Михаил Ильич Жестев

Татьяна Тарханова

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Еще до рождения Татьяны Тархановой грозные события вмешались в ее судьбу. И все произошло так потому, что ей суждено было появиться на свет в семье Игната Тарханова.

Игнат Тарханов не был потомком тех тархан, что буйствовали на порожистой Мсте при Иване Грозном и по каким-то законам могли безнаказанно отнимать чужое добро и умыкать соседских жен. Он не имел ничего общего с Тархановыми, которые много позднее промышляли в здешних местах лесом и держали в самом большом мстинском городке Глинске торговлю мануфактурой. Не были ему родней и Тархановы барышники и скупщики, про которых говорили, что они уходят на промысел с пустым мешком, а возвращаются с полным кошельком.

Какое дело Игнату Тарханову до всех этих однофамильцев, державших некогда в своих руках всю здешнюю округу? Он вел свою родословную от крепостных мужиков, имел в Пухляках небольшой крестьянский надел и, чтобы как-то прокормить семью, уезжал по зимнему первопутку в Глинск возить на заводы огнеупорного кирпича голубоватую мстинскую глину. Одни Тархановы владели поместьями, другие ворочали капиталами, а Игнат жил лишь мечтой иметь вдоволь земли. И эта мечта в дни Октября вернула его с германского фронта в Пухляки.

Стояла сухая осень. Теплая, безветренная. Но над деревней словно пронесся вихрь. Встрепанные крыши, покосившиеся избы, поваленные изгороди. Время, не знающее работящих мужицких рук, не менее разрушительно, чем война. На пригорке за Пухляками высилась помещичья усадьба с большим белоколонным домом. Этот дом всегда казался Игнату могущественным существом, перед которым в речной низине, словно выпрашивая милости, стоит на коленях деревня. Но теперь исчезла его прежняя гордая сила, он стоит, дожидаясь суда над собой, готовый сам упасть на колени. В речной низине занималось пожарище багряной, еще не облетевшей осиновой листвы, сиреневый дым оголенной березовой рощи тянулся к белым колоннам помещичьего гнезда.

На мельничьей плотине бушевал народ. Там всему головой был Тарас Потанин. В солдатской шинели с повисшим на одной пуговице хлястиком, опираясь на костыль, он метался по высокому деревянному настилу.

— Время пришло помещичью землю делить. Вы слушайте, мужики, что говорит нам Ленин. Вот он, декрет о земле!

— Ленин, говоришь? — выкрикнул Еремей Ефремов.

— Подписал собственноручно.

— Эсеры о том же толковали.

— Ты что же, эсерам сочувствующий? — рванулся к Еремею Тарас.

— Я тому сочувствующий, кто мне сочувствует. Орешь: эсеры такие-сякие, а сам их программу объявляешь.

— Ну и что же? — ничуть не смутился Тарас.

— Выходит, никакой разницы.

— Нет, есть! Твои эсеры у власти были? Были! Так почему они землю не разделили? Выходит, их слова — обман! А большевики только взяли власть — сразу сказали: берите, мужики, помещика за бока! А может, кроме тебя есть эсерам сочувствующие? Проверим. Кто по Временному правительству плачет? Отзовись! — Тарас оглядел безмолвную толпу. — Может, тебе, Еремей, потому с эсерами по пути, что не дай им большевики коленом под зад, они бы последнюю мужичью землю кулакам пораздавали. И тебе бы досталось. А как же? Арендатель мельницы! Верно я говорю, мужики?

Игнат Тарханов получил восемь десятин. Своя земля. Корова, лошадь. Надо бы вторую, да куда там!

В гражданскую войну он воевал за Советскую власть, за свою землю. Все тогда было для него ясно. Деникин, Врангель — надо бить врага. Но после вдруг оказалось, что иметь свою землю — еще не значит жить в довольстве и быть счастливым. Дважды был недород. Хорошо еще — волисполком дал ссуду. Кое-как устоял на ногах. А второго коня так и не приобрел. И жена надорвалась на тяжелой работе. Год поболела и приказала долго жить. И словно кто душу ему подменил. Гордость свою потерял. Игнат Тарханов, тот, что пять раз ходил под Тихорецкой в атаку на казачьи сотни, теперь ходит на поклон к арендатору мельницы Еремею Ефремову. Не даст ли в долг до нови мешок муки, жбан льняного маслица? У, подлое кулачье! Он ненавидел кулаков. И нежданно-негаданно сам угодил в раскулаченные. Неисповедимы пути господни. Но разве сравниться им с путями человеческими?

В тот год, весною, рослый, плечистый, русобородый с рыжинкой Игнат Тарханов, еще не подозревая, что ждет его впереди, обходил свое надельное царство. Широко шагая, он шел от поля к полю, и хоть весенняя земля была гола и только у перелеска кучерявилась озимь, казалось ему, что в руках у него невидимая коса и к его ногам падает высокое густотравье. Когда на земле ничего еще не взошло, нетрудно представить ее обильной, сулящей много хлеба и спокойную жизнь. Но проходит весна, близится к концу лето, собран урожай, и та же земля в преддверии осени кажется голой, обеспложенной, ничего уже не сулящей. Хватит ли хлеба прокормить семью, лошадь, корову, оставить на семена? Опять нехватки, жизнь из куля в рогожку...

Идет Игнат и все высматривает, не отрезал ли кто его землю на закрайках, не запахал ли с соседской межи. Его царство-государство изгибалось седловиной между двух холмов. У вершины холма Игнат остановился. На фоне золотисто-голубого вечернего неба он был похож на бородатого великана, стерегущего свою землю. Но как он бессилен перед ней!

Он возвращался с поля вечером. Спина согнута, голова поникла. Тяжелы мужицкие раздумья.

Однажды зимним вечером в Пухляки приехал инструктор райкома партии Алексей Сухоруков. В унтах, треухе и коротком ватнике, он шел, слегка согнувшись, почти не отрывая ног от снежного наста. Внешне производил впечатление человека медлительного, увальня, тугодума. Однако пухляковцы знали, что в действительности инструктор остер на ядреное словцо, любит веселую шутку и мастер рассказывать о всяких международных делах. Со смешком и прибауточкой, где пословицей, а где и побасенкой он расписывал английских лордов, любящих загребать жар чужими руками; немецких социал-предателей; японцев, получивших по носу, чтобы не совались в чужие дела. После таких бесед пухляковские мужики считали себя первейшими знатоками международных событий и не прочь были посоветовать самому Литвинову, с кем дружить, кого остерегаться, а кому — раз-раз, и в морду!

В этот вечер прямо с дороги Сухоруков направился к Тарасу Потанину. У Потанина он пробыл недолго, и вместе они пошли к Ефремову. Потом, уже поздно ночью, от Ефремова постучали к Чухареву.

И тогда мелькнула догадка: колхоз! Сухоруков приехал колхоз создавать. Утром все зашумело вокруг. В избах, на улице, под крышами гумен. Не сговариваясь, пухляковцы повалили в читальню. Спор начался еще до собрания. Известно, мужик горбатился на своей полосе, нельзя иначе. А что это за жизнь была? Без просвету, в вечной нужде! И самый великий спор шел в душе мужика наедине со своими мыслями. От нужды его бросало к колхозу, а страх перед неведомым будущим заставлял цепляться за свое поле. Кто ответит — как быть мужику? Но когда Сухоруков подтвердил: да, в Пухляках должен быть колхоз, — ему стали задавать такие вопросы, как будто люди пришли на собрание из любопытства.

— Что такое коммунизм и когда он придет?

— А лошадь сдавать с уздечкой или можно без нее?

— Как быть, ежели, к примеру, мужик подастся в колхоз, а баба упрется в свою единоличную стезю?

Кто-кто, а Сухоруков умел разговаривать с мужиками. Главное — знать, когда мужик всерьез спрашивает, а когда с ухмылкой! Разгадать затаенный смысл мужицких вопросов — значит найти дорогу к сердцам. Нельзя мужика обидеть словом, быть глухим к крику его души. Но в тысячу раз хуже принять всерьез его подковыристые вопросы и оказаться в его глазах дураком. И Сухоруков отвечал с обычной веселой усмешкой:

— Вот товарищ Князев спрашивает — когда коммунизм придет? А я ему свой вопрос задам. Как он думает, коммунизм — это второе пришествие, что ли? С неба? Вторым Иисусом Христом объявится? Рыба в бредне, и ту вытащи, а коммунизм надо своими руками сделать. Сработать его надо, как хлеб. Вспаши, посей, вырасти. Но есть тут одно затруднение. Мужика к коммунизму тянет, а баба на единоличной стезе топчется. Как по-вашему, кто кого держит? Думаю, все-таки мужик бабу. Ему и колхоза боязно, и перед обществом неудобно. Вот и валит на бабу! И как тут быть — скажу. Разрешим этой бабе коня в колхоз сдать без узды, а той уздой стегануть мужика своего, чтобы он сам не топтался на единоличной стезе.

Игнат слушал Сухорукова и примеривался к будущей колхозной жизни. А ведь ему, Игнату, если подумать, колхоз даже сподручнее. Вот уже год, как умерла жена, пора подумать о новой хозяйке, не старый он, только сорок исполнилось, а как новую жизнь начать, если в доме сын Василий и с ним жена его Татьяна? Сейчас ему Василия никак не отделить. Откуда взять второго коня, еще одно гумно, новый хлев, сенной сарай? А будет колхоз — ничего этого человеку не надо. Построил дом — и живи!

Зимняя ночь долга, крепка на сон, но всю ночь люди не спали. Народ провожал старую вековуху — единоличную жизнь и встречал новую, неведомую еще жизнь колхозную. В окнах избы-читальни занимался лиловый зимний рассвет, когда наконец проголосовали за колхоз. А кому быть председателем? Большинство стояло за Еремея Ефремова. Мужик хозяйственный, оборотистый. Хитер, чтобы чужих обмануть, умен, чтобы со своими не лукавить.

Сухоруков взглянул на Тараса Потанина: «Видишь, не по-нашему выходит. Надо бы тебя председателем, а люди требуют Ефремова». Тарас мог спросить: «Не с вас ли, мужики, Еремей шкуру дерет за помол? Не к нему ли на поклон по веснам ходите — дай мучицы до нови?» Не докажешь, что он чистый кулак, — мельница числится за обществом, а главное, что там ни говори, Ефремов действительно лучше его хозяйствовать сможет. И Тарас тихо сказал Сухорукову:

— Я на себя конюшню возьму.

— Давай, — согласился Сухоруков. — На первых порах, должность конюха, может быть, даже поважней.

Проголосовали за Ефремова. Потанин стал его заместителем и старшим конюхом.

Через неделю Игнат запряг свою единственную лошадь Находку, положил в розвальни плуг, железную и деревянную бороны, хомут с летней упряжью и повез этот немудреный паевой капитал на общий колхозный двор, в бывшее помещичье имение. Он въехал под навес и, чтобы продлить расставание с Находкой, долго чистил на конюшне ее денник. Тарханов отдавал лошадь, как тысячи и тысячи мужиков: с грустью и тоской. Но, расставаясь с ней, он меньше всего предполагал, что его любимица будет причиной многих его несчастий, которые вскоре обрушатся на его семью и даже на еще не родившуюся внучку. Да, если бы не Находка, кто знает — может быть, все сложилось бы иначе.

Временами Игнату казалось, что в Пухляках ничто не изменилось. Краем речного обрыва тянулась знакомая, такая привычная для глаза улица бревенчатых, крытых соломой изб. Отстроенные уже после революции, они были на одно лицо — в три окна, с высокой завалинкой, с потускневшими от солнца и дождей венцами. Октябрь поравнял пухляковцев, наделив их одинаковой землей. И не потому ли дом арендатора мельницы Ефремова Еремея ничем не отличался от дома Игната Тарханова? Даже на задах деревни, там, где за огородами высились гумна и риги, одно хозяйство походило на другое. Люди старались строиться так, чтобы ничем не отличаться от соседей, чтобы, упаси боже, не выглядеть богаче других. Только сами пухляковцы хорошо видели, что хозяйство хозяйству рознь. Все знали, что Еремей Ефремов пахал свою землю, и его же хлеб рос на земле Афоньки Князева. Афонька своего хозяйства не вел. Всем было ведомо и то, что торговал с черного хода мануфактурой и кожей бывший лавочник Крутоярский. Да, многое было как прежде. Правда, коней перевели в бывшее помещичье имение да свалили в одно место все плуги и бороны. Ну, еще собраний стало побольше. Насчет семян — собрание. Строить или не строить кузницу — опять собрание. И не обойтись без собрания, ежели надо решить — какие установить поля, как порушить межи. И что ни собрание, то до петухов. Но в остальном ничто еще не изменилось. Главное — хлеб ели свой, единоличный. Еще никто не пробовал колхозного. Тут бы думать да думать мужикам, ночи не спать, все прикидывать: что к чему, как дальше сообща хлеб растить? А жизнь стала словно какой-то беспечной. Неужели свалились с плеч пухляковцев извечные мужицкие заботы?

Игнат с мужицкой осторожностью ко всему примеривался. То казалось ему, что он стал хозяином всей пухляковской земли, то вдруг его охватывала тоска по своему наделу. Тогда тайком он пробирался на свою полосу, разгребал снег, гладил зеленую поросль озими. Он хотел убедиться, что она живет и дышит под белым зимним покровом. А ведь этот будущий хлеб уже не был его хлебом. Не поедет Игнат осенью на базар, не будет прикидывать — сколько выручит денег, хватит ли их на колеса для телеги, сбрую. Эх, базар, базар! Услада и мужицкие слезы. Дешево продай, дорого купи. И хоть себе в убыток, а любил Игнат ездить на базары. Походить по рядам, поторговаться, показать себя самостоятельным человеком. Хочу — куплю, а не подходит — на место положу. И пусть в кармане всего лишь несколько рублишек! Он им хозяин! А теперь ни базара, ни заботы. Хорошо это или плохо — не знать заботы? Игнат еще не чувствовал себя прочно связанным с колхозом. Все его привычки, взгляды на жизнь, его душа — все было еще в прошлом, хотя сам он уже шагал по дороге будущего. И потому он часто не осознавал, что делал, и был полон всяческих сомнений. В одном не сомневался: он всегда жил и будет жить землей.

Размеренный, годами сложившийся в единоличном хозяйстве распорядок нарушился, а новый еще не создался. Мало было установить правила выхода в поле. Все требовало переделки. И прежде всего — характер и душа крестьянина. Ведь надо же понять, что жизнь разлучила со своим наделом самого великого собственника. Земля была для него всем: основой жизни его семьи, надеждой на счастье.

Уже солнце высоко, а люди только выходят на работу. Раньше каждый хозяин собирался на свое поле до рассвета, а нынче надо было еще узнать, куда идти, что делать. Артель требовала управления. Считали, надеялись — Еремей Ефремов наладит дело. А пока он что-то там налаживал, Игнат Тарханов, чтобы заполнить утренние часы, ходил на конюшню и до наряда чистил денник, где стояла его Находка, кормил ее с ладони корками хлеба. Нет, он не жил надеждами на то, что ему вернут Находку. Его влекла к ней та же любовь крестьянина к лошади, как и к земле. Он с гордостью говорил Тарасу Потанину:

— Моя-то чалая, ей-ей, не хуже ефремовского битюга.

— Ничего не скажешь, добрая кобылка.

— В плугу работница, в бричке рысак. Ты, Тарас, поглядывай, чтобы не опоили ее.

— Колхозом жить — надо каждого коня беречь, — отвечал Тарас и мечтательно добавлял: — Вот только бы приладиться друг к дружке. А там дела пойдут, Игнат! Вот помяни мое слово, пойдут! Все у нас есть для хорошей жизни — и земля, и семена, и кони. Паши, сей, убирай. — И повторил уже задумчиво и с тревогой: — Только бы приладиться!

Зимним утром Игнат сортировал на колхозном гумне пшеницу. Мимо на Находке ехал Афонька Князев. Стоя на задке груженных навозом саней, он гнал лошадь рысью. Игнат выбежал на дорогу.

— Не масленица, ишь, раскатался.

— Ужо и бубенцы навешу, — встряхнул вожжой Афонька.

— Не дам Своего коня гнать!

— Был твой, а теперь колхозный.

— Да где это видано, чтобы с таким возом да рысью?

— А ежели мне прокатиться охота? — заломил шапку Афонька. — А ну, не держи!

Игнат хмуро пропустил мимо себя Князева. А тот свистнул, причмокнул губами и, весело оглянувшись, снова погнал. На повороте воз занесло в сугроб. Афонька гикнул и громко выругался:

— У, язви твою душу!

Находка попятилась, наседая на передок саней. Афонька спрыгнул и стал ожесточенно бить ее черенком кнута.

— Дура, куда прешь!

Игнат подбежал, оттолкнул Афоньку.

— Тебя бы кнутом! — Он приналег на сани, помог лошади выбраться из сугроба и вернулся на гумно.

Весь день Игнат только и думал о том, как избавить Находку от Афоньки. Вечером зашел к Ефремову. Ведь должен Еремей понять его. Председатель, да и бывший дружок. Три друга их было: Тарас, Еремей и Игнат. Вместе церковноприходскую школу кончали, вместе по гулянкам ходили. Не раздружила их даже женитьба. Но война разделила. Одна судьба выпала Игнату и Тарасу и совсем другая — Еремею. Игнат и Тарас ушли на фронт, а Еремей остался в Пухляках. По глазам не подошел. Близоруки, да еще раскосые. Из-за них и девки его не жаловали. А тут стал первым парнем на деревне. Пожалуй, даже единственным. От свах отбою не было. Но Еремей не спешил, только ждал, и еще подождет. Зато выберет. И выбрал старшую дочку торговца мануфактурой и кожевенным товаром Филиппа Крутоярского. С домом, с капиталом, со всей справой, что требуется в каждом крестьянском хозяйстве. За войну дворы Тараса и Игната совсем оскудели, а Ефремов взял в аренду мельницу и разбогател, спекулируя хлебом. Да и не только хлебом. Нет-нет, с тестем Крутоярским где штуку-другую сукна перекупит, где пар пятьдесят солдатских сапог. Нажитые на военной беде ефремовские деньги разделили старых друзей. Но колхоз, как казалось Игнату, должен был возродить старую дружбу. Ведь сдал Еремей коня и одну корову в колхоз, отойдет и мельница, и не будет он больше пахать чужую землю. Теперь Еремей председатель. Он, Игнат, тоже за него голосовал.

Ефремов сидел в горнице за самоваром. Рядом с ним — его жена Евдокия с годовалой Улькой и пятилетним Федькой. Все тут было как прежде. Вдоль стен, оклеенных обоями, стояла добрая дюжина гнутых стульев, посреди горницы с потолка свисала большая лампа со стеклянным колпаком, а в простенках между окнами высились три шкафа: один — под посуду, другой — для одежды, третий — набитый холстами и обувью. Все это было приобретено Еремеем в голодный год где-то в Глинске, в обмен на муку, и теперь продолжало украшать его горницу, как будто ничего в жизни не изменилось. Только в углу, где всегда поблескивал позолотой иконостас и горела неугасимая лампада, было пусто, пыль лежала там, как тень исчезнувших святых. Нет, жизнь все же ворвалась в дом Ефремова, и оттого, что не стало в нем иконостаса, Игнату показалось, что горница покосилась.

Игнат присел у окна и стал рассказывать, как Афонька Князев измывается над Находкой. Ефремов перебил его.

— Нашел печалиться о чем — всех нас загнали в сугроб и бьют кнутовьем.

— Нет, ты мою Находку закрепи за мной, — настаивал Игнат. — И что ни день, давай на нее урок. Ведь эдак и коню лучше, и колхозу больше пользы.

— Мне моя шкура дороже лошадиной, — отказался наотрез Ефремов. — Я тебе дам твою кобылу, а что скажет Тарас Потанин? «Ты зачем мужика обратно к единоличному хозяйству толкаешь?» Тарас неспроста конюхом стал.

— Ты что туману напускаешь? Не видать Афоньке моей Находки! — крикнул Игнат и вскочил со скамьи.

Ефремов остановил его у порога.

— Я Афоньке не потатчик. Он твою кобылу до смерти загоняет. Так что, как сумеешь, бери свою Находку. Я как председатель ничего не скажу. Но помни: ты со мной не говорил, и я тебе ничего не советовал.

Ночью Игнат разбудил сына.

— Пойдем на колхозную конюшню.

— Батя, а может, не стоит связываться? — нерешительно проговорил Василий. — Чего печалиться о Находке, не наша уже она.

— Тебе что! Не ты ее растил.

— Не ходите, батя. — Татьяна, жена сына, схватила его за руку. — Как бы худа не было.

Игнат оттолкнул невестку.

— Пошли, Василий... Пусть что хотят со мной делают, а измываться над Находкой не позволю.

Удивительные, порой странные вещи происходят в жизни. Еще в те годы, когда только что освободили крестьян, поселился в Пухляках предок Игната, и оттого, что он был до этого крепостным князя Тарханова, прозвали его Тархановым, а потом так и записали в подворную книгу. В те же годы у того же князя Тарханова жила в дворовых девках пухляковская Аграфена, и прижила она от князя мальчонку, которого в деревне стали звать «Князев», да так и записали в ту же книгу. Мужик Тарханов стал работать на земле, а княжеский сынок, потомок Тарханова

….. [1] без его родовитости и богатства, пошел

….. жеский дом. Внук его Афонька то

….. может быть, не подозревал о с

….. но, видать, унаследовал от пре

….. нивый характер и жестокую

….. ждено было оказаться в т

….. чала в казачках у князя Тарханова, потом перешел в услужение к Тарханову-лесопромышленнику, а после революции пристроился на лесную биржу. Он вернулся в деревню за несколько лет до коллективизации. Потребовал землю — дали. Но не работал, а сдавал в аренду и тем жил.

В колхозе Афонька увидел новую возможность кормиться не работая. Его жена, бывшая тархановская горничная, была неспособна к крестьянскому труду, но и она и выводок ребят требовали еды. Афонька писал в колхоз заявления о ссудах, о вспомоществовании хлебом или одеждой. В городе он был приказчиком, а в деревне числился бедняком, жил на подаянии у Советской власти. Да, удивительные, странные вещи бывают в жизни. Княжеского отпрыска Афоньку она делает бедняком, а Игната Тарханова, потомка крепостного, обиженным середняком. И невдомек этому середняку, что в великое время крутых поворотов самый маленький необдуманный поступок может привести к самым большим и очень печальным последствиям.

Игнат и Василий шли на конюшню по широкой, усаженной березами дороге. Ночь была лунная, морозная, и все вокруг — сугробы по обочинам, стволы берез и заснеженные поля — сияло, искрилось бирюзовым светом. Игнат не таился. Он даже хотел, чтобы на конюшне был Тарас Потанин. Старый друг поймет его и отдаст Находку. А как же иначе? Ведь Афонька истязает не коня — душу человечью...

На колхозной конюшне горел тусклый огонек закоптелого фонаря. В ночной тишине мягко постукивали копыта, едва слышно позванивала цепь в деннике жеребца да похрустывало сено, словно кто-то осторожно ступал вдоль кормушек. Изредка тишина нарушалась призывным ржаньем. Тогда спросонья

….. ись в сторону и заливались на разные голоса

….. жеребята.

….. Находку и повел ее из конюшни.

….. Афонька Князев. Но не успел он

….. увидел Тараса. В стоптанных,

….. валенках, слегка припадая на

….. амывающей походке покачивая «летучей мышью», он шел вдоль конюшни. Игнат заспешил ему навстречу.

— А я думал, обязательно зайду, предупрежу, чтобы утром не искал, беру Находку!

— Поставь на место!

— Не ездить Афоньке на ней. Мой конь!

— Не Афонькин и не твой. Общий конь, наш, стало быть! — и протянул руку к узде.

Игнат оттолкнул Тараса:

— Не тронь! Сначала научи всех животину оберегать, а потом и делай общей. Не дам, чтобы Находку на живодерню сволокли.

— Подумай, что делаешь, Игнат! — вновь подступи им к Тарханову Тарас. Против себя идешь. Не могу я тебе лошадь отдать. Ты возьмешь, а за тобой бросятся другие. Что с колхозом будет? Ведь толечко на дорогу становимся. — И, взметнув фонарем, схватил узду и закричал на Тарханова: — Уйди отсюдова!

Игнат и Тарас стояли бок о бок, не желая уступить друг другу Находку. Неожиданно Игнат кинулся Тарасу под ноги и, повалив его на землю, крикнул сыну:

— Скачи домой!

Но Тарас уже смахнул с себя Игната и бросился к Василию. Василий, верхом на лошади, метнулся к воротам. Тарас изловчился, схватил его за полу полушубка и стащил на землю. А Игнат уже снова наседал на Тараса. Не выпуская поводка, Тарас упал на землю и увлек за собой Игната. Игнат хрипел:

— Вот какой ты друг!

— Сволочь ты, а не друг!

Испуганная Находка рванулась и, почувствовав свободу, вымахнула на улицу. За ней побежал Василий.

Неизвестно, кто первый узнал, что Тарханов увел из колхозной конюшни свою лошадь. Едва рассвело, вся деревня двинулась в бывшее помещичье имение. Толпа вплотную подошла к воротам конюшни. Зашумела требовательно, возмущенно:

— Где председатель? Пусть открывает!

— Еремей еще ночью смотался.

— Тогда тащите сюда Тараса.

— Чего его тащить. Он запершись в конюшне.

— Ломай ворота! Бери своих коней!

Из конюшни вышел Тарас. В руках он держал железный засов. Толпа отступила. Этот партийный с характером! Еще двинет!

— Не дело задумали, мужики, — оглядывая толпу, сказал Тарас. — Колхоз развалить хотите?

— Мы за своим пришли.

— Коль меня растопчете — берите. Но первому, кто сунется, несдобровать. — И он слегка приподнял засов.

— А почему Игнату отдал?

— Силой взял. И за это ответит.

— Не бойся, мужики! Не посмеет ударить. Только стращает.

Люди колыхнулись. Кто-то напирал сзади. Толпа наседала. Тарасу стало ясно: уговоры не помогли, угроза не подействовала, засовом не открестишься. Надо придумать что-то другое. И, как неожиданно появился из конюшни, так же неожиданно скрылся за тяжелой дверью, успев сунуть в скобу засов. Толпа застучала кулаками по дубовым доскам, нажала на ворота. Ворота заскрипели, качнулись, но выдержали натиск.

— А ну, взяли!

Кто-то притащил бревно. Толпа сторукая подхватила его и ударила в ворота. Полетели доски, крестовины, все окуталось дымом сенной трухи. Тарас едва успел отскочить. Он видел, как люди бросились по денникам. В сумеречной темноте конюшни не сразу разобрались — где чья лошадь. Кричали друг на друга, вырывали узды, налетали с кулаками:

— Не тронь, убью!

Тарас растерянно смотрел на всеобщую суматоху. Кого-то с обиды даже ткнул в спину. Но быстро пришел в себя, вскочил на ефремовского битюга и погнал в район.

Он вернулся к вечеру. И не один, а с Сухоруковым. Инструктор райкома приехал как представитель чрезвычайной тройки по борьбе с кулацким саботажем. Тут же приказал собрать общее собрание, сам взял на себя председательство и предоставил себе первое слово.

— Может, кто из пухляковцев объяснит, что за происшествие случилось в колхозе? Было на конюшне сорок лошадей, остался один ефремовский битюг. Куда остальные девались? Какие такие конокрады увели коней? — Сухоруков помолчал, перегнулся через стол и спросил Тараса: — А может быть, ты, Потанин, плохо кормил коней? Вот и решили люди денек-другой у себя их подержать, свое сенцо им дать. Спасибо за сознательность. Сознательность сознательностью, только кому ворота чинить? Думаю, так надо будет решить: кто последний вернет лошадь, с того и взыщем. На этом собрание считаю закрытым. Продолжим завтра. А то не понять, кто тут собрался. В колхоз вошли, а у каждого во дворе своя лошадь стоит.

На следующий день, после того как лошади были возвращены на колхозную конюшню и собрание было снова открыто, Сухоруков предложил вместо Ефремова выбрать председателем Потанина.

— Чем Ефремов не гож?

— Не соответствует новому этапу развития колхозного движения, — замысловато ответил Сухоруков. — Неделю назад никто не сказал, что не общество, а он арендатор мельницы, а теперь вот сказали. Рост? Рост! Новый этап? Новый этап! — И не то серьезно, не то из любви к острому словцу добавил: — В общем, сознательности стало больше. Вчера растащили коней, нынче вернули.

Игнат был на обоих собраниях. Сухоруков ни словом не упомянул о нем. И это страшило. Что будет дальше? Поздним вечером вместе с Потаниным Сухоруков пришел к нему домой. Внимательно разглядывая Игната, словно впервые видя его, сказал:

— Так вот ты каков! Говорят, боевой был, против помещиков шел, воевал за Советскую власть.

— Это точно, Алексей Иванович, — подтвердил за Игната Тарас.

— А теперь против колхоза всю деревню повел? Не велика цена такому герою. Так этот самый Игнат Тарханов тебя избил, Тарас Антонович?

— Чего там обо мне говорить, — отмахнулся Тарас. — Колхоз развалил. Все надо снова начинать.

— Вот и начинай с того, что объяви решение чрезвычайной районной тройки.

Тарас взял у Сухорукова лист бумаги и что-то пробормотал насчет того, чтобы Игнат на него не обижался.

— Ты без предисловий, — сказал Сухоруков.

— Я это так.

— Читай!

Тарас развернул лист, прочитал слово «решение» и отдал Сухорукову.

— Не могу, Алексей Иванович. Друг он мне.

— Что-то у тебя друзья — подкулачники? Читай!

— Да друг ведь.

