самого первого на земле предприимчивого человека, невзначай, задолго до Карла Маркса, открывшего главный закон капитализма.

— Давай! — Подбирая под себя коленки и крепче прижимаясь к Марату, обрадовалась Марина. — Хоть про Эдисона раннего неолита, набивавшего светлячками створки пресноводных мидий! Я готова слушать тебя вечно.

Польщенный столь редким замечанием, он вновь выдержал паузу и приступил к повествованию:

— В стародавние времена, когда оранжевое солнце еще не успело растопить толщу Великого ледника, когда морские воды были прозрачны, а на горных склонах росли гигантские деревья, в долину Шуданкари откуда-то с севера пришел Охотник, озарив сумрак девственного леса пламенем своего родового костра.

Тогда Боги селились рядом с людьми и были как люди, вода заключала в себе частицу огня, огонь — неба, а небо — человека. Человек же был силен духом и телом, не противопоставляя себя ничему. И почитался Закон, и по нему всем всего хватало. Но не существовало в те времена Справедливости, Суда и Наказания, ибо Закон являлся Справедливостью, люди — Судом, а судьба — Наказанием. Всякий знал свое место, и брал, и отдавал, не заботясь о прибыли.

Жил тогда в клане Охотника старик по прозвищу Каменный Кролик. Сызмальства носил он это имя за привычку постоянно сказываться больным и прятаться от соплеменников на вершине гранитного утеса. Там старик оставался до глубокой ночи, пока все не ложились спать, закрывая входы в жилища пологами из оленьих шкур. В темноте спустившись вниз, Кролик вместе с собаками в поисках объедков бродил по деревне, вороша мусор и проверяя пустые корзины. Утром женщины, едва завидев его сгорбленную фигуру со вздутым животом и отвислым задом, смеялись ему вслед, а дети кидались грязью, норовя попасть в голову.

Однажды на восходе солнца Закон сказал свое слово, и симулянт навсегда покинул гранитный утес и родную хижину, прихватив с собой в дорогу лишь еды на три дня, да тлеющие угли в глиняном горшке. Он не взял ни копья, ни лука со стрелами, ни ножа с топором. Ибо те были ему в тягость, напоминая о необходимости хоть что-то делать своими руками.

На восточной оконечности далекого озера Тай старик обнаружил заброшенную медвежью берлогу и поселился в ней, поддерживая огонь в очаге собранным на берегу коряжником. Он ел только отнятую у ворон и енотов добычу, пил сырую воду, иногда лущил кедровые шишки, да копал сытные корни лопуха. Зимой же приходилось класть зубы на полку, неделями голодать, поглубже зарываясь в подстилку из опавших листьев.

Неизвестно, чем бы дело кончилось, не объявись на берегах озера незадачливый рыбак по прозвищу Глупый Лис.

Глупый Лис получил свое имя за странное пристрастие к собирательству всякого ненужного хлама, за скрытность и недоверчивость. Таким он стал после падения с верхушки огромной сосны, на которую полез за душистым лесным медом. Соплеменники к его чудачествам относились снисходительно и даже с пониманием — пчелиный яд вкупе с хорошим шлепком о землю способны изменить самый покладистый характер. Тем паче, что Лис не делал никому ничего плохого — лишь тащил отовсюду отжившее свой век барахло, а уходя на охоту, долго петлял по лесу, путая следы. Зато силой обладал недюжинной. Однажды во время охоты на Большого Зверя, он одним ударом длинного копья прошил исполина от грудины до холки. И это был великий подвиг.

Еще задолго до того как лес, расступившись, открыл взору рыбака водную гладь, его ноздри уловили запах человеческого очага и сладковатый дух падали. Не утруждаясь удалением пищевых отходов, Каменный Кролик сначала попросту швырял обглоданные косточки и обсосанные шкурки подальше от жилья, но затем устал, и помойка перекочевала к берлоге. Теперь гора вонючих объедков высилась у самого входа.

Она-то и сыграла злую шутку с безобидным старьевщиком. Глупый Лис, не устояв перед соблазном, предложил старику обмен: часть косточек и шкурок — на рыболовные крючки и волосяную леску.

Ум еще никогда не уступал в споре физической силе. Кролик мгновенно оценил выгодность своего положения. Лису нужны эти замечательные штучки? Отлично! Ему же необходимо свежее мясо, и он готов расщедриться — отдаст все за одного оленя, или двух косуль, или десяток зайчиков.

На следующий день гость, сбросив с плеч под ноги старика упитанного лося, нагрузил, сколь мог унести, костей со шкурками и двинулся в обратный путь, пообещав вскоре вернуться за остальным богатством.

Отшумели летние ливни, минула пора листопада, и вот уже по утрам у кромки воды стали появляться первые хрупкие льдинки. Каменный Кролик отчаянно голодал, не находя в округе даже дохлой рыбы, его здоровье ухудшалось, силы таяли. Однажды, бродя по берегу, он поскользнулся на мокрой гальке и серьезно повредил ногу. Ползком добравшись к берлоге, старик лег у потухшего очага и запел песню Смерти. На зов умирающего слетелись вороны, их нетерпеливые крики возвестили о последнем пиршестве, где главным блюдом предполагался замерзающий изгнанник.

— Бр-р-р… — Поежилась Марина, толкнув Марата макушкой в подбородок. — Жуткие лишения перенес первый предприниматель! Трудно пробивал себе дорогу в жизнь бизнес, основанный на рекламе и культивации потребительских инстинктов. В муках рождался банальный слоган: «Нужна лопата?!. — Купи утюг с турбонаддувом и получи две лопаты со сменными шурупчиками для крепления черенков бесплатно!» Твоя бабушка сохранила древнее священное предание Продавцов Счастья!

— Тут неожиданно в дело вмешалось Провидение. — Продолжая плести интригу повествования, доложил ей Марат. — Оно послало коченеющему на ветру калеке избавление в лице Глупого Лиса, который, весьма кстати, вернулся за своими сомнительными сокровищами. Недалекий, но, в общем-то, добрый сердцем силач не посмел бросить на произвол судьбы беспомощного доходягу. Накатав валунов и соорудив из них что-то вроде искусственного грота, Лис поселился в нем рядом с берлогой и стал исправно ходить на охоту, обеспечивая себя и больного свежим мясом. Из шкур шил одежду и постели — только все кости аккуратно складывал в кучу, надеясь когда-нибудь отнести их в родную деревню.

Текло время. А закоренелый симулянт даже и не собирался выздоравливать. Он бесконечно хныкал, жаловался на нестерпимую боль в ноге и требовал мяса. Теперь его невозможно было узнать: лоснящееся от жира лицо складками подбородка переходило сразу в живот, во взгляде появилась твердость, в голосе — повелительные нотки. Глупый Лис дни напролет добывал зверя, кормил Кролика и катал по берегу валуны, строя стену, дабы скрыть от чужих глаз быстро разрастающуюся костяную гору. Каменный вал, удлиняясь, постепенно превращался в настоящую цитадель. Та начала внушать случайным путникам невольное уважение и трепет.

Земля слухами полнится. По весне со всей округи люди потянулись к озеру, желая лично поглазеть на диковинное сооружение. Несли с собой мясо и рыбу, лепешки и мед. Часть провизии, повинуясь восторженному порыву, возникавшему от созерцания чуда, отдавали Глупому Лису, тот — мнимому инвалиду. Вскоре в закромах у Кролика яблоку стало негде упасть от скопившихся там деликатесов. Отсюда старик кормил посетителей, ради забавы помогавших скаредному недотепе возводить стену, а остальное съедал сам. Помощники, в свою очередь, возвращали обратно кости и пополняли банк объедков, служивших гарантией продолжения строительства. Система работала как часы, дивиденды росли, дело приобретало невероятный масштаб.

Спустя пару лун, многие перестали брать с собой из дома объемистую и тяжелую снедь. Они предпочитали ограничиваться обглоданными мослами, которые без проблем меняли у старика на любые продукты. Потом кое-кто поселился рядом, начал охотиться, ловить рыбу, таскать камни, пускать в оборот кости… Потом все забыли, что было вначале — еда или кости. Потом все смешалось, мир рухнул, человек отвергнул Закон, стена вознеслась до небес, ее концы замкнулись — возник первый на земле город… Охотник, спасая заповеди предков, вернулся со своим кланом на север, разгневавшиеся на людей боги послали им потоп.

Большая вода унесла тогда жизни многих, разметав валуны цитадели по долине Шуданкари. Но многие выжили, успев связать крепкие плоты или сумев бежать на холмы и скалы. Вслед за тем, рассеявшиеся по свету потомки Глупого Лиса затеяли новые города, а потомки Каменного Кролика ушли в горы, одичали и обросли шерстью. Исполинские следы странных мохнатых существ путешественники и по сей день иногда встречают на заснеженных склонах Тянь-Шаня и Гималаев.

В новых городах люди придумали массу наук и религий, дабы попытаться чем-то компенсировать утерянный Закон. Получилось это у них неважно — свежие боги вышли мстительными и обидчивыми, похожими на вздорных, ревнивых женщин, а смертоносные машины, изобретенные учеными без оглядки на природу, опустошили земли. В жажде накопительства всякого хлама горожане во сто крат перещеголяли Глупого Лиса. Жалкие рабы пагубной страсти, они с тех пор не знают свободы в сердцах и спокойствия в помыслах.

Однако легенда гласит, что однажды на небе появится знамение, и с волшебного невидимого острова, укрытого в северных морях, вернется Охотник со своим кланом. Под сводами вечного леса вновь запылает священный огонь его костра, Закон обретет силу, и люди вспомнят времена, когда они жили рядом с богами, и опять станут Людьми…

Разлука

— Неожиданная концовка. Красивая и обнадеживающая… Ты в детстве замечательные легенды слушал, в них все от начала до конца — правда. Пообещай всегда перед сном рассказывать мне интересные истории — тогда наша жизнь никогда не кончится, потому что не кончатся истории. Как в «Тысяче и одной ночи».

Девушка, отгоняя комара, звонко шлепнула себя по щеке.

— Единственно, Охотнику следует поторапливаться — иначе все леса исчезнут и ему придется разводить огонь в ботаническом саду или в дендрарии. Среди поливальных шлангов, температурных датчиков и ящичков с рассадой. Малю-ю-сенький такой костерок из купленных в супермаркете углей, политых жидкостью для растопки.

— «Тысяча и одна ночь» — сказка. — Уточнил Марат. — Повзрослевшие девочки сказки любят?

— Они без ума от сказок. Особенно от тех, где золушки и принцессы ждут прекрасных смелых принцев, защищающих их от драконов, колдуний и злых мачех. И от комаров…

Марина энергично почесала укушенное место. В ее голосе зазвучали саркастические нотки:

— Девочки обожают сказки, потому что мечтают о любви и о рыцарях в сверкающих на солнце латах, об алых парусах на горизонте, о мушкетерах и благородных пиратах, о вольных стрелках и искателях приключений, о скачках сквозь пампасы с развевающимися на ветру волосами и о тайных прогулках при луне в заброшенном саду разрушенного замка… Но чаще всего встречают либо Глупых Лисиц, либо Каменных Кроликов. Эдаких ограниченных, самозабвенно-трудолюбивых Плюшкиных или бледненьких ухоженных бройлеров с лицами японских матрешек, бритыми грудками и силиконовыми бицепсами.

Марина, присев на кровати, зябко повела плечами.

— Свежо становится. Можно, я форточку закрою? Дует сильно — у меня ноги заледенели и спина замерзла.

— Я сам. — Заторопился он, вскакивая на ноги и боком, вполоборота, делая шаг с постели на подоконник — широкий и низкий, какие бывают во всех казенных помещениях. — Лучше без лишних промедлений прячься в пуховые пелерины. Гардины тебе задернуть?

— Не нужно. Если будет темно, я тебя не увижу.

Она, шмыгнув под одеяло, перевернулась на живот, подперла согнутыми в локтях руками голову, и, откинув с лица волосы, заговорщическим тоном произнесла:

— Давай, ты сегодня не станешь сиротствовать на краешке постели, будто верный ротвейлер княгини, а по-братски разделишь с ней ложе и согреешь его теплом своего преданного тела? Она глубоко уверена в твоей порядочности и даже позволит пару невинных поцелуев на сон грядущий… Исключительно наивных и братских, словно сливочный мусс или открытка к Восьмому марта…

— Княгини коварны. — Попытался отшутиться Марат, громадным усилием воли подавляя желание немедленно воспользоваться заманчивым предложением. — Они одним прикосновением ладони превращают любого ротвейлера в плюшевый набивной пуфик, повторным прикосновением — в самодовольного павиана, а третьим — в кипящий фонтан Долины Гейзеров. Да и не придется мне нынче спать: Константин Романович, возможно, угодил в большую передрягу. Я на три часа ночи через старуху такси себе заказал. Поеду в Москву и попробую пробраться незамеченным в Монастырь — проведаю как там дела. Если все настолько плохо, насколько я думаю, — постараюсь вызволить Настоятеля и вернусь с ним обратно.

— С чего ты взял, будто Константин Романович у кого-то в плену?

Марина растерянно уронила вниз плечи и изменилась лицом.

— Полагаешь, те двое на «Ленд-Ровере» прибыли из его сторожки? А если нет? Он ведь просил нас больше ничего не бояться и, по желанию, возвращаться в любое удобное для нас время в Москву. Вдруг никакой угрозы уже нет, и мы зря воду мутим, мешая намеченному им ходу событий. Не навредишь ты общему благополучию и счастливому разрешению известных проблем?

— По любому — если опасность миновала, моя поездка ничего не изменит. Лишь ясности добавит. А если не поеду — потом что случись — буду себя всю жизнь корить, обвиняя в трусости и предательстве. Княгини этаких слюнтяев не любят. Поцелуи на ночь им не дарят.

— Твоя правда. Езжай. Но помни: ты обещал мне до конца дней истории на ночь и свою благородную преданность: шпагу, руку и сердце. Обещал, обещал — просто вслух клятву произнести не успел, отвлекшись на какую-то ерунду пустяшную. Теперь назад пути нет — девочка выросла, голову ей не заморочишь. А ты как думал? Обманешь — проследую в Крым и брошусь там под крик чаек со скалы в море. Загорелые рыбачки, починяя сети, станут петь о нас длинные грустные песни, а экскурсоводы будут показывать туристам место, откуда безутешная возлюбленная невезучего бандита сиганула в пенные волны прибоя. Моим именем назовут какое-нибудь кафе, сувенирную лавку или прогулочный катер.

— Или сеть курортных супермаркетов…

— Ни слова больше! — Марина угрожающе сдвинула брови. — Лучше проваливай и возвращайся поскорей — если я не могу тебя остановить, то это еще не значит, будто у меня нервы железные. Мне страшно до смерти! Вдруг тебя поймают или… — она запнулась — вовсе убьют! Что тогда!..?

Девушка поежилась.

— Кстати, о загорелых рыбачках…

Марина опустила руку за ворот футболки и извлекла оттуда какой-то круглый предмет на цепочке. Стянув его через голову, передала Марату.

— Вот, держи на удачу — пускай она тебя не покинет, когда время придет.

— Спасибо. А что это — желчный пузырь белого тигра, забальзамированный в слезах непальских пастушек?

— Сам посмотри.

Он приблизил вещицу к глазам и в мигании проникавшего с улицы люминесцентного света узнал свой перламутровый медальон с золотым карпом, который давным-давно подарил Марине.

— Золотой карп помогает людям в ином качестве. — Улыбнулся Марат. — Притягивает к его обладателю богатство и сулит всяческое процветание. Чешуйки похожи на монетки, а рыбка сия жирна и степенна. Но, если рассуждать логически, то богатство для мертвеца бессмысленно.

Он пожал плечами и с деланным сожалением констатировал:

— Увы. Суждено нам до глубокой старости скучное благоденствие в перманентном достатке…

— Я знала, что ты не дерзнешь сделать меня вдовой, даже не назвав невестой.

Девушка, подойдя к Марату вплотную, обвила его шею руками и, уткнувшись лицом ему в грудь, тихим голосом попросила:

— Только давай не будем целоваться на дорожку, ладно? А то я не выдержу и стану прощаться, будто навек, заплачу — беду накликаю. Ты иди, если по-другому нельзя. Ступай и не оглядывайся. Я тебя вон сколько лет ждала — подожду еще немножко…

— Ты вправду меня… — Начал, было, он, однако Марина, отпрянув, стремительно приложила к его губам раскрытую ладошку.

— Не нужно… Потом… — В ее голосе зазвучало отчаянье. — Да собирайся же, бестолковый — ведь сейчас передумаю и не отпущу!..

В склепе

Лучшее время для лазутчиков и диверсантов — это тихие предутренние часы, когда сморенные всенощным бдением стражники клюют носом, отчаянно пытаясь сфокусировать взгляд на циферблате ручного хронометра, ища в беге секундной стрелки знаменье положенной смены. Тогда караульные наименее склонны анализировать окружающую обстановку, прислушиваться к разным шорохам, ловить отраженные тени, бурчать под нос бодрые мелодии и вовсе не опасаются за собственную неприкосновенность. Они уже погружены в мечты о завтраке и сне. Охраняемая территория кажется им виртуальным пространством, вокруг которого вьются антропоморфные компьютерные злодеи, угрожающие только зависимым геймерам и слабым душою амебам.

На рассвете настоящий титан стражи расслабленно лелеет грядущие сладкие моменты бытия: прозрачные полоски бекона в пузырящемся теле яичницы, спортивный дайджест, цветастый пододеяльник, пульт новой плазменной панели и поощрительную податливость жены, помноженные на последующее безлимитное отдохновение.

Редкие исключения из этого правила несения караульной службы хотя и встречаются, но относятся скорее к психическим аномалиям, чем к хорошим примерам для подражания. Люди ночью должны спать — так их устроила Природа. В ином случае — к утру они соловеют. Все ревностные сторожа страдают синдромом дневной рассеянности и потерей стабильного аппетита. Численность их ничтожно мала, продолжительность активной жизни — плачевна. Посему, спасшие Рим гуси до сегодняшнего момента считаются наиболее надежными инструментами оповещения об угрозе несанкционированного проникновения на объект.

Еще, по слухам, неплохо тут себя проявляют свиньи, но приобщению хавроний к делу мешает их накладный для работодателя пищевой рацион. Содержание штата из десяти человек обходится дешевле, чем прокорм одного годовалого поросенка. Хряк визгливо отклоняет задержку жалования, ему не объяснить тяжесть финансовой ситуации, не предложить подождать банковского перевода и, главное, — свинье все равно, откуда она взята на работу. Даже если ее возить за тридевять земель — придется выкладывать денежки, сопоставимые с теми, что проедают местные кабанчики. Она не признает сверхурочных дежурств и не идет на уступки ради повышения по службе.

Традиционные в прошлом собаки не годятся вовсе.

Привычка псов вечно лаять — нервирует, аллергенная шерсть — вышибает слезу, когти — ранят напольный ламинат, умные глаза — наталкивают на мысль о хитром вервульфе, пристроившемуся к дармовому благоденствию на ниве показной преданности доверчивому хозяину. Греть под крылом оборотня, постоянно ждущего удобного случая вцепиться тебе зубами в горло, нынче рискуют одни военные или заядлые охотники, которые появились на свет с врожденным отсутствием аллергии, раздражительности и брезгливости. Остальным это «удовольствие» недоступно ввиду их просвещенности. Гигиенисты и фармацевты врать не станут — без верных средств буферного предохранения от инфекций и паразитов, псы калечат судьбы своих владельцев почище бубонной чумы или купания в необорудованном водоеме.

Отлично зная эти обстоятельства, Марат выбрал для посещения Монастыря именно предрассветный час. Наполненный серой мглой и неверным мерцаньем краткий интервал времени, в который неуловимые ассасины — профессиональные убийцы горного замка Аламут — входили в покои и шатры к своим жертвам, чтобы вонзить в их сердца длинный кинжал с золотой рукоятью. Разящую визитную карточку Старца Горы, родоначальника ордена терминаторов-фидаинов.

Расплатившись с таксистом на подъезде к некрополю, Марат пешком пробрался через некое подобие парка к границе кладбища и, едва не угодив ногой в дренажную канаву с протухшей водой, начал потихоньку взбираться на кирпичную ограду.

Многослойный сурик и штукатурка с шелестом посыпались вниз, предательски обнаруживая его намеренья. За стеной тотчас ехидно захохотал филин. В ответ птице хрустнул пластик, за ним послышался топот маленьких лап. Наверное, от близлежащих могил ретировался местный матерый ежик.

Сверху, со стены никакого обзора не было. Низкая над горизонтом луна в последней четверти сияла белой галогенной лампой. Длинная тень, отбрасываемая высокой преградой, смешивала предметы, стволы деревьев и кусты в общую массу, обедняя ночную цветовую палитру до единственного серо-зеленого оттенка. Вниз пришлось спускаться медлительно и осторожно, чтобы не сесть прямиком на острые стальные пики какого-нибудь межевого изделия или не повиснуть на завитушке могильного креста.

За теневой зоной дело наладилось, продвижение ускорилось. Тут Марату не мешали даже обусловленные беспорядочностью старых кладбищенских проулков сужения и тупики. Они предугадывались загодя и благополучно миновались с использованием смекалки или сноровки. Некоторую задержку вызывали только современные нововведения — громоздкие сварные беседки. Оснащенные одним входом решетчатые усыпальницы, похожие на помпезные автобусные остановки, перекрывали тропу целиком, направляя разведчика в змеистые боковые ответвления. Вылазка напоминала ночную прогулку по лабиринту, затеянную упрямым джентльменом, накануне днем здесь позорно плутавшим и осмеянным веселой дамской компанией.

Странно, но присутствие смерти вновь не ощущалось. Она, будто посторонившись, с увлечением следила за происходящим, оставляя право выбора рулетке Фортуны. Или магическому компасу парусных фрегатов солнечного ветра — навигационному прибору всех романтиков и влюбленных…

Может, Черная Леди сама на досуге читает приключенческие романы и потому благоволит смельчакам? Весьма редко трепетное женское начало берет в ней верх над профессиональным долгом, и тогда она отмыкает некие потаенные ворота, через которые храбрецы идут сквозь опасности к намеченной цели, не подозревая об истинных причинах своих головокружительных побед. И вообще — кто знает, кем она была раньше, до наступления эры всеобщей конечности бытия — прародительницей вещества, Белой Богиней, Матерью Землей?..

На подступах к сторожке Марат спрятался за широким фамильным надгробьем и приготовился к последнему решающему броску. Одел на руки прихваченные с собой из дорожной сумки кожаные перчатки, намотал на голову и лицо длинный черный трикотажный шарф. Щеки и нос немедленно вспотели — синтетическая машинная вязка воздух особо не пропускала, влага от дыхания оставалась внутри. Зато его фигура теперь полностью терялась в темноте, не семафоря отраженным лунным светом от открытых участков тела.

К дому он долго подбирался по клумбе с цветами, начав рейд с правого угла глухого дощатого забора, где большая голубая ель, утыкаясь лапником в стену особняка, перекрывала обзор из окон и со всех удобных для возможной засады точек двора. Заняв позицию в пионах, Марат дотошно оценил оперативную обстановку и, переместившись к бочке для дождевой воды, проверил наличие под ней ключа. Последний оказался на месте.

«Нет Настоятеля дома», — С досадой констатировал разведчик. — «Значит, его действительно захватили. Сомнения в этом отметаются. Вопрос в другом — так ли умны враги, что положили ключ на условленное место, а сами притаились в помещении, и есть ли теперь необходимость мне туда наведываться?»

Он извлек из-за пояса оружие и, прикрыв пистолет свободной ладонью, чтобы лишний раз громко не клацать боевой пружиной, взвел курок.

«А каковы наши альтернативы?» — Вновь подумал Марат. — «Еще раз в бегунки определиться? Марину прихватив, драпануть, как выразился Константин Романович, на остров Привидений? А что тогда с Настоятелем будет?! С судьбой любимой девушки?! Я тайгу валить стану, а она кухарить на хозблоке незаконного лесоповала?!! Дудки!!! Лучше попробовать торгануть дневниками и заполучить для всех нас „вольную“ или умереть стоя, не валяясь в ногах у палача. Если все безнадежно плохо — иных перспектив я не вижу».

Зигзагами прошмыгнув вдоль стены к двери, он ее отпер и, стелясь в низкой кошачьей стойке по полу, через прихожую проскользнул в гостиную.

Тут было темно и страшно душно. Наверняка, кто-то недавно топил старинную изразцовую печь, а уходя, позакрывал все форточки, лишая помещение притока воздуха снаружи. Вентиляция в сторожке никогда не славилась отменной работой. Ее заменяла печная труба и многостворчатые окна. Тишина в доме стояла оглушительная. Марат слышал стук крови в собственных висках и ритм дыхания под промокшим от конденсата шарфом.

Внезапно слева под полом что-то зашуршало. Мерзко и гнусно, как шуршит волочащийся за крысой чешуйчатый хвост.

Ориентируясь по этому звуку, он двинулся в кладовую и, завернув там за шкаф-колонку с посудой, макаронами и крупами, уперся в новую, до сей поры не известную ему дверь. Шуршание раздавалось из-за нее. Сейчас оно усилилось и перешло в громкий шелест, сделавшийся почти свистом.

Толкнув массивную створку, Марат по деревянной лестнице, держа пистолет у пояса, спустился на несколько ступеней вниз и чиркнул газовой зажигалкой, которую на всякий случай всюду носил с собой. Синеватое пламя высветило помещение склепа с каменным саркофагом посередине. Над прямоугольным гробовым пеналом возвышалась мраморная статуя скорбящего ангела и восьмигранная колонна, увенчанная у потолка масонским символом — глазом Архитектора Вселенной на фоне четырехгранной пирамиды. Вдоль стен крипты тянулись пыльные дощатые стеллажи со стеклянными банками и бутылями. Одна пузатая бутыль сипела уксусным духом из-под разрушившейся пробки. Этот звук Марат поначалу и принял за шуршание крысиного хвоста.

Переоборудованная кем-то из бывших сторожей в кладовую усыпальница будто специально заманила разведчика к себе, чтобы пожаловаться на кощунственное отношение живых к мертвым и воззвать к их совестливости.

Печать Скорпиона

Настоятель, конечно, никогда подвалом не пользовался. Да и мог ли Константин Романович брать отсюда к столу припасы, подернутые муаром скорби и тлена? В пользу данной убежденности свидетельствовал толстый слой осыпавшегося со сводов алебастра на полу и ржавые крышки вспучившихся банок.

Обойдя склеп по периметру, Марат ничего интересного там не нашел, кроме перевязанной бечевкой стопки журналов «Человек и закон» за 1978 год, алюминиевой снеговой лопаты, валенок в джутовом мешке и курковой двустволки без цевья.

Стены склепа за стеллажами были сплошь покрыты фресками. Картины жития Иоанна Крестителя соседствовали с оригинальной интерпретацией истории грехопадения Адама, пейзажами рая, композицией воскрешения Лазаря, живописной панорамой хождения Иисуса по водам и разными вариантами иллюстраций сотворения мира. Только с северной стороны усыпальницы, за колонной располагалось грандиозное панно из смальты, полностью выпадающее из общей христианской направленности экспозиции. На нем сестры Валькирии несли по небу молодого человека в доспехах, с обнаженным мечом и белым стягом в распростертых руках. На знамени, в окружении четырех направленных клювиками к центру алых ласточек, выделялась двуликая голова божества. Внизу полотнища располагалась надпись, выполненная готическим золотым шрифтом: «We are followers».

— Мы — последователи. — Перевел с английского разведчик.

Он уже догадался, что оказался в захоронении члена масонской ложи, считавшейся преемницей особых мистических традиций ордена рыцарей-тамплиеров, чьи тайные обряды и исключительные полномочия ушли в небытие вместе с разгромом организации и сожжением на костре их последнего магистра Жака де Моле. Алые ласточки составляли хвостами тамплиерский крест, а двуликая голова, приписываемая некоему божеству или алхимическому символу — Бафомету, означала дуалистическую направленность культа.

Впрочем, за прошедшие века многие объявляли себя новыми храмовниками, еще больше народа посвятило жизнь поискам несметных, исчезнувших в неизвестном направлении орденских богатств. Но никто так и не смог толком объяснить, были ли те сокровища на самом деле, и в чем заключался тайный культ тамплиеров.

Разогревшаяся зажигалка замигала огнем и погасла. Марат на ощупь направился к выходу, однако, когда он уже приближался к ступеням лестницы, сверху послышался хлопок входной двери, и раздался незнакомый голос, призывающий кого-то к спокойствию.

— Не строй из себя мисс Марпл. — Басил незнакомец. — Все объясняется весьма просто. Дед случайно забыл запереть замок, а дежурный ключ по рассеянности унес с собой, переживая за пропавшего сайгака. Что ты от него хотел? Возраст берет свое — старина Хэнк уже не тот, каким был при генсеках. Рука еще крепка, а вот голова слабеет, мысли путаются, привязанности отягощают сердечную мышцу, сантименты мешают непредвзятому созерцанию фактов. Тебя чему учили? Действовать по обстановке, не мудрствуя в простых ситуациях. Для этого у нас аналитики есть, они деньги за свои увеличенные шишковидные железы получают.

— А мы с тобой типа почтальона и добермана. — Отвечал ему другой вошедший. — Один депешу несет, второй — гонца охраняет. Я по клиенту работаю, ты — бдишь и не позволяешь ему дурить.

— Этот парнишка подурить знатно может. — Вновь заговорил хозяин баса. — Его, голубчика, семь лет вычисляли, по теплым странам рыскали, а он вынырнул в Москве, как черт из табакерки — ни у кого разрешения не спросил. Руководство всех на ноги подняло, шухера наделало, словно залетные урки наш архив вынесли, или бомжи на полигоне бытовых отходов золото компартии Советского Союза надыбали. Чего звон-то такой?

— Про золото компартии лишний раз всуе не распространяйся. Не нашего ума дело. — Досадливо отрезал собеседник. — А работу мы тут заканчиваем. Снимаем с дома наблюдение, проверяем комнаты, и мотаем в Дом Отдыха. Ребят сменим, перекусим заодно. Сайгак к подруге обязательно вернется, там мы с ним и потолкуем.

— А что девица-то говорит? Может, что-нибудь с перепуга от нас скрывает? Бабы существа недоверчивые, в их поступках нам, мужикам, не разобраться. Вот моя, к примеру, каждый раз, когда я с дежурства прихожу или из командировки возвращаюсь, рубашку обнюхивает, и ворот куртки осматривает. Все следы преступления ищет, любовниц вычисляет. И не дай Боже мне засмеяться — к телу неделю не допустит, мамке своей пожалуется. Тебе не понять — у тебя тещи нет, зеленый ты пока…

— Хватит балагурить. Осматривай помещение, я тебя прикрою и заодно журнальчик полистаю. Оценю новые предложения от мировых производителей и картинки красивые посмотрю. В вояж кругосветный махнуть все равно не судьба, так хоть полюбуюсь на виды Венеции глазами корреспондентов.

— О Венеции он размечтался. — Хохотнул басовитый. — Ты когда в Скорпионы поступал, бумажку подписывал? Наш отдел за границу навеки не выездной. Нам туда даже частями, в качестве биологического материала для трансплантации органов дорога закрыта. Твоя почка продвинутым ученым из Лэнгли может выболтать информацию поинтереснее, чем мазок с нижней губы Моники Левински. Зарубежные коллеги ахнут…

— Да иди ты, Вася, с миром… Кораблики хозяйские пересчитай и не забудь форточки проверить. Дед просил…

— Дед, дед… — Заворчал первый. — Он еще в школе КГБ преподавал в дореформенные времена. Я у него тактике уличного боя учился. Странный он человек, этот Хэнк: погост сторожит, цветочками балуется, печкой обогревается, магистральный газ себе не проводит. Я о нем интересные вещи слыхал. Говорят, он в девяностых целую банду отморозков единолично передавил. За жену и дочку поквитался. Ты как думаешь: старик тут грехи замаливает, совесть убаюкивает, аль с покойниками отношения заблаговременно налаживает?

— Не знаю. На кающегося грешника Романыч не похож. Скорее всего, осточертели ему люди и их причуды. Захотелось тишины и спокойствия. А нынче эту роскошь только на кладбище и заполучишь.

Сверху донесся звук шагов, скрежет передвигаемых стульев, позвякивание колец оконных гардин и хлопок дверцы холодильника.

— Эй, дружочек, ты чего там по холодильнику лазаешь? — Возмутился оставшийся в прихожей визитер. — На неприятности нарываешься?

— Хэнк просил. — Пояснил обиженно первый. — Ему показалось, что он мясо в нижнее отделение оттаивать поставил, а потом, не успев его пожарить, перед уходом запамятовал в морозилку вернуть.