— Был друг, а теперь недруг. — И, не ожидая, когда Потанин найдет в себе силы объявить Тарханову решение районной тройки, Сухоруков выхватил из рук нового председателя колхоза лист бумаги и громко, твердо прочел:

— «За развал колхоза подрывателей новой жизни Игната Тарханова и его сына Василия выселить из Пухляков и выслать, как опасный элемент, в Хибины, чтобы там они искупили свою вину перед народом».

Татьяна с криком бросилась к Сухорукову:

— И меня ссылайте. Не останусь я здесь. Помирать, так вместе.

— На сборы дается два часа, — сказал Сухоруков и у дверей повторил: — Два часа!

Игнат и Василий молча и удивленно взглянули друг на друга. Они, казалось, не верили тому, что произошло. А может быть, все им привиделось? И этот Сухоруков, и его поздний приход, и приговор тройки? Татьяна заметалась по горнице, натыкаясь на стол своим большим животом. Ее остановил Игнат. Спокойным, будничным голосом сказал:

— Поставь-ка самовар. Кто знает, может, там, в этих Хибинах, и чайку попить не придется.

Ровно через два часа под окном заскрипели сани. С собранными наспех узлами Тархановы вышли на крыльцо. Василий повернулся к Татьяне:

— Останься. Рожать скоро тебе.

— Нет, куда ты, туда и я, — упрямо ответила Татьяна. И первая пошла на улицу. У ворот нетерпеливо била копытом запряженная в возок Находка. Тарас передал Игнату вожжи и сказал:

— Люди всюду живут.

«Да, всюду», — подумала Татьяна, почувствовав, как внутри у нее толкнулось к самому сердцу живое, еще неведомое ей существо.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Снежная бесконечная дорога. Через поля, перелески, краем боров по бесконечной дороге тянется вереница саней. Она возникла в Пухляках, откуда выкатили в полночь три возка. В них ехали семьи Тарханова, Ефремова и Филиппа Крутоярского — торговца мануфактурой и кожевенным товаром. В следующей деревне в обозе стало семь возов, и так, от деревни к деревне, он становился все длиннее и длиннее, к утру далеко растянулся по снежной равнине. Извивающуюся по снегу змею охраняли, чтобы она куда-нибудь не заползла, вооруженные карабинами и одетые в овчинные полушубки всадники. Как просто, как обыденно оставили навсегда свои дома и все свое добро люди, которые ради этого добра не жалели ни себя, ни своих близких, приобретали и своим, а больше чужим потом, а нередко и кровью, и видели в этом весь смысл своей жизни. И в этой обыденности была вся их трагедия. Ничто не оставляло никакой надежды. Слишком велика была сила, заставившая их бросить свои родные деревни и двинуться в дальний путь. Перед этой силой бессмысленно стонать и плакать, ей бесполезно сопротивляться, столкновение с нею грозило лишь гибелью. Можно было разве что думать про себя, уткнувшись в тулуп: «Сгинем, все сгинем!»

Раздумья Игната перебил жалобный голос невестки:

— Батя, что же теперь будет?

— А что будет-то?

— А как же, батя! Дома некому печь истопить. Всю избу выстудит.

— Нашла о чем печалиться. Иль нам жить в ней? Пусть хоть сгорит!

Игнат Тарханов ехал в голове обоза. В широких санях, заваленных узлами и наспех взятым кое-каким домашним скарбом, было тесно, на выбоинах сани трясло, в бок упирались ноги Василия. Если бы Тарханова отправляли в Хибины одного, он мог бы ясно и точно сказать, за что ему дано такое наказание. Избил Тараса, взял свою лошадь из колхоза. Но как случилось, что он разделил судьбу Ефремова и Крутоярского?

Выгнали всех вместе. Как ветром сдуло. Сдуло и несет, как пыль, и неизвестно, к какой обочине прибьет. Видно, не нужен он земле. Хорошо было дедам и отцам. Все было им ясно. А что знает он, Игнат? Как за землю уцепиться? Кто жить научит? И снова тяжелое раздумье овладевало им.

Недолгое зимнее солнце поднялось над далеким лесом, скользнуло по крупу Находки и пошло к закату. Игнату представилось, что вот и жизнь его, такая же недолгая, как это зимнее солнце, уйдет куда-то в непроницаемую тьму и что, даже если он останется жить и выдержит все трудности, которые его ожидают, это будет жизнь среди ночи, без просвета и радости. И, словно желая унести с собой последнее солнце, он повернулся к нему измученным от тоски и бессонницы лицом. Оно осветило, но не согрело его.

Было выше сил оставаться наедине со своей непреодолимой мукой. Игнат выскочил на обочину дороги, присоединился к мужикам, шедшим рядом с Сухоруковым. Сухоруков вел в поводу оседланного поджарого жеребца. Как все конвоиры, он был одет в овчинный полушубок и высокие валенки. Только вместо винтовки у него висел сбоку в деревянной кобуре маузер, да на спине перехлестывались новые ремни портупеи, поскрипывавшие в такт полозьям саней. Если бы не оружие, ничто бы не отличало внешне охрану от осужденных на высылку людей, которых они обязаны были доставить к станции Мста. И те, кто охранял, и те, кого охраняли, шли гурьбой, одни в тулупах, другие в овчинных полушубках — на всех была крестьянская зимняя одежда. И разговор между ними шел самый житейский — об оставленной земле и о жизни, которая ждет высланных в Хибинах. Сухоруков рассказывал:

— Земля там ничего не родит, но зато в ней самое несметное плодородие. Апатиты называются. Из них можно сделать суперфосфат. Вот и будете добывать это плодородие. А жить первое время в бараках. Говорят, потом построят город.

Ефремов сказал:

— Зачем же ссылать туда? Объявили бы набор. Так и так, город будет, водопровод, в доме нужник. Тысячи согласились бы.

— Ты бы не поехал, хоть по нужде бегаешь в огород, — ответил Сухоруков. — А оставить тебя в Пухляках нельзя.

— Сорок лет прожил, никому вреда не сделал.

— Это как на жизнь твою посмотреть.

— Известно, как вы смотрите, — насупился Ефремов. — Только себе же вред делаете. Без нас, крепких мужиков, колхоз не наладится. Думаете, убрали меня, поставили председателем Тараса — польза будет? Нет. Какой Тарас председатель, ежели век на земле маялся, а доброй коровы заиметь не смог? Значит, нет в нем настоящего таланта к земле. Так всякий думает. Тарас скажет слово, а ему поперек — десять. Кто в лес, кто по дрова побредет. Вместо колхоза одна разноколхозица получится. А в слово крепкого мужика всякий поверит и ослушаться не посмеет.

— Только неизвестно, какое слово скажет крепкий мужик. — Сухоруков оттянул ремень портупеи, поправил маузер. — Вот в девятнадцатом году на Тамбовщине он такое слово сказал — сразу словно из-под земли банды стали объявляться. Верно говорю? По правде отвечай!

— Ни за что вы нас обидели, — уклонился от прямого ответа Ефремов. — Что вам сделали бабы наши, детишки?

— Лес рубят — щепки летят. Тут уж ничего не поделаешь, — ответил Сухоруков и в эту минуту почувствовал, что где-то в глубине души шевельнулось сомнение: а может быть, верно, не стоило выселять? Советская власть не такая слабая, чтобы вот эти люди осмелились пойти против нее. И хотя только что он сам говорил Ефремову, что неизвестно, какое бы еще слово сказал крепкий мужик, все же живое человеческое горе было сильнее рассудка. Может быть, достаточно было бы для острастки выслать пяток-другой богатеев?

И вдруг, словно желая ответить на его раздумье, к Сухорукову протиснулся Филипп Крутоярский. Он оттолкнул плечом слезливого, вызывающего жалость Ефремова и с какой-то особой бесшабашностью выкрикнул лихо и задорно:

— Хочешь правду знать, начальник? Только уговор! За правду мне ничего не будет. По рукам? А правду я тебе скажу, чтобы ты не думал, что все мы вроде Ефремова — слезой прощение вымаливать думаем. Так вот тебе моя правда. Не против колхоза мы. Нет! Вы загоняли мужиков в колхоз, а мы пуще того старались. И еще неизвестно, кому от колхозов конец был бы: вам или нам. Вы думали: вот он, колхоз, — ликвидируем кулака! А мы думали: вот он, колхоз, — соберут нам мужиков недовольных, а мы во главе станем да по вам вдарим! Не вышло. Упредили вы нас. А ежели бы годок еще дали нам в деревнях наших пожить — не ты бы нас в Хибины вез, а мы бы таких, как ты, туда отправили. Вот тебе и вся правда. — И, уже не с лихой бесшабашностью, а с нескрываемой ненавистью взглянув на Сухорукова, Крутоярский резко повернулся и зашагал к своим саням. Сухоруков шагнул следом и, откинув руку к кобуре маузера, крикнул:

— Стой!

Крутоярский обернулся и спокойно выдержал пристальный взгляд человека, который мог сгоряча его пристрелить.

— Не понравилась правда?

— Понравилась.

— То-то за пистолетом тянешься.

— Это по привычке, когда с такими имеешь дело. Я тебе за правду спасибо хотел сказать.

— Да так ли? — усмехнулся Крутоярский. Теперь, когда ничто ему не угрожало, он почувствовал дрожь в ногах. — За что спасибо-то?

Сухоруков вспомнил свою недавнюю жалость вот к этим людям, которых вез в Хибины, и из боязни, что Крутоярский обнаружит его человеческую слабость, сказал куда-то в сторону, молчаливому, хмурому лесу, поднимающемуся над голубыми, но уже тронутыми мартовским солнцем снегами:

— Тебе это не положено знать. Вот пройдет десять, двадцать лет, тогда другое дело. А пока моя душа для тебя военная тайна.

Еще было светло, когда въехали в небольшую деревню. Неожиданно раздалась команда:

— Обоз, стой!

Игнат придержал Находку, оглянулся и увидел совсем близко от себя Сухорукова. Навстречу из заулка выскочил бородатый мужик в залатанном домотканом пиджаке, в рваной заячьей шапке, с винтовкой на ремне.

— Кто тут старшой у вас? — крикнул мужик.

— Я.

— Товарищ Сухоруков? Принимай раскулаченных! Тридцать душ, пятнадцать подвод, десять коров. — И, осклабившись, лихо закончил рапорт: — Все сполна!

Сухоруков рассмеялся. Мужик чем-то напоминал ему скомороха. Бесшабашный, веселый, любящий выпить и побалагурить. В каждой деревне есть свой придурок, над которым все смеются, и свой весельчак-балагур, который над всеми смеется. Но прежде чем инструктор райкома успел спросить, где раскулаченные, с низины реки послышалось голодное коровье мычание и следом, сквозь этот рев, донесся истошный крик. Придерживая кобуру, Сухоруков бросился к реке. И остановился, словно мгновенно вмерзнув в ее береговой припай. За плетнем, отделяющим заулок от огорода, он увидел прокопченную низенькую баню, вокруг бани стояли привязанные к саням коровы, сани в свою очередь образовывали новый круг, и поднятые к небу оглобли, казалось, тоже взывали о помощи и милосердии. Сухоруков крикнул подбежавшему к нему мужику:

— Что за люди в бане?

— Наши, раскулаченные.

— А почему крик такой?

— У каждого свое, — спокойно ответил мужик. — Коровы со вчерашнего дня не кормлены, а люди характер свой показывают.

— Ты мне голову не дури, — прикрикнул Сухоруков. — Какой такой характер?

— Известно, кулацкий, — развел руками мужик. — Их кулацкое степенство к хоромам привыкши, а я их в баню запер.

— Тридцать человек в баню?

— А что же? Они нашего брата, бедняка, всю жизнь в черный угол загоняли, мы-то терпели?

— Да ты понимаешь, что говоришь? — возмутился Сухоруков. — По-твоему, мы высылаем кулаков — мстим им?

— Баш на баш!

— За твой баш мало тебе башку оторвать. Немедленно развести людей на постой, накормить, и перед дорогой пусть отдохнут. Понятно?

— Ваше дело приказывать, наше выполнять.

— И выполняй, если не хочешь пойти под суд! Ведь надо же такое людям устроить. Баш на баш...

— Это я к слову, — сказал мужик, сдвинув на глаза свою заячью шапку. — Я ведь не по злобе. Так уж вышло. На тридцать человек я один. А ежели кто сбежит — кому отвечать? Мне! Вот я и загнал их в баню. Зато каждой семье корову дали. Тоже понимаем — как без коровы?

Сухоруков прервал:

— А ну тебя. Выводи людей! — И, увидев двух подошедших конвоиров, сказал: — Останьтесь здесь. К утру доставите людей на станцию.

— С коровами? Чудной народ мужики!

— Коров передадите здешнему колхозу, — сказал Сухоруков. И, повернувшись, быстро зашагал по проулку. Ошеломленный, растерянный и бессильный понять все виденное им в речной низинке. Зачем эта жестокость? Кому она нужна? Она лишь способна оттолкнуть людей от великого дела. И чувствовал себя виноватым. Надо было все предусмотреть: движение обоза, кому поручить конвой и где ставить людей на постой в случае вынужденной задержки. Он вспомнил слова конвоира о мужиках и подумал: все по-деревенски, по-мужицки получилось, а не по-партийному. Сухоруков вышел на середину улицы, некоторое время молча наблюдая, как задами деревни разводят по домам недавних обитателей бани, и крикнул спешившейся охране обоза:

— По коням!

Обоз раскулаченных двигался медленно. Последняя остановка на ночь предполагалась в пяти километрах от станции Мста. А там с рассветом — в поезд. И прощай-прости, поехали! Собственно, прощаться было не с кем. Разве что Тарханову со своей Находкой. Совсем стемнело, когда Ефремов вылез из саней и, подойдя к тархановскому возку, негромко сказал:

— Сойди-ка, Игнат, есть разговор.

Когда Игнат спрыгнул на обочину, наехавший конвоир крикнул:

— Не было команды на разминку.

— По малой нуждишке мы, — ответил Ефремов. И, распахнув тулуп, тихо проговорил, когда верховой скрылся в белесой темноте зимнего вечера: — Слушай, Игнат, бежать надо, пока и нас в какую-нибудь баню не загнали.

— Пристрелят еще.

— Все лучше, чем помирать неведомо где. А еще хуже Хибины. В этих Хибинах по полгода солнца не бывает. Ты не слушай Сухорукова: работа, город построят. Как бы не так. Тут один конвоир проболтался: люди мрут там. Себя не жалко, так подумай о Ваське своем, о Татьяне. На сносях молодуха.

Игнат не отвечал, а Ефремов продолжал еще тише:

— Как на постой приедем, вместе дадим тягу. Бог даст, прорвемся. Ты со своей Находкой, а я на битюге. А на воле кто нас сыщет? Такое переселение идет!

И все же Игнат колебался. Его везут в Хибины. Пусть место далекое. А бежать куда? Но в Хибинах тоже не жизнь. А ради свободы — чем не рискнешь! Он прав, что не дал издеваться над Находкой. Так за что же его ссылают? За правду? А у кого есть такое право —ссылать человека за правду? Нет такого права!

Игнат вернулся к своему возку. В розвальнях стонала Татьяна. Василий ее успокаивал:

— Все сидишь и сидишь, вот спина и заболела.

— Ой, нет, Васенька.

— Не время тебе. Два месяца еще носить. Вот только напрасно вызвалась с нами ехать.

— Ой, не говори так, Васенька, — заплакала Татьяна. — Одно утешение — ты рядом. Хоть на смерть, только бы вместе.

Увидев отца, Василий сказал:

— Худо Татьяне, как бы в дороге не родила.

— Первый раз не так-то быстро, — успокоил его Игнат и тихо проговорил, наклонившись к сыну: — Еремей бежать собирается. Нас зовет. Может, вынесет Находка?

— Бежать недолго. А вдруг поймают?

— Россия велика. Всех Тархановых не перебрать. Только надо в крайнюю избу на постой встать. С околицы бежать легче.

— Не иначе. — И Игнат похлопал по плечу Татьяну. — Потерпи маленько. Еще солнце не взойдет, будем мы вольные люди.

В деревне, где остановился обоз, Игнату без особых хитростей удалось поставить свой возок в крайний двор. Во всеобщей суете он успел сказать Ефремову, что согласен бежать. В полночь неслышно вышел во двор, быстро запряг Находку и, усадив в сани Василия и Татьяну, выглянул за ворота.

Вдоль безлюдной улицы мела поземка, где-то поскрипывала на ветру калитка, и хотя казалось, что на улице никого нет, Игнат знал, что поблизости должен стоять охранник. Игнат вернулся к саням. В соседнем дворе кто-то перебежал от избы к навесу. Не иначе как Ефремов. Наверное, уже запряг своего битюга и ждет, чтобы вместе рвануть на дорогу. Ну что же, с богом! Спаси и помилуй! Игнат не спеша сел в сани, перекрестился и, взмахнув кнутом, впервые в жизни со всех сил ударил Находку — а ну выручай, милая! И с места в карьер вымахнул со двора. Скорей, скорей! Галопом, вскачь, во весь карьер! Находка, казалось, поняла хозяина и понеслась как вихрь. Деревня уже позади. И никто не остановил их, никто не окликнул. Неужели околица не охранялась? А может быть, Ефремов обезоружил часового? Но где сам Ефремов? Почему сзади не слышен топот битюга? Игнат оглянулся. На краю деревни сверкнула розоватая искра, словно кто-то чиркнул зажигалкой. И грохнул выстрел. За ним второй, третий... Они разорвали темную ткань зимней ночи и слились со стуком копыт мчащейся Находки. Но ничто уже не могло остановить, задержать беглецов. Не было ни поля, ни пути, ни обочин. Все слилось в какую-то одну мелькающую в ночи дорогу бегства. И по ней, как обезумевшие слепые кони, неслись снежные вихри.

Игнат придержал лошадь и свернул с большака в чернеющий лесок. Здесь не мела поземка и на всякий случай можно было спрятаться от погони. Но почему нет Ефремова? Неужели ему не удалось прорваться? И вдруг мелькнула мысль: а бог правду видит. Из всего обоза, может быть, его одного, Игната Тарханова, без вины ссылали в Хибины. Значит, он один и имел право на этот ночной побег. Эти утешительные размышления были прерваны тихим стоном, словно где-то рядом надломилась молодая сосна. Игнат испуганно оглянулся и увидел Василия, беспомощно откинувшегося к задку саней.

— Батя, ранило меня. Не то в плечо, не то в руку, повыше локтя.

— Как это ранило? — не сразу понял Игнат.

— Давай на дорогу к станции.

Через полчаса они въезжали в большой железнодорожный поселок. У какой-то женщины Игнат узнал, где находится больница, и свернул на боковую улицу. Василий рывком поднялся.

— Ты что, батя, задумал?

— Не удалось, сынок, бежать.

— Езжайте.

— А ты?

— Я в больницу.

— Нет, одного мы тебя не оставим,

— И я не поеду. — Татьяна выскочила на дорогу.

— Куда? Ополоумела! — Василий толкнул ее обратно в сани, из последних сил проговорил: — Батя, вы не обо мне думайте. Я один, а вас трое. Татьяна вот-вот родит. — И чтобы как-то успокоить жену и отца, сказал, вылезая из саней: — Вы обо мне не беспокойтесь. Один я скорее выпутаюсь. Скажу, со станции шел и вдруг выстрелили. Может, ограбить хотели, может, шальная пуля. — Он поцеловал отца, потом обнял одной рукой Татьяну. Хотелось сказать ей что-то очень важное на прощание. Но что? Кружилась голова, разбегались мысли и торопила кровь, от которой набрякла рубашка. А так уйти тоже нельзя. Кто знает, увидятся ли они еще? Ведь он не сможет им написать. Письмо их выдаст. Да и куда писать? Наконец-то он знает, что ей сказать. Не надо искать друг друга. Жить порознь. А там видно будет. И, отстранив Татьяну, покачиваясь от слабости, побрел к больнице.

Игнат хлестнул Находку. Она вынесла их из поселка и помчалась по снежному большаку. Дорога тянулась крутобережьем скованной льдом Мсты и через лога и лесные чащобы где-то далеко, за добрую сотню километров, упиралась в город Глинск. И как короток был тот зимний день, так бесконечна была пришедшая ему на смену ночь. Казалось, утра никогда не будет. Все закоченело в своей неподвижности. И деревни в морозном инее, и звезды в своем холодном блеске, и душа человека — так бескрайно было ее горе. И сквозь эту закоченевшую неподвижную ночь тащилась Находка, словно ее впрягли не в самые обычные сани, а в огромный, как этот мир, воз.

Ехали всю ночь. Потом днем отдыхали на заброшенном хуторе. А сумерками двинулись дальше. Глинск увидели издалека, в зареве огней. Находка, почуяв близкое жилье, пошла рысью. И вдруг на повороте дороги выскочили трое с фонарем. Тот, кто держал фонарь, первый бросился к саням.

— Стой! — И схватил свободной рукой за вожжу.

Игнат наотмашь ударил нападавшего. Он видел, как взлетел фонарь, осветивший черную ушанку и искаженное болью лицо человека с крупными зубами, слышал, как кто-то пытался его догнать, и, объятый страхом, продолжал хлестать Находку даже после того, как никто его уже не преследовал.

В Глинск въехали с рассветом. И тут неожиданно Татьяна закричала истошно:

— Ой, не могу!

Роды начались в санях. Когда Игнат доставил невестку в больницу, он уже знал, что у него есть внучка. А через несколько дней Татьяна скончалась. После похорон Игнат пришел в больницу. Его спросили:

— Так что же вы решили делать с девочкой?

— Не знаю. Один я, и не здешний.

— Хорошо, мы ее устроим в Дом малютки. А как ее назвать?

— Назвать как? — переспросил Игнат и подумал: вот ведь как бывает. Одна жизнь переходит в другую. Словно Татьяна не умирала, а заново начала свою жизнь. И сказал: — Пусть по матери зовется Татьяной. Наследница!

И сам себе в эту тяжелую минуту жизни он казался вот таким же беспомощным, маленьким существом. Что ждет их обоих? Обездоленных, у которых отнять уже больше нечего, разве что жизнь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Татьяна Тарханова пребывала еще в том возрасте, когда ей было совершенно безразлично, в какую она живет эпоху, какие происходят вокруг нее события и сколько крестьянских хозяйств в стране объединилось в колхозы. Что ей было до того, что где-то совсем близко под Глинском убивали из-за угла колхозных активистов и что ее отец Василий Тарханов и дед Игнат Тарханов бежали из обоза раскулаченных.

Когда ранним зимним утром Игнат Тарханов въехал в Глинск, в городе, как показалось ему, ничто не изменилось. Как и несколько лет назад, над Мстой аркой высился большой мост, за мостом по пологим склонам изгибались улочки деревянных домов, и все это завершалось горстью каменных зданий, рядами торгового подворья и приземистым собором, бессмысленно воздвигнутым посреди дороги. Все было как будто по-прежнему в Глинске. Но у торговых рядов Игната поразила тишина и запустение. Бывало, в этот утренний час торговое подворье уже бурлило, шумело и распространяло вокруг себя запахи рыбных рядов, обжорок и подвалов, уставленных бочками кислой капусты. Теперь его каменные корпуса были закрыты, на них уже не красовались разрисованные вывески, а там, где они уцелели, потускнели, облупились, тоскливо погромыхивали на ветру ржавой жестью. И еще заметил Игнат: купол собора был без креста. Город словно лишился божеского благословения. С тревогой он взглянул на заречную сторону. Там дымили трубы заводов огнеупорного кирпича. И этот дым вызвал у него чувство облегчения. Значит, еще надо возить глину, и он найдет себе кров и работу.

Тарханов остановился в Доме крестьянина. Наутро направился к заводу, раскинувшемуся неподалеку от мстинского берега. В кармане у него лежала полученная из сельсовета в начале года справка. Она удостоверяла, что Игнат является крестьянином деревни Пухляки и в зимнее время занимается извозом. По этой справке он получил место в Доме крестьянина и по ней же рассчитывал устроиться на работу. Но, переступив порог комнаты, где производился наем рабочих, Игнат невольно попятился к дверям. Скорей уйти, бежать, скрыться. Рабочих нанимал не кто иной, как его земляк, агроном Семен Чухарев. Однако, прежде чем Игнат успел скрыться, тот весело окликнул его:

— Проходи, проходи, Игнат Федорович. Ну, как там у нас в Пухляках?

— Как всюду — колхоз, — нехотя ответил Игнат.

— А ты как? На сезон или в кадры метишь?

— Насовсем желательно.

— Ясно. Ну, посиди. Я людей отпущу, и поговорим.

Тарханов присел в сторонке. Чухарев продолжал нанимать рабочих. Быстро писал. Фамилия, имя, отчество? Откуда? Специальность? И тут же выдавал один талон в баню, другой — в общежитие, третий — на питание в столовую. Тарханов дивился. Легко жить в городе. Приходи гол как сокол, все тебе на тарелке поднесут. И баню, и жилье, и харч. А в деревне поди-ка обоснуйся: дом построй, хозяйство заведи, на год вперед хлеба запаси. Он вглядывался в лица нанимавшихся рабочих, стараясь понять, что это за люди. Зачем они идут на завод? А может быть, среди них есть такие же, как он, беглецы? Даже кулаки. Не стали дожидаться, пока их раскулачат, и ушли. И почему агроном в заводской конторе сидит? Ему семена проверять, советы давать, а он талоны раздает. Не раскулаченный, не сосланный, а, видно, тоже беглец.

— Так, стало быть, прощай, Пухляки? — сощурившись, спросил Чухарев, когда за последним принятым на работу закрылась дверь. — Не нравится палочка?

— Нас не неволили...

— Я не о том, — продолжал, улыбаясь, агроном. — Я про колхозную палочку. Вышел на работу — в ведомости поставят палочку. А работал или под кустом лежал, все равно. От всех ничего и всем поровну. — И рассмеялся собственной остроте.

— Порядку верно маловато, — согласился Игнат и не удержался, чтобы не пожаловаться: — С конями плохо обращаются...

— А откуда эта палочка? — продолжал Чухарев. — От бедняка идет! Ну, раньше, верно, с него кулак жилы тянул. А при Советской власти кто его обижал? Ссуда ему, и хлеб ему, и лес на постройку опять же ему. А теперь он хочет, чтобы и ты на него работал. Вот она откуда идет, эта палочка. Бедняцкий коммунизм. А нутро-то что ни на есть самое собственническое, да еще такое, когда этот самый собственник работать не хочет. Есть такие в Пухляках, скажи, есть?

— Афонька Князев.

— Какой же тогда мужику интерес в колхозе работать? Ну, хотя бы моему отцу, тебе, Ефремову?

— Ну а ты-то, Семен Петрович, агроном!

— Тем более.

— Жалованье получал.

— Голова дороже. Да и по совести говоря, какая может быть наука, когда все, кому не лень, пугают: за то в суд, за это к прокурору, а слово не так сказал — и того хуже может быть. От меня требуют — организуй, агитируй, выступай, зови в колхоз. А я агроном. Мое дело не звать, а показывать. Да и наука пошла побоку. Сверхранний сев! Это что же — сеять лен в воду! Нет, против науки я не пойду. Лучше ею совсем не заниматься.

Тарханов старался разгадать Чухарева. Молод, крепок, и тридцати нет, а лыс. Почему так? И речь что кудель. Все завитки да завитки. Весь в батьку. И глаза так же навыкат. Это у них в роду. И хоть глаза совсем наружу, а вглянешься — не разобрать, что за человек. Душа из человека выглядывает, словно из норы. Да, весь в отца. Только батька топором тесан, а этот рубанком приглажен. Тот грамотей, а этот ученый. И перебил Чухарева:

— Так какая же будет для меня работа?

— Землекопом станешь.

— Я со своим конем. — Игнат приподнялся и по какой-то старой крестьянской привычке, перешедшей по наследству от дедов, стал мять в руках шапку.

— В кадры и с конем?

— Мы завсегда с конем.

— Ну к чему тебе конь?

— А глину с карьера возить?

— К заводу подводим подвесную дорогу.

— А людей нанимаете зачем?

— Будем строить большой комбинат огнеупоров. Мы теперь индустриальная держава. Слыхал? Не зря мужиков со старых пепелищ сгоняют. Разве иначе вас, кондовых домоседов, из деревни выкуришь? И учти, Игнат Федорович, вашего брата со своим конем хоть пруд пруди. Понаехало, в городе сена не хватает. То сбрасывали коров, мясу на базаре грош цена была, а теперь скоро конина объявится. Продавай ты свою лошадь, пока цена стоит.

Чухарев подал Игнату три талона: в баню, общежитие, столовую.

— Так как, Игнат Федорович, окрестимся? Был ты мужик, а станешь рабочим.

Тарханов медлил с ответом. Неожиданно сказал:

— Обо всем мы с тобой поговорили, а о самом главном не спросишь меня: как там твои в Пухляках?

— Батя жив-здоров? Не стряслось ли что с ним?

— В колхозе старик.

— Это хорошо, — с облегчением произнес Чухарев. И откровенно признался: — Нынче, сам знаешь, как может случиться. Был опытником, а в колхоз не пошел — стал кулаком. А батька упрямый, себя умнее всех считает, долго ли до беды. И мне не сладко пришлось бы. Сынок кулака!

— И не писал, что в колхозе?

— Откровенно сказать, Игнат Федорович, в ссоре мы. Взял в жены не ту, что он мне прочил.

— Не беспокойся, все в порядке у него.

— Спасибо за добрую весточку.

— Так, значит, советуешь поступить на стройку? — вернулся к своему делу Игнат.

— Обязательно. Василий-то где твой?

— Подался на север.

— Устроишься, оглядишься и его выпишешь.

— Так тому и быть, — сказал Игнат и протянул руку за талонами. Если Чухаревы друг другу не пишут, он может быть спокоен. Значит, решено. Он, Игнат Тарханов, будет строить комбинат. Вчера ссыльный, сегодня строитель. И так в жизни бывает.

Все это время у Игната было такое чувство, словно за ним шла беспрерывная погоня. Он потерял в своем бегстве сына, лишился невестки, едва не погубил внучку. И все бежал и бежал. Только найдя себе убежище на строительстве комбината, Тарханов как бы получил возможность оглянуться и понять весь ужас совершившегося. И прежде всего он подумал о Василии. Что с ним? Дошел ли до больницы? А вдруг тяжело ранен или какое-нибудь заражение? И никак не мог понять, как это он оставил сына и вот уже сколько дней не знает, что с ним. Господи, прости и помилуй. Уж лучше бы с ним самим стряслась такая беда, чем с Васькой. Теперь он уже не мог думать ни о чем другом. Он должен увидеть сына, узнать, что с ним. Перед этим все остальное не имело значения — ни смерть невестки, ни судьба внучки, ни собственная жизнь.

На следующий день Игнат подъехал на лошади к станции Мста. Разыскав больницу и войдя в приемный покой, он спросил женщину в белом халате:

— Тут мне справочку получить бы от вас. Насчет одного человека.

— Фамилия?

— Моя фамилия?

— Того, кто поступил...

— Тарханов Василий. Земляк мой, родня просила.

— Меня это не интересует. Когда поступил?

— Вроде как в конце прошлой недели.

— Тарханов Василий... В конце недели... — Женщина перелистывала книгу поступивших больных и снова и снова повторяла: — Тарханов Василий... Тарханов Василий. По какому поводу поступил?

— Сам по себе вроде, — ответил Игнат.

— Ранение, болезнь?

— Ранили его…

— Ранение, ранение… — продолжала вычитывать женщина в халате и, отложив книгу, сказала: — Тарханов в приемный покой не поступал.

— Может, прямо к доктору?

— Мимо меня никто не может пройти.

— Жив ли?

— Ни живой, ни мертвый.

— Стало быть, не поступал? — беспомощно спросил Игнат.

— Не поступал.

Игнат выбежал на улицу и остановился посреди дороги. Где же теперь искать Василия? Растерянно оглянулся, потом бросился к идущему навстречу человеку в ватнике.

— Не скажешь, где тут у вас милиция?

Прохожий не успел еще разъяснить, что милиция помещается на соседней улице, а Игнат уже был за углом. Он шел в милицию, смутно сознавая, что подвергает себя большому риску, но в эту минуту он не думал о собственной безопасности, ему важно было найти сына, узнать, что с ним, в нем еще жила надежда, что он может помочь сыну. Видимо, только инстинкт самосохранения подсказал ему, как надо начать разговор с дежурным.

— Тут у вас неделю назад не объявлялся пропавший человек?

— Пропавшие всякие бывают, — ответил дежурный, выводя что-то на бумаге и даже не взглянув на Игната.

— Василий Тарханов…

— Такой не объявлялся…

— Слушок был, ранили его.

— А ты, батя, слухам не верь… Мало ли что говорят...

Только после того, как Игнат снова оказался на улице, он вспомнил о Находке и поспешно вернулся к больнице. Что же теперь делать? Где искать Василия? А может быть, рана оказалась пустяковой — сделали перевязку и отпустили? Нет. Какая ни была рана, а крови потерял много, ослаб, куда ему было идти. Уже без всякой надежды найти сына Тарханов на всякий случай заехал на станцию, потом заглянул в чайную и, окончательно убедившись, что в поселке искать Василия бесполезно, повернул Находку на Глинский большак. У него было такое чувство, словно он возвращается с похорон, потеряв последнее и самое дорогое в жизни. Один, кругом один. Один на всем свете. И от сознания своей полной беспомощности, от жалости к самому себе, от нестерпимой боли Игнат уткнулся в передок саней и заплакал. Но тут же вскочил на ноги, взмахнул вожжами и рысью погнал Находку. А внучка? Как он мог забыть Танюшку? Господи, только бы была жива и здорова!

В Глинске, никуда не заезжая, Игнат поехал прямо к Дому малютки.

И вот перед ним домина, когда-то принадлежавший владельцу одного из керамических заводов. Двухэтажный, каменный. В прежние времена подъезд охраняли два гранитных льва. В Глинске говорили, что страшны не львы, а их хозяин-собака. Теперь не было ни львов, ни хозяина-собаки. И никто не мог сказать, куда они девались. Словно вместе сбежали.

Дом малютки был окружен с трех сторон большим садом. В сад выходила стеклянная веранда. Через эту веранду Игната провели в большую светлую комнату, где в маленьких кроватках лежали завернутые в одеяла, похожие на куклят грудные дети. Все они показались ему похожими друг на друга, и он спросил нянюшку, показывая на лежащего с края ребенка:

— Этого как фамилия?

— Ильин Вася.

— А этот кто будет?

— Ильина Маша, — ответила ему нянька.

— А это кто?

— Ильин Володя.

— Да у вас, никак, все Ильины, — удивился Тарханов.

— Все не все, но пятеро с краю все Ильины.

— От одной матери?

— Все бесфамильные и поступили в изолятор, когда дежурила Ильина, сестра медицинская наша. А вам кого?

— А где же тут Тарханова? Татьяна Тарханова?

— Твоя?

— Внучка.

— Сам найди. Попробуй.

— Разве их разберешь!

— А я вот сразу угадала, к кому ты. Есть что-то от деда в ней. Иди-ка, смотри.

Игнат подошел к завернутому в одеяло маленькому существу. Так вот она какая, Татьяна Тарханова. Девочка спала, слегка приоткрыв рот, и даже спящая была похожа если не на деда, то на отца безусловно. В ней уже было что-то тархановское. Игнату даже показалось, что она улыбнулась ему. Он понимал, что эта улыбка никак не связана с его приходом, но ему в его одиночестве она была великой поддержкой. Она как бы возвращала его к жизни. Еще будет у него и радость и счастье, если есть на свете хоть одно родное ему существо.

Игнат вернулся в Дом крестьянина. Он уже не чувствовал себя таким одиноким, он уже мог думать о себе и твердо решил с утра явиться на строительство. Но прежде надо продать Находку. И продать немедля. Кобыла с тела сдает, вот-вот кожа ребра обтянет. И продать надо в верные руки. Чтобы холили, кормили, работой не изнуряли. Ну, да если человек деньги заплатит — зачем ему губить коня? А вдруг живодер купит — как его узнаешь? Проще простого. Ему подай упитанность. Разве живодер будет резвость смотреть, сколько кобыле лет, не была ли опоена? Скажи ему — жереба лошадь, сразу цену скостит... Тарханов поднялся. Что же — надо идти на базар, покупателя искать. Так-то, милая, скоро распростимся навсегда! И в эту минуту пришла ему мысль, от которой захолодало сердце: «Стой, Игнат, да ты, никак, хочешь стать конокрадом? Увел колхозную лошадь и думаешь, как бы сбыть ее с рук». Он пытался успокоить себя: «Ну какой же я конокрад, когда Находка моя лошадь? Купил годовалым жеребенком, выкормил. Так почему же не вправе продать свою-то лошадь?» И снова сомнения: а своя ли? Была своя. А теперь... Значит, верно получается — конокрадство. Игната охватило замешательство. И при себе держать лошадь он не может, и продать нельзя. А не сдать ли ее в милицию? Сдать можно! Только заодно и сам сдавайся. Но все равно, как-то надо было освободиться от Находки. И после некоторого раздумья Тарханов снова запряг ее в сани и погнал за город, к виднеющейся на холме деревне Коегощи.

Миновав околицу, Игнат остановился у избы, перед которой рядами, словно напоказ, стояли недавно отремонтированные плуги. Привязал к изгороди лошадь, вошел в горницу, полную народа, и громко спросил:

— А кто тут будет хозяином?

— Я председатель, — сказал моложавый мужик в черном пальто и мягкой каракулевой шапке. — А в чем дело?

— Выдь, посмотри, это не вашу лошадь я с большака привел? В упряжке, а при ней никого.

Игнат и председатель колхоза вышли на улицу.

— Ваша? — спросил Игнат.

— Нет.

— Не вашего, так другого колхоза. Так что принимай в свое хозяйство.

— Может, и сам вступишь? — спросил председатель. — Нам люди нужны.

— Я с мстинского огнеупорного. Я рабочий класс.

— И я рабочий класс. Да вот партия послала, стал крестьянским классом. Видишь, какое перемещение.

— И ничего?

— Прилаживаюсь!

— Мне обратно не приклеиться.

— Все-таки нас не забывай. Будет нужда — приходи в колхоз. Твоя фамилия-то как?

— Мне расписка за лошадь не требуется.

— Как хочешь. А все равно теперь знакомые. Ты, так сказать, ведущий рабочий класс. А я идущее за тобой крестьянство.

Тарханов принял шутку без обиды. И вообще, как будто ничего председатель. У такого Находку не заездят. Впервые за эти тяжелые дни он вздохнул с облегчением. Теперь совсем развязался с Пухляками. И снова подумал о внучке. Подумал и сам себя успокоил: «А что внучка? Чего о ней беспокоиться? Сдана на руки государству. Пусть растет на здоровье!»

Вечерело, когда Игнат вышел из деревни на большак. Вскоре он нагнал закутанную в платок женщину. Она тянула поставленный на полозья набитый навозом большой деревянный ящик. Худенькая, невысокого роста, она припадала на ухабах чуть ли не к самой земле. Со стороны казалось, что вся она старается как можно меньше занимать места, быть совсем неприметной, слиться с дорогой, словно груз, который она тянула за собой, был не самым обыкновенным навозом, а похищенным несметным кладом. Игнат подумал: «Как получается — одним коней девать некуда, на конину продают, а другие на себе навоз таскают?» И еще подумал не без сочувствия: «Наверное, огородик имеет, а вот чтобы унавозить его, коровушки нет». Женщина казалась обездоленной, достойной участия. Он забрал у нее веревку и потащил сани. А женщина пошла рядом и с завистью смотрела, как он легко ступает по дороге и как умело и ровно тянет громоздкий воз.

— Эдакие у иных баб есть помощники.

— Это про меня?

— Про жинку твою.

— А вы ей не завидуйте, — хмуро ответил Тарханов. — Больше года как умерла.

— Какую ни на есть, а семью имеете.

— Семья есть, да сам как перст.

— Это как же так?

— Сын на север уехал, невестка померла, а внучку пришлось государству на воспитание отдать.

Женщина остановилась, взглянула на Игната, словно хотела лучше разглядеть его в неясном свете зимних сумерек, и тихо спросила:

— Деревенский?

— Был.

— Мы, деревенские, и в городе не пропадем.

Они вышли на окраину Глинска и свернули в маленькую кривую улочку. Наконец она остановилась около одноэтажного деревянного дома и сказала:

— Вот и приехали.

— Ваш? — спросил Игнат.

— Мой за огородом. Может, зайдете?

Она втащила во двор сани с навозом, оставила их у палисадника и повела Игната на огород, на краю которого виднелось что-то похожее на большой снежный сугроб.

— Где же дом? — спросил Тарханов, остановившись перед сугробом.

Дальше идти было некуда. И только тут он заметил, что сугроб и есть дом. Он походил на низенькую баньку и был сбит из березовых метровых поленьев. Игнат замялся у закрытой двери. Куда он идет, что ему тут делать? И все же он вошел в темные сени, а из сеней в горницу, пахнущую свежим хлебом, жареным мясом и какой-то приятной домовитой теплотой. Еще хозяйка на ощупь доставала откуда-то с полки спички, а он уже знал, что в доме чисто, все прибрано и на полу разостланы домотканые половики. И он не ошибся. При ярком свете зажженной лампы он увидел оклеенную обоями комнату, у стены широкую, застеленную ватным одеялом кровать, в одном углу поблескивающий медью самовар, а в другом, напротив, граммофон с большой красной трубой. Давно Игнат не ощущал вокруг себя такой успокаивающей, располагающей к отдыху обстановки. Ему захотелось побыть здесь как можно дольше. Он закрыл глаза и представил себе, что он никуда не уезжал из родного дома. Он у себя в горнице, а за ситцевой занавеской снимает валенки не какая-то незнакомая женщина, а Татьяна. И он сейчас услышит, как бывало, ее певучий голос: «Батя, погодите немного, я самоварчик поставлю». И так случилось, что он услышал что-то очень похожее. Женщина сказала:

— Вы погодите, я сейчас самовар разогрею. Звать-то вас как?

— Игнатом.

— А меня Лизаветой.

Только в доме, при яркой керосиновой лампе, Тарханов хорошо разглядел Лизавету. Маленькая и, пожалуй, еще более худенькая, чем казалась, когда он встретил ее на дороге, — она уже не вызывала к себе чувства жалости. Всем своим видом гостеприимной хозяйки Лизавета старалась показать, что женщина она самостоятельная, ни от кого не зависящая, и вот сейчас, ничуть не смущаясь, пригласила к себе незнакомого человека, не боится его и говорит с ним как со старым знакомым. Она была просто неузнаваема. Тепло и уют дома сняли с ее лица усталость, оживили ее черные небольшие глаза, распрямили спину. Здесь, под крышей дома, был какой-то ее особый мир, где она не чувствовала себя маленькой, где все было ею заполнено и где она безраздельно надо всем властвовала. Даже самый воздух был особый, принадлежащий только ей, наполненный запахом укропа и смородинного листа. И этот запах, пусть отличный от запаха полей и лугов, напомнил Игнату Пухляки, покинутый дом, потерянных близких людей и сразу сроднил его с Лизаветой. И теперь все, что имело к ней какое-либо отношение, вызывало его симпатию: чистота, порядок в доме, ее хозяйственность и даже внешний вид хоть маленькой и несильной, но ладно скроенной женщины. И чего только она не выращивала у себя на огородике, чего только она не снимала — и картошку, и капусту, и огурцы мешками, и какие-то там салаты, сельдереи, петрушку. И землянику растит, и свой парник имеет. Господи, и такая женщина живет одна. Да ведь это клад-человек. А когда она рассказала ему, что ее муж умер в тюрьме, а занимался он торговлишкой, и что тяжела ее вдовья доля, он искренне был опечален, что нелегко приходится такой хорошей женщине. Видимо, и он ей тоже понравился. Понравился тем, что помог довезти тяжелые санки — значит, душевный человек. И отказался выпить рюмочку, когда она поставила графин с водкой на стол. Не то чтобы он был непьющий, нет, а из уважения к ней. И это она поняла. Но, может быть, пора и честь знать? Женщина за день намаялась, устала. Да и поздно. И ему пора отдохнуть. Завтра с утра на работу. А уходить не хочется. Так бы сидел и сидел. То говорил, то слушал бы. Наконец Игнат поднялся. Надел полушубок, нахлобучил шапку и стал прощаться. Она вышла за ним в сени. Он остановился в дверях и нерешительно спросил:

— А может, не уходить?

Она не ответила и молча пошла в дом. Но дверь за собой не прикрыла.

Игнат так же молча вошел за ней. Вошел, не уверенный ни в себе, ни в своей неотразимой мужицкой силе. Он был растерян, бесприютен и у этой маленькой женщины искал защиты от всех своих житейских невзгод. Кто знает, может быть она его обласкает, поддержит, спасет. Его, бесправного человека, беглеца.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Еще в те годы, когда Игнат занимался зимним извозом и доставлял на завод глину, ему хотелось посмотреть, как работают помольные мельницы, как прессуют кирпичи и ведут огонь в огромных обжигательных печах. Но склад сырья помещался на задворках завода, его отделяли от наполненных гулом цехов каменные стены, и Игнату так и не пришлось увидеть, как мягкая голубоватая глина превращается в замысловатый, разных форм кирпич, который не боится расплавленного кипящего металла. Там, за каменными стенами, был мир таинственных превращений, непонятных стихий и какого-то особого могучего человеческого разума, выдумавшего самые удивительные машины. И все это хотелось увидеть Игнату не потому, что он чувствовал в этом какую-то для себя необходимость, а так, из любопытства, чтобы потом у себя в Пухляках похвастать: «Ах, язви твою душу, мельница-то там какая! За час всю пухляковскую рожь перемелет!»

И вот он вошел в этот загадочный, неведомый ему мир, но не из любопытства, а по необходимости, не для того, чтобы потом похвастаться увиденным чудом, а ради хлеба насущного, чтобы жить и спастись от ссылки в Хибины. Стояла ранняя весна, земля была еще промерзшая, и всех нанятых землекопов бросили на подготовку строительной площадки, разгрузку леса и очистку цехов. Игнат вместе с другими вывозил на тачках накопившийся за зиму в цехах мусор, керамический бой и всякую заваль. Он катил груженую тачку сквозь шум, жару и пыль цехов. Из шамотного и формовочного, из прессовой и обжига. Мимо перемалывающих глину шаровых мельниц, прессов, выдавливающих влажные продолговатые кирпичи, мимо пробоин в печных стенах, через которые выгружали обожженный огнеупор, — туда, на пустырь, где раньше был склад глины. Теперь ее доставляли на завод в люльках подвесной дороги.

Тарханов толкал тяжелую тачку и уже знал, где надо объехать отпрессованные изделия, где во дворе завода переждать вереницу вагонеток, как за воротами сделать на ходу крен, чтобы тачка сама опрокинулась у края глубокой ямы. Надо было остерегаться маневрового паровоза, лихо прокатить по деревянному настилу переезда и озорно крикнуть зазевавшемуся у обжигательной печи грузчику: «Эй, поберегись!» Каждый шаг пути был маленьким открытием, обогащающим опытом, придающим каталю чувство, что он не тягло, а разумная сила, от которой требуется не только крепкая спина и сильные руки, но и думающая, изобретательная голова. И это ощущение вызывало у Игната почти такую же радость, какую он ощущал не раз в Пухляках, когда ему удавалось вдруг заметить, что пророщенная картошка быстрее растет, чем непророщенная, и что если хочешь есть огурец в июле, то надо обязательно посадить рассаду на гребне. Даже такая простая работа, как работа каталя, вдруг оказалась полна разнообразного интереса и неожиданных возможностей. Как-то вечером, ложась спать, Игнат подумал о том, что дорога к пустырю выбрана непродуманно, что путь в объезд котельной и прессовой хоть и будет подлинней, но даст возможность избегнуть двух переездов. На следующий день он предложил перестлать мостки и был горд, когда его поддержали другие катали. Он теперь стал рабочим, но всеми помыслами тянулся, как прежде, к земле. Чем дальше она была от него, чем труднее было ему приложить к ней руки, тем сильнее он ощущал ее. Еще в марте, когда неожиданная оттепель смыла снега, а потом ударили морозы и снова вперемежку то становилось тепло, то по-зимнему холодно, он с тревогой просыпался по утрам и жаловался Лизавете, что этак у озими может все корни порвать. Он не мог не думать об урожае, хотя ему не надо было ни сеять, ни убирать. И недружная весна того года, то с солнцем, то с неожиданными северными ветрами, вызывала у него беспокойство. Неожиданно остановив посреди двора свою тачку, он смотрел на небо, на низкие рваные облака в надежде вдруг увидеть голубые прогалины — эти первые приметы близкого тепла. Однажды воскресным утром Игнат вышел на огород и увидел, что прошлогодние гряды сверху слегка подсохли и словно посыпаны пеплом. Пора пахать! Лизавета вынесла из кладовки две лопаты. Нет, надо нанять цыгана. И когда приехал со своей лошадью нанятый Лизаветой цыган, Игнат велел угостить его чаем, а сам встал за плуг. Он проложил первую борозду, повернул обратно, и так велика была его тоска по земле, что на мгновение перед его глазами возникла речная низина Мсты, за низиной Пухляки, а дальше — его холмистое поле, но теперь почему-то бескрайнее, не знающее меж и перекатывающее свои гребни до самого горизонта. Вот так земля! Бывало, шагами мерил, а теперь глазом не окинешь. А он-то думал, ничто уже не связывает его с Пухляками. Как же ничто, когда там осталась земля? И неужели никогда он уже не вернется к ней? Нет, он еще вернется! Ведь в Пухляках у него остался дом! Да что дом — душа осталась. Выходит — сам он в Глинске, а душа в Пухляках. Руки тачку катают, а душа землю пашет. Эх, Пухляки, Пухляки! Привиделись, приманили и оставили одного на бездорожье. Выпутывайся, живи как разумеешь! И почувствовал злость. И на землю и на Пухляки. А что же — и проживет как разумеет. И выпутается.

Он не мог жить без природы, потому что она была частью его. Всю жизнь он воевал с ней и шел на всякие хитрости, чтобы умилостивить ее. Она все же в конечном счете была для него божеством. Всевышним и неумолимым. То жестоким, не внемлющим его мольбе, то добрым, одаряющим его своими плодами. И глина, голубоватая, с синеватыми прожилками, была для него тоже природой. Но бесплодной, зряшной, которая ничего не родила и лежала мертвым подстилом под живой теплой землей. Эта часть природы тут, на заводе, называлась просто сырьем. И хоть здесь, на заводе, не было власти природы над людьми — шел ли дождь или светило солнце, падали на крыши утренние заморозки или земля парила и подымалась на ней зеленая поросль, жизнь на заводе шла своим чередом: из обжигательных печей выходило столько огнеупора, сколько необходимо было людям, — а все же он думал: жизнь обернется, как земля прикажет.

Он работал в бригаде каталей, среди которых были выходцы из разных мест: новгородские, псковские, вологодские — кто ушел из деревни навсегда, кто в поисках временного заработка; были тут и городские, почему-то предпочитавшие машине и станку тяжелую, неуклюжую тачку. Но были и такие, о которых Игнат никак не мог сказать, кто они: деревенские или городские. Иногда ему казалось, что они деревенские: последними словами ругают колхозы — и то плохо, и то нехорошо. Но эти же люди не разбирались в земле, им она совсем была не дорога, и говорить о ней с пониманием они не умели. Была в них большая городская ловкость, пронырливость, осведомленность. Они все знали, где чем торгуют, что произошло в городе, и одеты они были по-городскому — в широких брюках, пиджаках с приподнятыми ватными плечами, в суконных, сдернутых назад кепках. И в то же время город они тоже не любили. Жили кое-как, где-то по углам, в общежитиях, не думая о завтрашнем дне. Среди этих — ни городских, ни деревенских — трое особенно были неприятны Игнату. Они всегда держались особняком, перекидывались между собой какими-то как будто русскими и все же непонятными словами, и никто не смел сказать им, что они пропускают ездки, хотя получают из котла равную всем долю. Игнат не знал, кто в этой тройке верховодит, но ему казался главным тот, которого звали Егором Банщиковым, — человек лет тридцати пяти, сухощавый, как будто не очень-то могутный, но ловкий, цепкий, с затаенной жесткостью в тусклых, бесцветных глазах.

Весенними сумерками, когда Игнат выходил из проходной, к нему подошел этот самый Егор Банщиков и как будто между прочим сказал:

— А получка была неплохая. По триста на брата. Вот баба твоя обрадуется.

— На деньги все охочи.

— Иным они дороже дружков.

— У меня дружков нет, — поняв намек, равнодушно ответил Игнат.

— Значит, артель наша тебе так, ничто? Плюнул и растер?

Игнат остановился и сверху вниз посмотрел на Банщикова.

— Тебе куда, Егор?

— Одна дорога в город — через мост.

— А мне вот в проулочек. — И, не прощаясь, Игнат зашагал в темень вечера.

— Стой! — Егор догнал его в переулке и преградил дорогу. — Договоримся, чтобы без шухера. Так вот, ежели с получки не будешь полсотни давать — пеняй на себя! У меня разговор короткий.

— И у меня не длинней. Я у тебя не брал и тебе не должен.

— Поговори еще! Выкладывай полсотни.

— Сполна?

— Сполна!

— Так получай! — И Тарханов ударил наотмашь. Ударил, и вдруг ему почудилось, что он уже где-то видел это искаженное от боли, с редкими крупными зубами лицо. И прежде чем Игнат успел повернуться и пойти своей дорогой, Банщиков поднялся и жалко улыбнулся.

— Постой, Игнат Федорович. Ты насчет полсотни всерьез не принимай. Я силу и храбрость твою хотел испытать.

— Хватит или еще спробуешь?

— Иди к нам.

— Людей грабить, оброк собирать?

— На тачке тоже не разбогатеешь. А будь у меня твоя биография, я бы такие дела завернул...

— Значит, за мою биографию хочешь спрятаться?

— Друг мне нужен.

— А мы и так старые друзья. Или забыл, как однова тебя стукнул? Но больше, смотри, не попадайся. Живым не уйдешь. — И, оттолкнув растерявшегося Банщикова, продолжал свой путь, задав ему загадку, где и когда его бил этот бородач. А бивали его и в тюрьме, где он не раз сидел, и на воле, куда его отпускали после каждой амнистии. А не попало ли ему на сей раз от того самого мужика, которого он неудачно пытался ограбить на большой дороге под Глинском? Но твердо он в этом не был уверен.

На следующий день по дороге на завод Игнат встретил Чухарева и рассказал ему о вымогательстве Банщикова.

— Да, трудное твое положение.

— Что, я им обязан? — возмутился Игнат.

— Их ведь шайка, вот в чем беда.

— А ты начальство!

— Одного приструнишь, а его дружок встретит в темной улице и нож в бок.

— Стало быть, оброк им вноси?

— Тебе, Игнат Федорович, виднее. Полста рублей деньги не малые, но и голове не грош цена.

Игнат понимал, что с Банщиковым и его дружками есть один верный способ борьбы. Пойти заявить на них начальству повыше, чем Чухарев, или прямо в милицию. Но рискнуть на это он не мог. Пока будут выяснять, что за банда пролезла на завод, его самого выявят. Ага — вот он, раскулаченный беглец! Нет уж, от Банщикова придется самому отбиваться. Два раза его одолел и в третий раз найдет, куда вдарить. Только надо поглядывать, чтобы нож в спину не воткнули.

На заводском дворе у забора стояли тачки катальщиков. Игнат взял свою тачку и вдруг заметил, что у нее отбито колесо. Неподалеку в ожидании гудка сидел Егор и его дружки. Егор с притворным сочувствием сказал:

— Скажи пожалуйста, человеку работать надо, а тачка сломана. Как же это ты, Игнат, с вечера не заметил?

Игнат смолчал. Он рассматривал колесо и думал: так вот с чего война начинается. Работать не дают. Ну, ничего. Сегодня он тачку починит, а в следующий раз придет за час до гудка. И в это время услыхал, как его окликнули. Он обернулся. К нему шел Чухарев.

— Игнат Федорович, тебе на строительство в бригаду землекопов.

— От беды подальше? — тихо спросил Игнат.

— Начинаем котлован.

— Ну что ж, в землекопы так в землекопы. — И посмотрел в сторону Банщикова. — Так что придется самим починить, что сломали. До свиданьица!

— Еще свидимся!

— Коль охота, отчего не свидеться.

Каждый вечер после работы Игнат возвращался в маленькую хибарку, где его ждала Лизавета. Он уже не переживал смерть невестки, и если не смирился с бесследным исчезновением сына, то, во всяком случае, уговорил себя, что Василий, конечно, жив и, придет время, они найдут друг друга. Это самоувещевание было нужно Игнату, чтобы как-то забыть прошлое и жить тем, что принесла с собой Лизавета. Жить ее домом, добротой, которая, может быть, была ему нужней, чем ее любовь. Но чем сильнее он привязывался к Лизавете, тем все чаще и чаще возвращался к мыслям об оставленной в Доме малютки Танюшке. Если раньше, в первые дни после рождения Татьяны, его связывало с ней лишь ощущение своей вины, то теперь существование внучки заставило его подумать о новом доме, о жизни настоящей семьей. Он понимал, что семья — это не только теплый бок Лизаветы, которая, чего доброго, еще может прогнать его из своей халупы. Ведь прогнала она сборщика базарного налога, какого-то Петьку Урыгина, чью фотографию Игнат случайно обнаружил в старом потрепанном Евангелии, и как раз на том месте, где говорилось об отпущении грехов великой блуднице. Правда, он еще скрывал свои мысли о Танюшке. Но в его представлении Лизавета и Танюшка были неотделимы.

Жилось ему у Лизаветы хорошо. Казалось, что никто его уже не ищет. И все же боязнь за свою судьбу вновь вспыхнула с неожиданной силой. Во всем ему чудилась опасность, все вызывало подозрения. Ночью он просыпался от стука огородной калитки — не за ним ли? Днем переходил на другую сторону улицы, если видел, что навстречу идет милиционер. Даже на строительстве он все время был настороже. Его вызывает прораб — не пришла ли беда? Этот страх был порожден благополучием, которое обрел он в Глинске.

Одно дело расстаться с койкой в Доме крестьянина, другое — с уютным жильем Лизаветы. На смену одиночеству пришло что-то похожее на семью, пришла любовь женщины, пришла работа, спокойная, дающая деньги и не вызывающая, как земля, ни тревоги, ни опасений. Не сами по себе Хибины, а одна мысль потерять все, что к нему пришло в Глинске, породила страх за свою судьбу. И этот страх отравлял все и вызывал зависть к людям, которые пришли на строительство ясной, прямой дорогой — по вербовке.

Игнат работал землекопом. Впереди он уже видел себя каменщиком. Но до этого ему неожиданно пришлось испытать себя в качестве вербовщика рабочей силы. Однажды утром, когда Игнат отрывал угол котлована, к нему спустился Чухарев. В рубашке с засученными рукавами, в соломенной шляпе, надвинутой на глаза, он присел на тачку и тяжело вздохнул.

— Выручай, Игнат Федорович!

— Что за беда? — спросил настороженно Тарханов.

— Выгнать меня хотят. Не обеспечиваю комбинат кадрами.