— Закругляйся. Свой долг мы честно исполнили. Девица определенно наврала, сказав, что сайгак на кладбище ехать собирался. Его в притоне нужно ждать. Туда-то он точно вернется. Хотя бы за деньгами. Возьмем фигуранта тепленьким и экспрессом доставим по назначению.

— Не в курсе, зачем этого Аристарха отлавливают? Имечко у него еще то — ветхозаветное, агенту влияния подходит…

— Мы, чем меньше знаем, тем правильнее вписываемся в отлаженную систему. Силовой поддержке и переговорщикам о причинах акции не докладывают. Безопасность государства и его граждан базируется на четкой субординации охраняющих эту безопасность субъектов. Кто-то грудью на амбразуру идет, а кто-то информацию добывает, иные — ее прячут до востребования. Запасной ключ у тебя?

— У меня. Двинем что ли обратно потихоньку? За руль я сяду, ты уже сегодня накатался.

Наверху вновь взвизгнула по полу ножка стула. Затем дробь шагов из гостиной переместились в прихожую, мягко хлопнула входная дверь, два раза провернулся в замке ключ, и все успокоилось.

Марат крутанул колесико зажигалки и, щурясь от непривычно яркого света, поспешил покинуть подземелье, чтобы до восхода солнца успеть исчезнуть из города.

Corpus delicti[23]

Однако этим намерениям не суждено было осуществиться. Едва он преодолел последние метры, отделявшие его от коридора, как в недавно запертую входную дверь настырно постучали, и с улицы некто, обладавший луженой глоткой, заорал:

— Эй, хозяин, есть кто дома? Открывай скорее, мы тебе вчерашний министерский заказ принесли.

Снаружи послышалось надсадное сопение и похожее на щелчки кастаньет покашливание.

— Да открывай, начальник, вечером мы, честное слово, зайти не могли. Заява срочная на две «квартиры» поступила. Всю ночь вкалывали, мозоли на руках теперь — не прокусишь. Митяй титановую лопату сломал, представляешь? Железо не выдерживает, а люди не гнутся — закалка у них метростроевская. Как поэт сказал: «Я гвозди бы делал из этих людей»!

На пороге опять кто-то мощно засопел, потом плюнул, и, отвернувшись в сторону, бросил невидимому собеседнику:

— Нет, наверное, его дома. Ждать придется. Он за доставку харчей вчера пузырек «Немирова» обещал. Я тебе говорил: давай сразу зайдем, сумку отдадим, а ты — завтра, завтра… Торчи теперь тут как дурак. А заскочили бы до халтуры, сейчас бы уже с устатку по мензурочке маханули…

— Не писай в компот, Вова.

Повелительно посоветовал напарник сопатого.

— Слаще пойдет. Лучше у колбаски сырокопченой балду сломи на закуску. Авось этот жмот не обеднеет. Мы ему сколько лет халву и мыло таскаем? Он нам обязан за выслугу премиальные доплачивать. Да не менжуйся, говорю, ломай быстрее. Вдруг сейчас вернется? Тогда рукавом занюхивать будем…

— Только, от греха, исчезнем с большого экрана, Мить?..

Любитель тянуть носом явно колебался.

— Не желаю я под раздачу попадать. Помнишь, как он Витьку Пирязева весь четвертый квартал в одиночку от мусора убирать заставил за лишний магарыч со вдовы? Витек с бланшем под глазом дней десять фланировал.

— Боишься, хорек скрипучий? Хочешь, я ему расскажу, как ты с его клумбочек астры к воротам на продажу таскал? За потраву он тебе вовсе ноги повыдергивает. И я бы повыдергивал, попадись мне такой козлик на личном хозяйстве. На приватизированном, между прочим… А сынок бы мой тебя на сезон-другой в батраки бы определил. После строгого выговора с занесением в грудную клетку…

Могильщики, о чем-то полемизируя, отошли от двери, чтобы в укромном месте ополовинить приглянувшуюся Митяю колбасу.

Марат прокрался к окну и, отодвинув гардину, в образовавшуюся щелку выглянул во двор. Оба труженика пропали из поля зрения, должно быть завернув за угол постройки в зону отчуждения, откуда разведчик недавно начинал свой скрытый рейд.

«Опять мне не везет. — Подумал он. — Откуда взялись эти разносчики пиццы? И долго ли они еще собираются здесь отираться? Может, выйти к ним в наглую и при нужде послать в отключку, да запереть в склепе?»

Он вернулся к столу в гостиной и сел там на стул.

«Нет, это плохая идея. Гробокопателей надолго не нейтрализовать. Их хватятся, или они воплями привлекут внимание каких-нибудь очередных посетителей. Нынче у сторожки от гостей тесновато. Лучше выждать и поразмыслить о дальнейших действиях. Чем мы располагаем? Первое: Настоятель почему-то оказался на стороне моих гонителей. То ли он с самого начала был с ними заодно, то ли переметнулся в процессе развития событий, то ли хитрит — архистратиг гениальный. Последнее кажется более вероятным. Кабы было по-другому, ему бы не понадобилось посылать меня к Славяну на дачу и телефонным звонком настораживать. Второе: Маринка, точно, у них в плену. „Скорпионы“ обсуждали ее показания на мой счет, будто недавно их сами снимали. Третье: местоположение ни Константина Романовича, ни девушки мне неизвестно. Они под надзором или в логове у охотников. Четвертое: денег у меня, благодаря привычке к запасливости, достаточно, но не настолько, чтобы тратить финансы широко. Вывод: необходимо искать свежее нестандартное решение, выводящее меня прямиком на „Скорпионовых“ хозяев. Лишь так у меня появляется эфемерный шанс вывести предприятие из-под банкротства…»

Он повернулся на стуле и задел что-то локтем. Раздался короткий шелест страниц и хлесткий шлепок об пол.

Сжавшись в комок, Марат напряг слух, опасаясь, что внезапный шум будет услышан на улице отошедшими в закуток рабочими. Однако, спокойствие не нарушалось. Вова и Митяй наверняка увлеклись снятием пробы с добытого неправедным путем «отката».

Бросив вслушиваться в обстановку и нагнувшись, он разглядел у ножки стола глянцевый журнал, который недавно листал тут визитер первого призыва. Страницы периодического издания, лаково поблескивая в темноте, почему-то вызвали у Марата странное чувство триумфаторского ликования.

Подивившись причудливой игре воображения, он усмирил странные эмоции и продолжил анализ ситуации.

«Где искать верхушку айсберга? — Свербела торопливая мысль. — Кто опять дышит мне в затылок? К какому ведомству или частной конторе они относятся? Жалящие хвостом друзья говорили о школе КГБ, но это ничего не значит. Теперь многие бывшие сотрудники спецслужб заведуют внутренней и внешней безопасностью коммерческих фирм и их зарубежных партнеров. Манускрипт Виндхаузера может привлекать интерес любых структур. От аукционных домов до правительственных кругов и партийных организаций. Не станем сбрасывать со счетов и эзотерические общества, типа ордена Новых Тамплиеров. У этих ребят тоже случаются могущественные покровители и высокопоставленные члены из финансовых, промышленных и, опять же, политических структур. Значит, как ни верти, связующее звено с рулевыми — „Скорпионы“. Те точно знают, кто их послал и зачем. Надо возвращаться на дачу и брать „языка“. Это — трудно, однако возможно устроить, если верно распределить усилия».

За дверью и во дворе никакого движения не наблюдалось. Штатные доставщики провизии, очевидно, твердо решили дождаться возвращения Настоятеля с обещанной им бутылкой. Запертый в доме лазутчик постепенно терял всяческое терпение. И не удивительно: любимая девушка находилась невесть в какой опасности, а ее спаситель, надеясь выгадать в маневре, осторожничал.

Марат встал со стула и вновь прокрался к окну. На улице уже почти рассвело и только принесенные ветром с запада кучевые облака мешали наступлению полноценного светлого утра. Зато они вселяли надежду на дождь, который, по идее, прогнал бы могильщиков прочь.

«Приперлись, не ждали. — Заочно пожурил кладбищенских землекопов осажденный. — И не видать их, супостатов. Колбасой что ли ворованной подавились?»

Он сделал шаг к прихожей и споткнулся о лежавший на паркете толстый журнал.

«И ты туда же, Брут! — Разозлился Марат. — Повешу тебя, гада, на гвоздик в сортире или специально с собой прихвачу до ближайшей урны. Выберу самую грязную!»

Он нагнулся, чтобы убрать надоедливый глянец, но едва протянул к нему руку, как застыл в неудобной позе, оглушено прервав в груди дыханье.

На обращенной к нему журнальной странице неоновыми огнями в черном ночном небе сверкала Эйфелева башня. Сетчатая, будто растянутый вширь старый чулок стриптизерши, железная уплощенная мачта. Виселица из его сна. Раздражитель эстетических рецепторов Влада.

Справа от башни по обсидиановому небу пролегала рекламная надпись: «Ночной клуб „Pas de probleme!“[24] — окно в Париж рядом с Москвой прорублено! Твое время пробовать лучшее и новое! Кухня от бистро и рестораций Французской столицы, зажигательные цирковые шоу, программа для любителей шансона, эстрадные звезды европейской величины, собственный бассейн! Число клубных пригласительных ограничено!»

Водитель катафалка Бен

Из особняка он выбрался только после девяти часов утра.

Хотя могильщики ничем себя не обнаруживали, и можно было решить, будто они оставили надежду дождаться Настоятеля, Марат непоколебимо соблюдал режим глубокого подполья. Лишь визуально удостоверившись в их уходе, резидент покинул дом и проверенным путем вернулся на территорию захоронений, где начал активно подыскивать способ, позволяющий продолжить движение за город, к увеселительному заведению, мистическим образом появившемуся на арене разворачивающихся событий, глыбой восстав с журнального рекламного постера.

Альтернативных вариантов Марат не имел. Обозначившийся план был скорее сомнительным, чем верным, но других не существовало вовсе. Захват дачи он приберегал напоследок, на случай крайней нужды, за которым могло таиться сокрушительное фиаско. Ведь загонять иголки под ногти «языку» самодеятельный следователь бы не стал, даже если бы тот наотрез отказался давать показания. Тем самым, Марат выбил бы из-под себя твердую опору надолго.

«Менделеев периодическую таблицу элементов увидел во сне — отчего мне не последовать его примеру и не протестировать подсказку? — Рассуждал он. — Адрес теперь известен, и он — единственная зацепка в череде расплывчатых предположений. К „Скорпионам“ всегда поспею, они там надолго засели, а вот клубных карточек число ограничено, и я одну обязательно хочу заполучить в собственное пользование. Марина бы мне не простила, не проверь я заведение на предмет благонадежности. Нам до сих пор везло — так вдруг женская интуиция укажет маршрут через минные поля к последнему рубежу атаки?»

Он в темпе передвигался по пустынному сейчас погосту в сторону крематория, надеясь по дороге обзавестись хорошим экспромтом, выводящим его из ловушки. Но ничего не попадалось. Волшебные приятные неожиданности в зоне доступа отсутствовали.

Первых людей Марат увидел уже у колумбария. Мужчину и двух женщин. Те явно намеревались отдать дань уважения какому-то усопшему и сейчас подготавливали почву для возложения цветов.

Зрелая тетенька в трауре, своей худощавой фигурой похожая на винтажный зонтик-тросточку, чистила памятную мраморную табличку обувной щеткой. Ее спутница — стильно облаченная крутобокая блондинка бальзаковского возраста с шелковым темно-фиолетовым платком на голове, поливала водой из пластиковой бутылки розовый мрамор, смывая с него грязевые разводы. Представительно одетый мужчина, держа на сгибе локтя корзину с белыми каллами, наблюдал за ходом уборки и деликатно сморкался в клетчатый носовой платок. Все вместе обсуждали особенности натуры некоего вновь преставившегося члена общества, на кремацию которого они, в конечном итоге, сюда и прибыли.

— Отмучился, сердешный. — Насмешливо говорила пышная дама в платке. — Отошел с миром. Даже чек апостолу Петру за пропуск в рай не выписал. Не успел. А раньше думал, что и на том свете ему денежный мешок будет нужен. Меня за четыре года ни в одну загранкомандировку референтом не взял, только в офисе все по заднице пятерней хлопал, да в театр на вечерние спектакли зазывал, пенек трухлявый…

— Хватит тебе, Катька! — Зашипела на нее «трость». Услышит случайно кто, стуканет новому генеральному. Он, по моим данным, на корпоративной этике просто подвинут. Авось твоя задница не развалилась, а на курорты ты и без него регулярно катаешься…

— Некоторые своих активов не тратят. — Огрызнулась блондинка. — Ленка рыжая из отдела снабжения зимой и летом с южным загаром не расстается. Поговаривают, он у нее сплошняком, перцовым пластырем по всем местам расклеился. Под бикини, над бикини, на загривке и на пятках. Так та селедка жаренная в слове «пролонгация» пять ошибок делает, референт будуарный…

— В других вещах ошибок не делает. — Позабыв об осторожности, ввернула худощавая, дразня собеседницу. — В которых правописания не требуется. Ты губы ее видала? Сладкими кремовыми сахарными бантиками вообще разговаривать не нужно.

— На пиявкины присоски ее губы похожи! — Рыкнула блондинка. — Доска шлифованная с канареечными мозгами!

— Тормозите, девки. — Вступил в разговор мужчина. — Харе языком молоть. Лучше давайте к палатам скорби подтягиваться — а то представление без нас начнется. Возьмут всех на карандаш.

— Там народу — как на прощании с драматическим артистом. Толкутся гуртом, горесть изображают, жужжат осиным гнездом. Никто нас не хватится. — Процедила сквозь зубы сдобная блонде.

— Кому нужно — фишку сечет. Не будем гусей дразнить. — Занервничал их спутник. — Айда в стойло, дорогие безутешные сотруднички. Не хорошо от коллектива отрываться. Коллектив любит сплоченность и однородность своих рядов. Выпавшим из списка единоличникам — прямая дорога за ворота и на биржу труда.

Компания, послушавшись дельного совета, повесила на вкрученный в плиту латунный штырь цветочную корзину, развернулась и пошла асфальтированной дорожкой к зданию крематория.

Марат, ни секунды не раздумывая, по параболе, кладбищем побежал туда же, чтобы оказаться в толпе и затеряться до какого-нибудь подходящего случая. Чем этот случай должен быть подходящим, он не представлял, но особняком на открытый простор выходить было никак нельзя, и, в смысле временного укрытия, толпа виделась ему наиболее привлекательным местом.

В «палатах скорби» и рядом действительно было тесновато. Встав на улице недалеко от входа, Марат начал исподволь окидывать взором пришедших и оценивать их потенциальную себе полезность.

Вообще-то, чувствовал он себя жутко стесненно. В собственном мнении закреплялся профессиональным гостем на свадьбах и похоронах, который по ним путешествует, ища встряски нервов и дармового угощения. Эдаким классическим персонажем итальянской комедии положений времен раннего неореализма.

Наконец, церемония расставания началась. Грянула музыка, народ сгрудился, задние ряды наперли на передние, пробежавшая приливная волна внесла всех в помещение. Марат остался на улице один.

Здесь его внимание привлек припаркованный у бордюра небольшой автобус. Тот, какие заказывают в бюро ритуальных услуг для перевозки гробов, венков и прощающихся. Шофер за рулем машины отсутствовал, зато стартовый ключ заманчиво торчал в скважине зажигания.

Более не колеблясь, Марат перебежал через дорогу, сел на водительское кресло, завел катафалк и замер. Никто не обратил на его действия ни малейшего внимания.

Тогда, сняв средство передвижения с ручника, угонщик отжал сцепление и медленно покатил к воротам.

— Стой! — Послышалось через опущенное боковое стекло. — Стой, орел сизокрылый! Тебя никто не отпускал, извозчик бензиновой кобылы! Вертайся взад, немедленно!

В зеркальце заднего обзора Марат увидел бегущего вприпрыжку за автобусом пожилого человека с органайзером под мышкой.

— Ты куда направляешься?! — Выдохнул тот, когда катафалк встал.

— До магазина доехать надо. — Не находя иных правдоподобных причин отлучки ответствовал угонщик. — Вы не волнуйтесь, я скоренько — туда и обратно.

— Смотри не подведи. На мне все организационные вопросы. Где что не так — с меня спросят.

— Будто я без понятия… Двадцать минут — и вернусь.

— Как зовут-то?

Технический директор предприятия, успокоившись, решил поболтать.

— Бен.

Марат сам не понял, как выпалил это имя. Просто в детстве он читал интересную книжку про индейцев немецкой писательницы Лизелотты Вельскопф-Генрих «Харка — сын вождя» и помнил персонажа по прозвищу Беззубый Бен. Неудачливого торговца, потерявшего свой бизнес и зубы во время восстания индейцев и затем пристроившегося к делу золотоискателей. Наверное от созерцания могильщиков все работники сферы похоронных услуг теперь ассоциировались у него с беспринципными типами, занимавшимися случайной халтурой, мелким вымогательством, мздоимством и уступками совести.

— А-а-а… Сын дружбы народов? Цветок молодежного фестивального движения?

— Не знаю, у меня папы не было. Вернее — был, но я его никогда не видел.

— Распространенный факт биографии. Переживать не следует. Езжай, Бен, и держи баранку крепче — тут с тобой шутить не станут.

Устроитель потерял к нему интерес. Долг звал администратора обратно в гущу событий. И шофер его задерживал.

— Спасибо.

Марат, демонстрируя торопливость, притопил акселератор и помчался в свой неотложный «магазин».

Без приключений угонщик выбрался из города, и у развилки Ленинградского шоссе бросив автобус, пешком вдоль трассы заспешил к цели, в районе которой рассчитывал оказаться часиков в десять вечера.

Новое лицо Иуды

Перед ночным клубом «Pas de probleme!» на переполненной автомобильной стоянке теснились дорогие лимузины, спортивные кабриолеты и внедорожные «сараи» всех ведущих мировых производителей. Прямо у въезда на площадку их встречали шустрые парковщики в лиловой униформе, предлагавшие услуги по размещению личного транспорта в VIP-зоне и немного в отдалении, у заправочной станции и магазинчика запчастей. Владельцы «Ягуаров», «Мерседесов» и «Кадиллаков» артачились, требовали привилегий, называли парковщиков «баранами», пытались бросаться в них косметичками, окурками и бутылками с минералкой. Дело улаживал слоноподобный охранник, выдворявший буянов за ограничительную линию, или находивший с ними приемлемые для обеих сторон компромиссные решения.

Группки слегка подгулявших гостей нетрезво-громко обсуждали на свежем воздухе вчерашний футбол и стоимость вечеринок с участием звезд шоу-бизнеса. Какие-то юнцы хохотали над шутками штатного пьеро. Уличные официантки на роликах развозили напитки, то и дело стукаясь коленками и локтями о полированную жесть модных престижных колесниц. Снопы прожекторов, бившие сверху, придавали картине праздничный вид ярмарочного гуляния с элементами спортивного фестиваля или слета ветеранов бойскаутского движения.

Сам клуб представлял собой двухэтажную, облицованную красным мрамором постройку метров сорока в длину, без окон и наружных архитектурных украшений. Над ее плоской крышей был смонтирован внушительный макет творения инженера Эйфеля, оснащенный разной мудреной подсветкой и арочной неоновой витиеватой надписью с названием заведения. В центре здания виднелись тонированные стеклянные двери под козырьком из прозрачного пластика. Ведущие к входу ступени с лицевой стороны тоже мигали разноцветными огоньками, иногда складывавшимися в какие-то слова.

Покинув свой временный пост наблюдения за станцией заправки, Марат поднялся по лестнице и потянул на себя собранную из граненых шаров и цилиндров бронзовую ручку.

Дверь мягко подалась, он миновал зеркальный тамбур, и вплотную столкнулся с представителем местного фейсконтроля. Одетым в серый костюм «тройку» верзилой с водянистыми глазами и расплющенным носом. Стриженые ежиком, обильно смазанные гелем волосы детины лоснились, будто тот проводил мероприятия по борьбе со вшами и забыл смыть с головы выписанную паразитологом специальную мазь.

— Что угодно? — Глядя сквозь посетителя, дежурно поинтересовался контролер. — Если хотите отдохнуть, то Вам придется подыскать другое место, или заручиться надежной протекцией постоянного клиента.

Вместо ответа Марат с рассеянным видом сделал еще несколько шагов вперед, стал ощупывать карманы своих джинсов и крутить по сторонам головой, словно ища у кого-то поддержки и понимания.

— Не суетись. — Миролюбиво посоветовал детина, сразу переходя на «ты». — Привез для публики ландрин — выкладывай пароль и ступай в подсобку к Харламу. Он уже рвет и мечет, названивает вашему Драйверу — обещает того на счетчик поставить. Ты там с ним поаккуратнее — у него по беспределу срывы случаются, иногда курьеры отсюда прямиком в больничку едут. Шучу…

Верзила покровительственно подмигнул неразговорчивому доставщику «леденцов».

Тот, оттесняя его из-под объективов камер слежения в полумрак туалетного коридора, опять продвинулся вперед, потом растерянно уставился в пол, и, дождавшись, когда здоровяк машинально сделает то же самое, внезапно ударил расслабившегося вахтера мыском ноги в голень.

— Ах ты, гнида!.. — Гневно выдохнул кабан, на секунду обмякнув и потеряв контроль над ситуацией. — Да я тебя!..

Больше он ничего сказать не успел. Марат снизу вверх раскрытой ладонью вскользь саданул его по кончику носа, активизируя там особую точку Су-ляо, насыщенную нервными окончаниями, и отправил оппонента в глубокий аут.

Оставив самонадеянного крепыша отдыхать, пришелец спокойно миновал беснующийся в припадке душевного экстаза танцпол и, нигде не задерживаясь, поднялся на второй этаж, где располагался концертный зал, гостевые апартаменты и кабинет хозяина. Последний он определил сразу по шикарной крокодиловой обивке двери и особой лиловой ковровой дорожке на полу с рисунками из Кама-сутры. Желтые, переплетающиеся в любовных утехах тела струились до самого порога, наглядно демонстрируя основные пристрастия шефа и общую демократичность тутошних нравов.

Попирая стопами изображения сладострастных затейников, Марат приблизился к двери и деликатно постучался.

— Не сейчас. — Раздалось в ответ из-за кожаного переплета. — Я занят. Зайдите минут через двадцать.

— От Харлама. Срочно. — Буркнул он, имитируя озабоченность. — По поводу ландрина.

— А-а-а, черт, — простонал голос, — входи, да ворочай языком поживее, не то вовсе говорить разучишься!

Марат, сгорбившись и склонив голову, преступил порог, аккуратно прикрыл за собой дверь и проследовал к центру комнаты. Там услужливо остановился, исподволь оглядывая личный офис владельца заведения.

Он был насыщен эксклюзивным антиквариатом. По-барски восседавший в глубине комнаты за столом из ореха человек, лицом сильно напоминал Влада. Единственно, у этого субъекта скулы были гораздо шире, а подбородок обладал несвойственной острому подбородку Лозницкого волевой квадратурой. В остальном — различия отсутствовали. Работа пластического хирурга также не изменила характерную сутуловатость осанки и узнаваемые интонации голоса. Перед Маратом, без сомнения, находился условно-мертвый биолог.

— Здравствуй, Владик. Отличную башенку ты тут воздвигнул. Однако не понятно, как могло уродливое наследие господина Эйфеля вдохновить столь тонко организованного искусствоведа на подобные свершения. Может, у тебя после смерти вкусы поменялись? С покойниками похожие казусы частенько случаются…

Лозницкий — это все же был он — абсолютно не дрогнул и не смутился. Наоборот, на его новом лице появилось выражение вселенского облегчения и какого-то странного холуйски-радостного предвкушения неизбежной порки. Он мгновенно собрался с мыслями и отрепетировано заговорил:

— Приехал? А я тебя, не поверишь, ждал все годы. Знал, что ты рано или поздно грешника вычислишь и по его душу возникнешь. Всегда знал и к встрече готовился… Ты ведь убить меня хочешь — за этим явился? Я бы на твоем месте тоже хотел… Только не думай, будто я боюсь — мне на твои угрозы наплевать. Мой страх давно обернулся раковой опухолью в мозгу. Я, старичок, не жилец, и если ты меня прикончишь, возможно, окажешь величайшую услугу, избавив от последних страшных мучений. Полгода тяну на обезболивающих инъекциях, у меня нет будущего. Но, тем не менее, я готов предложить тебе материальную компенсацию за понесенный моральный ущерб. Хорошую компенсацию — ты станешь богатым и сможешь начать новую жизнь. С нуля — в любой стране мира, с любыми документами, любыми связями и знакомствами. У меня много денег. — Лозницкий попытался встать с кресла. — Очень много…

— Сиди, где сидишь. — Остановил его Марат, извлекая из-под куртки «Беретту» и угрожающе поводя стволом. — Мне твоя паршивая жизнь даром не сдалась, однако, если дернешься — произведу досрочную эвтаназию. Не сомневайся.

— Отлично. Не сомневаюсь. — Влад демонстративно медленно протянул руку к сейфу за спиной. — Можно, открою?

— Сиди, говорю. — Мнимый наркокурьер насторожился и перенес вес всего тела на левую ногу. — Не вынуждай меня повторять. Отсюда промаха не случится…

— Знаю, знаю… Перед тобой у меня шансы отсутствуют. Тягаться с ангелом мщения не хочу, и не рассчитывал этого делать с самого начала. Просто скажи, чего ты от меня ждешь, и я все сделаю правильно. Поверь, Марат…

— Не поверю. Славка тебе доверился и погиб. Взял иуду в компаньоны…

— Так ты и это знаешь…

Самообладание Лозницкого было твердым, будто бронеколпак артиллерийского дота.

— Тогда, наверняка, сможешь меня понять. Я глупость однажды совершил, взалкав легких деньжат срубить. Предложил кое-кому купить дневник проклятого англичанина. О последствиях не мог и помыслить. Кстати, ты сам-то информирован, как Славян намеревался воспользоваться манускриптом?

— Информирован. Но не нужно себя выставлять жертвой обстоятельств, запутавшейся в хитросплетении чужих интриг. Не имеешь прямого отношения к гибели ребят, говоришь? Поэтому тебе, жертве безвинной, новую харю сварганили?

— Деньги были уплачены, и я ими правильно воспользовался. Что ж еще оставалось делать?

— Утопиться в Онежском озере. Или повеситься на осине.

— Мне суицидальный вариант не подходит. Я медленно умираю, но жизнь люблю и тебе того желаю… Так чего ты, в конечном счете, от меня ждешь?

— Веди меня к покупателям информации.

— Теперь я не знаю, где они находятся.

— Тогда — молись.

— Ладно — не хочешь свободы и денег, ступай в пасть к дьяволу и меня веди на верную плаху.

Лозницкий безнадежно уронил искусственный подбородок себе на грудь.

— Тебе же все равно. — Гадливо скривился Марат. — Про раковую опухоль помнишь? Может, к ней необходим свинцовый довесок? Не огорчай нервного визитера. С пяти шагов пуля, выпущенная из «Беретты», мозги выносит наружу почти полностью. Приведешь к своим благодетелям — отпущу дальше небо коптить в клубном уюте. Решат они тебя убрать — твои проблемы. А у меня свои завалы есть, и я их обязан разгрести безотлагательно…

В коридоре послышался топот пары бизоньих ног.

— Шеф, у Вас все в порядке?! — Заполошно завопил непосредственно в дверной косяк пришедший в чувства, встревоженный недавним инцидентом охранник.

— Убирайся отсюда к такой-то матери! — Наливаясь кровью, взорвался Влад. — Нет от вас, дебилов, покоя! Еще раз меня потревожишь, пойдешь мясо на рынок рубить, чемпион недоделанный!

Он рывком выхватил из подставки для ручек дорогой «Паркер» и, что было мочи, сжал перо в подагрических скрюченных пальцах. Оно с хрустом переломилось и обдало рукав Лозницкого синим веером чернильных брызг.

Фермерское хозяйство «Широкий надел»

Едва моторизованный путешественник отъезжает на сотню километров от Москвы, как он попадает в царство поросших бурьянами полей, насыщенных буреломами лесов, малонаселенных деревень, заброшенных скотных дворов и заболоченных торфоразработок. Это безраздельная вотчина дачных поселков, закрытых коттеджных территорий, экскурсионных комплексов и частных охотхозяйств. Из всего вышеперечисленного — только охотхозяйства по-настоящему пользуются землей и ведут на ней какую-либо деятельность, предполагающую полезную отдачу внешней среде. Остальные, огородив интересующие их наделы, без нужды не высовываются за отмеченные границы, хотя иногда прирезают к околицам оных фантастически доступные близлежащие гектары.

Будь иностранный турист поблагоразумнее — он бы не платил лишних денег за посещение таежных глухоманей, степных солончаков или тундровых мшаных топей. Между сотым километром, отсчитанным в любом направлении от столицы, и Сибирской глубинкой не прослеживается никакой разницы. И тут, и там над невозделанными пашнями и не газифицированными поселками витает угрюмый дух Столыпина, хохочет тень Салтыкова-Щедрина и кружится пепел второй части Гоголевских «Мертвых душ».

Не вполне приспособленный к калечным уездным дорогам «Рено» Лозницкого тащился по зыбучим рытвинам и ступенчатым колдобинам иноходью, будто попавший на опасные скалы неподкованный породистый жеребец. Его благородный мотор, фыркая и отдуваясь, показывал хозяину свое беспокойство за седока, одновременно напоминая о теперешней уязвимости собственного недюжинного здоровья. Приборная доска машины грустно мигала окошками сигнализаторов, смахивая со светящихся электронных значков навеянные тоской по гладким европейским автобанам горькие слезинки.

— Зачем ты это делаешь? — Наконец спросил раньше все время молчавший Влад. — Ты сумасшедший? Если надеешься отомстить за Ирокеза и Славку — тогда плохо представляешь, куда мы сейчас направляемся. Тебе там даже чихнуть бесконтрольно не дадут, не то что пистолет достать. Знаешь, Марат, я считал тебя мудрым и практичным человеком, а ты собираешься верхом на торпеде протаранить непотопляемый линкор. Прошлого не изменить. Неужели нельзя оставить его в покое и начать жить заново?

— Нет, нельзя.

Марат проигрывал в уме предстоящую сложную партию — разговоры с Лозницким мешали ему сосредоточиться и настроиться морально.

— Почему? — Не отставал Влад. — Возьми у меня деньги и будь навеки свободен. Отчего ты не желаешь одним махом снять с себя все оковы?

— Не твое дело.

— Мы оба оттуда живыми не выйдем!..

Лозницкий стукнул кулаком по рулевому колесу автомобиля и, будто вылезая из рубашки через ворот, натужено закрутил шеей.

— Выйдем. По крайней мере — я. — Марат поморщился. — Твоим покупателям нужен манускрипт, а мне — свобода и реабилитация.

— Это не в их силах. Семь лет прошло. Тут все поменялось, многие вчерашние князья и воеводы теперь властью не заведуют. Некоторые по норам прячутся, да последний хрен без соли доедают.

— Посмотрим.

Водитель неприятно скрипнул зубами и, не размыкая сведенных судорогой челюстей, хрипло выдавил:

— А не боишься, что я сейчас нажму на газ, крутану руль и выскочу вон с того моста в реку?

— Не боюсь. Ты, Владик, известный жизнелюб.

— Да, но не до такой степени, чтобы дорожить парой лишних часов перед расстрелом.

— Поглядим.

— Слушай, хочешь, я тебе лично обеспечу новые документы и выезд за кордон? И долю в бизнесе, кроме живых денег, дам. Когда устроишься где-нибудь в Канаде, станешь моим зарубежным инвестором…

— Нет. Ты ненадежный. Инвестировать нечистоплотного делового партнера не желаю.

— Презираешь? Мне в девяностые жрать было почти нечего. Я любым заработком не брезговал. На «Птичке» полудохлых черепашек реанимировал, в зоомагазины кормовых тараканов поставлял, в паре с Колькой торговцев «дурью» и «герычем» на бабки разводил. Будучи голодным образованным голодранцем, я ошибся, но теперь так не поступлю. Соглашайся, пока не поздно.

— Уже поздно. Ты кашу заварил крутую, ее до дна черпать придется. Долго еще?

Марат, разминая позвоночник, пошевелил плечами.

— Почти приехали.

Автомобиль свернул с шоссе и запрыгал по раздолбанной одноколейке. Потом вышел на грунтовку и, ныряя через покатые глинистые кочки дельфином, поплыл полями к далеким желтым огонькам.

— Что тут?

— Комплексное фермерское хозяйство «Широкий надел». Скотный двор, бойня, птичник, мехколонна, административное здание, поселение для постоянных работников.

— Усадьба в лучших традициях американской сельской мечты?

— Что-то типа того.