— Тут чем я тебе помощник? — пожал плечами Тарханов. — Я, кроме своего котлована да лопаты, ничего не знаю.

— Любите вы, мужики, прибедняться, — сказал Чухарев, внимательно разглядывая Тарханова. — Отчего это так? Думаешь, лежачего не бьют, бедненького жалеют?

— Я с выработки получаю. Сам себя бью, сам себя жалею.

— И еще есть у вас, мужиков, одна манера. Что бы ни сказать, а чтобы последнее слово твое было. Так вот, Игнат Федорович, видишь, опять не хватает у нас рабочей силы.

— Понагнали столько, и не хватает? — удивился Игнат.

— Не хватает.

— Друг дружке больше мешают.

— Текучесть! Сто приходит, сто уходит.

— Я пришел и не ухожу.

— Потому и хочу попросить тебя пойти на вербовку. Ты людей деревенских хорошо знаешь. Знаешь, чем заманить, что посулить. Да и не один ты будешь вербовать.

— Никуда я из котлована не пойду, — решительно отказался Игнат.

— Котлован за тобой, — поспешил сказать Чухарев. — Но разве трудно после работы заглянуть в Дом крестьянина, на станцию, на лесную биржу? Там много всякого народу. Так ты с ним по-своему, как мужик с мужиком поговори. Люди требуются не на месяц, не на год, а чтобы комбинат построить и работать на нем. И потом учти, дело это общественное, важное. Что о тебе начальство подумает, ежели откажешься?

Игнат согласился и стал чем-то вроде нештатного вербовщика. Каждый день после работы он возвращался домой, переодевался и шел по маршруту, который посоветовал ему Чухарев. Станция, Дом крестьянина, лесная биржа. К этим местам он еще добавил столовую на берегу Мсты. Случалось, за три дня ему не удавалось завербовать ни одного человека, а бывало, за день с его квитками приходило на стройку по десятку человек. Игнат не мог не видеть, как все больше и больше вчерашних мужиков узнавали дорогу к заводской проходной, словно Глинск превратился в огромную, заполненную мужиками деревню. Одни, как и он, не ужились в колхозе и шли в город как могли, а другие приезжали организованно, по коллективной вербовке. Тех, что приезжали по вербовке, нетрудно было узнать. Преимущественно молодые парни, они не разбредались одиночками по улицам города, а выйдя из вагонов, выстраивались и шли с вокзала прямо на комбинат. Конечно, среди вербованных тоже были свои беглецы из деревни, но немало было и таких, которых земляки послали строить пятилетку. Эти, как правило, размещались в общежитиях комбината, они были устойчивей и не столь уж склонны к перемещениям с работы на работу, из одного города в другой. Что касается приехавших в Глинск самостоятельно, в поисках счастья, доли или убежища, то они ютились по частным квартирам, у знакомых и родичей, валялись на вокзальных диванах, устилали собой пристанционный сквер и заполняли поставленные впритык койки в смрадных от табачного дыма комнатах Дома крестьянина. Где только этих мужиков не было! Они шумели за влажными, плохо вытертыми столиками столовой, разжигали костры на берегу Мсты, штурмовали поезда, не зная, куда лучше податься, где легче заработать деньгу — на комбинате, в сплавной конторе или на Мурмане, где ловят треску в Баренцевом море-океане. По реке жизни шел невиданный людской сплав. Могучий в своем напоре, упрямый на заломах, оставляющий за собой бессильный, идущий ко дну топляк.

Нашествие деревни Глинск почувствовал самым неожиданным образом. Пришельцы селились где-то на окраинах города и не стучались еще в коммунальные дома. Далеко не у всех были карточки и пропуска, чтобы хлынуть в магазины и закрытые рабочие кооперативы. И в кино житель деревни если и ходил, то очень редко — тогда он больше думал о хлебе, чем о зрелищах. Самым уязвимым местом города оказалась баня. Баня не требовала пропусков. Там, перед кассой, было всеобщее неограниченное равенство города и деревни. Но нигде так не совпадал общий обычай города и деревни: мыться в бане по субботам, а точнее — в субботний вечер. И баня стала сложнейшей проблемой бытия. Помыться — это значило стоять в бесчисленных очередях! За билетом, в раздевалке за номерком, за тазом, к скамье, у кранов. Именно тогда в бане были упразднены мужское и женское отделения. Вместо них введены специальные дни — мужские и женские. И суббота была отдана мужчинам. Именно тогда литература обогатилась бесчисленными сатирическими рассказами и фельетонами на банные сюжеты. И сколько председателей горсоветов и заведующих откомхозами пали жертвой банной проблемы, пока она не была решена!

А деревня все прибывала и прибывала. Она подходила к жизни города со своей мужицкой меркой и мужицкими представлениями, приноравливаясь к ней, стараясь подчинить ее себе. И в этом стремлении завладеть благами жизни шла работать на строительство комбината, в лес или на сплав, уезжала дальше из Глинска, а нередко хваталась за нож или взламывала железные жалюзи магазинов. Тогда ее представители попадали в глинскую тюрьму, расположенную на крутобережье Мсты, за высоким забором, мимо которого через пороги и перекаты несутся отдавшиеся течению плоты и гонки.

Мир необыкновенно раздвинулся перед Игнатом. Еще никогда он не видел столько самых различных людей, которые, как и он, совсем недавно жили в деревне. В Пухляках он каждого знал. Еремей Ефремов, Афонька Князев, Филипп Крутоярский, Тарас Потанин. Богатые и победнее, умные и глупые, честные и с обманцем — все они блюли свой интерес, казались ему всегда неизменными и в общем-то мало отличались друг от друга, потому что разнились не столько сами по себе, сколько упитанностью коней, унавоженной землей, скирдами хлеба. Сейчас в столовке или в Доме крестьянина, на вокзале или у пристанских отмелей Мсты Игнат не узнавал тех же мужиков. Они как бы заново рождались на его глазах и прежнюю, такую знакомую для него деревню делали не то что чужой, а скорей до удивления неузнаваемой. Как неровно удобренное поле, она рождала хлеб и сорную траву, подымала прошлогоднюю осыпь и заново посеянное зерно. Он ощущал время по людям, по их чувствам, по глазам — светилась ли в них радость или таился страх. И часто по ночам не удавалось ему сомкнуть глаза. Он видел перед собой мечтателей, которые приезжали в Глинск, чтобы узнать, как скорее построить новую деревню, с тракторами, детскими садами, с клубом и обязательно с электричеством, и рядом с ними, за одним столом жадно тянули пиво те, кто заколотил свой дом, бросил все в деревне, не приняв душой ни ее яви, ни ее мечты. На глинском вокзале он встретил мужика, который решил стать ученым и пробирался куда-то на Тамбовщину к самому Мичурину. А другой, такой же мужик, проповедовал: «Человеку дана одна книга — Евангелие! От прочего отвергни очи свои!» Порой Игнату казалось, что на него снизошел дар насквозь видеть людей, понимать их скрытые от других мысли и открывать их тайные, никем не разгаданные чувства. Та самая новая жизнь, во имя которой его выгнали из Пухляков, рождала одновременно и тех, кто ради нее готов был снять с себя последнюю рубаху, и тех, кто прятал в землю конскую сбрую — пусть сгниет, но только не досталась бы колхозу. Одного эта жизнь сделала человеком — был бобылем, кормился по дворам, а тут стал хозяином сельсовета, — а другой был хозяином, а превратился в таящегося от людей волка. Время распахнуло души одних и сделало замкнутыми, затаившими недоброе души других. Счастье и несчастье шли рядом, как сестры.

Жизнь бродила, бурлила, все переворачивала вокруг. Игнат пытался понять ее, увидеть главное течение, но лишь запечатлевал отдельные струи. Особенно непонятно было ему то, что при всем разброде, который охватил деревню, при всей бестолковщине, которую он видел вокруг себя, с каждым днем жизнь улучшалась, деревня давала все больше хлеба, а в городе, на том же комбинате, несмотря на строительство, все больше и больше выпускали огнеупора, и на складах готовых изделий из-за него чуть ли не устраивали побоища бесчисленные агенты доменных заводов, сталеплавильных цехов, железнодорожных депо. На воротах комбината алело красное полотнище: «Страна идет в гору — дадим больше огнеупору!»

Но, видя, как многое изменяется вокруг него, Игнат Тарханов не догадывался, что изменяется сам. Сам себе он казался таким, каким был, человеком, случайно попавшим в беду и несправедливо ставшим жертвой какой-то тройки, приговорившей его к выселению в Хибинскую тундру. Себя он даже не пытался понять. Считал — тут все ясно и просто. Хотя себя-то он меньше всего знал. Вот знать Лизавету он должен. Навсегда ли она связала с ним свою жизнь? Нет, он не сомневался в ее бабьей любви. Но вот крепка ли эта любовь, надолго ли она? А главное, выдержит ли испытание, если с ним что-либо случится?

Вечером они шли из кино, куда, как правило, ходили в день получки, и то ли под впечатлением картины, где благородная героиня идет на самопожертвование во имя любви к столь же благородному герою, то ли желая испытать Лизавету, Игнат спросил:

— А ты, Лиза, могла бы вот так, как она? Дом бросила, отца и мать.

— Через дом от нас жила одна женщина. И не молодая. И ему-то было под пятьдесят. Так она за ним в Нарым пошла. Это не то, что с одной улицы на другую съехать, от отца и матери к возлюбленному.

— Значит, смогла бы?

Она прижалась к его руке.

— Не спрашивай.

— А ты все-таки скажи, — шутя, но тем не менее требовательно настаивал Игнат.

— Невезучая я на любовь. Ежели еще и с тобой что случится — порешу себя.

— Значит, не оставишь?

— Дороже самой ты мне. Как же я тебя оставлю?

Ему неудержимо хотелось тут же все рассказать ей о себе. Но что-то удержало. И не ради себя, а ради нее. Чтобы не омрачать ее жизнь. Пусть ничего не ведает. И он может быть спокоен. Если что с ним случится, она пойдет за ним. Хоть в Хибины...

ГЛАВА ПЯТАЯ

Легче всего было вербовать рабочих на вокзале после вечернего поезда. Сотни людей, готовых устремиться в город, еще ничего не знают, какая есть работа, где провести ночь, куда пойти поесть. Тут и расставляй свои вербовщицкие сети. И вот в один из летних вечеров Игнат вышел к поезду. Подкатились и замерли у перрона вагоны. С подножек посыпались люди. Но, странное дело, на этот раз вместо его подопечных, которых он сразу узнавал по холщовым котомкам и деревянным сундучкам, прибыли другие пассажиры, молодые, лет семнадцати-восемнадцати, ребята с чемоданами в руках — явно городские. Трудно было понять, зачем они пожаловали в Глинск. Неужели и города тронулись в путь? Некоторое время Игнат молча наблюдал, как ребята выходили на привокзальную площадь, а потом подошел к чернявому с вьющимися волосами парню, который все время поторапливал задержавшихся на перроне, и осторожно спросил:

— Работать приехали?

— Работать, батя.

— А кто вас завербовал?

— Мы невербованные.

— Может, к нам пойдете? — предложил Игнат,

— Куда?

— На строительство комбината. Вас сколько? Сотня есть? Всех беру.

— Да не может быть, батя, — рассмеялся чернявый. — Ехали сюда, только и думали: вот бы на комбинат попасть. — И, подозвав своих товарищей, продолжал, как бы призывая их в свидетели разговора: — Ну, а работа какая?

— Поначалу землекопами станете, потом на каменщиков выучат, а построите комбинат — кем захотите, тем и будете! Прессовщиками, на формовке, при обжигательных печах.

— Скажи пожалуйста! Как складно получается. Значит, кто кем захочет? Вот это комбинат!

— И платят подходяще, — продолжал расхваливать свою стройку Игнат. — Ежели, конечно, работать да не поглядывать, куда смыться. А у летуна какие могут быть заработки?

— Вот спасибо, что предупредил. Стало быть, кто летун, тому лучше не наниматься?

— А еще, ребята, я вам такое скажу... — Игнат не договорил. Он увидел на привокзальной площади Чухарева и бросился к нему навстречу. — Семен Петрович, принимай народ! Видишь, сколько завербовал? И один к одному — все молодые!

Чухарев посмотрел на него насмешливо и, как бы продолжая их недавний разговор, сказал:

— А еще любите вы, мужики, на готовенькое за стол садиться... Завербовал... Ты хоть, Игнат Федорович, людей не смеши. Знаешь, кто эти ребята? Комсомольцы из Ленинграда... Мы, можно сказать, каждого из них по анкете отбирали, а ты ишь чего выдумал! — И, отвернувшись, громко крикнул на всю площадь:

— Привет посланцам Ленинграда! Прошу не расходиться. Сейчас прибудут руководители комбината и состоится митинг.

На этом Игнат Тарханов закончил свою карьеру нештатного вербовщика рабочей силы, а когда на следующий день, как обычно, он спустился в котлован, то на своем участке увидел вчерашнего чернявого парня.

— Стало быть, тебя рядом со мной поставили? — спросил недружелюбно Игнат.

— Будем знакомы, батя. Зовут меня Матвей, а фамилия Осипов.

— Ну, коли Матвей, так и вкалывай как знаешь. — И, отвернувшись, Игнат вогнал и землю лопату.

Они работали рядом, Игнат видел — старается парень, но держит черенок неумело, вгоняет лопату в землю косо. Не надолго тебя хватит, Матвей! Мозоли набьешь, спину наломаешь — вот тогда посмотрим, кто над кем посмеется.

Осипов если и был чем примечателен, то тем, что его уши торчали, словно только им попадало за все проделки, что совершил он в детстве; большой, широкий лоб и узкий, острый подбородок делали его голову чрезмерно большой. Особенно беспомощным казался Матвей, когда, снимая рубаху, оголял тощую грудь и узкие плечи. Но далее об этой, не ахти какой казистой внешности Игнат старался думать хуже, чем она была на самом деле. И ноги-то у парня что лучинки, и грудь что у куренка, одним словом, если не считать больших веселых глаз, этот чертов хитрюга был так уродлив, что мог бы сойти за огородное пугало.

В конце смены Матвей с трудом вылез из котлована. Шел, как старик, согнувшись, ладони кровоточили. Игнат не сомневался: день поработал, на неделю забюллетенит. Матвей-соловей, хорошо поёшь, где-то сядешь. Он думал о нем с недоброжелательством и презрением. Строитель! Грош ему цена рядом с теми, кого он, Игнат, вербовал.

К удивлению Игната, на следующий день Осипов явился на работу и до обеда выкинул грунта не меньше других землекопов. И хоть по-прежнему все в нем выдавало неумельца и новичка, Игнат не мог не оценить его упорства. Внешне, однако, он ничем не обнаружил своего невольного расположения к неумелому землекопу. Только на пятый день, когда они сидели в котловане и завтракали, развернув свои свертки на опрокинутой тачке, Игнат, как бы между прочим, спросил:

— Ты, Матвей, с каких мест родом?

— Из Ленинграда.

— Городской, сразу видать... Отец-то кто будет?

— Ученый, разрывает курганы, древние могильники.

— Зря землю тревожит..

— Да ведь надо же знать, как когда-то люди жили.

— Как жили — известно, да мы так жить не хотим. А ты почему не по ученой части пошел?

— Я комсомолец.

— Что ж с того?

— А то, что я комсомолец.

— Заладил одно: комсомолец да комсомолец. А ты объясни, почему отец твой ученый, а ты рядом со мной, мужиком, землю роешь?

— Так я и объясняю, Игнат Федорович, комсомолец я.

— Да ну тебя, — отмахнулся Игнат. — Давай лучше становись, научу, как лопату по-настоящему держать надо. Думаешь, простецкий инструмент: ковырнул землю да выбросил наверх? Ан нет. Лопата — инструмент хитрый. Держи в руках крепко, бросай — не тужься. Живот тебе дан, чтобы дышать, а не землю кидать!

Мальчишеское упорство Матвея, его какое-то особое отношение к работе, как будто нет для него ничего более святого и важного на земле, как выполнить норму, — все это располагало к нему Игната. Но это же толкало его на спор с ним, вызывало желание доказать этому комсомольцу, что в жизни не так уж все хорошо и, главное, нет в ней большой человеческой справедливости.

— Ты комсомол, ты и скажи мне, почему ни за что людей в далекие места отправляют?

— Кулаков?

— Мужиков! — запальчиво ответил Игнат.

— Каких?

— Самых обыкновенных, средних.

— Не верю.

— Да из моей деревни одного самого что ни на есть среднего мужика в Хибинскую тундру отправили.

— Не может быть, — настаивал Матвей.

— А я вру, что ли?

— Но за что все-таки? — требовал прямого ответа Осипов.

А Игнат только отмахивался и твердил свое:

— Ни за что! Сказал — ни за что, так оно и было.

— Это искривление, — сказал Матвей.

— Слыхали.

— Надо было жаловаться в район, в область, в Москву.

— Да пока человек из деревни до Москвы доберется, его три раза кулаком сделают. Так или этак, а все выйдет виноват.

— Мало ли что случается, Игнат Федорович. Вот идет человек по улице, ему кирпич на голову — хлоп: ни кирпича, ни человека. Так что же выходит, по-вашему, не надо каменных домов строить?

— Хорошо тебе говорить, коль тебя этим кирпичом не ударило. А я вот знаю одного человека...

Игнат раскрывал перед Матвеем свою судьбу, боль своего сердца, себя, обиженного жизнью и загнанного преследованиями в Глинск. В своей обиде на жизнь он порой даже выдумывал небылицы, но это ничуть его не смущало. В душе он считал, что если случилось такое, что его, самого обыкновенного крестьянина, выселили из Пухляков и чуть не угнали в Хибины, то что бы он ни выдумывал — все это могло быть в жизни.

Игнат искал сострадания и сочувствия. Перед кем мог он раскрыть свою душу? Перед Лизаветой? Нет, он не хотел ее тревожить. Да и зачем? Ее горе еще больше увеличило бы его страдания. Пойти к земляку Чухареву? Да тот испугается, отречется и, чтобы спасти себя, наговорит на него такое, что головы не снести... Но остаться наедине со своими думами Игнат тоже не мог. И если нельзя было никому рассказать о себе, то ведь можно отвести душу в споре и тем самым высказать то, что таится на сердце. И таким человеком, с которым он мог спорить, был Матвей. Именно поэтому стоило тому не прийти на работу, как Игнат уже тревожился: не заболел ли парень? А когда парень появлялся и оказывалось, что его вызывали в райком комсомола, Игнат не прочь был снова схватиться с ним, доказать ему: не было в жизни справедливости, нет ее, да и не будет.

— Ну вот, ты комсомолец, — начинал Игнат свой новый спор. — Что такое комсомол, для чего его выдумали? А ведь так, по-человечески ежели, что комсомолец, что некомсомолец — разницы никакой.

— Нет, есть разница!

— А в чем? Ты больше норму выполняешь?

— Дело не в норме.

— А в чем тогда?

— Она не для всех видна, эта разница.

— Это как же понять?

— Для слепого — все слепые. Это только зрячий понимает, где свет, где тьма. И какая разница.

— Значит, я так и помру слепым?

— Может быть, и нет. Надо понять, что такое комсомольская идейность.

Игнат не обиделся. Молодые всегда думают о себе, что они самые умные. Разве помнит яблоня семечко, из которого она выросла? Но этот разговор о слепых и зрячих не забыл. Напомнил он о нем Матвею жарким июньским полднем, когда котлован углубился на два человеческих роста и для вывозки земли туда пришла бригада каталей Егора Банщикова. Собственно говоря, сам по себе Егор тут был ни при чем. Но с приходом новой бригады на копке котлована было введено, как писал в стенгазете Матвей, разделение труда. Вот с этого разделения труда все и началось. И нечто большее, чем возвращение к спору землекопа комсомольца Осипова с землекопом, старым крестьянином Тархановым.

Когда катали появились в котловане, Игнат, который почти забыл о Банщикове, вновь ощутил рядом с собой опасность. Тем более что Егор подкатил именно к нему свою тачку. Тарханов стал осторожен и не спускал глаз со своего старого противника. Эх, его счастье — не может он, Тарханов, пойти куда надо и рассказать о ночном нападении. Но и один на один, и даже один против Егора и его дружков он сдюжит. Только не попадаться им в темном заулке. А среди бела дня напасть не посмеют. Да и что они сделают своими финками против его лопаты? Однажды Банщиков спустился по настилу в котлован и, как полагается, поставил перед ним свою тачку. Пока Игнат насыпал землю, Банщиков не спеша закурил и завел с другими каталями разговор о том, что вот несправедливо дают карточки ударника. Каждый по силе нажимает — всем надо и давать. Игнат подумал: вот стоит человек, который дважды хотел его ограбить, а он принужден с ним работать, терпеть его. Хотелось хоть чем-нибудь отомстить ему. И тогда, почти не сознавая, что он делает, Игнат стал бросать землю с таким ожесточением, что наполнил тачку в два раза быстрее обычного. И крикнул со злорадством:

— Давай вези!

Банщиков удивился, но ничего не сказал. А когда вернулся с пустой тачкой и Тарханов снова не дал ему спокойно выкурить папиросу, он тихо спросил:

— Тебе, борода, больше других надо?

— Я сюда не отдыхать хожу. Так что поспевай.

— Что я тебе, лошадь?

— Не под силу со мной работать, пусти другого, посильнее.

В следующий раз к Тарханову подъехал с тачкой уже не Банщиков. Игнат торжествовал. Он словно нащупал слабое место врага. Так вот ты чего больше всего боишься — работы! Нет, хоть ты и ушел, Егор-бандюга, а я тебя достану. Что-нибудь да придумаю. Но что придумать? И тут, сам того не подозревая, к нему на помощь пришел Матвей Осипов.

В обеденный перерыв в столовой Матвей сказал:

— Игнат Федорович, а ведь неладно у нас идет работа.

— Тебе, зрячему-то, виднее.

— Да это и слепому видно. Ну что у нас получается? Подъезжает каталь, мы наваливаем, он стоит и ждет. Насыпали — поехал каталь, мы стоим, ждем, когда он вернется.

— Такая работа.

— Чепуха! Разве нельзя дать каждому каталю запасную тачку? Пока он катит — мы насыпаем. Верных сто пятьдесят процентов нормы дадим.

Игнат даже перестал есть. Сто пятьдесят! А ведь мальчонка прав. Вот оно где комсомольское сработало. Идейность эта самая! А давно ли лопату держать научился?

— А тачки запасные нам дадут? — усомнился Игнат.

— Не беспокойся.

— Тогда начинай.

— Мне нельзя. Ну, кто я для каталей? Комсомолец, мальчишка! Я буду копать, а какой-нибудь Банщиков поднимет бузу.

— Банщиков, говоришь? — переспросил Игнат. И от неожиданной мысли, которая взволновала его, схватил себя за бороду. — Послушай, Матвей, давай я начну... Ты там своих ребят уговори. Ты забудь, что я иной раз спорил с тобой. Я ведь не чужой вам. Согласен?

— Об этом, Игнат Федорович, я и хотел вас просить.

— О чем тут говорить? Идем тачки добывать. Ты будешь копать, я возить. Я им, бандюгам, покажу.

— Это каким бандюгам?

— Есть такие! Которых вы, зрячие, не видите. А я, слепой, носом чую. Тоже идейность. Своя, мужицкая. Так что давай, доставай тачки.

И началась работа на двух тачках. Игнат катает, Матвей еле-еле успевает нагружать порожняк. Где другие одну тачку вывезут, Игнат две. Да еще обратно с порожняком обгоняет. Ну, Егор, несдобровать тебе! Ты сам не знаешь, что будет. Игнат чуть не рысью катит по дощатому настилу. Эй, кто там впереди, не задерживай. Что скажешь, Егор? А Банщиков словно ничего не замечал. Работал, как прежде. Десять минут катит, десять ждет. Сидит — не спешит, и идет — не торопится. А свой удар готовил. Но с той стороны, откуда Игнат никак не ожидал. Когда в конце смены выяснилось, что Осипов и Тарханов выполнили норму на двести процентов, Банщиков вскочил на опрокинутую тачку и крикнул, оглядывая столпившихся вокруг землекопов и каталей:

— Товарищи! Как есть мы сознательный рабочий класс, то все должны, как один, поддержать наших передовиков. И я первый обязуюсь. Обязуюсь и вызываю.

Игнат шел с работы с Матвеем. Тот оживленно говорил:

— Ведь как здорово получилось, Игнат Федорович. В первый же день завязалось такое соревнование.

— Ничего хорошего нет в этом, — хмуро отвечал Тарханов. — Заместо того, чтобы ударить по некоторым личностям, мы их подняли.

— Что ни говори, а Банщиков первый откликнулся на наш вызов. Ну почему вы против него?

— Этого я тебе объяснить не могу.

— Но почему?

— Помнишь, что сам говорил насчет слепых и зрячих, и не приставай.

— Думаете, не выполнит своего обязательства?

— Ничего я не знаю, — отмахнулся Игнат. — Лучше бы не связывался я с тобой.

Тарханов, конечно, не думал отступать. Но в искренность Егора он не верил и не хотел верить. Ну кто такой Егор, как он мог попасть на большую дорогу, а с большой дороги на стройку? Сбежавший из деревни кулак? Нет! От него землей даже не пахнет. Может, лавочник, деревенский, вроде Крутоярского? Нет, тоже не похож. Хоть бы разок словцом каким-нибудь торговым, лавочным обмолвился. Знает он этих недомеровых, недовесовых, недодаевых. Стало быть, Егор — тюремный житель. Но что довело его до тюрьмы? И тут каким-то особым чутьем солдата гражданской войны, умеющего с лету понимать, кто перед ним — дезертир, зеленый, снюхавшийся с беляками или сам беляк, — Игнат распознал истинное нутро Банщикова. Не иначе как бывший зеленый. Не городской, не деревенский, а лесной. И бандитская хватка оттуда идет. Игнат торжествовал. То, что видит он, никто не видит. Настоящего врага не видят. А еще называют себя зрячими. Нет, вы у мужика учитесь распознавать людей. Мужик хоть неученый, но чует лучше ученого.

А Матвей Осипов, не подозревая, о чем думает Тарханов, по-прежнему восторженно рассуждал:

— В нашем человеке общественное всегда берет верх над личным.

— Да ну тебя, — выругался Игнат. И подумал: «Что же это такое?» И если раньше он просто остерегался Егора, то теперь почувствовал перед ним страх.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Игнат и Матвей вместе работали, вместе ходили обедать в столовую и часто вместе возвращались с работы домой: Матвей в общежитие, Игнат к Лизавете. Как-то Игнат сказал:

— Жалко, у Лизаветы маленькая халупа, а то бы я тебя в квартиранты взял.

Теперь, когда они сдружились, все то, что раньше вызывало у Тарханова усмешку, лишь подчеркивало достоинство Матвея. Собой невелик, а крепок. В чем только душа держится, а попробуй, выбей ее из него, сам скорей дух испустишь. И мозговит — во всем разбирается. Это, конечно, не мешало Тарханову спорить с ним, иной раз даже обругать: «Ну ты, зрячий!» Но то, что Матвей стал ему как бы за сына, этого он не скрывал. Нет, он Василия не забыл. Только где Васька? А любить отцовской любовью тоже хочется. Хочется чувствовать, что рядом с тобой парень, который смотрит на тебя сыновними глазами. Да и знал теперь Игнат Матвея, пожалуй, не хуже, чем собственного сына. И все же многое не мог понять в нем. Настойчив, с характером парень. Смотри, как завернул работу на две тачки. А за себя постоять не может. Подъемные не выплатили — каких-то там не хватило бумажек, — даже жаловаться не стал. А эта история с выброской грунта? Ему, Игнату, поставили в наряде пятьдесят кубометров, а Матвею всего тридцать. Куда девались двадцать? Что он, съел их? Ясно, ошибочно записали соседу по участку — Архипу, прозванному Медведем за огромный рост, могучую силу, а главное, за покачивающееся на коротких ногах громоздкое медвежье тело. Архип помалкивает. Деревенский, рад, что перепало. Не скажи ему — не отдаст. Игнат сказал. И когда Архип принес деньги, Матвей не сразу взял. Игнат не понимал, откуда Матвей такой? Но чувствовал: такого оберегать надо. Высокой души человек. Да ведь высокой душе нужны широкие плечи. И ноги, чтобы на земле крепко стояли.

Жизнь Игната была полна противоречий, от которых не спрячешься ни за стенами Лизаветиной халупы, ни за почетом, которым его окружили как лучшего каталя и землекопа. В газетах писали, что скоро, очень скоро последние единоличники вступят в колхоз, что государство заготовило куда больше хлеба, чем раньше, до коллективизации, и Тарханов не сомневался, что так оно и есть. Но многое из того, что он знал, в газетах не писалось: о бегстве людей из деревни, о недороде и бесхлебице на юге, о трудной мужицкой душе, которая не всегда принимала колхозную жизнь. Его радовали вести о хлебозаготовках — не останется Глинск без хлеба, и в то же время рассказы о неурядицах в колхозах вызывали чувство злорадства. Вот выгнали из колхозов таких людей, как он, — какие же могут быть порядки?

Жизнь сбивала Игната с толку. Он видел, что вместе с колхозами в одну деревню пришло богатство, а в иную — разорение, одним она принесла радость, другим — горе. А что ему, кроме изгнания, дал его колхоз? Казалось, испокон веков тихо и мирно было в деревне. И вдруг все пошло вверх дном, сбилось с пути. И двойственное, противоречивое отношение к деревне вызывало у него такое же отношение и к комбинату. Всякие неполадки — задержки с ремонтом тачек, инструментом, арматурой — неизбежно вызывали в нем насмешку. «Ну и хозяева! Взялись строить вон какую махину, а в бумажках запутались». Но работал он на стройке самым добросовестным образом. И не потому, что хотел скорее обеспечить будущие мартеновские и доменные печи огнеупором. Иначе он работать не мог.