Впереди показался длинный сетчатый забор и капитальные железные ворота, справа от которых располагалась деревянная смотровая вышка. На ее крытой шифером верхней площадке, локтями опершись о перила, стоя курил щуплый небритый человек в замызганной зеленой фетровой шляпе. Рабочая куртка, штаны и сапоги мужчины находились в том состоянии носки, о котором отдельные острословы говорят: не один в них помер. Богатым фермерское хозяйство, судя по одежде сельчанина, назвать было нельзя.

— Вы к кому?

Крикнул сверху курильщик, едва Лозницкий открыл дверцу автомобиля и выглянул наружу.

— Сегодня мясца у нас не водится: ни баранинки, ни говядинки, ни курятинки. Амба…

Курильщик тренированно запустил щелчком пальцев окурок по баллистической траектории вдоль загородки, после чего любезно сообщил причину заминки:

— Бойня вчера не работала, проводилась плановая санитарная обработка цехов.

Гордый собственной осведомленностью, часовой убрал локти с перил, распрямился, приосанился и лихо сдвинул тыльной стороной ладони шляпу на затылок. Сразу стала заметна его давняя подслеповатость. Сощуренные глаза мужчины окаймлялись паутиной глубоких бороздчатых морщин.

— Мы к Леониду Юрьевичу по чрезвычайно срочному делу. — Начальственным тоном небрежно бросил Лозницкий. — Код моего допуска — девятка, проверочные слова в этом месяце — бархат, гроза, посев.

Сторож вынул из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо тетрадный листок с протертыми до махристых дыр углами, развернул свой ветхий руководящий документ, сверился в нем с какими-то записями и, грохоча подошвами сапог по доскам, сразу заторопился спускаться вниз.

— Сейчас… — Предъявляя лакейскую расторопность и перескакивая через две ступеньки, не по годам резво несся он. — Подождите лучше в машине, господа. Грязно здесь, трактора и грузовики всю дорогу размесили.

Привратник шустрым тушканчиком от вышки метнулся за глухую железную преграду, загремел там цепью и, наконец, настежь распахнув створки, холопски сдернул на отлет головной убор.

— Проезжайте. — Угодливо согнулся в спине он. — Я, не мешкая, по телефону хозяину о вас доложу и охране сообщу, чтобы собачек на время со двора убрали.

Строгий научный подход

При ближайшем рассмотрении, фермерское хозяйство «Широкий надел» более смахивало на расположение воинской части, чем на предприятие скотоводческого или агропромышленного комплекса. Отличная асфальтовая дорога с черно-белыми полосатыми столбиками по бокам привела посетителей к внутреннему бетонному забору с еще одними воротами, над которыми размещались две подвижные камеры слежения на шарнирных штативах. Чтобы миновать очередной контрольный пункт, Лозницкому потребовалось продемонстрировать себя во всей красе объективам аппаратуры видео наблюдения, плавно поворачиваясь на месте анфас и в профиль. Только после данной процедуры дотошной визуальной проверки их запустили внутрь, дистанционно приведя в действие электрический механизм, раздвигавший бронированные створы неприступного шлюза.

Внутри, в некотором отдалении от ворот, окруженные полосой чистой земли стояли добротные, похожие на казармы офицеров лейб-гвардейского полка, жилые корпуса местных работников. Выстроившиеся в ровное каре вокруг некоего подобия плаца кирпичные коттеджи. С западной стороны аккуратный квадрат по центру замыкался массивным четырехэтажным административным зданием. Рядом располагалась трибуна и пластиковые стенды с плакатными изображениями счастливых тружеников, бройлерных кур и племенных быков. Далее начинался сам комплекс, занимавший по площади никак не менее двух гектаров. Бедная одежонка давешнего привратника на фоне современных цехов и ангаров показалась еще более убогой, а работодатели метателя окурков — безгранично прижимистыми.

Припарковавшись перед плацем, они вышли из машины и пешком направились вдоль одинаковых строений к ничем не примечательному типовому домику с характерным синим крыльцом. Охраны нигде не было видно, что, несомненно, не указывало на ее отсутствие вовсе, если вспомнить камеры слежения у бронированных ворот и кем-то убранных с территории по звонку сторожа собак.

Внутри скромного дома обстановка была как в старинной английской усадьбе, какой ее рисуют телевизионные комедийные сериалы про Дживса и Вустера. Книги, картины маслом, акварели под стеклом, цветные офорты и китайский фарфор указывали на стойкую приверженность владельца помещения аристократическому стилю жизни.

Сам хозяин коттеджа ждал их в библиотеке. Седовласый подтянутый денди, одетый в белую хлопчатобумажную рубашку и твидовые кофейные бриджи, курил глиняную трубку, перелистывая под лампой с зеленым абажуром покоившееся на крышке бюро ежемесячное приложение к журналу «Царь-колокол» за 1892 год. Породистое лицо джентльмена не выражало никаких эмоций. По нему совсем нельзя было понять: он только что проснулся и встал с постели ради встречи с гостями, или не ложился сегодня спать вовсе.

— Здравствуйте, молодые люди. Что привело вас сюда в столь поздний час? Как здоровье твоих родителей, Игорек?

Марат сделал вид, будто не уловил, что хозяин назвал Лозницкого Игорьком. Сейчас это было не важно.

— Спасибо. Хорошо. — Любезностью на любезность ответил Влад. — Лишь порой у мамы давление скачет, а папу мучает застарелый ревматизм. В остальном…

— А что это за друг нынче с тобой? Почему ты его мне не представляешь? — Не дожидаясь конца учтивой фразы, заинтересовался убеленный сединами интеллигент.

— Это Марат. Мой старинный приятель из прошлой жизни. Вы его, Леонид Юрьевич, должны помнить.

— Ого, кто к нам пожаловал! — Леонид Юрьевич, казалось, искренне обрадовался Марату, словно близкому родственнику. — Последний дракон монастыря воинов-призраков! И что Вы имеете нам сказать?

— У меня дневники Виндхаузера. Оригинал и перевод. Меняю их на свободу и независимость. А также на гарантии неприкосновенности для Константина Романовича и Марины. — Сразу взял быка за рога пришелец.

— Как? — Не понял пожилой джентльмен. — Я не ослышался?

Он передвинул трубку из одного уголка рта в другой и добродушно засмеялся.

— Не знаю, что пообещал Вам Игорек — с этим мы после разберемся — но я лично Вас заверяю — никаких Константинов и Марин, ни тут, ни где-либо еще поблизости нет. Нам лучше позабыть странное недоразумение и сразу перейти к обсуждению темы, касающейся манускрипта сэра Чарльза Эдварда Виндхаузера. Сколько Вы за него хотите? Назовите любую сумму в долларах США с девятью нулями, мы ударим по рукам и отметим выгодную сделку бутылочкой испанского хереса.

Кабы Марата саданули по темечку телеграфным столбом, это произвело бы на него гораздо меньшее впечатление. Налицо был полный провал отчаянной миссии. Он влез в логово зверя, да не того, и теперь торг представлялся напрасным. Однако следовало прозондировать зыбкую почву досконально, и он решил идти далее напролом.

— Мне не больно верится. Тут все лгут.

— Ну не правда же… Стыдитесь… — По-отечески протянул Леонид Юрьевич. — Я никогда и никому не лгу. Вот Игорек — тот может. А я — нет. Я человек четких нравственных принципов. Мне не пристало юлить. Разве похожу я на торгующего ядом лукавого аптекаря, снабжающего отравой черных вдов и будущих богатых наследников?

— Похожи. Вы семь лет назад убили в Карелии по-настоящему — трех человек и еще одного — в принципе.

— А Вы считаете, будто подобные экстренные дела разрешаются по-иному? Нам никто не оставил выбора. Не мнил бы Ваш друг себя новоявленным пророком Моисеем, нам не пришлось бы нервничать. Однако — этот разговор не для всех. Ступай в гостиную, Игорек.

Джентльмен кивнул в направлении двери своей отлично подстриженной головой. Лозницкий послушно вышел.

— Так Вы вправду думаете, что были иные способы убедить начинающего хирурга в его фатальном заблуждении?

— Думаю. — Лаконично ответствовал Марат.

— Зря. В руки к человеку попал уникальный документ. Не просто документ — апокриф поворотной исторической эпохи. Ключ к великим тайнам, которые ему не принадлежали и не могли принадлежать никогда. И что он делает? Что он делает, я Вас спрашиваю?

— Наказали примерно не только его.

— Издержки прямого пути самурая. Мы не знали, сколько человек в курсе.

— Вы решили задачу посредством клинка. Я тоже так могу.

— Вы про пистолетик под курткой? Полноте Вам! За Вами столько глаз следит, любезный, столько вороненых стволов, напряженных рук и ног в соседней комнате ждут Вашего неосторожного пасса… Тут всюду камеры и секретные бойницы. Вас обязательно остановят. Нейтрализуют, не уничтожая до конца. Лучше называйте валюту, способ перевода, страну, банк. Продавайте товар и обсудим дальнейшее.

— Я не просто торговать сюда прибыл. Мне требуются определенные люди и гарантии их безопасности.

— Ваши друзья не у нас. Никогда не слыхал о существовании данных сограждан.

— Тогда все бессмысленно.

— Я очень хочу Вам кое-что объяснить. Вы человек крайне умный и сильный — нам такие по духу близки. Поймите простую вещь — манускрипт необходим, чтобы спасти человечество. Вернее — ускорить процесс его восстановления из пепла смутных времен.

— Заново генерировать мессию станете?

— Этого давно не требуется. Процесс однажды апробирован и запущен в серию. Важно найти затерявшиеся батареи питания, которые еще работают, но могут окислиться и перестать давать энергию.

— Мне сие не интересно.

— Уделите мне всего несколько минут своего драгоценного внимания.

— Проповеди читать будете? Мантры петь?

— Мантры — мог бы, но не запою. Просто раскрою перед Вами чисто научную сторону проблемы и поделюсь ее биологическими особенностями.

Строгий научный подход. Продолжение

— Представьте себе автономную экологическую систему, основывающую свою жизнедеятельность только на продуктах собственного технического прогресса и на локализованных во внутреннем пространстве ее влияния общественных законах. — Начал излагать анонсированные научные воззрения Леонид Юрьевич. — Разумную, я подчеркиваю — разумную экологическую систему, потребляющую для отправлений любых насущных надобностей лишь переработанные природные материалы и абстрактные философские величины. Ее внешние коммутационные линии, соединяющие местечковое ядро с необъятной периферией — намеренно обрезаны. Данные от рождения органы чувств — выборочно купированы. Интуитивные порывы к свободе — насильственно подавлены. Она перманентно тысячелетиями варится в своем соку. Возгоняет к зениту совершенства небезопасные в обращении технические достижения и безостановочно разрабатывает не обоснованные принципами самосохранения правила существования. Что с ней постепенно начинает происходить?

— Вы намекаете на деградацию?

— Именно. Сообщество перестает следовать здоровым инстинктам, его замкнутая психосфера наполняется призрачными химерами досужих умствований, физический план утрачивает репродуктивную поддержку животворящей Вселенной.

— Отчего ж все так плохо?

— Искусственность образованной среды тяготеет к левой крайней точке развития, за которой начинается состояние полного покоя. Вы знакомы с законами физики, с понятием энтропии?

— Более или менее…

— Напомню основные постулаты начал термодинамики. Постулат первый: энтропия мира постоянна. Постулат второй; она стремится к максимуму. Соответственно: есть два предельных состояния энтропии. Хаос и абсолютный покой. При полном покое наступает мгновенная смерть. К нему сегодня движется наш замкнутый человеческий мир. Его пытаются упорядочить с применением разграничений, год за годом обеспечивающих наилучшую выживаемость слабейшим членам общества. Поэтапно структурируют вещество, заставляя молекулы социума застыть на месте, замерзнув в ментальном коллапсе. Природа естественным путем отбирает сильнейших, а мы пестуем несостоятельность, делегируя ей всяческие права и свободы. Трусость выдаем за пацифизм, слюнтяйство — за мягкосердечие, духовную импотенцию — за святость. Вы бывали когда-нибудь в христианском соборе? Это настоящий Диснейленд для мазохистов и неудачников! Им нравится видеть Бога раздраженным бородатым стариком с кожаной плеткой и дубовой палкой в руках, они испытывают сладострастие от ощущения собственного ничтожества!

— Так не ходите в христианскую церковь. Молитесь Перуну или приносите дары на алтарь Аполлона. У нас свобода вероисповедания.

— Вера обязана быть позитивной. — Словно не расслышав его совет, продолжал ораторствовать Леонид Юрьевич. — Она должна показывать людям радугу и солнечный полдень, а не чертовы рога и чугунные адские сковороды.

— Вера дает людям надежду. — Возразил Марат.

— На что? На райские чертоги после унизительного прозябания во прахе? Чего же тогда попы не ломаются в рудниках, не потеют у плавильных печей и не торчат безвылазно на автомобильных конвейерах?

— Не улавливаю Вашей мысли. Вы агитируете за атеизм?

— Нет!.. — Проводник глубоких философских идей сверкнул очами. — Я за справедливость и настоящее милосердие. За полный и быстрый слом существующей порочной системы.

— Попов ругаете, а сами предлагаете действовать вполне инквизиторскими методами.

— У попов ныне власти нет, хотя они к ней и стремятся изо всех сил. — Леонид Юрьевич едко хохотнул. — Пускай, они удачно протолкнут преподавание в школах слова Божия — тогда и вовсе в калошу сядут. Опаснее теперь иное…

Он поправил на рукаве безупречной импортной рубашки золотую с рубином запонку.

— Настоящая угроза исходит от сводов мирских правовых и нравственных законов. За их написание платят торгаши, а у толстой мошны — совести нету.

— Где-то я с Вами тут согласен, но мир никогда не стоит на месте, в нем меняются политические системы, мировоззренческие взгляды, в науке развиваются новые тенденции…

— Глупости! — Отрубил хозяин кабинета. — Глупости и еще раз — глупости. Более ничего меняться не будет. Мамона научился обтекать острые подводные камни социального протеста. Помнишь, движение хиппи? Дурацкая игрушка, конечно, но в ней был ветер свободы и солнечная энергия жизни. Именно тогда западный миропорядок окончательно встал на ноги, вычленив из зашлакованного индустриального мусора чистый золотой песок.

— Как? — Не понял Марат.

— Весьма просто, даже, технически — примитивно. Хотите рваные джинсы носить, детки? На электрогитарах желаете бренчать, бусики вам нравится вокруг шеи наматывать, мечтаете на «Харлеях» кататься?! Их есть у нас в достатке!!! И заметьте — в прекрасной фирменной упаковке, с лейблами, подарочными сертификатами, рекламными вкладышами. И еще: предлагаем вам музыкальные конкурсы, байкерские фестивали, помпезные похороны безвременно почивших кумиров, книги идеологов протеста, журналы для знатоков современного фекализированного искусства… Продажи, продажи и еще раз — продажи!

— Давным-давно я слышал аналогичное на железнодорожном вокзале в Бологом. Закончилась история бойней на озере.

— Вы неправильных друзей тогда выбрали. Не к той касте примкнули. Отдайте документ и познакомитесь с людьми правильными.

— С Владом Лозницким — с вашим Игорьком?

— Он никто. Рабочий муравей. Лизоблюд испуганный. Вы, если пожелаете, сможете стать полноправным членом сообщества.

— Какого?

— Закрытой лиги настоящих свободных людей. Манускрипт даст ей возможность воссоединиться с первоисточником, найти дорогу к секретным архивам и лабораториям «Асгарда», эвакуированным после Второй Мировой войны в Аргентину, Бразилию, или на ледяной континент Антарктиду. Поможет примкнуть к законспирированному координационному центру реставраторов древнего Великого Зиккурата Воли, к алхимикам Философского камня сверкающей Истины.

— Что будет, если я откажусь?

— Ничего не будет. — Лектор взял с бюро зажигалку, добыл из нее огонь и принялся раскуривать погасшую трубку. — Вы умрете уже окончательно. Документ англичанина все равно однажды где-то всплывет и кто-то другой, не мы, заново пойдет дорогой настоящих людей. Скрижали Завета, подобные дневнику Виндхаузера, никогда бесследно не исчезают.

Девушка с кулебякой

Марат приблизился к бюро и без разрешения присел на располагавшийся по другую его сторону дубовый резной стул с высокой прямой спинкой.

— В таком случае, хочу сообщить, что мне вдвойне нет никакого резона добровольно передавать Вам документ. Я собирался это сделать, лишь в надежде купить безопасность для себя и своих друзей. Вступать в сообщества и лиги не планировал. Вы зазря соблазняли меня бескрайними перспективами. Они унылы. И Ваши апелляции к законам термодинамики — спорны. Есть множество иных занимательных теорий.