Чувство внутреннего разлада особенно беспокоило Игната в дни выдачи премии. Не зарплаты, а премии. Он получал ее каждый месяц за перевыполнение норм. И это вызывало ощущение горького стыда. «Они неведомо куда загнали твоего сына, на их совести смерть твоей невестки, а ты получаешь от них премии. Вот так отец!» Но при всем этом он чувствовал, что в его сомнениях нет основательности. Такова была его крестьянская натура. Она требовала оплаты за труд, и если ее получали другие, то не было причины отказываться и ему. Впрочем, он не только считал своей обязанностью получать за всякую работу. Не работали — все равно поплачивай! И он был до злости доволен, когда получал эти простойные деньги. Так и надо плохим хозяевам. Сами же выдумали свои законы. Платить за то, что сработано, и за то, что сидели и ни черта не делали! Но не было в нем злобы на жизнь, желания отомстить за гибель невестки, за сына, за себя. В недавнем прошлом существовал Игнат Тарханов, которого несправедливо выслали из Пухляков, обидели, превратили в беглеца. И был другой Игнат Тарханов, которому дали работу, о котором заботятся и даже оказывают почет, как рабочему человеку. Одного Тарханова в нем бьют, а другого пестуют. В общем, получалось так, что все, что делалось вокруг, было для таких, как он, но не для него. И если вообще забыть того Игната, который бежал из обоза раскулаченных, то он, Игнат Тарханов, — ничего не скажешь — настоящий человек!

И личная жизнь Игната оказалась вдруг полна противоречий. Жизнь человека — это прежде всего семья. А он как живет? Лизавета хотя и любит его, но не жена. Нет, она не против, чтобы стать его женой. И ему женщины лучше не надо. Но вот беда. Не один месяц прожили, а Лизавета не понесла. И раньше не было у нее детей. А какая же это семья без детей? Но разве может он уйти от той, которую любит и которая приютила его в эту тревожную, трудную пору? Он знал, чего нельзя делать, но не знал, что надо делать...

Летним вечером прямо с комбината он зашел в Дом малютки. Танюшка, вот кто устроит его жизнь. Ради нее есть смысл построить новый дом, она сделает вполне оправданным его брак с Лизаветой и сохранит ему Лизавету. Как он раньше об этом не подумал?

Ему принесли девочку в сад.

Какая у него внучка! Чернявая, вся в мать. Нет, не только в мать. Она и в Василия, значит, и в него, в деда. Такая же размашистая бровь и глазенки серые, с грустинкой смотрят не на тебя, а куда-то далеко. Он подхватил ее, осторожно поцеловал под ушко, в черные завитки волос, и счастливо засмеялся.

— Скоро дома будешь жить...

За ужином Игнат сказал Лизавете:

— Был я сегодня у Танюшки. Хорошая девочка.

— Ну что ж, — понимающе кивнула Лизавета, — давай возьмем.

— Чтоб я ей был отцом, а ты матерью. Пусть растет, горя не знает.

— Я не против, — тихо проговорила Лизавета. — Только дай посмотрю сама. Не бойся, она мне понравится...

Когда на следующий день Игнат пришел с работы, то с удивлением заметил, что его ждет празднично накрытый стол и нарядная, в цветастой кофте Лизавета. Радостная, помолодевшая, обняла Игната и весело сказала:

— Тебе от дочки привет, от Танюшки.

— Была?

— А знаешь, она на меня тоже похожа. Давай ее завтра возьмем.

— Пускай чуток в хоромах поживет.

В одно из воскресений Тарханов и Лизавета пошли за город, в ту сторону, откуда далеко на юг простиралось холмистое подножье Валдайской возвышенности. На краю города, за пустырем, Игнат остановился и вздохнул полной грудью.

— Раздолье какое!

— Оно так и зовется, это место, Раздольем.

— Не зря зовется. Тут и начнем весной строиться. Отмерь-ка, Лиза, пятьдесят шагов в длину. А я ширину возьму.

Лизавета остановилась у лужицы и крикнула оттуда:

— А что, если еще шагов двадцать прихватить? Можно?

— Давай, — согласился Тарханов. — Земли тут вон сколько, все равно зря пропадает. — И, согнувшись, на тридцатом метре воткнул в землю палку. Потом он разогнулся, вновь оглядел просторы Раздолья и произнес с какой-то большой гордостью и торжественно: — Знаешь, Лиза, что есть крестьянин и чем он не схож с другими людьми? Крестьянин, он не может жить, чтобы ничего не сотворить. Посели его на голом месте, он дом поставит. Посели его в чужом доме, он огород при доме вспашет. А нельзя дом построить, негде огород вспахать — хоть на чужом дереве, а все равно свое гнездо совьет.

Осеннее солнце грело, как летом. Но вот откуда-то подуло зимним холодом. Игнат взглянул на небо. Солнце скрылось за рваными тугими облаками. И лицо Тарханова тоже стало хмурым, Лизавета беспокойно спросила:

— Ты что, Игнат?

— Ничего!

— Посуровел.

— Показалось тебе. Да и чего мне еще желать, когда ты со мной и скоро Танюшку возьмем. Настоящей семьей заживем.

Он уговаривал себя, что все у него хорошо. И он был бы счастлив, если бы не понимал, как непрочно его счастье.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В июле закончили рыть котлован. Потом началась заливка фундамента, и к осенним дождям высокие кирпичные стены ушли под крышу. Словно вместе с новым корпусом комбината поднимался Игнат. Из землекопов стал каменщиком, из каменщиков — слесарем по установке нового прессового оборудования, правда слесарем еще очень низкого разряда, но уже имеющим право считать себя полноправным огнеупорщиком. В тот день выпал первый снег. Он падал крупными хлопьями, оседал на взрытые огородные гряды и прикрывал собой землю, остатки капустного листа и неведомо откуда принесенные ветром багряные кленовые листья. Вскоре все вокруг стало бело и чисто. И так же бело и чисто стало на душе Игната.

Зимним утром Игнат шел в механическую, чтобы дать на расточку втулку. На заводском дворе горели фонари, дымным морозным туманом вырывались из помольного цеха облака пыли. Они смешивались с сумерками зимнего утра, стыли на холоду и, казалось, осыпали лицо моросящим дождем.

Неожиданно из темноты, словно стараясь распластаться по снегу, выскочил кто-то в жесткой, похрустывающей робе. Игнат отшатнулся. Ему показалось, что это Егор Банщиков хочет броситься на него. Невольно сжал в кулаке втулку. Но тот, которого он принял за Егора, сам испуганно отпрянул назад и, метнувшись в сторону, скрылся за вереницей вагонеток. Еще чувствуя, как тревожно бьется сердце, Игнат вошел в механическую. Его поразила странная, непривычная тишина. И в то же время необычно громко звучали голоса, которые раньше покрывались мерным шумом станков и трансмиссий. Цех не работал. Только неподалеку от двери какой-то парень и старик с короткой, подстриженной клинышком седой бородкой и очками на кончике носа сшивали приводные ремни, которые кучей лежали у их ног. Старик был очень похож на деревенского шорника, это делало его доступным, почти знакомым, и Игнат спросил:

— Что у вас тут стряслось?

— Стрясется, ежели ходят всякие, кому надо и не надо, — зло ответил старик.

— Я по делу — вот втулку расточить.

— И тот небось дело имел, — раздраженно произнес шорник, но, взглянув па втулку, сказал спокойней: — Подождешь, вот ремни сошьем.

— Чудно, — удивился Тарханов, — сразу лопнули на всех станках. Значит, сшивка плохая была.

— Сшивка, сшивка! — выкрикнул старик. — Много ты понимаешь. Смотри, это что? Ножом полоснули. А это вот? — И он выхватил из кучи первый попавшийся ремень. — Тоже обрезали...

Некоторое время Игнат молча наблюдал, как напрягается сутулая спина старика, как его руки спешат сшить ремень, и неожиданно спросил:

— У тебя еще шило есть?

— Я бы тебе его в зад ткнул, чтобы работать не мешал.

— А ты на меня кобелем не кидайся, — в свою очередь прикрикнул Игнат. — Доставай шило.

— Шорничал? — уже не так сердито спросил старик.

— Хоть сбрую сошью.

— Тогда садись, покажу, как ремни чинить.

Забыв, что его ждет Матвей, Игнат принялся за дело. Первое время они работали молча. Потом старик спросил:

— Ты, стало быть, из нового корпуса?

— Монтируем.

— А фамилия твоя как?

— Тарханов.

— Игнат Тарханов? Тот самый, который на котловане отличился?

Игнат был удивлен, что шорник его знает, и в свою очередь счел себя обязанным проявить сочувствие:

— Надо же такое озорство учинить, ремни подрезать.

— Это не из озорства, а из выгоды.

— Велика ли выгода?

— Фома ты, Фома! Ты понимаешь, какое сейчас время? Все со своего старого места сошло...

— Известно, какое время, — согласился Игнат.

— Так вот, ежели в такое время суматоху устроить — не миновать кутерьмы.

— А кто же эту кутерьму хочет устроить?

— Всех перечислить — пальцев не хватит. Ну, а про основных могу сказать. Думаешь, ежели мы кулаку под зад дали, так он памяти лишился? Это раз! Опять же международная капиталистическая гидра. Полагаешь, она сама по себе, а мы сами по себе? Ну нет. Мы своих капиталистов били, она тоже чувствовала. Это два! Только все эти враги так это, за здрасте-пожалуйста, собственной персоной не явятся. У них родня есть. Всякие свояки. Бандиты, к примеру: им заплатишь — что хочешь сделают. Это три! Контрреволюционеры всякие, которых не добили, скажем, на Дону или в Сибири. Это четыре. Ну, а пять — это которые к власти рвутся. Вроде как сначала с нами были, а потом решили так: социализм не социализм — хрен с ним, главное, чтобы к власти пробраться! Ну вот, теперь ты всех этих людишек по ранжиру выстраивай и решай сам, кто кому платит, от чего кому какая выгода, а главное, соображай, что нам с тобой делать. Ты такую игру — шахматы слыхал?

— Видал однова, как поп с учителем играли.

— Жизнь, она вроде шахмат. Разные в ней фигуры, и по-разному они ходят. И вот те, кто нынче ремни обрезал, и те, кто им за это деньги посулил, и те, кто этим к власти пробраться обещал помочь, — все они про нас с тобой думают так: пешки мы, куда поставят, там и стоять будем, а нет — с доски долой. А мы, пешки, себе на уме, через нас не сиганешь, и ежели мы друг за дружку держаться будем — и с доски не скинешь.

— Занятно говоришь, — сказал Игнат. — А как тебя по батюшке и по фамилии?

— Одинцов я. Петр Петрович.

— Ты, Петр Петрович, наверное, когда помоложе был, по партийной части заворачивал?

— Я и сейчас в партии. А в семнадцатом Зимний брал.

— Вот видишь. Только непонятно — такой человек и вдруг шорничаешь. Как же так?

— Это, между прочим, Тарханов, тоже дело партийное. А по работе я механик.

Когда последний ремень был сшит, Игнат встал, но не уходил.

— Ты чего? — спросил старик, подняв на него глаза.

— Просьба к тебе маленькая.

— Не беспокойся, будет заплачено.

— Я о другом. Дай мне вот этот обрезочек.

— Зачем он тебе?

— В аккурат на две подметки хватит.

— Эх ты, мужик, — поднявшись, сказал Одинцов. — Да ведь это от казенного ремня! И надо же чего попросить!

— Раз нельзя — стало быть, и говорить не о чем.

— Ладно, бери. Я тут на базаре у одного ворюги купил целый привод и принес на всякий случай. Так что из своего даю.

— Тогда и подавно не надо.

— Ишь ты! Коль собственное — так не надо, а казенное — так можно и взять. И впрямь, мужик.

Происшествие в механическом взволновало весь комбинат. По делу о шкивных ремнях началось следствие. Одним из первых был вызван на допрос Тарханов. Все, что он знал, — показал. Даже упомянул о неизвестном человеке, который едва не наскочил на него во дворе. Но о том, что он принял этого неизвестного за Егора Банщикова, умолчал. Он мог ошибиться, да и по-прежнему в нем жило убеждение, что всякое разоблачение Банщикова раскроет его самого.

Игнат вернулся с допроса, когда протяжный гудок возвестил обеденный перерыв. Матвей сказал:

— Сволочи, что наделали. Весь комбинат как в лихорадке. Механическая не работает, в прессовом брак идет — люди нервничают. На обжиге тоже что-то неладное. Может, и сами виноваты, а валят на вредителей.

В комбинатской столовой было необычно много народу. Кто-то самостийно нарушил расписание и столкнул за обеденным столом монтажников, строителей комбината и горновых.

Матвей и Игнат, как полагается, стали в очередь. Сначала за ложкой, потом в кассу, от кассы в раздаточную. Очередь двигалась немного медленней, чем обычно, но в общем не предвещала никаких конфликтов. Они уже сели за стол, когда кто-то закричал громко, покрывая своим голосом обычный обеденный шум и заставив стихнуть большой зал:

— Эй, кто мою ложку взял?

Игнат оглянулся. Кричал его недавний сосед по котловану — Архип, по прозвищу Медведь. Огромный, действительно похожий на медведя, он стоял посреди зала и оглядывал всех свирепыми глазами. И вдруг бросился к Матвею.

— Отдай мою ложку!

— Дать могу, пожалуйста, — спокойно ответил Матвей, — но отдать — при всем желании, увы! Я же ее не брал у тебя.

— Брешешь! Неохота в очереди стоять, и взял. Знаем мы вашего брата.

Матвей побледнел. От обиды и еще больше от чувства собственного бессилия. Ну, что он перед этим огромным, сильным человеком! И он не двинулся с места, когда Медведь взял ложку.

Игнат медленно поднялся с места.

— Верни!

— Игнат Федорович...

— Верни, говорю. — И, не ожидая, когда Медведь выполнит его приказание, вырвал ложку из его рук и спокойно сказал Матвею:

— Давай обедать.

Однако пообедать не пришлось ни Матвею, ни Игнату и вообще никому, кто оказался в это время в столовой. Не успел Игнат сесть за стол, как, откуда ни возьмись, его обступили незнакомые люди. Размахивая руками, они наседали на него.

— Ты что в чужие дела встреваешь? Знаем мы тебя, подлипалу, слыхали, как ты на чужом горбу славу себе зарабатывал.

Игнат огляделся. Ишь ты, как на гулянке, задираются... Слово за слово, а потом и в кулаки. А вон тот, рябой, на потолок посмотрел. Не керосиновая лампа. Кругом горит, сразу не разобьешь, да и потолки высокие, поди-ка, достань. Так что же, мужики, будем драться иль по-хорошему разминемся? Неважно было, что ему кричат. Главное, чтобы со спины не зашли! Ах, молодец Матвей, стал сзади. Тихий парень, а в драке, видно, смыслит. Ну что ж, теперь, как только в драку полезут, можно и садануть. И вдруг он увидел, как рябой схватил стул и, замахнувшись, поднял его высоко над головой. Игнат, не раздумывая, нагнулся и со всей силой толкнул на рябого стол. Тот, видимо, не ожидал удара и, сбитый с ног, мгновенно исчез за столом... Вдруг кто-то истошно закричал: «Братцы, сезонников бьют», потом неожиданно погас свет, и в темноте полуподвального помещения, где находилась столовая, послышался звон разбитой посуды, грохот падающих на пол стульев, топот ног. Игнат успел лишь повернуться к Матвею, схватил его за руку и вместе с ним бросился к кухне.

Они выскочили на заводский двор. Мимо бежали люди. На куче битого кирпича стоял старик Одинцов и кричал:

— Ко мне, товарищи, никакой паники...

Вместе с другими Игнат и Матвей подбежали к Одинцову. Против дверей столовой образовалась большая толпа. Все ждали: вот-вот появятся хулиганы и снова попытаются затеять драку. Пусть тогда жалуются на себя. Но все выбегавшие из столовой присоединялись к стоящим вокруг Одинцова, и вскоре стало ясно, что хулиганы растворились в толпе.

Игнат и Матвей решили не возвращаться в столовую и пошли в новый корпус.

— Ты, Матвей, будь осторожен. В оба поглядывай. Долго ли нож в спину получить.

Матвей нагнулся и поднял кусок водопроводной трубы.

— Те, кто обрезал приводные ремни, и драку затеяли.

— Не иначе, — согласился Игнат.

Чтобы пройти в новый корпус, им надо было миновать сводчатый туннель. Под бетонным сводом было темно. Матвей зажег карманный фонарик. И в это время Игнат почувствовал, что кто-то навалился на него и вместе с ним покатился на влажный цементный пол. В следующее мгновение он увидел над собой лицо Егора Банщикова и поблескивающее лезвие ножа. Игнат рванулся в сторону, одновременно пытаясь встать на ноги. Но прежде чем это ему удалось, Матвей обрезком трубы ударил Банщикова и выбил из его рук нож. Банщиков вскочил и бросился в темноту. Вдогонку ему полетела труба. Она, видимо, только задела его, и Матвей, помогая Игнату подняться, громко выругался.

— Ушел, гад. Надо бы по голове бить, а я его трубой по руке погладил...

— Ну, Матвей, спасибо тебе. Не забуду. — Игнат ощутил к Матвею чувство отцовской нежности — хотелось обнять, поцеловать его, но, словно испугавшись собственных чувств, — ишь, как проняло мужика! — он сказал ворчливо и резко, отстраняя от себя слепящий свет фонаря:

— А теперь давай в цех. Добрые люди, наверное, уже работают. А мы с драки в драку попали.

Дома Лизавете он ничего не сказал. Не хотел беспокоить. И все время думал: не иначе как Банщиков ремни в механическом обрезал, и он же подбил людей затеять драку в столовой. Кто ему платил за это, Игнат не знал. Но он не сомневался, что Егор хотел убрать его с дороги, как опасного свидетеля.

Однако так ли это — спросить было некого. Банщиков и его дружки как в воду канули. Для расплаты за свои грехи они оставили Медведя. Он сидел у следователя и размазывал по лицу слезы и сопли. Он совсем не предполагал, что из-за ложки произойдет такая драка. И это была правда.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Трудно сказать, как бы сложилась жизнь Игната Тарханова, если бы в тот тревожный для комбината день он рассказал все о себе хотя бы Матвею. Видимо, для такого признания требовалось больше смелости, чем схватиться с Егором Банщиковым.

Но если никто в Глинске не знал, что Игнат Тарханов беглец из обоза раскулаченных, то старик Одинцов все же очень быстро догадался, что в жизни его нового рыжебородого знакомца не все ладно. И в этой догадке не последнее значение имело то обстоятельство, что Одинцов жил на Буераке, а Тарханов на Песках.

Глинск тех лет внешне мало чем отличался от самого обычного уездного города. Река делила его на две стороны — торговую и заводскую, или заречную. В свою очередь заводская сторона делилась на две части: Буераки и Пески. Собственно говоря, только старожилы могли сказать — вот Буераки, а вот Пески. Их разъединяла лишь широкая булыжная мостовая да, пожалуй, еще воспоминания о прошлом. На Буераках издавна селились рабочие керамических заводов, а на Песках люди побогаче: мелкие лавочники, ремесленники и владельцы разнообразных заведений, начиная от мастерской по ремонту фирменных роялей и кончая конторой проката карет, где можно было за деньги получить и свадебный фаэтон и похоронный катафалк. В общем, обе эти части заводской стороны представляли собой одну улицу, и если при встрече двух незнакомцев один говорил, что он с Буераков, а другой отвечал, что он с Песков, то оба вместе тут же восклицали: «Неужто соседи?» Так получилось и у Тарханова с Одинцовым. Они проживали наискосок друг от друга, и в первый же свободный вечер Игнат зашел к Одинцову.

Дом Одинцова после Лизаветиной халупы показался Игнату большим и вместительным. В нем была и столовая, и спальня, и еще какие-то комнаты, а жили в них всего-то три человека: сам Петр Петрович, его жена, маленькая седая женщина, и сын Валька, парень лет семнадцати, который работал на комбинате и, как оказалось, хорошо знал Матвея.

Одинцов встретил Игната радушно, поставил на стол бутылку водки, закуску, самовар. Игнат был доволен. Уважает его Петр Петрович. Но очень скоро пожалел, что зашел: чёрт дернул его связаться с этим въедливым стариком.

Они пили чай, и Одинцов говорил Игнату:

— Так ты и есть тот самый человек, что взяла к себе Лизавета? Знаю, знаю я ее. Ничего женщина... А ты, Игнат Федорович, сам-то тоже вдовый иль в разводе? Вдовый, стало быть... Тогда тебе жениться сам бог велел... А давно вдовый? Семья-то ведь была? Сын? И что же это он, откололся?.. Тоже вдовый?

Игнат отвечал сдержанно, немногословно, стараясь сделать вид, что все, о чем его спрашивает Одинцов, так, пустяки, о которых не стоит много говорить. Но про себя он думал с тревогой: неужто старик видит меня насквозь? Видит! А не видит, так все чует! С какой такой радости мужик ушел из деревни, сменял дом на халупу? И не успел приехать — примаком стал... Вот возьмет и напишет в Пухляки: так и так, объясните, что за человек Игнат Тарханов? Ему хотелось уйти, но как это сделать, чтобы не вызвать еще больших подозрений, Игнат не знал. Одинцов заговорил о комбинате, о Банщикове, которого до сих пор еще не нашли, и оттого, что хозяин ушел от прежнего разговора, Игнату стало еще больше не по себе. Не хочет старый, чтобы догадался о его подозрениях. Но теперь все же можно уйти. И час уже поздний. Игнат стал прощаться. Одинцов проводил его до крыльца.

— Ты, Игнат Федорович, не забывай новых знакомых.

— Милости прошу и ко мне, — ответил Игнат.

— Обязательно! Только жалко — скоро съедешь в Раздолье... Ну, да ведь не за тридевять земель оно! А ежели тебе потребуется всякий там инструмент, не стесняйся, у меня все есть. Могу одолжить... И вообще, Игнат Федорович, я постарше тебя, да и все же городской, так что, ежели поговорить о чем-нибудь захочешь, приходи хоть среди ночи...

Игнат вернулся домой успокоенный. Ежели бы Одинцов замыслил против него что-нибудь худое, не стал бы предлагать ему инструмент, приглашать к себе, а главное, разговаривать с ним такими душевными словами. И в то же время Игнат чувствовал — старик разглядел его душу. Ну и что же, пусть разглядел. Если сердце есть в нем — все поймет.

С каждым может случиться беда, и не обязательно всем о ней рассказывать, если в жизни он настоящий трудящийся и всегда был за Советскую власть. И то надо иметь в виду, что, когда на комбинате зашел разговор о том, что такой человек, как Игнат Тарханов, живет чуть ли не в землянке, первым горячо откликнулся Петр Петрович Одинцов. Он добился, что через завком Игнату дали ссуду на строительство дома. Ясно — хороший человек. Зачем попусту терзаться: чего да как? Надо дом строить, зарегистрироваться с Лизаветой...

Новый дом еще строился, а он взял к себе Татьяну. Тесная, сбитая из поленьев халупа наполнилась шумной звонкоголосой жизнью. Маленькое непоседливое существо было вездесуще. Оно ползало по полу, лезло на скамейки и, куда бы Игнат ни шел, попадалось ему под ноги. Голос Танюшки будил его, и часто под ее лепет он засыпал. Все это было непривычно, но радостно.

Татьяне минуло три года, когда Игнат переселился в новый дом на Раздолье. Еще вокруг простирался пустырь и жердевая изгородь не заслоняла собой вид на далекие холмы и излучины, но уже краем поля протянулись канавы, то там, то здесь высились сваленные в беспорядке старые венцы деревенских изб, и вокруг времянок, сбитых из горбылей и ржавой жести, уже зеленели огороды. Раздолье заселялось.

Историки Глинска, которые создали музей города и дали подробное описание возникновения и развития города, как-то прошли мимо того факта, что в начале тридцатых годов на Раздолье возникла первая улица и первым ее обитателем был бывший крестьянин Игнат Тарханов. Потом появились еще улицы — Опеченская, Устрекская, Окладневская, Пестовская, Мошенская, — одни названия которых свидетельствовали о прежнем сельском местожительстве ее обитателей. А между тем строительство комбината огнеупоров было тесно связано с этими улицами. Без их жителей не было бы его каменных стен. Он лишился бы своей души. Город разрастался за счет перевезенных из деревень изб. Порой казалось, что они осаждают его и сам он превращается в какую-то деревню. Но нет, даже бывший уездный город с его небольшими заводами уверенно выдержал натиск деревенской стихии, он как бы перерабатывал и обогащал ее взбаламученный поток. Деревня подстраивалась к городу, окружала его своими огородами, стадами коз и коров и сама себя называла городом. Но и город, растворивший пришельцев из деревни, приобрел свое особое лицо.

Деревня приспосабливалась к городу и, того не подозревая, изменяла его. И весной, когда с Раздолья дул теплый южный ветер, Глинск, привычный к запаху угля и жженой глины, вдруг ощутил запахи земли и навоза. Они заполняли собой улицы, проникали в одноэтажные домики старожилов и легко преодолевали высокие глухие заборы керамического комбината. Всего этого не запечатлели историки Глинска, и потому они не воссоздали верной картины того времени, да и не все сделали, чтобы стала ясной и понятной более поздняя история города, когда пришельцы из деревень, захватив окраины, двинулись в центр города. Сначала они отвоевали для себя углы в коммунальных квартирах, потом вторглись в комнаты умерших и уехавших горожан и наконец, когда там им стало тесно, хлынули к новым многоэтажным заводским домам с их прекрасными, благоустроенными квартирами. Впрочем, туда уже пришли совсем другие люди, которые сами запамятовали, какими они явились в Глинск.

Однажды первый застройщик Раздолья Игнат Тарханов сидел на скамейке у ворот своего дома и наблюдал за Танюшкой, которая забралась в глубокую, поросшую травой канаву и пыталась сама выбраться наверх. Она карабкалась по скосу, цеплялась руками за траву, упиралась коленками в землю и, когда казалось, что вот-вот вылезет на бровку, скатывалась вниз и снова начинала свое трудное восхождение. Сначала Игнат хотел ей помочь, но передумал: пусть девчонка вылезает сама. И не без удовольствия думал: три года, а столько настойчивости. Особенно ему было по душе, что она не зовет его на помощь, не обращает внимания на исцарапанные руки. Игнат наблюдал за своей нареченной дочерью и ухмылялся.

— Тархановская порода! По хватке видно, тархановская.

Летний день был долог, не знал вечерних сумерек и сразу переходил в ночь. Да и какая это ночь без темноты, без ярких звезд, смыкающаяся в самую полночь с близким рассветом? И в такую пору на Раздолье дневная жара лишь сменялась ночной духотой, и казалось — слышно, как на обильно политых огородах растут, слегка похрустывая, капустные листы.

Когда тень от дома легла через всю улицу, Игнат вернулся во двор. Лизавета таскала на огород воду. Она шла прямо, легко ступая и слегка покачиваясь, невысокая, сильная и гибкая. Она вообще всегда казалась Игнату красивой, когда что-нибудь делала — носила воду или вскапывала гряды, и он подумал: «Как в жизни странно бывает: если бы его не выселили из Пухляков, разве была бы у него такая молодая, красивая жена?» И тут же мелькнуло другое: «Только надолго ли все это? Разыщут, и не будет с ним Лизаветы, словно во сне он ее увидел. Наверное, так уж устроена жизнь. Полностью счастливым человек не бывает».

Через изгородь он увидел идущего посреди дороги пожилого человека, в длинном пиджаке, сутулого и с лицом такого же цвета, как земля, темновато-серым и словно от засухи морщинистым. Игнат невольно подался вперед. Очень знакомый человек!

— Еремей, ты?!

Ох, уж эти земляки. Никогда не знаешь, что они принесут с собой. Но появление Еремея Ефремова должно было объяснить Тарханову все, что произошло в ту ночь, когда он бежал из обоза раскулаченных, и он окликнул его.

Еремей Ефремов присел на скамейку. Игнат спросил спокойно, будто знал, что рано или поздно они обязательно встретятся в городе:

— Насовсем?

— В Пухляках не жилец я.

— Из Хибин?

— Вернули. Нет у них документов, что я мельницу арендовал.

— А я думал, ты тоже бежал.

— Не успел. Как по тебе стрельбу открыли, такой шум пошел.

— Ранили моего Ваську. А невестка померла.

— В каждой семье что-нибудь да стряслось, — сказал Ефремов и поднялся со скамьи.

— Может, слыхал что-нибудь о Василии?

— Не приходилось.

И больше о прошлом ни слова. Зачем бередить душу, вызывать тревогу, возвращаться к боязливым, настороженным мыслям? В общем, каждый по-своему был доволен: встретились земляки, поговорили, и дай-то бог больше не встречаться.

Но как ни старались пухляковцы отдалиться друг от друга, жизнь упрямо сталкивала их и возвращала к прошлому.

В один из вечеров Игнат увидел в калитке Афоньку Князева. Подвыпивший, слегка пошатываясь, он прошел в сени и крикнул, открывая дверь:

— Эй, хозяин, земляк в гости пришел! — И сунул руку Игнату. — Труд-успех! С колхозным приветом наше вам!

— Ну, здравствуй. — Игнат не ощутил ни волнения, ни испуга. — В комнаты пройдешь или здесь на кухне посидишь? Не обессудь, угощать нечем.