— Вы человек восточного типа мышления. Я в курсе. Посему, у Вас, как у носителя древних культурных традиций, имеется некоторое количество времени, дабы рассмотреть мое великодушное предложение.

— Знаете что? Пожалуй, я его рассматривать не стану. Не привык, извините, злоупотреблять чужим благородством.

— Прискорбно. Вас нам будет не хватать.

Леонид Юрьевич, пустив клубы дыма, вынул изо рта трубку и закусил нижнюю губу. На его чело легла тень глубоких раздумий.

— Вы бы могли жить исключительно увлекательно. Вам предлагают дружбу весьма достойные люди. Они создали магический круг посвященных. Ложу адептов восходящего на востоке лучезарного светила.

— Орден новых тамплиеров? — Вспомнив недавний склеп и мозаичное панно, Марат даже немного развеселился. — Клуб вольных каменщиков?

— Ничего подобного. Это архаично, наивно и не современно. Мы представляем абсолютно прозрачную и легальную структуру — «Фонд содействия исследованиям в области прикладной археологии». С учредительными документами, банковским счетом, государственным регистрационным номером. Без устали трудимся на благо отечественной и мировой исторической науки. Даем деньги на экспедиции, раскопки, подготовку специалистов. Ищем инвесторов, готовых участвовать в определенных долгосрочных проектах. Кто платит за поиски архивов «Асгарда»? Корпорации, частные лица, чьи интересы — коммерческая тайна, охраняющаяся законом. Если архивы будут обнаружены — они же выделят средства на дальнейшие практические разработки.

— В последнем не сомневаюсь. Говорят, генетические эксперименты Третьего рейха до начала войны финансировали американские индустриальные магнаты.

— Третий рейх за жалкий миг своего существования сформировал оригинальную, не имевшую аналогов науку, вылепил из люмпенизированного социума здоровое общество и навел порядок в банковской системе. Основал практически иную цивилизацию, уложившись в ничтожный хронологический отрезок. Если отбросить перегибы — неизвестно, чем бы закончился генеративный процесс. Сегодня мы торим в этом направлении собственный путь.

— Так торите его без трупов. И что тут подразумевается под перегибами — уничтожение преданных штурмовиков или концентрационные лагеря с крематориями?

— Германию подкузьмило излишнее рвение, столь свойственное педантичной нордической нации. Немцы хотели провести селекционную работу по конструированию нового генотипа человека в сжатые сроки. Форсированными темпами гнали вперед эволюцию политической системы, назначали касты, выделяли элиту. Как у нас раньше выражались: выполняли пятилетку за три дня. Просчет очевидный, его последствия — налицо.

— Досадный просчет перемолол миллионы жизней.

Более они поговорить не успели. В дверь из коридора, пятясь задом, проскользнул Лозницкий.

— С каких пор ты входишь сюда без доклада? — Возмутился Леонид Юрьевич. — Ступай вон, негодник, и войди, как полагается.

— Некогда, хозяин. — Скороговоркой затараторил Влад. — Он — Лозницкий ткнул в направлении Марата указательным пальцем — с собой федеральных хвостов привел. Здание захвачено, сейчас спецназ разоружает в соседней комнате Вашу личную охрану. Меня ненароком не приметили. Когда заваруха начиналась — я в туалете находился.

— Умно… — Протянул хозяин кабинета. — А я-то почти поверил, будто наш гость уникальными манускриптами торгует.

Марат ничегошеньки из происходящего не уяснил, но решил сделать хорошую мину при плохой слепой игре.

— Спектакль окончен. Ваш колхоз окружен. Снимайте с быков боеголовки и выходите с поднятыми руками.

— Легко… Мне инкриминировать никому ничего не удастся. — Аристократ постучал чубуком трубки по краю малахитовой пепельницы. — В глазах закона я святой.

— А меня он растоптал! — Рыдающим дискантом возопил бывший биолог. — Если копнут мое прошлое — сразу узнают про фальшивые документы, пластическую операцию, выйдут на старые связи. Подошьют Владика к давнему делу о групповом убийстве, виноватым его назначат, по уши в дерьмо впечатают. Мне прятаться не за кого, Вы же меня и кинете, голой жопой вперед, в зубы волкодавам!..

Лозницкий, как гиена, выгнув дугой спину, засеменил по кабинету к Марату. Проходя мимо стоящего в углу бронзового амура, он присел на корточки и сунул голову под сделанную из мореного орехового капа деревянную подставку, подпираемую снизу изогнутыми рогами африканской антилопы.

— Какого черта ты там лазаешь? — Возмутился денди. — Ты туда ничего не клал.

В ответ под стойкой что-то громыхнуло и полыхнуло оранжевым пламенем. Марат ощутил сильный толчок в левое предплечье, словно в него злобно ткнули кончиком самшитовой трости. Пока он держал удар, разворачиваясь на месте юлой, Влад выстрелил вторично. Следующая пуля попала в район левой ключицы.

Раненый, валясь на бок, успел выхватить из-под куртки «Беретту» и выстрелить в ответ. Последнее, что он успел заметить, это ошметки серого мозгового вещества на пупырчатой мореной древесине позади головы Лозницкого. Далее его сознание померкло, ибо из космических далей спустилась кромешная тьма.

Сколько длилось беспамятство, Марат не ведал, но, придя в себя, обнаружил, что тьма не рассосалась — она только слегка посерела и покрылась радужными разводами. Словно водная гладь реки после отъезда автолюбителей. Глаза различали лишь мелкий планктон да маслянистую пленку, плывущую по течению. Обездвиженная шея затекла. Болезненно ныла перетянутая бандажом перебитая ключица.

— Динь, динь… — Раздалось рядом. — А кто это у нас тут весла сушит?.. Кто сачкует и грести не желает?..

В серой мгле вспыхнул керосиновый фонарь. Его желтоватый огонек выхватил из мрака знакомое лицо и оранжевый латунный жетон под ним, заполненный сложными танцующими арабесками. Лицо улыбалось и сияло доброжелательством, предлагая веселиться вместе с ним.

— Хватит валяться, друг! Дело сделано, и можно преспокойно двигать домой! Или мне опять нужно тебя упрашивать? Да очнись же ты, наконец, тюфяк бесчувственный — тебя там девушка ждет! Бери ноги в руки и беги к ней, задрав штаны, как революционный акын за разлюбезным комсомолом! Я теперь тут своими силами обойдусь. Мне пропуск дали и кое-какие послабления…

Коля-Ирокез помахал у Марата перед носом фонарем, призывая того окончательно прийти в сознание. Раненый, вняв увещеваниям, потянулся к источнику света, но огонек неожиданно поблек, сжался и превратился в румяную булку, которую держала в руках Марина.

— Что это? — Прохрипел Марат, силясь приподняться на локтях и сесть.

— Кулебяка. — Испуганно ответила девушка. — Мне ее дядя Костя привез…

Она виновато потупилась.

— Я всегда есть хочу, когда нервничаю…

Крыша мира

Лечебное учреждение закрытого типа, куда поместили бессознательного Марата, располагалось в предместье одного из районных городков ближайшего Подмосковья. Его внушительная территория включала в себя старинный липово-кленовый парк, овальный прудик с зеленым живописным островком посередине и подсобные стеклянные теплицы с ранними огурцами и томатами. По краю парка секциями чередовались: мраморные теннисные столы, великанские шахматные доски, площадки для игры в городки и деревянные уютные беседки.

Все эти подробности раненый узнал, когда тайком от бдительного персонала начал вставать с койки и выглядывать в окно. Ранее эскулапы усердствовали с ним в плане соблюдения строгого постельного распорядка, словно пользовали важную государственную персону или национального лауреата нобелевской премии. Силком заставляли круглосуточно лежать, обездвиживая литровыми капельницами и стращая тромбозными венозными осложнениями. Особенно надоедали затяжными ежедневными двухразовыми измерениями давления и температуры.

В коридор и на улицу ему тоже ни под каким соусом выйти не позволяли. Приставленные к палате охранники денно и нощно пресекали любые попытки свободного передвижения. Полностью автономный бокс внутри и так был снабжен всем необходимым. Тут сгрудились: санузел, душевая кабинка, миниатюрная столовая и оборудованная рентгеновским аппаратом процедурная.

Нынешний его статус был непонятным. Марину, экстренно удаленную реаниматологом после возвращения Марата из комы, в больницу более не допускали, ссылалась на особый режим и соображения личной безопасности раненого. Телевидения, газет и журналов ему не давали. В комфортабельный каземат дорогу знали только медсестры и врачи. Сначала они тут дежурили посменно, потом стали объявляться изредка, дабы провести утренний осмотр или сделать систематический укол. В иное время — компанией не докучали. Арестант терпел келейное одиночество и считал дни своего вынужденного пребывания взаперти. Весь период заточения его помыслами овладевали раздумья об очередных странных вывертах судьбы. Из брошенной Мариной на прощание короткой фразы он понял, что девушка и Константин Романович теперь были вне опасности. Их жизнь текла в спокойном привычном русле. Возникал вопрос: как образовалась подобная невообразимая идиллия?

На излете тринадцатых суток к нему пожаловал некий «мелкий» дедок в песочного цвета вельветовом брючном костюме, с коричневым кожаным портфелем класса «Премиум» в руках. Рыжеватая бородка клинышком и педантично расчесанные усы посетителя навевали пасторальные дачные Чеховские мотивы. Ботинки-корзиночки звали в цветущие поля, накрахмаленная сорочка — в вишневый сад. Первоначально Марат принял его за местное медицинское светило. Но немедля осознал свой просчет, едва мнимый врач с ним заговорил.

— Здравствуйте, Аристарх Маратович. — Молвил тот, доставая из кармана и водружая на нос квадратные очки с толстыми стеклами в мемориальной роговой оправе. — Нынче Вы, по мнению Вашего лечащего врача, уверенно идете на поправку. Ваше самочувствие удовлетворительно, и мне руководством было поручено провести с Вами беседу… Да-с… Краткую, так сказать, вводную зачитать…

Он пододвинул к кровати больного табурет и, присев на него, представился:

— Дмитрий Дмитриевич. Начальник отдела кадров. В мои обязанности входит предварительное собеседование с претендентами на открытые вакансии и посвящение их в суть возможной предстоящей работы.

— Не понимаю. Я, вроде, никакую работу не искал, а мое нынешнее правовое положение и совсем не располагает к активной гражданской деятельности. Знаете, что меня обвиняют в тройном убийстве?

— Это недоразумение нами ликвидировано. Сейчас проводится проверка вероятных сторонних угроз Вашей жизни и нивелирование последствий предшествовавших событий.

— Поясните, пожалуйста, кто Вы и чего от меня хотите. Мне теперь часто взаимовыгодную дружбу обещают и заоблачные гонорары сулят. Я уже путаюсь.

— Как я ранее упоминал, — кадровик отложил роскошный портфель на прикроватную тумбочку, — в мою компетенцию включен важный аспект доверительной беседы с претендентом, и введение его в существо дела…

— Отлично. — Марат, поддернул подушку, привалил ее к спинке кровати, приплюснул локтем и устроился на получившемся мягком валике поудобнее. — Я весь превращаюсь в звуковой локатор. — Только сначала давайте осветим следующий не праздный момент: кто предлагает мне вакансию, какую и почему.

— Вакансию предлагает закрытый научно-исследовательский институт, занимающийся паранормальными природными явлениями, нетрадиционными медицинскими практиками, неортодоксальными и ортодоксальными религиозными культами, биоэнергетическими технологиями, оккультизмом, сектами и тому подобными вещами. Вас приглашают на работу в отдел по розыску артефактов «Скиф». Хотя, если заинтересуетесь предложением в принципе, можете избрать филиал силовой поддержки и охраны — «Скорпион», бойцы которого сейчас прикрывают Вашу палату. Вся организация называется «Эверест». Основана она в 1936 году по приказу с самого верха…

Дмитрий Дмитриевич ткнул узловатым сухоньким пальцем в побеленный потолок.

— Разве при воинствующих коммунистах создавали подобные ведомства? — Не поверил Марат.

— Коммунисты тоже людьми были. Стойкие материалисты на разгромных пленумах заседали, а сами престарелым любимым мамашам иконки у ведущих реставраторов подновляли и по углам кремлевских светелок лампадки подвешивали. Видные партийцы в Бурятию к ламам наведывались, богословские фолианты коллекционировали, последних эвенкийских шаманов привечали. Впрочем, этот факт — для эссеистов, идеологических антагонистов и романистов. Мы занимаемся прикладным научным направлением.

— Почему выбрали меня?

— У Вас очень хорошо получается. Знаете: без специальной подготовки не всякий, пробыв семь лет на нелегальном положении, заложит эдакий сложный в исполнении кульбит. С Вашей ювелирной подачи обретен уникальнейший апокрифический текст. Вы — самородок.

— Что мне предстоит делать далее?

— Сначала немного поднатаскаетесь по теме. После — пройдете стажировку и начнете разъезжать по командировкам. Рабочий день — ненормированный, социальный пакет — полный, пенсионный возраст — по меркам военных, несущих службу в зонах боевых действий.

— Я, получается, нынче целиком перед законом реабилитирован?

— Безотносительно. Можете после выписки напрямки следовать на московскую квартиру и пылесосить там ковры, мебель и библиотеку. Они, должно быть, заросли паутиной по самую маковку.

— Мне такой славный коленкор подходит. Я согласен. Давайте Ваши вступительные документы на подпись.

— Нет у нас никаких документов. Все решается в устной форме. Я лишь обязан предупредить Вас о неразглашении и об ответственности за утечку секретной информации, составляющей угрозу безопасности страны, или любую иную угрозу существующей глобальной мировой системе…

— Считайте, что Вы меня уже предупредили!

Марат, взмахнув руками, хлопнул ладонями по одеялу.

— Это еще не все… — Дмитрий Дмитриевич замялся. — Я попросил бы Вас сообщить мне местонахождение обоих дневников. Думаю, спокойнее будет, если мы их изымем из места временного пребывания и препроводим в надежное хранилище. Расстаньтесь с ними без сожалений и не берите в голову лишнего. Труды Виндхаузера могли бы быть умелой подделкой или наброском не увидевшего свет романа. Учитесь, как врач, абстрагироваться от объекта, зрите в нем только открытый бесстрастному исследованию отвлеченный материал.

— Мне специально настраиваться в данном случае не придется. Я не прочитал рукопись до конца.

— Оно, может, и к лучшему. Как говаривали мудрецы: много знания — много печали. Однако некоторые моменты Вы теперь узнать вправе. Те, что непосредственно относятся к Вашей предстоящей профессиональной деятельности. Я принес с собой машинописную копию доклада, составленного Вольфрамом Зиверсом, руководителем оккультного сегмента СС «Аненэрбе» — «Наследие предков». Отчет датирован 28 апреля 1945 года, кому адресован — не известно.

Дедок щелкнул застежкой портфеля, пошарил в его недрах и, вынув оттуда бумажный листок формата А-4, протянул находку собеседнику.

— Возьмите. Перевод с немецкого — превосходный.

— Здесь нет риска утечки?

— Все просчитано. Когда Вы дойдете до конца, — Дмитрий Дмитриевич, вскинув к очкам запястье левой руки, глянул на часы, — текст бесследно растворится. Специальные чернила, знаете ли… Хотя, конечно, идея симпатических смесей для письма и печати не оригинальна — она проверена столетиями… — Он вновь воздел к потолку свой костистый указательный палец. — Но Вы, все равно, отдайте потом, пожалуйста, бумагу охране для последующей утилизации, или расправьтесь с ней сами. Привыкайте промахи исключать… Так где, Вы говорите, спрятан манускрипт?

Начальник отдела кадров, внимательно выслушав разъяснения Марата, уточнил некоторые топографические детали и восвояси удалился, аккуратно прикрыв за собой белую входную дверь.

Отчет штандартенфюрера СС Вольфрама Зиверса

Оставшись в одиночестве, Марат сразу постановил не отодвигать момент ознакомления с переданным ему документом ни на минуту. Тем паче, что длительное сидение без дела взаперти породило у него острую жажду какой-нибудь активной деятельности: либо интеллектуальной, либо — физической.

Он встал с койки, переместился в столовую, достал там из холодильника причитавшийся ему по больничному распорядку пакет молока, вернулся в палату, уселся на подоконник и, вскрыв зубами молочную упаковку, немедленно приступил к чтению.