— А зачем мне угощение, — с умилением проговорил Афонька. — Я премного доволен, что своих земляков встретил. Шел это я и думал: «Афонька, да не перепил ли ты? Да и в Глинске ли ты? А может, в Пухляках? Кругом знакомцы: Чухарев, ты вот, Еремей Ефремов. Нет, я так скажу, в единоличестве или в колхозе живет человек, а который богатый, ему везет, а который бедняк, вроде меня, ему не везет. Вот Еремей в единоличестве лучше меня жил? Лучше, сравнить нельзя. А сейчас? Опять лучше. Из Пухляков выслали, в городе живет. Хуже ему стало? Смотри, какую хоромину поднимает. А что у меня, у бедняка? Я в деревне остался. Думал, вот она идет, настоящая жизнь! Коммуна, думал, будет. А сделали колхоз. А колхоз — это опять несправедливость. Разве это справедливо — получай, сколько заработаешь? А ежели у меня силы меньше, ежели я устаю больше? В другой семье трое, и все работники. А у меня шесть ртов, а работник я один.

— И не ахти какой, — не удержался Игнат.

— А хорошо в Глинске, — продолжал Князев. — Зря я, дурак, уехал отсюда. Да мне, как бывшему приказчику наипервейших купцов, иль не дали бы квартиру в каменном доме?

— В деревянном доме лучше. Дух приятней. Строй и ты.

— Пока его построишь, из тебя самого дух выйдет.

— Из меня не вышел.

— Эва, сравнил свою силу с моей. Я еле-еле со своей старухой управляюсь, а ты, говорят, на молодой женился. — И тихо, заговорщицки спросил: — Тебе что же, как и Еремею, освобождение вышло?

— Моя печаль — не твоя забота.

— Тебе видней. Только гляди на Сухорукова не нарвись. Он в городе, и начальство.

Игнат ничего не сказал Лизавете о встрече с Афонькой, и это сразу понял сам Афонька, когда на следующий день он снова пожаловал в дом Тарханова.

— А я к Игнату Федоровичу... Слыхал, у вас продается домишко.

— Продаем, — подтвердила Лизавета. — А вы купить хотите?

— Задумал переехать в город. Из Пухляков я.

— С Игнатом из одной деревни? — обрадовалась Лизавета. — Вот хорошо-то! Идемте, покажу домишко.

— Видел уже.

— Маленький, а теплый.

Афоньке домик нравился. Вернее, не сам домик, а возможность переехать из такого домика на новую квартиру. Начальство — как посмотрит? «Человек из бедняков и живет вроде как в землянке». Но жить в ней будет неплохо. Значит, можно и год, и два подождать. Афонька присел на табуретку.

— Хоть домик, конечно, аховский, но главное, так сказать, принимаю его от знакомых людей. Какую вы цену хотите — не знаю, но мою цену я вам скажу.

— Давайте вашу цену, — согласилась Лизавета. — Может, и торговаться не придется.

— Вы про роток и про платок поговорку знаете?

— Какой платок? — не поняла Лизавета.

— Есть такая пословица: «На чужой роток не накинешь платок». А ведь на свой можно. Так я на свой роток накину платок, а вы за это мне свою избенку отдадите. Такова моя цена.

Лизавета ничего не понимала. О чем собирается молчать земляк мужа? Но смутно почувствовала, что ей и Игнату грозит опасность. Растерянно оглянувшись, словно ища помощи, она спросила: — Может быть, вы зайдете вечером? Игнат Федорович придет с работы.

— Нет уж, как-нибудь без него обойдемся. А вы учтите, что земляки мы с ним. И все мне доподлинно известно. И как его раскулачили, и как он бежал, когда в ссылку повезли. Так как насчет избенки?

Лизавета молчала, стараясь совладать с собой. Снова рушилась ее жизнь, снова тоска и одиночество ждут ее. И снова надежда. Нет, не может быть, чтобы Игнат был раскулаченный. Она готова была броситься на Князева, выгнать его из дома, но вместо этого побежала к Игнату на комбинат. Она вызвала его в проходную, волнуясь, рассказала о приходе Князева.

Игнат взял увольнительную и вместе с женой пошел домой. Афоньки Князева там, конечно, уже не было. Лизавета рассказывала, надеясь, что Игнат скажет: «Вранье все это».

— Ишь, выдумал что! И раскулаченный ты, и сбежал.

Игнат ничего не ответил и повернулся к порогу.

— Ты куда?

— На работу.

Она бросилась к нему.

— Игнатушка, подожди.

— Ждут меня, Лиза.

Она слабо улыбнулась ему и вдруг, отстранившись, закричала:

— Господи, что я наделала! Халупу пожалела. Пусть возьмет. Пусть!

— Ну что ты, что ты, Лизонька?

— Сгубит он тебя. Как же раньше ты мне об этом не сказал?

— Все знать — тяжело жить. А человеку верить надо.

— Беги отсюда, беги, пока не поздно, Игнатушка.

— Тебя с Танюшкой оставить?

— И мы с тобой.

— Нет, никуда я не побегу. Да и куда бежать. Лучше там, где-нибудь в Хибинах, быть человеком, чем в Глинске пуганым зайцем.

На следующий день в обеденный перерыв его окликнула уборщица цеховой конторы:

— Игнат Федорович, вам бумажка. Вызывают вас.

— Знаю, — спокойно ответил Игнат и ничуть не удивился, когда увидел наверху два коротких слова: «Окружной прокурор», а внизу неразборчивую подпись. Было ясно: Афонька Князев донес на него. Ну что ж. Чему быть, того не миновать. И лучше сразу быть сосланным, чем каждый день дрожать от страха, что его могут сослать.

Сзади подошел Матвей. Удивился.

— Что это за повестка?

— Не знаю.

— А может быть, Егора Банщикова разыскали?

— Не похоже... — Игнат опустил голову и, помедлив, проговорил: — Ежели что стрясется со мной, ты не расстраивайся. Главное, худо обо мне не думай.

— Что вы, Игнат Федорович.

— И не поминай лихом, сынок.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Странно, однако именно в ночную пору, когда, казалось бы, человек может забыться от всех своих горестей, к нему приходят самые неожиданные воспоминания и самые тяжелые раздумья. Ночью ничто не отвлекает его от страданий. Ведь ночью он наедине со своими мыслями и как никогда одинок. Не потому ли всю ночь перед явкой в прокуратуру Тарханов не мог сомкнуть глаз. Стоило ли совершать побег, приспосабливаться к новой, непривычной жизни и из мужика превращаться в рабочего, чтобы через три года снова вернуться к тому же, от чего бежал и за что так дорого заплатил: жизнью невестки, кровью Василия и своей великой невзгодой, когда каждый час думаешь о том, что ты беглец, и знаешь, что тебя в любой час могут поймать. И вот этот час пришел. Самый трудный час. Сколько раз можно терять свою семью? Как потерять Лизу? И как потерять Танюшку, которая невидимо соединяет его с прежней жизнью и в то же время принесла счастье, скрепила его любовь с Лизаветой? Но было еще нечто такое, чего он не хотел оставлять, тоже ставшее близким ему, что навсегда вошло в него и без чего он уже не представлял своей жизни.

Когда Игнат вступал в колхоз, ему жалко было отдавать свою землю, своего коня. Но когда ночью его увезли из родных Пухляков, все это было уже не его, и, пожалуй, он больше жалел оставленный на столе еще теплый медный самовар, чем землю, которую он взять с собой не мог и с которой он уже распростился раньше. О колхозе он просто не думал. Он слишком мало вложил в него своей силы, а, как известно, ценности души тоже создаются трудом. Но здесь, в городе, он построил вместе с другими огромный комбинат огнеупоров, здесь он был каталем, землекопом, каменщиком, и здесь он стал слесарем по монтажу большого и сложного оборудования. И как же ему не думать о том, что сделано его руками, что дало ему новый хлеб и новую жизнь? Даже то, что еще вчера вызывало в нем снисходительное, насмешливое отношение, все эти ударные бригады, соревнование, вывешиваемые в цеху показатели выработки каждого рабочего — все это, с чем он должен был проститься, стало вдруг близким и очень важным. Многое он должен оставить и уйти неведомо куда, может быть в те же Хибины. Ему казалось, что туда он уже ушел, а вот теперь его будет догонять собственная тень. Жизнь потеряла для него свою реальную ощутимость. Как мог он, человек основательный и проживший столько лет, человек, знающий жизнь, оказаться в таком положении? Неужели все произошло из-за Находки? Он спрашивал себя и иного ответа не находил. Судьба человека представлялась ему полной жестоких случайностей.

Утром за столом он сказал Лизавете:

— Афонька на меня накатку сделал. К прокурору вызывают, — и протянул ей повестку.

Лизавета заплакала, припала к столу.

Он тихо проговорил:

— Не надо было нам с тобой расписываться...

Она рванулась с места, закричала:

— И пусть. Пусть вместе ссылают. И сейчас я с тобой пойду.

— Не надо. Я один. Не кулак я, понимаешь? Разве я худое хотел колхозу? Так и скажу. Хватит с бедой в прятки играть. Она все равно тебя застукает.

Он шел к прокурору безбоязненно. Да, он будет защищаться, спорить, бороться. Казалось уже неважным — оставят его в Глинске или вышлют в Хибины. Пусть делают что хотят. Главное — чувствовать свою правоту. И из обоза он бежал потому, что не знал за собой вины.

И все же, когда Игнат вошел в большое каменное здание и оказался в полутемном сводчатом коридоре, вся его недавняя храбрость исчезла. Он не помнил, как протянул какой-то женщине повестку, как она указала ему, куда войти, и он пришел в себя от самого страшного, что только могло случиться с ним в этот день. В комнате он увидел стоящего у окна Сухорукова. Да, того самого Сухорукова, который приговорил его к высылке в Хибины. Это было похоже на наваждение. Как мог оказаться здесь Сухоруков? А, так это он и есть прокурор? Пока окружной прокурор был для Игната человеком незнакомым и как-то сливался с учреждением, призванным карать людей, он испытывал перед ним страх. Но едва этим прокурором оказался человек, которого он знал, испуг совершенно исчез, к Игнату снова вернулась вера в собственную правоту и даже чувство человеческого превосходства над ним. Теперь Игнат настолько владел собой, что мог внимательно рассмотреть постаревшее, болезненное лицо Сухорукова и в его суровых глазах увидеть усталость бессонных ночей и совсем не легкой жизни. Игнат даже улыбнулся. Э, брат, вон какая твоя жизнь! Тебе Глинск хуже Хибин.

Встреча с Сухоруковым была так неожиданна, что Игнат не сразу заметил сидящего сбоку за столом пожилого мужчину. Не Сухоруков, а именно этот мужчина был прокурором, и Игнат это понял, когда начался допрос.

— Игнат Тарханов? — спросил прокурор, не поднимая глаз от какой-то лежащей перед ним папки с бумагами.

— А вы спросите у товарища Сухорукова. Мы с ним старые знакомые. Помню, однажды ночью он мне дал два часа на сборы.

— Не забыл вас, — сказал прокурор Сухорукову и улыбнулся. — Много вы мне причинили хлопот, гражданин Тарханов. Сколько времени ищу.

— И мне было хлопот не меньше. Сколько времени скрываюсь.

— Представляю, — рассмеялся прокурор и спросил у Сухорукова: — Может быть, у вас есть вопросы?

— А чего товарищу Сухорукову спрашивать, — сказал Игнат. — Ему про меня все известно. Что у меня на душе и кто я есть. А главное, как я, простой мужик, не кулак и не торгаш, в раскулаченные попал.

Сухоруков подошел к столу.

— С вами были ваш сын и его жена. Где они?

— На совести у того, кто по мне стрелял. Сына ранили и неведомо где сгинул, а жена его в родильном померла. Запишите это у себя.

Сухоруков хотел задать еще какой-то вопрос, но, словно потеряв нить разговора, умолк. Потом он тихо проговорил, словно стараясь подавить в себе какие-то неприятные воспоминания:

— Вы бежали на лошади? Куда ее дели?

— Она не моя была.

— Поэтому и спрашиваю. Продали?

— Сдал в колхоз. Тут, пригородный, в Коегощах.

— А это правда? — спросил Сухоруков. И впервые Тарханов увидел на его лице улыбку. Потом он внимательно взглянул на Игната и сказал, не то удивленно, не то укоризненно:

— Три года скрывался.

— Я работал. Комбинат построил.

— Знаю.

— Что об этом говорить! Да и тянуть нечего. Куда теперь ссылка? Мне бы только в баню сходить да с женой и внучкой попрощаться.

— Банный день суббота, а сегодня вторник, — рассмеялся Сухоруков. И уже совсем по-простому, как старого знакомого, спросил Тарханова: — Тебе когда-нибудь случалось несправедливо наказывать сына?

— Всяко бывало.

— А ведь от того ты ему отцом не переставал быть? Подумай над этим.

Игнат привстал. Так ли он понял Сухорукова? Боже ты мой! Неужели ему все простили, признали, что его напрасно выселили? Вот она, свобода. И он уже не беглец. И ему нечего бояться. Он чувствовал себя так, словно после долгого забытья к нему снова возвращалось сознание.

— Твое дело уже два года как прекращено, да объявить тебе не могли. А тут вдруг Князев в окружном пожаловал и прямо ко мне: «Сыскал беглеца Тарханова». Хотел не хотел, а пользу тебе сослужил.

— Если бы не он, и вины моей не было бы. Шавкой был, шавкой и остался. — И тут только вспомнил: — А как с сыном моим, Василием? Ему тоже должно быть освобождение?

— Все Хибины обыскали, а Тарханова Василия так и не нашли. Вот видишь, справки.

— Как же так, человек не иголка...

— Думаю, что фамилию он переменил. — Сухоруков поднялся. — А ты, Игнат Федорович, не забывай старых знакомых. Приходи в окружком. Были мы с тобой в сельском хозяйстве, а теперь оба по промышленной части пошли.

Игнат получил бумажку о прекращении дела и поспешил на улицу. Там его ждала Лизавета. Не стесняясь, она обняла его.

— Говори! Что же ты молчишь?

— Все хорошо.

Это было то место в городе, где у всех на виду никто не стеснялся обнять мужа, поцеловать жену, счастливо смеяться и безутешно плакать. И когда кто-то из прохожих, радуясь за Игната, спросил: «Оправдали?» — он охотно и радостно ответил:

— Оправдали!

Игнат и Лизавета возвращались домой. Неожиданно Игнат остановился. По другой стороне улицы шел Афонька Князев. Игнат весь напрягся. Лизавета схватила мужа за руку и умоляюще проговорила:

— Не надо, не трожь его, Игнатушка.

Игнат не ответил, только подмигнул ей и весело окликнул Афоньку:

— Здорово, земляк! Опять свиделись.

Князев подошел настороженный. Игнат взял его за локоть.

— Ты не подумай, что мне халупы старой жалко для друга.

— Я тоже не против по силе своей уплатить, — дружелюбно, с некоторой неловкостью ответил Афонька.

— Сочтемся. Чего тут говорить. Идем, и с рук на руки бери домик.

Афонька недоверчиво покосился на Игната. Не смеется ли над ним земляк? Да нет как будто. Да и надо скорее въезжать в дом, пока не забрали его хозяина, пока думает откупиться от него, Афоньки Князева.

Старый, забытый, вросший в землю дом. Он встретил своих хозяев молчаливо и хмуро, нехотя раскрыл перед ними заколоченную гвоздями дверь. Игнат оглядел стены, невысокий, оклеенный бумагой потолок. Да, хоромы не ахти какие! Потом повернулся к жене и сказал:

— Ты меня, Лиза, прости, а домик придется продать. Вот только не знаю, сколько взять за него?

— Решай сам, — Лизавета недоверчиво, с опаской наблюдала за мужем.

— А ведь я Афонькин должник. И большой должник. Ну, во-первых, за то, что по его милости попал в раскулаченные. Верно, Афоня? Так получай должок! — И, повернувшись, Игнат так ударил Князева, что тот отлетел к стене.

— Ой, что ты делаешь? — закричала Лизавета и бросилась к Игнату.

— Постой, Лиза. Я еще не все отдал, — сказал Игнат, легко отстранив жену. — А теперь пусть получит за то, что во второй раз загубить меня хотел. — На Афоньку обрушился новый удар. И он оказался уже у другой стены. — Ну, вот и квиты. А за то, что ты, Афонька, своей накаткой помог Сухорукову мой адрес узнать, халупу бери. Раз обещал — отдаю. Мне в двух местах все равно не живать, а деньги с тебя брать — душа брезгует.

Игнат смахнул со лба испарину и вышел с Лизаветой на улицу. Он оставил в своей халупе Афоньку Князева, а с ним, как казалось ему, и свое прошлое и все свое мужицкое горе.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Как все, к кому неожиданно приходит счастье, Игнат чувствовал себя растерянным. Ему хотелось сделать что-то необыкновенное, но что именно — он не знал. И поэтому бесцельно ходил по дому, на кухне путал Лизавету своими советами, полез на чердак чистить дымоход, хотя этого нельзя было делать, так как топилась печь. Ему не лежалось, не сиделось, не стоялось. С души свалилась огромная тяжесть, и это вызывало ощущение какой-то внутренней невесомости, потребность двигаться, с кем-то говорить, кому-то поведать о своей радости.

— Лизонька, а не пойти ли мне на комбинат?

— Зачем?

— Одинцова повидать.

— Ты бы прилег, ночь не спал...

— Ну хоть Матвею сказать...

— Успеешь.

— А может, вечерком их позвать?

— Да ступай ты, отдохни. Ступай, говорят тебе.

Игнат повиновался и пошел из кухни в спальню. Но задержался у порога.

— Где твой чемоданчик? Помнишь, еще на Песках купили...

— В чулане он...

— А ну, волоки его сюда.

Лизавета принесла чемодан. Игнат раскрыл его и сказал:

— У тебя сахара много?

— Килограмма три есть.

— Давай сюда.

— Да зачем тебе столько сахара?

— Еще раздобудь постного масла... И обязательно копченых селедок... Водки, само собой, тоже...

Лизавета не могла понять, для чего Игнату потребовался сахар — уж не самогон ли гнать, друзей поить? Но зачем тогда ему постное масло, и чемодан для чего понадобился? Ошалел от счастья мужик! Но когда она увидела, что Игнат подошел к комоду и, выдвинув ящик, достал полотенце, смену белья и новые чистые портянки, она обхватила его за шею и закричала:

— В Пухляки собираешься? Не пущу!

— Не держи меня, Лиза!

— Новую беду накличешь на себя...

— Должен я туда поехать. Пойми ты это.

— Ой, не к добру едешь. Чует мое сердце, не к добру...

— Не могу я.

— Да что ты там оставил? — заплакала Лизавета. — Меня хоть пожалей.

— Эх ты, глупенькая! — Игнат улыбнулся, покачал головой и ласково сказал: — Что я там оставил? Землю, Лизонька! Вот приеду и посмотрю, как-то она там? Хлеб родит иль ивняком поросла? И дом родной там... И на людей охота посмотреть... Сколько лет вместе прожил... С тем же Тарасом Потаниным... И должны они знать, что я теперь не беглец.

Игнат пытался втолковать Лизавете, почему ему так необходимо поехать в Пухляки, но от понимания истинной причины, вызвавшей эту поездку, он был дальше, чем Лизавета, которая смутно догадывалась, что влечет Игната в родные места. Он быстро собрался, по пути к большаку зашел в цех, чтобы взять увольнительную на два дня, и вскоре уже ехал на попутной подводе в сторону Пухляков.

Зимняя дорога вилась берегом Мсты. На противоположной стороне заснеженная пойма реки сливалась с полями, и все вокруг казалось одним полем, без конца и краю, как будто сзади не было Глинска, а сбоку — хвойного перелеска и поселка, где жили шахтеры глиняных шахт. И нетрудно было представить себе, что где-то неподалеку Пухляки. Они прячутся вон за тем коленом Мсты. Не так ли все его прошлое осталось за крутым поворотом жизни? Как будто очень далекое, но ведь если подумать, то совсем близкое.

Игнат ехал по санной, теперь уже редко встречающейся дороге. Где она, эта дорога, натертая до блеска широкими полозьями, с выбоинами от лошадиных копыт, то белая, словно посыпанная крупной солью, то коричневая от навоза? Ныне зимняя колея — бесконечная тисненная по снегу лента автопокрышек или след железных гусениц, с фиолетовым отблеском пятен солярки. Возница, укутавшись в тулуп, что-то рассказывал о какой-то книге про колхоз, а Игнат и слушал и не слушал его, отдавшись нахлынувшим на него даже не воспоминаниям, а каким-то неожиданно пробудившимся в нем ощущениям. Чем старше становится человек, особенно когда ему близко уже к пятидесяти, тем хуже его зрение, притупляется вкус и осязание, и слух теряет свою прежнюю остроту. Но одно чувство с годами становится сильнее — это обоняние. Как никогда, слышится запах клеверов и спрятавшегося за лесом болота, издалека различаешь, где в поле стогуют сено, а утром по запаху догадываешься, что ночью неподалеку от дома останавливался трактор. Видимо, природа позаботилась о том, чтобы самые неясные, легко исчезающие из памяти ощущения человека не слабели, усиливались с годами и пробуждали в нем какие-то дорогие воспоминания, забытые чувства и возвращали хотя бы на мгновение в молодость.

Сквозь толщу снегов Игнат словно вдыхал запах пряной весенней земли, молодой озими и знойной ржаной пыльцы, когда жаркий июльский ветер несет ее дымкой над хлебами. Такие близкие и дорогие сердцу запахи воскрешали чувство прежней радости, с которой он выходил пахать, косить траву или шел в осеннее холодное и ясное утро на ригу — молотить хлеб. За эти последние годы своей жизни Игнат часто думал: а все же, где лучше работать — у станка и машин на заводе или в поле пахать, выращивать хлеб и лен? И чем дальше была от него деревня, тем больше он склонялся к тому, что все-таки жизнь рабочего человека лучше. Нет у него тех тревог, что у крестьянина, знает всегда, что заработает, и уверен он в своем завтрашнем дне. Но сейчас он думал иначе. Какой толк в рабочей выгоде, если нет в ней крестьянской радости? Пыль помольных цехов, обжигающая жара печей, громовой, оглушающий грохот дробилок. Видения прошлого заслонили перед ним настоящее. Он забыл, как на душе было радостно, когда несколько дней назад вместе с другими монтажниками сдавал в эксплуатацию старую прессовую, забыл чувство гордости и торжества, когда во время монтажа прессов удавалось увеличить их пропускную способность. После белого хлеба разве не хочется черного? Да и можно ли сравнивать их? Каждый сам по себе хорош.

На следующее утро Игнат добрался до Пухляков. Он вошел в деревню и в нерешительности остановился посреди дороги. К кому зайти? Деревня родная, а родных никого. Много знакомых, да не у всякого он желанный гость. И подумал о своем доме. Кто бы там ни жил — он пойдет в свой дом. Еще издали увидел остроконечную соломенную крышу, заснеженный палисадник, ивы под окнами. Только подойдя совсем близко к дому, он вдруг увидел в нем что-то новое, совсем незнакомое. С улицы к дому пролегала не тропка, а широкая наезженная дорога, к окнам тянулись провода, а наружная стена была обшита вагонкой. Но самое удивительное произошло со скворечником. Он помнил — незадолго перед высылкой прикрепил скворечник почти у самой ивовой вершины. И хоть было видно, что скворечник никто не трогал, но он почему-то оказался не на вершине, а где-то на середине дерева, меж запутанных заснеженных ветвей. Да ведь это вершина так высоко поднялась! Сколько лет он не был в Пухляках!

Игнат взошел на крыльцо. Неожиданно в сенях увидел Потанина. Тарас в его доме? Этого он не ожидал. Вот так старый друг! Сразу забылись хорошие слова, с которыми он ехал в Пухляки. Словно встретив незнакомого человека, Игнат спросил:

— Хозяином будешь?

— Хозяином...

— И давненько?

— Четвертый год.

— Я ненадолго. Взгляну и уйду.

Тарас пропустил Игната вперед. Игнат перешагнул через порог, остановился в дверях, оглядел горницу. Да тут никто и не живет!

Стоит несколько столов, на стенах плакаты о льне-долгунце, в простенке между окнами телефон, а в углу шкаф. В его доме колхозная контора! А почему же Тарас — хозяин? Ясно — хозяин. С того дня, как убрали Ефремова, он председатель. За столом сидела девчурка лет восемнадцати. Она щелкала костяшками счетов и даже не взглянула на Игната. «Чья это?» — подумал Игнат и прошел в отгороженную фанерной перегородкой маленькую комнату. Теперь ему легче было говорить с Тарасом, только было неловко, что он с неприязнью встретил старого друга. Взглянул на вышарканную у входа в комнату половицу, подумал: «Вон сколько народу ходит», — и сказал:

— Мне, Тарас, оправдание вышло...

— Знаю... Что ж ты так долго не объявлялся?

— Иной всю жизнь от своего счастья уходит...

— Может, ко мне пойдем? С дороги согреться, да и отдохнуть надо...

И только тут Игнат заметил, как изменился Тарас за эти годы. Куда девались всегдашние стоптанные Тарасовы валенки, его дырявая шубейка с торчащими клочьями бараньего меха? На нем был шерстяной костюм, рубашка с повязанным галстуком. И весь он, от ботинок с галошами до хорьковой шапки, — ну совсем был не похож на прежнего Тараса. Казалось даже, что вместе с валенками и шубейкой исчезла его хромота.

— А ты как городской! Совсем как городской, — сказал Игнат.

— Это как — плохо или хорошо?

— Худого ничего нет, а одет ты не по-деревенски.

— А мне казалось, что вид у меня самый что ни на есть деревенский.

— Скажешь тоже!

— Ей-ей! — Тарас даже приложил три пальца ко лбу, словно готов был перекреститься. — Мужики покупают ботинки, и я тоже. Они костюм, и я за ними. Вот ты тоже городской.

— Я живу в городе.

— А мы в деревне городскими становимся. — И весело рассмеялся. — Ну, пошли!

Они вышли из правленческой избы и направились вдоль деревни. Шли сначала молча, а потом Тарас не выдержал и заговорил страстно, словно вступая в спор с Игнатом:

— Недавно встретился мне один человек — из деревенских — и стал нахваливаться: раньше жили в единоличестве — десять пудов сеяли, сто убирали! И до чего люди брехать охочи! Да ежели такие урожаи были, то с десятины мужику оставалось чистых девяносто пудов. Ну, вычтем еще тридцать пудов — корове, поросенку. Остается шестьдесят. Значит, одной десятиной могла прокормиться семья в пять-шесть человек. Так почему же при семье поменьше, да при наделе в три раза больше, в половине деревни только до рождества хлеба хватало? Мужицкая арифметика! Все, что в прошлом, он умножает, что в настоящем — делит, а что касается будущего, тут не то убавляет, не то прибавляет, мужик себе на уме и решает все в уме — в общем, сумма неизвестна. А у нас в колхозе все ясно. Имеет хозяин и жена его семьсот трудодней — значит, получай сто двадцать пудов! И заметь — чистых! На семена уже запасено колхозом, и что надо на свиноферму и для общественных коров — тоже уже взято. И это, заметь, с урожая всего-навсего шестьдесят пудов.

В дымке зимнего утра перед глазами Игната проплывали дома, изгороди палисадников, тропки к колодцам. Мимо проехала вереница саней, груженных навозом. В проулке близ реки виднелась кузница, и в ее раскрытых дверях искрило голубоватое пламя горна. Они шли на другой конец деревни. На пригорке показался новый скотный двор. Дальше, над гумном, висело облако пыли — домолачивали на тракторном приводе пшеницу. За гумном лежали поля. Игнат вдохнул запах снега и хлеба. Он плохо слушал Тараса. Шел, охваченный своими раздумьями и смутно ощущая какое-то беспокойство. Все в нем было наполнено чувством открытия необыкновенного, удивительного мира, и такого близкого, что он сливался со всем его существом и жил с ним биением одного сердца. Он видел этот новый мир по своим, мужицким приметам, которых, может быть, не замечал сам Тарас. Разве вел когда-нибудь Тарас счет заколоченным окнам в домах своего колхоза? Сколько их было! А теперь раз-два и обчелся. На деньги можно построить новую большую ферму, конюшню, крытый колхозный ток. Богатство! Ну, а может быть, и от щедрот государства. Но какие деньги, какие щедроты наполнят заколоченный дом живой жизнью вернувшегося хозяина, детским смехом, оживленными, хлопочущими бабьими голосами? Только человеческая душа, принявшая новую жизнь, может отбить доски с заколоченного дома. Да и сама жизнь так перестроилась, что назад ходу нет. Не растащишь же трактора по дворам, не расклепаешь пятикорпусные плуги на мужицкие сохи, из большого скотного двора не сделаешь сто хлевов.

Все было полно глубокого смысла. По дороге едет воз с сеном, а на возу парень. И вдруг на повороте воз задевает за край изгороди, и на дороге остается небольшая охапка сена. Парень прыгает на землю, собирает сено и бросает его наверх. Все как будто просто: увидел, спрыгнул, поднял. Да, просто, когда это делается ради своего. Сотни лет воспитывалась в человеке эта привычка! А ради общего, которое еще недавно считалось чужим? Надо было переделать сердце, чтобы это общее стало ему жаль, чтобы ради него он оглянулся, спрыгнул с воза и поднял, как что-то очень ценное для него.

Игнат Тарханов шел по деревне и на каждом шагу видел приметы нови. И по этим приметам ему не надо было никого спрашивать, хорошо ли жить в колхозе. Цветы в окнах домов, груженные навозом сани, кузнец, старающийся из маленького куска железа выкроить хоть подкову, — все подтверждало его наблюдения. Надо быть мужиком, чтобы видеть все эти приметы. Но чтобы за этими приметами ощутить и понять, что стало с душой мужика, для этого надо было оказаться на месте Игната, беглеца, человека, оторвавшего себя от земли. Пережитое дало ему возможность сделать великое для себя открытие. Душа мужика вновь обрела себя в колхозе. Душа стала на место.

— Отстаешь, Игнат, — сказал Тарас, и Тарханову показалось, что тот разгадал его думы.

— Замечтался маленько.

— А ты поспевай! — ответил Тарас и продолжал прерванный разговор: — А хочешь, я тебе секрет открою, отчего вот, к примеру, где-нибудь в Волоке и трудодень низок, и люди уходят из колхоза, а у нас в Пухляках дела идут в гору? Ну, что же тебе сказать? Недавно на окружном совещании попросили опытом поделиться. Выступил, рассказал: в первую очередь, конечно, выполняем государственные обязательства, засыпаем семена. Ну, что еще говорил? Бригадиры, конечно, хорошие, ревизионная комиссия и учет на высоте. В общем, выступаю, а сам думаю: «Нет, не все я сказал. Главного не сказал». И отрубил: «Больше верьте мужику! Раз он пошел в колхоз бесповоротно, дайте ему раскинуть своим умом, как лучше хозяйствовать. Ленин о чем говорил? О союзе рабочего класса с крестьянством! Так как же можно союзнику не доверять? А в этом все. Думаете, я не спорю со своими правленцами? Еще как! Но знают люди: я доверяю им; знают они: сделаю все, а не допущу такого, что может повредить хозяйству. И работают спокойно, в полную силу! Иной раз сам не верю — да неужто это вчерашние единоличники?» Что тут было, как сошел с трибуны! Заврайзо кричит: «Антигосударственный подход у тебя!» — «А в чем он? — спрашиваю. — Не хочу за Волок озимые сеять? Верно! Чтобы плановое зерно собрать, я своим зерном волоковский недосев покрою». Кое-кто не прочь был после такого выступления под меня ключи подобрать. А как подберешь? Колхоз-то впереди! — Тарас помолчал и усмехнулся чему-то своему. — Оно, конечно, характер требуется. Но придет время, и все поймут: нужно ленинское доверие к крестьянину. — Он уточнил:— Доверие к колхознику. В этом все. От этого все. И к этому все идет.

Игнат остановился у Потанина. К дому председателя потянулись пухляковцы. Всем хотелось посмотреть на земляка, узнать, как живет, не думает ли вернуться в колхоз. И весь день на столе у Тараса шумел самовар, и если не стопку водки, то уж обязательно чашку чаю Игнату надо было выпить с каждым, кто приходил его повидать. Близилась ночь, когда наконец они остались вдвоем с Тарасом. Теперь Игнат понял, что привело его в Пухляки, почему он вернулся туда, откуда несколько лет назад его отправили в ссылку. Да, только здесь он мог решить, как жить ему дальше: остаться в городе или вернуться на землю. Пусть не на свою, но все же на землю, которую знает и с которой связаны лучшие годы его жизни. Нет, даже не за этим он приехал. Не выбирать, где лучше. Его позвала к себе земля, и он приехал, чтобы насовсем вернуться к ней. И потому, о чем бы его ни расспрашивали, о чем бы он ни говорил с земляками, для него самым важным было понять, как они к нему относятся. Настороженно или дружелюбно, поверят ли они ему, что он хочет вернуться в колхоз, или в его возвращении увидят корысть — приехал-де, чтобы вернуть себе дом, а там поминай как звали. Он наблюдал за земляками и видел, что они в свою очередь хотят разгадать его, услышать — гостем на день-другой приехал или навсегда жить на земле. Пухляки принимали своего беглеца. И когда Игнат уже готов был во всеуслышание заявить, что он вступает в колхоз, в последнюю минуту возникали какие-то неосознанные сомнения, и он спрашивал себя: да все ли он взвесил, чтобы принять такое важное решение? А тут еще подумал о комбинате. А имеет ли право он, слесарь-ремонтник, бросить комбинат, когда заново переоборудуются старые цехи? Что скажет ему старик Одинцов? Он ухватился за эту мысль, хотя и понимал, что дело не в комбинате. Есть что-то большое, что вызывает в нем сомнения и боязнь сказать свое решительное слово... И странно, эти сомнения усиливались каждый раз, когда возникал разговор о новой, крепко слаженной колхозной жизни в Пухляках. Игнат в душе ругал себя: надо было сначала все обдумать, а потом приезжать, а то вот сидишь, и ни взад ни вперед... И сам же оправдывался: а как было не приехать?

Когда Тарас и Игнат остались одни, Игнат сказал:

— На работу мне, Тарас, поспевать надо.

— С утра на станцию Мсту пойдет за товаром подвода... А там поездом до Глинска доберешься...

— Можно и так, — согласился Игнат.

Они помолчали, потом Тарас спросил:

— А дальше как думаешь? Может, в Пухляки вернешься?

— Не знаю, — чистосердечно признался Игнат. Но тут же, словно озаренный чем-то увиденным и понятым только им одним, твердо произнес: — Нет, не вернусь я в Пухляки... Не могу.

— Подумай...

— Из деревни уйти нетрудно, а вот назад как вернуться? Ни коровы, ни овцы... Опять же хлеба требуется на год. Да и жинка у меня городская... — Игнат говорил нехотя, устало, понимая, что совсем не это заставило его отказаться от возвращения в деревню... Но открыть душу перед Тарасом он не мог. Кто знает: вот если бы Пухляки были плохим колхозом — тогда, может быть, он остался бы... Всякие есть люди — одним подай яблочко на блюдечке, а другие — хоть озолоти их — не пойдут на готовенькое... Тем более он не может... Вдруг случится что — могут и старое припомнить: «Раскулаченный, высланный, знаем мы вас!» Прав не прав, а этот камушек всяк из-за пазухи вытащить сможет... Нет, прощай, Пухляки.

Игнат вернулся в Глинск вечером. Лизавета бросилась к нему, умоляюще взглянула в глаза:

— Ну, говори! Говори! Что же ты молчишь?

— Не поеду, — ответил он сумрачно и подумал: «А она поняла меня лучше, чем сам себя... Ишь как колхоза испугалась...»

Лизавета обняла Игната и облегченно заплакала.

— Спасибо, Игнатушка. Сгубил бы и себя, и меня. Ну что бы тебя там ждало? Одни попреки...

Она словно читала его мысли и переживала вместе с ним его заботы. Но его собственные мысли, произнесенные другим человеком, вызвали раздражение, и, отстранив Лизавету, не раздеваясь, он прошел через кухню в горницу.

— Хватит глупости-то болтать! — Он сказал это с неприязнью и впервые с пренебрежением подумал о жене: «И то верно, разве с такой бабой можно жить в колхозе?»

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Как будто ничего особенного не произошло. Ну, съездил Игнат в родную деревню, ну, решил, что не стоит ему возвращаться на землю. Но почему тогда вдруг исчез такой долгожданный и, казалось бы, уже обретенный покой? И это в то время, когда он уже может смотреть людям в глаза. Он жил в Глинске, а думал о Пухляках. Но, побывав в деревне, он впервые подумал о том, что от всего того, что там произошло, он не только стоял в стороне, но и в самую трудную минуту рождения новой жизни занес на нее руку и причинил ей ущерб. А давно ли он сам себе казался невинно пострадавшим и считал, что правда на его стороне? Тарханов, построивший комбинат, Тарханов, ставший рабочим-слесарем, был уже не тем Тархановым, который ворвался на колхозную конюшню, избил Тараса Потанина, увел свою лошадь. И теперь, думая о том, что произошло в Пухляках, он все больше и больше понимал, что, прощенный, он не перестал быть виноватым. И самым мучительным было сознание того, что он пошел против правого дела. Игнат чувствовал необходимость раскрыть перед кем-то свое сердце, рассказать кому-то о своих думах. Лизавете? Не поймет она его. И Матвей ему бесполезен. Молод, что он знает в жизни?

Поздним вечером Игнат постучал к Одинцову. Петр Петрович открыл ему и провел в горницу.

— А я думал, куда подевался человек?

— Поговорить мне с тобой надо.

— Ежели насчет вызова к прокурору — раньше бы надо.

— Не успел.

— Сколько лет на одном комбинате работаем.

— Не смел я.

— А вот когда Сухоруков позвонил и меня спросили, что ты за человек, я дал тебе характеристику. Выходит, ты от меня прятался, а я должен был тебя видеть.

— И видел.

— Что верно, то верно, Игнат Федорович. Все ждал, когда сам расскажешь о себе.

— Я и пришел. Места себе не нахожу. — И Тарханов стал рассказывать о встрече с земляками, о том, что он видел в колхозе, о неожиданных, тяжелых думах своих. — Душу мне в Пухляках перевернуло. Совесть житья не дает. Может, надо было остаться в колхозе? Пусть попрекают. В священном писании как говорится? Мне отмщение, и аз воздам!

Тарханов ждал, что ему скажет Одинцов. Этот душой не покривит.

— Ты в священное писание лучше не лезь, — сказал Одинцов. — Оно еще никого на правильный путь не выводило. И тебе не поможет. А что касается твоей беды — иначе оно и быть не могло. Ни дать ни взять — колебания мелкособственнической стихии.

— А по-человечески ты можешь объяснить?

— Могу. Был ты кривой, стал выпрямляться. Рабочий класс тебе душу повернул.

— А горит она, понятно тебе это?

— Пройдет, Игнат Федорович.

— Пройдет? — Игнат покачал головой. — Нет, не пройдет. Невестку потерял — смирился. Сына не найду — тоже смирюсь. Но никак не прощу себе, что я людей против колхоза поднял.

Одинцов не раз затевал разговор с Игнатом о людях деревни, ставших в городе рабочими. Сам он гордился тем, что всегда был рабочим. А тут в рабочий класс пошли беглецы из деревни, индивидуалисты, не желающие работать в колхозе. А разве может быть хорошая отливка из плохого материала? И трудно сказать, чьи раздумья были тягостней: Игната, которого беспокоила лишь своя судьба, или Одинцова, которого волновала судьба его класса. Разве не они, эти пришельцы из деревни, резали приводные ремни в механическом цехе и устроили драку в столовой? Во всяком случае, это было сделано их руками. А кто подбросил булыжник в мельницу? Кто виноват, что идет брак на обжиге? Все как будто объяснялось просто: всему виной деревня. Не знающая или не уважающая машину, делающая брак по небрежности или в погоне за длинным рублем, сеющая вокруг себя зло, безалаберщину, хаос. И, понимая, что без деревни тоже обойтись нельзя: ведь, чтобы строить комбинат и выпускать огнеупор, нужны люди, а где их взять, как не из деревни, — он готов был прийти к очень легкому и весьма удобному выводу: пришельцам из деревни доверять нельзя! Но Одинцов тут же спрашивал себя: «А как же Тарханов?» И ведь таких, как Тарханов, немало. Вот взять хотя бы монтажников. В канун Нового года все остались в цехе. А кроме Тарханова среди них добрый десяток слесарей, ушедших из колхоза. Старый механик знал, как относиться к рабочему человеку. Он знал, как относиться к колхознику. Но как быть с колхозником, бросившим колхоз, чтобы стать рабочим, этого он сказать не мог. Тут было столько всяческих «за» и «против», что он вяз в них, словно брел по размытой осенней дороге.

Но то, что сейчас он слышал от Тарханова, вносило нечто новое и необычное в его понимание людей деревни. Хотя в династии Одинцовых лишь прадед был выходцем из деревни, старый механик хорошо понимал, что могло так сильно поразить Игната Тарханова в Пухляках. Колхозное становится своим! Может быть, даже более близким, чем было когда-то единоличное. И вывод, который Одинцов раньше сделать не мог, он сделал, слушая Тарханова, видя перед собой человека, который заново переосмысливал всю свою жизнь. В город приходит народ, а народу не доверять нельзя.

— Стало быть, решил в городе оставаться...

— Как видишь, Петр Петрович.

— Ну что же, правильно решил. Своими руками комбинат построил, квалификацию имеешь, на производстве человек ты нужный.

— А я ведь чуть не вернулся в Пухляки.

— И это было бы правильно.

— Не пойму я тебя, Петр Петрович... И то правильно, и это правильно.

— Самое важное, где бы человек ни был, чтобы с душой работал... А без души не нужен ты ни городу, ни деревне.

Игнат не воспринял эти слова ни как оправдание своего прошлого, ни как предупреждение на будущее. Ему даже показалось, что Одинцов вдруг перестал его понимать. А ведь еще недавно видел насквозь.

Вернувшись домой, Игнат застал у себя Матвея. Лизавета сказала:

— Ты знаешь, кто наш Матвей? Студент!

— То есть как студент? — не понял Игнат.

— Посылают учиться в институт, — сказал Матвей, — на экономиста... Срочный набор.

Они посидели еще немного, поговорили о делах комбината, и Матвей поднялся. Игнат крепко обнял его, поцеловал.

— Кто знает, придется ли еще свидеться? Но ты, Матвей, вот что помни: ты мне вроде как сын. И ежели будет трудно или помочь чем потребуется — ко мне иди. Как к отцу.

Не успел Игнат раскрыть свою душу перед Матвеем. И пришел со своей болью к Лизавете. Не мог не прийти, хотя почти не сомневался: не поймет она его. Она не поняла. Она только пожалела:

— Игнатушка, родной ты мой. Ну, подумаешь, лошадь свою взял. Не чужую увел. Не деньги украл. Вон, погляди-ка, базарный комендант какой себе дом отгрохал, и ничего! Совестью не тревожится.

— Да что мне твой комендант! Ему не укради — он уважать себя не будет.

— Да забудь ты обо всем. Иль Ефремов лучше тебя? А Чухарев? А уж про Князева и вспоминать не хочу.

— Я комбинатом живу.

— А ты домом живи. Слава богу, не беглец, никого бояться не надо. И не тревожь ты сам себя, Игнатушка.

Она его жалела, а ему меньше всего нужна была жалость. И он ничего ей не ответил.

Однажды, уже весной, возвращаясь с работы, он услыхал во дворе ругань. Шумела Лизавета. Она стояла у земляничной грядки и, потрясая кулаками, грозила кому-то через забор:

— Развели кур, так следите сами, чтобы они по чужим огородам не ходили.

— Ноги ломать чужой живности — такого права нет, — кричали с другой стороны.

— Полезут — всех перебью.

Она увидела Игната и с плачем бросилась к нему.

— Смотри, всю землянику вскопали, проклятые. Долго ли будем терпеть эту скобариху? Сама, кроме картошки, ничего вырастить не может и людям все портит.

«Скобарихой» была жена комбинатского горнового. С ним Игнат хоть и не знался особенно, но ссориться тоже не хотел. Не в ладах жить с соседями — что хуже? Как мог, успокоил Лизавету и тайком от нее заплатил за покалеченную пеструху. И весь день у него было такое чувство, словно это он гонял чужую курицу, ругался с соседкой, шумел во всю улицу. Дом был большой, а ему не хватало воздуха. Казалось, все заполнено вещами Лизаветы, ее разговорами об огороде и базарных ценах, запахом укропа, огуречного рассола и смородинного листа, который исходил от нее и вызывал уже не ощущение запаха полей и лугов, а досаду.

Вечером его видели пьяным. Он шел по Раздолью, покачиваясь и громко разговаривая с самим собой:

— Нет, что ни говори, а бабы умнее нашего брата мужика. Ты, говорит она мне, домом живи! И правильно говорит... Одно расстройство... А что значит умеючи жить? Ничего не помнить! Не тревожит жена-покойница? Не тревожит. А почему? Забыл. И невестка — ау, забыта! Вот Ваську не забыл... Что неизвестно — то тревожит... Но Пухляки надо забыть! Туда нет дороги, и чтоб оттуда ни следа... Домом жить надо, домом...

Жизнь, как показалось Игнату, наступила без тревог и волнений. Что ему беспокоиться? Он уже не беглец! Хотелось как-то по-особому, во всей полноте ощутить эту новую жизнь, которая пришла в его дом. Видеть Лизавету довольной, слышать веселый смех Танюшки, всегда жить вот так — тихо и спокойно, не думая о вчерашнем дне и не задумываясь над днем завтрашним.

Игнат по-прежнему хорошо работал на ремонте и монтаже оборудования. Но там, в цехах, не было такого желанного для него покоя, и он с нетерпением ждал гудка, чтобы принять душ и, сняв с себя дневную усталость, поскорее попасть домой. Часок сна, чай и газета за вечерним столом, а потом, как бы возвращаясь в далекую, почти забытую, как детство, деревенскую жизнь, он присаживался на низкий, перетянутый сверху ремнями табурет и подшивал валенки себе, Лизавете, Танюшке. Даже в огородных делах Лизаветы Игнат находил интерес. Он смастерил маленькую настольную сортировку-веялку, через которую пропускались предназначенные для продажи всякие овощные семена, которые, как уверяла Лизавета, были особого, выведенного ею сорта. Случалось, что по вечерам к нему наведывался Одинцов. Но Одинцова он стал избегать. Ведь все разговоры с ним были о деревне, о делах комбината, о политике, а все это ничего, кроме расстройства, не приносило.

Игнат предпочитал оставаться наедине с собой, наблюдать, как хлопочет Лизавета, или болтать о всяких пустяках с Татьяной. На его глазах поднимался маленький человечек, кровь от крови его сына, а значит, и его кровь, и он готов был всеми силами оберегать этого человечка от бед, восторгаться им и даже баловать его, хотя понимал, что от баловства мало пользы. Как всякий крестьянин, он, конечно, предпочел бы иметь не внучку, а внука. Но это ничуть не поколебало его любовь к Татьяне. Она вошла в его жизнь, и без нее он уже не представлял себе свое существование. И его любовь к ней была глубже и нежней, чем когда-то к маленькому Василию. Любовь к внукам сильнее, чем к сыновьям. Любовь к внукам уже не знает соперников, и мы сами отдаем ей все наше сердце. И не думайте, что дети не замечают, не понимают этой любви. Они видят ее в наших глазах, слышат в голосе, ощущают в наших руках. И на любовь отвечают любовью. Нежной и по-детски глубокой.

На комбинате, в старой прессовой, бригада монтажников устанавливала новое оборудование. Игнат нередко задерживался в цехе до поздней ночи. Он уходил на работу, когда Танюшка еще спала, и возвращался, когда она уже спала. Девочка скучала и часто выходила за калитку, чтобы посмотреть, не идет ли отец.

— Не бегай на улицу, — кричала ей со двора Лизавета.

— А я не бегаю, я только смотрю, — отвечала Татьяна и через час опять оказывалась за калиткой.

Вечерело, когда Татьяна снова выглянула на улицу и увидела отца. Но почему он прошел мимо? Прошел отвернувшись, словно обиделся на нее. Она только и видела его крутую спину, на которой так привыкла ездить верхом, и бороду, где можно спрятать руки, как в траве. А может быть, он не заметил, как прошел мимо дома, или заблудился? Долго ли: вечер, уже темнеет, а он без очков. Ведь сам говорил, что без очков у него разбегаются буковки. И дома разбежались.

Татьяна решила прийти на помощь отцу и, когда тот свернул за угол, поспешила за ним. Нет, она, к своей беде, не потеряла его из виду. Шел он, и она за ним. А может быть, отец идет на работу? Тем лучше. Она его догонит, и он возьмет ее с собой. И на комбинате он ей все покажет и всем будет говорить: «А со мной моя дочка Танюшка Тарханова». Она догнала его уже в городе и только тут с удивлением обнаружила, что приняла за отца незнакомого, совсем чужого дядю. Но где она, как найти обратно дорогу?.. Татьяне стало страшно, наплывала темнота неведомой улицы, и она побежала в ту сторону, где, как ей казалось, был ее дом. Неожиданно ее окликнули:

— Танюшка, ты как сюда попала?

Она оглянулась и узнала Одинцова.

— Я к папе, дядя Петя.

— А где он?

— Работает.

— Тогда идем!

Они завернули за угол и пошли вдоль длинного забора. Татьяна подумала: у кого же это такой большой огород? Но оказалось, что это не огород. Такой забор у комбината. Они вошли в дом, похожий на большой ларек, и дядя Петя сказал в окошечко:

— Мне Тарханова со старой прессовой. Скажите, вызывает Одинцов.

Игнат, увидев Одинцова и Танюшку, испугался. Не случилось ли что? Одинцов успокоил.

— Принимай гостью, Игнат Федорович. Видишь, мы соскучились. Давно не виделись.

— Ты почему не дома? — Игнат взял Татьяну на руки.

Она ответила недовольно:

— Ты меня обманул. Вот и не дома...

— Это я-то тебя?

— Обманул, — повторила Татьяна. — Я думала, ты идешь, а это был не ты. — И обняла Игната.

— Давай я провожу ее, — предложил Одинцов.

— Чего тебе через весь город трястись. Да и боюсь, как бы девчонке сгоряча не попало от Лизаветы. У меня на кухне ремень висит.

Одинцов рассмеялся.

— Твоя Лизавета небось его уже спрятала.

— Думаешь?

— А как же. Боится, как бы ей самой не досталось, что упустила девчонку.

Игнат не ответил. Что верно — то верно. Не миновать бабе нагоняя. Не углядела за Танюшкой. Он был счастлив оттого, что девчонка так любит его, и охватывал страх при одной мысли, что с ней могло случиться несчастье.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В Глинске тех лет было уже не два, как прежде, а три Глинска. Первый — центр города с его каменными домами, некогда принадлежавшими местным заводчикам, купцам и прасолам. Там, раскидав по всем городам и вузам своих дочерей и сыновей, доживали свой век глинские обыватели. Второй Глинск — город заводской стороны, где в маленьких деревянных домиках жили династии старых потомственных керамиков. И, наконец, третьим Глинском стало Раздолье. Это была деревня в городе или, как сами раздольцы именовали свой край, крестьянское царство в рабочем государстве. Там действительно царствовали нравы и быт деревни, туда перенесены были ее обычаи, и прошло немало лет, прежде чем Глинск стал одним, а вернее сказать, единым городом. А тогда, в середине тридцатых годов, какие только люди не селились в Раздолье. Через дом от Тарханова жила знахарка и гадалка Паучиха; рядом с ней обитал известный самогонщик, по прозвищу Ванька Тверезый; дальше жила лекарка, еще дальше — неизвестно кто, потому что там сегодня были одни хозяева, завтра другие, днем спали, ночью гуляли. Тут опеченские пришельцы жили с устрекскими выходцами, пухляковские беглецы с волокскими отходниками, самовольно ушедшими из деревни на строительство комбината. И вся сложность распознания людей, живущих в Раздолье, заключалась в том, что в одном и том же доме часто жили рядом беглец из колхоза — глава семьи и завербованный на строительство его сын; тут же хозяйка дома варила самогон, а дочь ее работала катальщицей на огнеупорном комбинате. Бывало даже и так: все в семье трудились на производстве, и вдруг откуда-то появлялся сын — вор или грабитель. Вскоре в недрах трудовой семьи оказывался воровской притон. Когда в Глинске совершалось убийство или ограбление, милиция прежде всего искала преступников в Раздолье. Сюда же воры-завмаги отправляли утаенные ими товары. И здесь, в каком-нибудь темном заулке, они же, не задумываясь, пропивали вместе с девками свои воровские деньги.

Вот в этом, третьем, Глинске началась новая жизнь Татьяны.

Бесконечная вереница сменяющихся и быстро забываемых впечатлений. Раннее детство — это как бы часто возобновляемая жизнь. Оно без прошлого. Это смена жизни без умирания. Сколько таких жизней было у Татьяны! Она жила в Доме малютки. Но стоило ей оказаться всего на несколько месяцев в маленькой, низенькой халупе, и из ее сознания ушел большой каменный дом с его комнатами, уставленными маленькими кроватями, низкими, заваленными игрушками столиками. Она как бы родилась вновь, и теперь уже у новых для нее людей, которых зовут не няня, не тетя, а папа и мама. Но вот в ее жизни появляется дом на Раздолье, и уже забыта халупа, огород при ней. Перед глазами улица деревянных домов и все новые и новые люди. Те, что живут рядом, те, что живут напротив и сзади, кто приходит к ним в гости, кто забегает одолжить чугунок или щепотку соли...

Четырехлетняя Танюшка любила играть в куклы на высоком крыльце или в лопухах, росших у забора, отделяющего двор от огорода. Как и все девчонки, ее сверстницы, она любила лазать по дворовым закоулкам, где ее привлекали к себе цыплята и куры, коза и поросенок Борька — весь тот мир, которым окружила себя Лизавета. Именно этот домашний мир Раздолья делал каждый двор похожим на другой. Было, правда, некоторое разнообразие. Если Лизавета приобрела козу, а во дворе Ефремова мычал лишь годовалый теленок, то у Чухарева, который тоже выстроил свой дом в Раздолье, была и корова и даже нетель. А вокруг домов ни деревца, ни кустика. Зато за домами сплошь картошка, капуста, горох. Даже рожь сеяли на всякий случай. Давно ли хлеб давали по карточкам?

Конечно, Татьяна не понимала жизни по ту сторону забора. Но всякие рассказы о ворах и грабителях вызывали соответствующие детские игры, и жертвами этих игр были ее куклы, на которых она то совершала налет, то защищала их от мнимого нападения. Она была непоседлива, любопытна и причиняла Лизавете много хлопот. Однажды, когда дома никого не было, Татьяна изрезала ножницами новую юбку Лизаветы и, напялив на себя лоскутья, решила, что это самое красивое ее платье. Когда вернулись взрослые, она узнала назначение ремня, который висел в кухне на стене. Еще больше обогатился ее жизненный опыт, когда Лизавета сказала:

— Мученье ты мое! Зачем я взяла тебя из Дома малютки?

С мальчишками Татьяна любила играть больше, чем с девчонками.

— Знаете, откуда я?

— Откуда? — спросил мальчишка.

— Из малюточного дома, — похвасталась она. Она была уверена, что ее товарищей — мальчишек — принесли из пивного ларька, около которого всегда можно видеть длинную очередь дяденек. Но все ее доказательства не произвели на мальчишек никакого впечатления. Они достоверно знали, что к их появлению на свет пивной ларек никакого отношения не имеет, и отнесли неосведомленность Таньки за счет того, что вообще девчонкам не дано знать того, что толком не знают даже они, мальчишки.

По воскресным дням Игнат и Лизавета брали с собой Татьяну и уходили в гости. Хождение по гостям совсем не противоречило их домоседству. Чем больше Игнат жил домом, тем больше его тянуло в гости. В пьяном разговоре можно было отвести душу. И, как требовал того деревенский обычай, хождение по гостям начиналось с утра и длилось до той поры, пока выдерживала голова и не подкашивались ноги.

Вообще, с того времени, как вокруг города стала расти его избяная окраина, обычай ходить по праздникам в гости претерпел в Глинске изменения. Прежде всего сразу удвоилось количество праздников, а сами праздники приобрели своеобразный, скользящий характер. Как всегда, в Глинске праздновали дни Октября, 1 Мая и Нового года. Для многих поводом для веселья оставались рождество и пасха. Но куда было девать все местные и престольные праздники, которые принесли с собой новожилы города? Все эти дни Петра и Николы, святой Софьи, Ирины-мокриды и Ильи-пророка, всякие спасы, сретения и вознесения? Они ворвались в будничный обиход городского населения и расцветили его пьяною песней, веселой гармошкой и праздничным столом, за которым сначала пили литр самой лучшей водки, за ним литры простой водки, и когда людям уже было все равно, что пить, появлялись бутыли самогона.

Жизнь людей деревни, переехавших в город, потеряла в эти годы свое единство. Она распадалась на две части — на жизнь в городе и на жизнь в деревне. Соответственно каждому празднику предназначалось и свое место празднования. В майские и октябрьские дни в Глинск стекалась вся родня из окружающих деревень, а на масленицу или в духов день новоявленные глинцы покидали Раздолье и устремлялись за город, в деревню, к своим родным и знакомым, к покинутой земле.

Тогда в каких-нибудь Ключах, Задворье, Кочках гуляла деревня, гуляла ее городская родня. И кто от лихости, кто с горя, а кто просто спьяна кричал на широкой деревенской улице, выводя то низким, то хриплым, то звенящим высоким голосом разудалую частушку.

Игнат Тарханов больше в Пухляки не ездил, да и не тянуло его туда. Он не хотел возвращаться к прошлому. Однако своих земляков в Глинске он больше не избегал и по праздникам либо сам ходил к ним с Лизаветой, либо принимал их в своем новом просторном доме. Он встречался с Ефремовым, как-то даже навестил Афоньку Князева, водил знакомство с Чухаревым.

И к Чухареву он собрался в гости в медовый спас, прихватив с собой не только Лизавету и Танюшку, но и Одинцова. Пусть механик потрется среди деревенских людей. Шли по улице чинно. Впереди Игнат с Одинцовым, сзади Лизавета и Татьяна. Шли не спеша. Весь день гостевать. У Чухарева — начало, а у кого будет конец — неизвестно.

Бывший агроном по-прежнему работал на комбинате. Но не по найму рабочей силы, а в отделе учета и распределения готового огнеупора. Это было куда выгодней, чем заниматься наймом рабочей силы. Если мало огнеупора — каждый толкач норовит угостить, а то и подарочек поднести. А когда не хватает рабочей силы — хоть сам плати из своего кармана! Великая разница! К тому же новая работа совсем не мешала Чухареву осваивать высоты агрономической науки. Осев в Раздолье, он возвел большой, с мезонином, дом. Вокруг раскинулся опытный участок, какого у него никогда не было даже в те времена, когда он поучал мужиков, как вести единоличное хозяйство. Но, перестав быть агрономом для бывших крестьян в деревне; он стал агрономом для бывших крестьян в городе. Эти крестьяне не хуже его знали землю, но вести хозяйство на каких-нибудь десяти-пятнадцати сотках не умели. Агронаука на усадьбе — особая наука. Она совсем другая, чем в единоличном крестьянском наделе. Тут надо сберечь каждый сантиметр грядки, уметь поднимать каждый стебелек рассады и без конца и без устали копаться в земле. На маленькой усадьбе все трижды родится. Сначала рассадой, потом на грядке и в третий раз на базаре. Базар требует товара видного, иначе нет смысла им торговать. Во всем Раздолье разве только Лизавета могла потягаться с Чухаревым. Но и у нее не было такой земляники, как у агронома, да и не умела она на одной и той же грядке получать сначала редиску, потом скороспелую картошку, а за ней цветную капусту.