В правом верхнем углу листа помещалась стандартная ведомственная «шапка», заключавшая в себе название оригинального документа, должность, фамилию, инициалы сотрудника, осуществлявшего перевод и дату сдачи бумаги в последующее производство.

Перевод с немецкого докладной записки штандартенфюрера СС Вольфрама Зиверса от 28 апреля 1945 года.

Выполнен: работником отдела бессрочного хранения Шимаевой Р. Ф.

Передан: в аналитический отдел. Дата передачи: 14 июля 1945 года.

Далее через пробел в две строки шла дополнительная информация о специфике перевода.

Встречающиеся в тексте названия переведены с применением вспомогательной литературы. Их точные трактовки полностью не установлены.

Знак, факсимильным способом оттиснутый под текстовым полем, идентифицирован как перевернутая вверх ногами буква скандинавского алфавита Футарк — «альг». Ее транскрипция и символическое значение указаны в приложении.

Сокращения даны в форме оригинала. Расшифровки кодовых имен и имен собственных также указываются в приложении.

Еще ниже начинался сам текст рапорта.

Совершенно секретно

Доклад о подготовке акции «Южный крест»

Подтверждение в получении кода «Сумерки богов»

Для внутренней канцелярии особых документов СС замка Альтан

Довожу до Вашего сведения, что подготовка к акции «Южный крест» полностью завершена. Касатки загружены и ждут большого шторма. Все промежуточные базы обеспечения переведены на глубокий автономный режим. Туман над фьордами — двадцать лет.

Перечень маршрутов касаток в порядке их выхода с базы «Грендель». Предельное время в пути и список баз прибытия. Командиры единиц конвоя. Особые отметки.

— Маршрут «Троя». Конечная точка прибытия груза — база «Боден 111». Крайний срок доставки — двадцать дней. CWZ. CAS. Единицы приписаны 01 марта 1945 года. Прикрытие — канал «Голдмайер».

— Маршрут «Асгард». Конечная точка прибытия груза — база «Аргентум 001». Крайний срок доставки — семнадцать лет. CFN. Единица приписана 17 февраля 1939 года. Прикрытие — 4 призрака «Левиафан». Код потери груза — «Мертвая голова».

— Маршрут «Фригга». Конечная точка прибытия груза — база «Аргентум 001». Крайний срок доставки — три месяца. CNG. Единица приписана 01 мая 1945 года. Прикрытие — 4 призрака «Левиафан». Код потери груза — «Мертвая голова».

— Маршрут «Вриль». Конечная точка прибытия груза — «База 211». Крайний срок доставки — три месяца. CRW. CDE. Единицы приписаны 01 марта 1945 года. Прикрытие — 2 призрака «Левиафан».

— Маршрут «Шамбала». Конечная точка прибытия груза — база «Райдо 002» Крайний срок доставки — четыре года. CGN. Единица приписана 10 апреля 1945 года. Без прикрытия.

Код «Сумерки богов» мною вчера получен. Любые возможности исхода падших ангелов исключены. За исполнением приказа следят преданные зондеркоммандос из отряда «Агарти». Норы дождевого червя проверены и приведены в состояние ожидания. Фригга будет эвакуирована после полного затмения.

Что случится потом — не важно. Мы все готовы к последней искупительной жертве!

Да не оставят героев, когда пробьет их последний час, сестры Валькирии!

Штандартенфюрер СС Вольфрам Зиверс, 28 апреля 1945 года

Дочитав доклад шефа «Аненэрбе» до конца, Марат некоторое время соотносил его содержание с собственными познаниями в истории окончания Второй Мировой войны и со строчками дневника британского морского офицера, стоявшего у истоков переустройства человеческой вселенной.

Соответствия обнаруживались, их количество не было велико, однако и то, что наличествовало, подтверждало плодотворность резидентской деятельности Виндхаузера в Латинской Америке, которую поручил ему там вести Мастер Воннегут. Организация, определенно, заимела вдали от намечавшихся мировых пожарищ секретные хранилища документов, производственные мощности и лаборатории. Может, в упомянутых сэром Чарльзом дождевых лесах, целые законспирированные города выстроила.

Позже форпост пригодился. Туда морскими путями утекла часть технических достижений и сокровищ Третьего рейха. Плацдарм для отступления дальновидно резервировался на излете девятнадцатого века или в начале века двадцатого!

Касатками могли именоваться только немецкие субмарины. Марат слышал о случаях их обнаружения в водах мирового океана спустя долгие годы после безоговорочной капитуляции. Эти рассказы походили на вольные сочинения репортеров бульварной прессы и соперничали с сенсациями Бермудского треугольника или с бюллетенями уфологических объединений.

Два зашифрованных пункта в перечне Зиверса тоже виделись Марату вполне узнаваемыми. Для него они шли почти открытым текстом.

База «Аргентум 001» своим названием совершенно определенно указывала на географическое расположение объекта в Аргентине, в стране, получившей имя от залегающего в ее недрах серебра.

Маршрут «Асгард» дезавуировал содержимое перемещаемого груза. Оно, конечно, включало в себе некую собственность тайного общества.

При всем том — никак не вырисовывался родственный ему по месту назначения маршрут «Фригга». У него не было доступных пониманию меток. Что вообще скрывалось за именем скандинавской богини домашнего очага и деторождения, которую надлежало эвакуировать после «заката»?

Остальные директории совсем утопали во мраке. Чтобы лучше их распознать, требовалось пристальное изучение представленного текста.

Не нуждались в отдельной расшифровке только «Сумерки богов». Последний ритуал нацистских мистиков с затоплением берлинского метро, фанатичным самопожертвованием эсэсовских батальонов и самоотравлением предводителей несостоявшейся империи, названный в честь финала оперы Рихарда Вагнера «Кольцо Нибелунга», угадывался сполна.

Заинтригованный, Марат решил перечитать документ еще раз. Однако, когда он вновь взял в руки листок, тот оказался чист. Как и предрекал кадровик, машинописные буквы на нем исчезли.

Сад камней Демиурга

Спустя две недели, во дворе кладбищенской сторожки Марат помогал Константину Романовичу переносить на новое место молодую тую и попутно слушал его рассказ о событиях, предшествовавших их бурной встрече в кабинете владельца фермерского хозяйства «Широкий надел», совмещающего свой статус агрария с должностью президента некоммерческого «Фонда содействия исследованиям в области прикладной археологии».

Июньский жаркий день, закатив в зенит раскаленное светило, придавал их занятию оттенок ленивого дачного отдыха, не отягощенного никакими временными рамками и не направленного на немедленный результат. Садовники охотно удалялись в дом попить кваску, прятались в тени голубых елей, частенько проверяли запекавшуюся в золе утреннего костра куру и поминутно обливались из бочки дождевой водой. Душная окружающая атмосфера сложно благоухала испарениями зацветающих луговых трав, распустившихся папоротников, еловой смолой и взошедшим на дальней грядке любистком. Залетавшие сюда с пожарного пруда стрекозы цвета ультрамарин гоняли вялую мошкару, крупные изумрудные жуки, с трудом преодолев по воздуху пяток метров, устало валились на землю.

— …Все очень хотели тебя заполучить, но никто не представлял себе, даже приблизительно, координаты зоны уверенного поиска. Поэтому, гонку выигрывал тот, кто, применяя метод научного тыка, набредал на тебя первым. — Продолжал начатое повествование Настоятель. — Стационарную засаду устраивать было негде. Лишь две точки для регулярных постов наблюдения казались надежными: твоя Московская квартира и моя тихая обитель. Иные сыскные действия составляли стандартную процедуру. Следопыты неизменно поднимали досье на все неопознанные трупы в Карелии, потерявших память клиентов психиатрических клиник и лиц, задержанных правоохранительными органами за подделку паспортов. Затем начали то же самое делать в отдаленных регионах страны, где традиционно скрываются разные нелегалы. Скрупулезно просеивали данные на добровольцев, пытающихся выехать в районы локальных вооруженных конфликтов. Наконец, в 2003 году «Фонд…», потеряв влияние в среде политиков и правоохранителей, вынужденно умыл руки. «Эверест» монополизировал следствие и, будучи уверен в твоей живучести, занял выжидательную позицию, с которой не прогадал. Единственный фигурант, спустя семь лет, энергичный, бодрый и по-спортивному злой объявился в столице.

Константин Романович, покачав головой, расправил у туи нижние веточки и выразительно покашлял.

— Выполни ты мои инструкции, не пришлось бы за тобой вновь гоняться и спасать от эшафота.

— Я полагал, мне по любому предстоит иметь дело с заказчиками акции на озере. — Оправдываясь, пожал плечами Марат. — Кто мог помыслить, что Вы, пока я опусы почитывал, проблему уладили? Как я должен был догадаться о переговорах с руководством «Эвереста», Вашими бывшими коллегами? Меня в детали не посвящали…

— В нашем деле «бывших» не бывает. Где ты видел бывших врачей, художников, астрономов, писателей, изобретателей или детективов?..

Константин Романович, словно не заметив последнего замечания собеседника, опустил деревце в подготовленную ямку.

— Все же, зачем побежал в этот приют раскрепощенного быта с танцами живота и массажными удовольствиями? Я у Марины сколько не спрашивал — вразумительного ответа получить не сумел. Она только смеялась и советовала у тебя осведомиться. И, потом, для каких надобностей ты после на погост возвращался, в ночной клуб вламывался и к саламандрам в самое пекло лез?

— В бордель бабы Тони нас таксист доставил. Нежданно-негаданно…

Марат, скрывая улыбку, отвернулся и, уходя от освещения подробностей их вояжа, в свою очередь поинтересовался:

— А откуда стало известно про мое возвращение на кладбище, штурм развлекательного заведения и, главное, о визите к президенту лиги настоящих людей?

— По мобильнику мы тебя вычислили. Хорошо еще, что ты его не выбросил или не оставил где-нибудь, пуская погоню по ложному следу. На сто процентов убежден — будучи в курсе современных технологий, ты бы быстренько закинул «трубу» на тент проезжавшей мимо дальнобойной фуры, или в грузовой вагон железнодорожного товарного состава с углем. — Константин Романович сыпанул на корни саженца совок земли. — Помчались бы мы вслед пустышке. Тебя за это время непременно бы укокошили. И без того, пока наши технари сервер оператора связи распечатывали, темп поиска опасно упал. Тебе это промедление чуть жизни не стоило. Так я не понял, зачем ты побежал-то?

— Вы сами виноваты. Назвали в телефонном разговоре имя англичанина, а я его никогда при Марине не упоминал. Вот и решил, что Вы меня скрыто предупреждаете об опасности. Подумал, будто Вас в оборот взяли и заставляют подконтрольным радистом выступать.

— Действительно… — Настоятель удивленно почесал переносицу. — Тут у меня серьезная промашка случилась. На радостях отправил тебя, сердешного, в новые стайерские забеги, заставил рискованную экспедицию организовывать и Лозницкого, предвкушая счастливый финал затянувшейся трагедии, нечаянно к смерти приговорил…

— Он сам себя приговорил. — Не согласился Марат. — Кстати, почему раньше через Влада на «Фонд…» не вышли и постоянное наблюдение за ним не установили? По каким причинам со мной сразу не объяснились?

— Глобальные перемены предполагают глобальную неразбериху. Преобразование форм собственности сеет в слабых сердцах могучие соблазны. Некоторые сотрудники ведомства развили бурную коммерческую деятельность вокруг доступной им секретной информации и материальных ценностей. Поэтому, опасаясь утечки, руководство даже меня к работе не подключало. — Константин Романович сыпанул в лунку еще земли, полил ее водой из лейки и хорошенько утрамбовал. — О Лозницком вовсе не знали. Досье на «Фонд…» в 1996 году из архивов «Эвереста» пропало. О дневниках Виндхаузера сигнал поступил лишь после внедрения в известную тебе лигу нашего агента.

— Неужели тогда все было так плохо?

— Не то что бы совсем плохо, но весьма неидеально — точно. Центры подготовки сотрудников и тренировочные базы продавались с молотка, словно пионерские лагеря. Резидентов засвечивали пачками, как ненужные дагерротипы. Питерский филиал разгромили в ходе рейдерского захвата принадлежащего ему одноэтажного здания клуба филателистов. Тебя еще почему хотели разыскать поскорее? Догадываешься?

— Нет…

— Чтобы подключить к процессу восстановления ведомства. Влить в него новую здоровую кровь.

— Меня всегда планировали взять на работу?

Марат, не веря своим ушам, неловко сдвинулся назад и опрокинулся с корточек на траву.

— Таланты нужны всюду. Умный капитан идущей за горизонт океанской каравеллы дорожит всяким стоящим специалистом. От простого матроса до плотника, не говоря уже об офицерах, лоцманах и канонирах. Путь корабля долог, а точный маршрут никем не очерчен.

— Есть ли конечная точка в штурманских картах «Эвереста»?

— Доподлинно сие неизвестно. Как говорил мой учитель: «Там наверху проблему решит некто маленький и рыженький, если у него найдется охота заниматься делами душевнобольных».

— Этот «маленький и рыженький» вообще-то смотрит в нашу сторону?

— Иногда смотрит. Туда… — Константин Романович кивком головы указал за забор, где среди бесконечных рядов оград возвышались кресты, обелиски, стелы, склепы и печальные скульптуры. — Смотрит и размышляет — сколько ему еще терпеть выходки внезапно потерявших разум отпрысков. Это его сад камней, посеянный руками Провидения. Место медитаций, направленных на достижение просветленной отрешенности от ощущения собственного бессилия. Право выбора, которым он наделил человека, вывело венца творения из-под юрисдикции всеобщего закона природной добродетели.

— Поэтому Вы здесь?

— Нет. — Настоятель, молодцевато поднявшись на ноги, отряхнул с рабочих брюк комки глины и песок. — Не поэтому. И я уже не здесь… Послезавтра тут будет другой хозяин, а у меня появятся дела поважнее: загородный домик, непочатые сад с огородом, рыбалка, грибы, банька по-черному… Вынимай, парень, из золы курицу и пошли накрывать на стол — скоро Марина с экзамена вернется, отпразднуем твою выписку из госпиталя и наше освобождение от навязчивых визитов призраков прошлого. У тебя теперь новая жизнь и новая интересная работа. Пора утверждаться в свежем качестве. Эта история закончена. По крайней мере, какая-то ее часть…

Заключение

Над заснеженным горным ущельем синей плоской льдиной висело низкое небо. Порой казалось, что оно лежит своими острыми краями прямо на окружавших проход скалах, давя их пики неимоверной тяжестью своего массивного тела, силясь обрушить на головы усталых путников груды камней и снега, дабы навсегда прервать их затянувшийся маршрут. Солнце, скользя лучами вдоль сверкающей линзы, оставляло узкий провал в густой тени, дополнительно вымораживавшей воздух и заставлявшей людей беспрестанно двигаться вдоль отвесных стен, чтобы не стать жертвой холодных объятий восточного ветра. Вившаяся меж покатых валунов тропа, то и дело исчезавшая под широкими осыпями, полого и нудно поднималась вверх к перевалу, где, как песок по барханам, неслась по насту снежная поземка, заметавшая следы редких в здешних краях людей и животных.

Четверо тибетцев и трое европейцев, подгоняя тычками вьючных яков, медленно тащились в гору, с трудом преодолевая последние километры изнуряющего пути. На мрачных, посеревших от утомления монголоидных лицах проводников читалась явная тревога и озабоченность. Они с опаской поглядывали вперед, поминутно перебрасываясь короткими фразами. Наконец, шедший в середине каравана бабу[25] остановился и решительно произнес, обращаясь к высокому бородачу, замыкавшему хвост колонны:

— Все, белый сагиб[26], мы дальше не пойдем. До монастыря осталось совсем мало — вы теперь справитесь без нас.

— Черта с два. — Резко ответил тот, гневно срывая с головы вязаную шапочку и вытирая ею струящийся со лба пот. — В Кашмире мы заплатили тебе и твоей шайке достаточно, чтобы быть уверенными в конечном результате! Вы дали слово довести нас до самых развалин и помочь с переговорами! Деньги взяли, а контракт честно выполнять не хотите? Знаете, что делают с такими ловкачами серьезные люди? По пакетам фасуют и в собачьи приюты отправляют, аквариумным пираньям скармливают. Шагайте и не вздумайте увиливать! Иначе…

— Нет, сагиб. Ты не заставишь нас пересечь границу, даже если убьешь. — Не обращая внимания на угрозы, твердо отрезал тибетец. — Забирайте наших яков и ступайте на перевал одни. Мы возвращаемся домой. Белые не боятся духов — наверное, духи их не трогают. Мы духов боимся и не желаем нарушать их покой. В монастыре живут очень сильные духи, они запечатали проход и никого через него не пропускают. Никого, кроме тех, кого там сами ждут. Если кто из живых овладевает ледяным хребтом Стража пустоты, обратно он возвращается с демоном. Преодолеете запретную черту — берите демона себе, нам он не нужен…

— Хватит болтать! — Обозлился бородач. — Ветер крепчает, горловина ущелья уже стонет под его порывами! Задержимся с подъемом — не сумеем сегодня укрыться в руинах. Хотите поставить нас лагерем в каменной свирели дьявола?! Марш вперед, горные пигмеи, и не теряйтесь из моего поля зрения! Если не послушаетесь, никогда не увидите свои фази[27]! Я вам не индус, а вы не священные коровы! Короче: или мы вместе поднимемся к монастырю, или вы все останетесь тут с продырявленными черепами сторожить это проклятое место! Красс, поясни наглядно мою мысль!

Он обернулся к человеку, который, невзирая на царивший в провале полумрак, носил на глазах зеркальные солнцезащитные очки и жестом приказал ему повиноваться. Тот, молча приблизившись к бабу, сдернул с плеча короткий автомат и приставил к виску мужчины ствол оружия.

— Так понятнее? — Поинтересовался бородач. — Будут еще вопросы?

Вместо ответа тибетец поправил на голове сдвинутый на сторону дулом автомата войлочный колпак, что-то сказал остальным погонщикам, и зашагал по тропе вниз, не оглядываясь и не выказывая признаков волнения. Соплеменники последовали за ним, побросав яков и поклажу на произвол бывших работодателей.

— Стрелять, командир? — Красс пошевелил пальцами в перчатке, примериваясь к спусковому крючку. — Уйдут…

— Пускай проваливают. От этих истуканов все равно толку не будет. По моим расчетам мы уже почти на месте. Осталось не более четырех миль. Там, — главный указал в восточном направлении, — должен находиться каменный столб с изображением дракона — это граница гомпа[28]. За ним открытая местность и интересующие нас развалины. Райнер, — бородач подозвал третьего участника экспедиции, — подготовь альпинистское снаряжение. По перевалу пойдем в связке — под снегом могут находиться глубокие трещины. Да и штормит нынче отменно, если кого в ледяной сифон шквалом снесет — орать будет бесполезно. Ветрище голодной костлявой старухой воет. Слышите зов смерти, солдаты удачи? Слушайте и внимайте! Неохота в конце пути глупо упустить причитающийся нам куш — три миллиона «баксов» за одного единственного косоглазого старика! Без налогов и банковских комиссий, без очередного контракта с какими-нибудь борцами за свободу или защитниками гуманистических ценностей! Одним махом станем уважаемыми членами общества, Уютные домишки в спокойных районах приобретем, сварливыми женами и сопливыми детишками обзаведемся…

— Зачем он им нужен? — Задумчиво хмыкнул Красс, забрасывая автомат за спину. — Не слишком ли много нынче платят за одного старого дуралея? А, командир?..

— Не наше дело! Мы сюда за деньгами забрались, а не в викторины играть. Заковыристые словечки пускай отгадывают продавцы устаревших пылесосов из Айдахо, чистильщики бассейнов из Флориды и добропорядочные домохозяйки из Оклахомы. У них мозгов на настоящие игры не хватает. Мы колледжей не кончали, зато наши папы состояли в Американской Стрелковой Ассоциации. Чувствуете, где фортуна монету чеканит? Шевелите ногами, счастливчики, и смотрите не потеряйте канистры с парафиновым маслом. Я за них с вас три шкуры спущу!

— Дед пьет лампадные заправки? — Райнер, вытащив из кармана плоскую бутылочку с коньяком, сделал из нее приличный глоток. — Не удивительно — здесь без горючего в момент загнешься.

— Отличная шутка, Райнер. Браво! — Сухо заметил патрон, стряхивая с ворота альпийской куртки образовавшийся там от дыхания иней. Затем поправил на руке часы и уже благодушно пояснил: — Он фонарщик. Или что-то в этом роде. Видели ли вы когда-нибудь китайские фонарики, парни? Такие разноцветные, с птичками, цветочками и драконами? Я ненароком подслушал на базе в Пакистане разговор наших заказчиков и решил на всякий случай прихватить старому пню подарочек, дабы он не особо артачился, когда мы его с собой потащим. В любом деле нужно проявлять сообразительность, ребятки! И не стоит меня благодарить — лучше потом скинетесь мне каждый по пять процентов от собственной доли!

Бородач, загоготав, с размаху ударил ближайшего яка ладонью по шерстистой спине, тот понуро поплелся в гору и поредевший караван продолжил свое восхождение…

Примечания

1

Асгард — жилище скандинавских богов (асов), находящееся на вершине мирового древа Иггдрасиля. Где-то рядом с ним располагается царство мертвых Вальхалла — пристанище павших в бою отважных воинов. От Асгарда к земле смертных Мидгарду перекинут мост в виде радуги. Внизу мирового древа покоится страна мертвых Нифлхейм, орошаемая росой с рогов четырех оленей, объедающих листву с Иггдрасиля. Туда попадают люди, умершие обычной смертью. Картину мироустройства венчают: сидящий на самой верхней ветке древа орел и лежащий у корней легендарного ясеня змей Нидхегг. Есть еще белка, которая скачет по древу и исполняет роль посредника между царствами.

2

Шаолинь — п переводе с китайского означает «молодой лес». Легендарный буддийский монастырь на горе Сун-шань в провинции Хэнань. Центр боевых искусств и древних восточных медицинских практик. Свое название получил, когда строившие его с помощью крестьян монахи засадили вершину горы маленькими сосенками, чтобы со временем получить укрытие от дувших здесь сильных ветров. Имеются еще два монастыря с подобным названием. Один — в провинции Фуцзянь, другой — в провинции Хэбэй. Однако, эти монастыри можно считать филиалами первого, давшего имена двум остальным. В 1723 году хэнаньская обитель после затяжного штурма была разгромлена маньчжурами. Из ста двадцати восьми защитников в живых осталось лишь пятеро. Именно они впоследствии основали знаменитую «Триаду» — тайное общество, по-другому называвшееся «Союз неба и земли».

3

Бодхидхарма — буддийский миссионер, в VI веке н. э. прибывший в Китай из Индии, дабы проповедовать властителям Поднебесной. Раздосадованный большим количеством слишком пышных буддийских монастырей в стране ухитрился, в борьбе за добродетельную скромность, сходу рассориться с правителем царства Северная Вэй. На аудиенции у государя он заявил, что все усилия того по насаждению культа — пустота пустот (в русской трактовке — суета сует) и яйца выеденного не стоят. Некоторые исследователи утверждают, будто таким образом миссионер желал вызвать у собеседника «просветление» или дать ему наглядное представление о тонкостях известных духовных практик. Однако, кроме непоправимого недоразумения, сей шаг ни к чему не привел. Бодхидхарме приписывают пальму первенства в формировании методик подготовки бойцов школ у-шу т. н. «внешнего» направления и системный подход к преподаванию философских наук, где боевые искусства занимали нишу одной из составляющих дисциплин. Изобрел чайную церемонию. Долгое время жил в Шаолине. После кончины патриарха некоторые путешественники заявляли, будто встречали Бодхидхарму по пути в Индию или видели того в джунглях, катающимся верхом на тигре. Вскрывшие могилу ученики обнаружили в ней лишь старую сандалию. За последнее он получил прозвище Святой в Одной Туфле.

4

Бородатый варвар — одно из прозвищ Бодхидхармы.

5

Чань — углубленное самосозерцание (инд. «дхьяна», яп. «дзэн»). Неортодоксальная буддийская секта, появившаяся в Индии (йогачары), и затем заимствовавшая многие постулаты своего учения у китайских даосов. В отличие от традиционного буддизма, члены секты Чань не стремились, прервав цепь земных перевоплощений, погрузиться в нирвану — обитель нескончаемого блаженства. Они путем медитативного просветления и интуитивного прозрения шли к достижению гармоничного единства с внешним миром, никогда не пытаясь менять его естественные законы. Признавая относительность добра и зла, Чань-буддизм позволял найти адепту свое место в жизни, постигнув вечное единство всего сущего.

6

«Woman is the Nigger of the World» — «Женщина — негр этого мира» (англ.).

7

Паленке — заброшенный город майя в штате Чьяпас, названный так по местности, где был открыт: близлежащей деревне Санто-Доминго-де-Паленке. Руины, сложенные из белого известняка, обнаружены в 1773 году. К настоящему времени археологами раскопана лишь малая доля комплекса, остальные здания скрыты джунглями или погребены землей. Невзирая на охрану, колоссальное число лепных украшений, дополнявших уникальный архитектурный ансамбль, уничтожено вандалами и разграблено любителями сувениров. Само слово «паленке» в переводе с испанского означает «изгородь».

8

Теотиуакан — основанный в начале нашей эры неизвестным народом огромный город, находящийся ныне рядом с мексиканской столицей. Согласно древней легенде, именно тут в начале времен собрались боги, чтобы решить, кто из них возьмет на себя освещение мира. Сказание записал со слов индейцев францисканский монах Бернардино де Саагун сразу после завоевания Мексики. Затем он опубликовал его в труде «Historia General de kas Cosos de Bueva Espana» («Полная история новой Испании»), частично раскрыв европейцам космогонию аборигенов. Город богов (так с языка науатль переводится название комплекса) просуществовал около восьмисот лет, после чего был по неясным причинам навсегда оставлен жителями. Некоторые исследователи считают, будто Теотиуакан несколько древнее и датируют начало его строительства приблизительно 200 годом до н. э.

9

Властелин Пакаль — основатель и первый правитель Паленке. Полное имя и титул — «Макин Пакаль», что означает «Великий солнечный щит». Правил с двенадцатилетнего возраста. Похоронен в Храме надписей. Крышка его саркофага, украшенная великолепной резьбой, постоянно становится объектом исследований и сенсационных «открытий». Самое нашумевшее «открытие» — утверждение, что крышка содержит изображение допотопного астронавта, лежащего в пилотском кресле звездолета, работающего на ядерной тяге. Однако имеется как минимум одно по-настоящему сенсационное и загадочное открытие, связанное с гробницей властителя Пакаля. По данным современных исследователей — покойный был высоким, отлично сложенным мужчиной лет 40 от роду. Однако надписи того исторического периода сообщают, что он скончался в возрасте 80 лет и 158 дней. Получается — раньше жители Мезоамерики знали секрет долгой активной молодости, либо такое положение вещей обеспечивалось определенными медицинскими технологиями, доступными правящей элите индейцев.

10

Чаша Грааля — существует множество мнений по поводу того, что собой представляет сей загадочный предмет. Тут говорится и о камне, и о ковчежце, и о древнем манускрипте, и о таинственном наследии кельтских друидов. По самой распространенной версии — это все же чаша, в которую была собрана кровь распятого и страдающего Христа. Она, подобно философскому камню алхимиков, дарует бессмертие и изменяет человеческие судьбы. Избегая попадания Священного Грааля в недостойные руки, некий рыцарский орден установил возле него бессменный пост, исключающий неизбежную в этом случае беду.

11

Пернатый змей — Кукулькан, Кецалькоатль — широко известное в Мезоамерике божество доброты и мудрости. Своеобразный дракон с драгоценными перьями и некоторыми признаками ягуара (иногда — пастью кипактли — Чудовища Земли).

12

«Mexico. Welcome To Nightmare» — «Мехико. Добро пожаловать в кошмар» (англ.).

13

De profundis — из глубины (лат.)

14

Голем — сотворенное при посредстве магии из девственной глины человекоподобное существо. На древнем иврите слово означает «эмбрион». Первоисточник легенды о Големе обнаруживается в Талмуде. В каббалистическом труде «Сефер Йетцирах» (Книга Создания), приписываемом патриарху Аврааму, говорится, что живых существ возможно делать из глины, инициируя их движение названиями Сефирот (божественных световых эманаций) и тайными именами Бога. Позднейшая история о Големе относится к периоду жизни видного каббалиста рабби Лева (правильное полное имя — Йегуда Лива бен Бецалель), жившего в Праге в 1523–1609 г.г. новой эры. Будто бы, он сделал Голема затем, чтобы тот выполнял все тяжелые работы в синагоге. «Включался» истукан посредством вложенной ему в уста записки с магическими формулами. Однажды рабби вечером в пятницу забыл вынуть пергамент и когда, догнав Голема, все же вырвал из его рта записку, тот рассыпался прахом.

15

«Старшая Эдда» — сборник древних скандинавских песен, датированный XIII веком н. э., составленный, предположительно, в Исландии. Обнаружен в 1643 году епископом Свейнссоном. Ныне хранится в Королевской библиотеке в Копенгагене.

16

Глазго Грин — исторический парк в Глазго, шотландский эквивалент лондонского Гайд-парка. В разные времена служил базарной площадью, лобным местом, приютом для бродяг и т. д. Примечателен залежами угля, которые возможно разрабатывать тут открытым способом.

17

Сэмюэл Мейтерс — вместе с Будменом и Десткоттом основатель «Золотой зари» (см. далее по тексту).

18

«Золотая заря» — основанное в 1887 году английское тайное общество. Его членами состояли такие известные личности, как Френсис Йейтс, Артур Мейчен, Брем Стокер, Бульвер-Литтон, Флоренс Фарр и др.

19

«Тюрбаны» — слово «тюльпан» имеет арабские корни, т. к. этот всем известный цветок попал к нам в Европу с Востока. Там он назывался «талибан», т. е. «тюрбан».

20

Манифестация — часто употребляемый в разных магических книгах термин, как правило, обозначающий появление каких-либо духов, планетарных гениев или необычайных обстоятельств.

21

Харакири — изначально вид ритуального самоубийства, которое известным способом производили отчаявшиеся снискать справедливость люди. По поверью, мучительная смерть превращала их в злобных демонов, которые мстили своим прижизненным обидчикам, оставаясь неуловимыми и ненаказуемыми.

22

Карл Гаусхофер — один из наставников Гитлера. Родился в 1869 году. Неоднократно посещал Дальний Восток и Индию, во время Первой Мировой войны был генералом прусской армии, затем основал журнал «Геополитика». Избрал свастику эмблемой нацистов. Тесно контактировал с шефом оккультного бюро СС «Аненэрбе» Вольфрамом Зиверсом, шведским путешественником Свеном Андерсом Гедином и «серым кардиналом» Третьего рейха профессором Хильшером. Свен Гедин налаживал для Гаусхофера первые связи с Тибетом, а Хильшер занимался обучением Зиверса оккультным дисциплинам. После вынесения Нюрнбергским трибуналом смертного приговора в отношении шефа института «Наследие предков», Хильшер провожал того вплоть до эшафота, предварительно совершив с ним ритуал неизвестного культа, придуманного им совместно с Гаусхофером. В 1946 году, убив свою жену Марту, Гаусхофер сделал себе харакири.

23

Corpus delicti — основная улика (лат.).

24

«Pas de probleme!» — «Без проблем!» (фр.)

25

Бабу — переводчик, толмач (хинди).

26

Сагиб — (белый) господин (хинди).

27

Фази — дом (тибетск.).

28

Гомпа — монастырь (тибетск.).

Content

Сергей Софрин
Проект «Асгард»

Вместо предисловия

Монастырь

Встреча на вокзале

Дым над водой

В сумерках

На перевале

Настоятель

Меридиан судьбы

Тайная комната

Марина

Тревога

Дневник Славяна

Ветер

На вершине зиккурата

Завещание Алана Виндхаузера

Ночной разговор

Ночной разговор. Продолжение

Загадка Ирокеза

Символика сновидений

Тайное общество «Асгард»

Военно-морская база «Розайт»

Лондон, 1888 год

Лондон, 1888 год. Продолжение

Отъезд Марины

Мастер Воннегут

Тайная доктрина

Трансмутация кровяных телец

Браунау. Апрель 1889 года

Фатальный выбор Славяна

Предупреждение

Бегство

Гостиница «У бабы Тони»

Брызги шампанского «Вдова Клико»

Легенда озера Тай

Разлука

В склепе

Печать Скорпиона

Corpus delicti

Водитель катафалка Бен

Новое лицо Иуды

Фермерское хозяйство «Широкий надел»

Строгий научный подход

Строгий научный подход. Продолжение

Девушка с кулебякой

Крыша мира

Отчет штандартенфюрера СС Вольфрама Зиверса

Сад камней Демиурга

Заключение

Примечания