Гостей встретил сам Семен Петрович Чухарев и его жена Марина, высокая худая женщина. В бледно-зеленом платье, с маленьким болезненным личиком, она напоминала непомерно вытянувшуюся картофельную ботву. Как и предполагала Лизавета, их сначала провели на огород и в сад. Чухарев останавливался около каждой грядки и каждого деревца, подробно, словно на экскурсии, объяснял, что и как у него произрастает, и не спускал глаз с Татьяны: еще что-нибудь сорвет, еще что-нибудь помнет.

Игнат с грустью смотрел на своего земляка. Сколько лет учился, был советчиком для целого района, и вот тебе на — спрятался на своей усадьбе, что мышь в норе. Конечно, он, Игнат, тоже сбился со своего крестьянского пути. Да ведь эта беда не по его вине. Так обернулось. А Чухарев сам ушел от земли.

— Что скажешь, Игнат Федорович, ничего усадебка?

— Прибыльная, — не без иронии ответил Тарханов.

— Цены нет! Рублем не измеришь, на весах не взвесишь. Крепость! Чуешь, крепость. За ней профсоюзу меня не достать, тут я душе своей волю даю. Над каждой грядкой умиляюсь и плакать готов. Ведь чего у человека нет, о том он и мечтает. И не отнимут эту маленькую собственность. Пока бедны — будут у нас и садочки, и огородики. Бедность наша — утешительница наша!

— Мудрено говоришь, Семен Петрович.

— А ты знаешь, какая разница между дураком и умным? Что умному ясно сегодня, дураку — через две недели.

— Бывает и так, — рассмеялся Тарханов. — Умные в дураках ходят.

Гостей позвали к столу.

Чухарев поднял к небу свои голубые навыкат глаза и произнес торжественно:

— Все в бога верят. Только одни молятся ему в церкви, а другие — на кухне. Кто поглупей — прикладывается к иконе, а умный — к бутылочке. Ну, так — господу богу помолимся.

Началось угощение. Вино, рыба, пироги, ягоды. Хозяин щедро наливал водку. Зорко смотрел, чтобы не отставал Игнат. Но Тарханов был не из тех, кто отказывается от лишнего стаканчика. Тем более сегодня, когда ему захотелось поговорить по душам со своим земляком.

— Семен Петрович, а не скучно тебе жить?

Чухарев был уже изрядно пьян. Но он сразу понял, на что намекает гость. Что ж, он ответит. В своем доме да стесняться?

— Наука, агрономия. А помнишь, что я тебе, Игнат Федорович, говорил, когда ты пришел наниматься на завод? Правда, сам ты тогда от меня кое-что утаил. Но я понимаю и не в обиде на тебя. А я сказал тогда, как думал. В колхозе науки нет и быть не может. В Пухляках почва поспевает в середине мая, а тебе кричат: сей в конце апреля. — И вдруг, привалившись грудью к столу, выкрикнул: — Все это ерунда! Наука, ранний сев! Нельзя без раннего сева. Если дать каждому колхозу волю — будут сеять до июля. И наука есть в колхозе... Но я ушел и не вернусь туда. Ты вот коня своего взял, и то чуть всей жизнью не ответил. А я агроном. Моя ответственность побольше. И я не стыжусь своей трусости. Еще неизвестно, в чем сила человека — в трусости или смелости?

— Смелые города берут, — рассмеялся Игнат, не совсем понимая, как это может быть сила в трусости.

— Берут, да не входят в них, — не задумываясь, ответил Чухарев. — А входят трусы. Ихтиозавры, могучие, смелые великаны, погибли. А обезьяны остались. Да еще вывели из себя человека. Почему так? Да потому, что обезьяны были трусливы, они даже боялись тронуть такую, как и они, обезьяну. А ихтиозавры друг друга уничтожили. Выходит, слабые выживают и потомство, подобное себе, творят. А сильные погибают и потомства после себя не могут оставить. Ты про теорию Дарвина слыхал? Борьба за существование, сильные выживают. Чепуха! Слабые выживают. Которые трусливы, которые понимают, где голову сложишь и ноги где тебе оторвут. Вот это понимание и есть настоящая сила. А храбрость, трусость — все это выдумали те, кому выгодно, чтобы за них голову сложил другой. Я тебе так даже скажу — храбрость трус выдумал. Ей-ей.

— Постой, постой, Семен Петрович, — перебил Игнат. — Зачем ты сам себя обижаешь?

— Я мудрость жизненную познал.

— У нас в Пухляках юродивый Кузька был — помнишь? Он на церковь лепту собирал. Так тоже, бывало, говорил: убожеством своим всевышнему служу.

— Так это же замечательно, — пьяно воскликнул Чухарев. — Сам убогий, слабый, а поднимается до самого бога. До небесных вершин.

— Мне тебя не переговорить. — Игнат вытер пот с разгоряченного лица и расстегнул ворот рубахи. — Я, брат, тебе только одно скажу. Тяжелее всего жизни бояться. И про силу скажу. Вот в цехе беру рубильник, включаю, и этакие громадины мешалки послушны мне. Вращаются, глину перемешивают, чудище живое с руками. И кругом моторы на тысячи киловатт. И всему я указчик! Я, Игнат Тарханов! Человек! Не то. Рабочий человек!

Чухарев громко рассмеялся.

— А я иль не рабочий человек? И Афонька Князев тоже. Он Раздолье по ночам сторожит. А ты Крутоярского не забыл? Кулак, торговец! Так мне рассказывали, сначала в Хибинах санитаром работал, а потом на добычу пошел. И кем? Бригадиром проходчиков. Стало быть, хоть у черта на куличках, а тоже рабочий класс!

— Ну и что же с того? — спросил Тарханов, не подозревая ловушки.

— А этот Крутоярский только и ждал, чтобы Советской власти шею свернуть.

— А Советская власть могла ему шею свернуть, да вот решила — лучше в другую сторону мозги его повернуть.

— Ничего ты, Игнат, не понимаешь, — пьяно отмахнулся Чухарев. — А хочешь, я тебе такое скажу, что сразу все тебе станет ясно? Так вот, как ты думаешь обо мне? Испугался ответственности перед Советской властью Чухарев? Боится — не справится где-нибудь там в сельсовете или районе? Ну что же, в этом есть правда. Но не вся. Знаешь, что для меня самое страшное? Лицом к лицу с мужиком столкнуться.

— Сам из мужиков и мужика испугался?

— Он словно пчела из потревоженного улья. Мечется, сам не знает, куда летит, норовит тебя ужалить.

— Пчела, которая жалит, погибает.

— А рой?

— Его надо огрести. Пчела не для того живет, чтобы жалить человека, а чтобы в соты мед собирать.

— Пчелы, соты... А почему эти пчелы не хотят мед собирать?

— Многие уходят из деревни, это верно, — согласился Игнат.

— Один уходит, другой бежит, — торжествующе сказал Чухарев. — Только не думай, что я это говорю к тому, мол, некому будет на земле работать. Тут, как говорится, волос хватит на много драк. Не скоро еще деревня облысеет. Тут другой оборот. Мужик, который не хочет колхозов, становится рабочим? Становится! Так сказать, ведущим классом. Вот тебе и диктатура пролетариата. Да случись что-нибудь, он, этот пролетариат, себя покажет. Ну, не смешно ли? Диктатура пролетариата. А какого? Который не признает колхозов! А что без колхозов Советская власть?

Чухарев торжествующе оглядел стол. На него прямо в упор смотрел Одинцов. Ишь ты, задело! И пусть. Не всякому механику дано понимать такую диалектику жизни. Это был молчаливый вызов Одинцову. Он принял этот вызов и сказал:

— Вы думаете, диктатуру осуществляет тот, кто вчера пришел из деревни? Нет, его сначала перевоспитывают. Пусть прежде сам понюхает, что такое диктатура рабочего класса.

— Пролетарский котел, — хмыкнул Чухарев. — Переварим крестьянскую массу. Щи сварить, и то нужно время. А человек не капуста.

— Мы и не думаем сделать это за два часа.

— А вдруг завтра война? — выкрикнул Чухарев. — Нет, ты, механик, не думай, что я против. Я только хочу, чтобы Игнат понял, почему не по душе мне работать агрономом. Меня сейчас вот нет-нет да кто-нибудь из старых знакомых и попрекнет: «А помнишь, Семен Петрович, как ты учил мужика богатеть?» А что мне скажет мужик, да и тот же ваш рабочий, ежели вдруг мужик вернется на свою полосу, а там нет ни его коня, ни его гумна? Он ничего не скажет. Но кол возьмет да этим колом меня, агронома, по темечку: это ты, сукин сын, со своей башкой колхозы придумал?

В сенях послышались голоса, и в раскрытых дверях Игнат увидел Ефремова, его жену и детей: дочь Ульяну, чуть постарше Танюшки, и сына Федора, мальчонку лет восьми, который остался в сенях и оттуда смотрел на всех с хмурым любопытством. Татьяна на девочку не обратила внимания, а подошла к мальчику и спросила:

— Тебя как зовут?

— Федор Еремеевич.

— Это фамилия Еремеевич?

— Батька у меня Еремей.

— Пойдем играть на улицу.

Они вышли за калитку, и, прежде чем успели придумать игру, Татьяна увидела, что прямо на нее бежит большая собака. Невольно прижавшись спиной к забору, она протянула руку, ища защиты у своего спутника. Но Федор Еремеевич исчез. Татьяне ничего не оставалось, как в одиночестве пережить свой страх. А собака постояла около нее, обнюхала и побежала дальше с таким видом, словно девчонка у забора не заслуживала ее собачьих зубов. И когда опасность миновала, Татьяна заплакала.

— Ты чего? — спросил Федор Еремеевич, появляясь из калитки.

— Собака... Такая большая...

— Я думал, она тебя съела! Чего же ты плачешь?

Во двор вышел Чухарев, а с ним Игнат, Лизавета и Одинцов. Чухарев покачивался, икал и говорил Игнату:

— Пойдем теперь в гости к моему дружку.

— Ефремов же к тебе пришел...

— Скорей уйдет. А я тебя с Горбылевым познакомлю. Антон Ферапонтович кладовщиком у нас работает, душа человек.

— К Горбылеву так к Горбылеву, — согласился Игнат, и все вместе направились на соседнюю улицу.

У Горбылева было полно гостей. Из уважения к Чухареву и его знакомым кое-кому пришлось потесниться. Двух парней, уже изрядно выпивших и полудремлющих за столом, Горбылев вывел даже на улицу и там радушно напутствовал:

— Давай, давай, хлопцы, у меня попили, теперь валяйте к другим.

За столом было шумно. Через стол громко переговаривались две женщины:

— Марья, ты дорогую колбаску покупаешь?

— Не иначе как с сальцем.

— А по мне так и рубец хорош. Кто у меня в животе-то видит: картошка там или яишенка? Надо, чтобы здесь видели. — И она так тряхнула плечом, что даже затрещала шелковая кофточка.

Марья, не желая, чтобы ее собеседница выглядела в хозяйственных делах более опытной, отвечала ей с той же назидательностью:

— Оно конечно, Аннушка, чего бы ни поисть, только бы поисть, но далеко нам до города. Жаль, нет тут нашей матушки — русской печки. Она, кормилица, бывало, и завтрак спечет, и обед сварит, и на ужин горячее оставит. Опять же, какое без печи мытье? Она тебя и полечит. Этакие печки у нас были, а готовить не могли. Да скажи мне сейчас: съешь, Мария, что сготовила у себя в деревне, — не стану. Ложка торчком, а вкуса никакого. И какой может быть вкус, ежели чугуны месяцами не мыли, окромя соли никакой приправы не знали. В такой темноте жили. — И, неожиданно строго взглянув на сидящую рядом старую, в черной косынке женщину, сказала назидательно: — Для капусты, маманя, вилка есть, а вы опять пальцами в миску лезете. Стыдно в гости с вами ходить.

Женщина в черной косынке растерянно разжала пальцы и тяжело вздохнула. Кто знает, что она подумала в эту минуту? Может быть, как никогда, пожалела о том, что сама первая научила дочку бросить колхоз и переехать в город? Как хорошо было там, в деревне! Сиди как хочешь, ешь как умеешь! И пусть не сразу наладилась в колхозе жизнь. Обжились бы, все утряслось бы. А вот сидеть по-городскому за столом никогда ей не научиться. И пока жива — будут ее понукать: то не се, это не се. Господи, чем заслужила немилость твою?!

Из края в край стола шел громкий пьяный говор. Каждый что-то хотел сказать, и почти никто не слушал другого. Но все говорили об одном: о городе. Чудном и незнакомом, о городе, которого немного побаивались и который в душе презирали. Нет, если бы в деревню приехали городские, им черта с два дали бы пустить корни в деревенскую землю. Крикливый женский голос взвизгивал над самым ухом Игната:

— Эй, — говорю я ему, это продавцу, — покажи мясцо! А он мне отвечает: «Гражданка, нельзя ли повежливее. Людям говорят: пожалуйста». Слыхали — пожалуйста! Еще, может, Христа ради, сделайте милость? Что я, нищенка какая? За свои деньги, чай, мясцо покупаю...

Игнат не знал ни хозяина дома, ни его гостей. Деревенская привычка ходить в гости из дома в дом тут, в городе, ничем не оправдывалась, и тем не менее ее придерживались. Какой-то здоровый детина, сидевший напротив Игната, раскачиваясь то влево, то вправо, расплескивая стакан с самогоном, требовал к себе внимания и пьяно кричал:

— Да, мы беглецы! Я беглец, ты беглец, он беглец. Но кто разгружает вагоны? Мы, беглецы! Кто добывает глину? Опять же мы. А строит дома? А обжигает кирпич? Нет, мы не бой, и нас не спишешь!

— Михайло, ты расскажи, как с учителкой воюешь, — крикнул ему через стол Горбылев.

— И впрямь война, — подтвердил Михайло и перегнулся через стол к Игнату. — Вы, вижу, все здешние, раздольские, а я план получил на пустыре в городе. Как получил? Об этом чего говорить. Но построился быстро. Люди лес возить возчиков нанимают, а я коня купил. Он себя на доме оправдал, и сейчас от него убытку нет. А построился, решил ни в чем себе не отказывать. Есть так есть, веселиться так веселиться. И вместе с сыном купили патефон. Приятно вечерком окно открыть, патефон на подоконник поставить и завести. Пусть на три улицы знают, что есть у Пшитикова музыка. И тут вдруг приходит одна женщина, не то что старая, да и не молодая, и говорит: «Нельзя ли как-нибудь потише?» Я даже не сразу понял — что потише? Оказывается, учительница она, живет напротив моего дома, и ей мой патефон мешает. «Это что же, спрашиваю, рабочему человеку отдохнуть нельзя?» А она мне: «Но вы же мешаете другим отдыхать и заниматься. К тому же ваша музыка такая, что кто понимает в ней, уши вянут». Это от моей-то музыки уши вянут! А музыка у меня первейшая. Сын покупал. Что ни пластинка — бокстрот! Ну я этой учителке и выдал. «Это что ж, по-вашему, наше правительство бракованную музыку выпускает?» Она туда-сюда. «Вы меня не так поняли. Дело не в браке, а что кому нравится. Вот вы курите, а я нет. Так не всюду разрешают курить». А я ей отвечаю: «На улице курить можно? Можно! Ну и музыку запускать тоже. А в дом к вам я со своим патефоном не прихожу. И запретить отдыхать рабочему человеку вы не можете». И запузыриваю! Второе лето идет война. И не скажи, какая паразитка. Мало того, что музыка рабочего человека ей не нравится, так ведь одна живет в комнате, двадцать пять метров, а рядом в квартире брательник мой, жена да двое детей — второй год как приехали из деревни — на восьми метрах. Справедливо это? А при Советской власти живем.

— Так вы бы взяли брата в свой дом, — сказал Одинцов.

— Ну нет, — пьяно погрозил пальцем храбрый патефонный вояка. — Я дом строил для себя. Где же это видано, чтобы свой дом да делать коммунальным!

Неожиданно Тарханов обнаружил, что Чухарев куда-то исчез.

— А где Семен Петрович?

— Да вы не беспокойтесь, угощайтесь, — сказал ему сосед.

Но пировать у незнакомых, да еще рядом с незнакомыми, было не очень весело, и Лизавета с помощью Одинцова вывела Игната на улицу. Она пыталась уговорить его вернуться домой. Но Игнат был упрям. Возвратиться из гостей посреди дня? Что же это за праздник! Есть еще куда ему идти в гости. Слава тебе боже, не первый год в Глинске. И пошел по гостям, иной раз смутно сознавая, у кого он в гостях, с кем в гостях, из каких гостей пожаловал. Но гулять так гулять!

Было уже поздно, когда Игнат зашел к Андрюхе Шихову, своему старому знакомцу по тем временам, когда они оба были землекопами. В доме плясали под гармонь. Игнат тоже пошел по кругу, притопывая, приседая и широко раскинув руки. Плясал он не очень-то умело, но лихо. И так же лихо, задев носком половицу, проехал на животе через всю горницу. Но когда он поднялся и пытался почистить испачканный пиджак, на него налетела Лизавета.

— Я тебе для того новый костюм сшила, чтобы ты чужие полы им подметал? Идем домой!

— Не пойду. А раз тебе костюма жалко, бери его. — И, бросив жене пиджак, крикнул Андрюхе Шихову: — Хочешь, чтобы я у тебя в гостях был, дай свою одежонку.

Вскоре Игнат вручил своей жене дополнительно к пиджаку и брюки, а сам пошел плясать в стареньком шиховском костюме, который был ему одновременно и широк и короток, что делало его похожим на циркового клоуна.

Через час он обеспокоенно спросил Шихова:

— Ты моей Лизаветы не видел?

— Домой ушла.

— Вот как, — неожиданно взъярился Игнат. — Раз ей плевать на меня, то и мне на нее наплевать!

Он еще поплясал и завалился в ботинках на хозяйский диван.

Шихов взглянул на Тарханова и сказал пьяно:

— Вот она что делает, водка. В момент с человека образование смывает.

Светало, когда Игнат проснулся. Где он? Что с ним? И тут он увидел на себе какой-то дрянненький костюмишко. Нет, этот костюм не его. Так, значит, его куда-то заманили, раздели. Ах, грабители! И, вскочив, набросился на какого-то шиховского родственника. Началась драка. Не без труда разъярившегося Игната доставили в милицию. Дежурный выслушал обе стороны и сказал:

— Думаете, вы первые? Ступайте домой и сами разбирайтесь.

Он все отлично понимал. Он сам был из деревни.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Игнат старался не думать о Пухляках. В своем доме он хотел спрятаться от большого окружающего его мира. Но отгородиться от самого себя он не мог. И собственное одиночество все больше и больше обостряло в нем тоску по земле. Земля лежала за Раздольем, она была совсем рядом и в весенней дымке казалась какой-то нереальной, словно привидевшейся во сне. Но она беспокоила его, и теперь он вставал не по комбинатскому гудку, а едва с поля доносился прерывистый гул тракторов. Часто он выходил на край Раздолья, шел проселком до оврага и из зарослей ивняка, стараясь, чтобы никто его не увидел, смотрел, как идет пахота. Машины слегка покачивались на неровных холмистых полях, они оставляли за собой широкие полосы перевернутой свежей земли, и с каждым новым заездом эти полосы становились все шире и шире. Там Игнат впервые подумал о том, что теперь вот, при тракторах, всем должно быть ясно, что жить можно только колхозом.

Иногда Игнат покидал свое укрытие и, выйдя к бороздке, брал в руки ком земли, проверял, хороша ли тракторная пахота. А однажды, когда на повороте остался неперевернутый затравенелый пласт, он остановил тракториста: «Ты, дурья твоя голова, понимаешь, что землю портишь?»

Но эту свою тоску по земле он скрывал. И не то что стыдился ее, а не хотел, чтобы Лизавета или кто-нибудь из знакомых обнаружил его душевный разлад, в котором он сам видел проявление собственной слабости и непоследовательности. И только перед Татьяной он не таился и брал ее с собой в поле, когда в воскресенье можно было уйти за город на целый день и бродить там краем колосящейся пшеницы или по дурманящим лугам, на которых лежало распушенное, еще не застогованное сено.

Игнат раскрывал перед Татьяной всю свою тоску по земле и всю свою любовь к земле.

— Вот ты думаешь, земля — она одна? Нет, земля разная. Одна — черная, другая — глина, а третья — песок. А то бывает, как здесь, у дороги, краем канавы земля черная, а шагни чуть-чуть дальше — глина. А сверху как будто трава и трава.

— Как же ты видишь? — спросила Татьяна.

— Своя земля была... Не чета нашему огороду...

— А где она?

— В колхоз отдал...

Татьяна недоверчиво взглянула на Игната.

— Землю нельзя отдать... Как же ты ее перенес? Вырыл, да?

Игнат рассмеялся.

— Как ее выроешь? А выроешь — куда перенесешь... Просто пришел в колхоз и сказал: будете пахать свою землю, пашите и мою. Кряду, так сказать... А земли у нас в Пухляках — ох, и хороши. Все, что хочешь, растет на них. И хлеб, и лен, а картошка — во, с кулак, и такая рассыпчатая. Это на песках. А травы, боже ты мой, сколько у нас! Трава по пояс... Выше! В иных местах человека не видать... — Игнат явно преувеличивал. Да такая ли она, пухляковская земля? Без поту ничего не родила. Но ее любил он, питал к ней самые нежные чувства, особенно сейчас, когда она была так далека от него и так недоступна ему. Даже самые лучшие слова не могли выразить все, что было у него на сердце. И выходило — нигде нет такого солнца, и такой реки, и такого леса, как в Пухляках... Если бы Татьяна имела хотя бы малейшее представление о рае, если бы она хоть знала, что значит слово «рай», то Пухляки представились бы ей настоящим раем... Во всяком случае, для нее Пухляки стали какой-то далекой сказочной страной, страной, откуда пришел ее отец и где осталась в колхозе его полная чудес земля.

Лизавета первая подала Игнату мысль, что надо жить только своим домом. Но она не ожидала, что Игнат, который до поездки в Пухляки не очень-то интересовался огородом, вдруг будет отдавать ему все свободное от работы время. Теперь он копался в грядах, пожалуй, больше, чем она, и обнаружил такое уменье выращивать овощи, которого, пожалуй, даже не было у нее. Лизавета была очень довольна, тем более что вместе с Игнатом на грядках копалась и Танюшка. Девчонка, конечно, пользы приносила немного, но Лизавета думала о будущем и видела, что из Танюшки через год-другой вырастет настоящая помощница. Одно только было ей невдомек: любовь Игната к огороду была совсем другой.

Огород начинали поливать, когда солнце пряталось за крышу и тень трубы ложилась на стену соседнего дома. Татьяна поливала гряды из своей маленькой лейки, и делала она это с не меньшей серьезностью, чем Игнат или Лизавета. Она шла не спеша к бочке, погружала в воду свою лейку и возвращалась, слегка покачиваясь из стороны в сторону, как Лизавета. Неожиданно Татьяна присела у борозды и спросила громко и с тем удивлением, когда человеку кажется, что он столкнулся с чем-то совершенно необъяснимым:

— А почему на одном хвостике вырастает свекла, а на другом хвостике морковь?..

Игнат сначала не понял, о чем спрашивает Татьяна, потом подхватил ее на руки и, высоко подняв, крикнул жене:

— Слышишь, мать, чего девчонка знать хочет, сразу видно, тархановская порода! Земляная порода...

— Я и то смотрю.

— Так хочешь знать, что, отчего и почему, — спросил Игнат, опуская Татьяну на землю, — хвостики-то разные? Один лист поднимает, а другой в землю растет. Вот в Пухляках...

В представлении Татьяны земля и деревня были неотделимы друг от друга. Не будет деревни — умрет земля, без земли не может жить деревня. И как земля каждый год рождала все новые и новые вилки капусты, клубни картофеля и сочную землянику, так и деревня была тем таинственным, неведомым царством, откуда, как в сказке, появлялись в Глинске все новые и новые люди.

— А я тоже раньше была в Пухляках? — спросила Татьяна.

— Ты здешняя...

— Этого быть не может. Все из деревни, а я ниоткуда? — И тут же назидательно произнесла: — Ну, зачем ты уехал из Пухляков?

— Не моя воля, так вышло...

— А почему так вышло?

— Долго рассказывать, — отмахнулся Игнат. Выходит, и перед Танюшкой надо держать ответ. Да, надо!.. Как от жизни ни отмахивайся, отвечать всегда придется...

Жизнь проникала в дом Игната Тарханова, не останавливаясь перед стенами, сокрушая броню безразличия, в которую он хотел заковать свою душу, думая, что это спасет его от тревог и тягостных раздумий.

Трудно сказать, как пришли на Раздолье в дом Тарханова эти полные испытаний дни. Все началось с того, что однажды в местной газете было напечатано, что в Глинске свили себе гнездо бывшие кулаки. Вслед за этим прошел слух, что всех их забрали и выслали в далекие края. Кого именно, Игнат не знал. Но одни говорили, что выслали десять человек, другие считали, что не меньше сотни, а главное, поговаривали, что вообще скоро из Глинска начнут выселять всех, кто самовольно покинул деревню. Игнат не очень-то верил всем этим слухам, он старался не поддаваться тревоге, но вскоре она охватила и его. Это произошло после встречи с Еремеем Ефремовым. Ефремов сказал ему:

— Вот работал кладовщиком — уволили… Не подхожу... Из раскулаченных, в ссылке был.

— Так тебя же вернули... Как же так?

— Узнаешь, когда и тебя выгонят. Не посмотрят, кто прав, кто виноват.

Однажды среди ночи раздался стук в дверь. Лизавета заметалась по дому. Не иначе как за Игнатом приехали. Игнат вышел в сени, открыл дверь. Ждал, увидит военных, а перед ним стоял Афонька Князев. Афонька осенью сдал внаем Лизаветину хату, купил в Раздолье бесхозный домишко и работал тут же от коммунального хозяйства, но на содержании владельцев домов, чем-то вроде санитарного уполномоченного, представителя пожарной охраны и ночного сторожа по главной улице Раздолья.

Улыбаясь, как бы преисполненный желания услужить Игнату, он протянул ему черную с белыми подпалинками кошку.

— Не твоя?

Игнат бессильно опустился на крыльцо. От пережитого страха он не мог говорить. А Князев, как ни в чем не бывало, продолжал:

— Иду это я и вижу — кошечка. Чья, думаю? Не Игната ли Тарханова?

Игнат вскочил с крыльца.

— Ты когда-нибудь о людях думаешь?

— Иль кошечка не твоя?

— Не то дурак ты, Афонька, не то...

— Понимаю, — сочувственно протянул Князев. — Спужался?

— Нет.

— Скажешь! Такое время, а я среди ночи. Оно конечно, мне чего бояться? Из бедняков и сам бедняк. Опять же не на заводе, так что никакого вредительства сделать не могу. Ну и, в общем, не судили меня, не оправдывали, и никто на меня заявлений не писал.

— Зато ты на других писал.

— Что ж с того, — не обиделся Афонька. — И сейчас нет-нет, как ночную охрану, запрос мне делают: кто, как и к кому отношение имеет. Так что могут, к примеру, спросить: какое твое мнение о Тарханове?

— Ты и напиши, что по морде тебе дал и еще посулил.

— Не везет мне с тобой, — откровенно признался Князев. — Когда тебя выслали, житья в Пухляках не стало. А потом, когда я в Глинск переехал и хотел в милицию поступить, Сухоруков такую характеристику дал, что и разговаривать со мной не стали. И опять же из-за кого?

Афонька не договорил и бросился к калитке. Игнат пошел за ним. На улице было тихо, сонно, легкий ночной ветерок не мог поднять придорожную пыль. Князев стоял, весь подавшись вперед и сощурив глаза, что-то высматривал в белесых предрассветных сумерках. Не оборачиваясь к Игнату, он поднял руку и шепотом проговорил:

— Тише.

— А что тише? — нарочито громко спросил Игнат. — Иль ты по твоей должности обязан мышей ловить?

— Гляди-ка. С ног валится!

Игнат пригляделся. Вдоль улицы, то прижимаясь к стенам домов, то валясь на изгороди палисадников, шел пьяный. Игнат ничего не понимал. Пьяный как пьяный, чего особенного узрел в нем Афонька? А ночной страж раздольевской улицы даже присел на корточки, чтобы лучше наблюдать за пьяным, и, предвкушая какое-то удовольствие, потирал руки.

— Вот его сейчас как шарахнет. Ах, сукин сын, устоял. Ну ничего, у хлебной лавки его обязательно качнет, там ямка! И врежется он головой в стекло.

— Тебе-то что, от этого легче будет?

— Тяжельше! Зато власть свою покажу. — И, предвкушая наслаждение от сознания присвоенной ему ночной власти, продолжал: — Уж я его застукаю. За шиворот — раз коленкой под зад, два, и свисток! Пожалуйте, доставил за нарушение общественного порядка и разбитие стекла в хлебной лавке. Что делает, сукин сын, прошел дальше, не споткнулся. Известно, пьяный, он себе на уме. На ровном месте посреди дороги в лежку, а у стекла или когда его сграбастать можно, как струна. Эх, Игнат, не понимаешь ты меня.

— А ну тебя к черту, — сплюнул Игнат и, захлопнув калитку, ушел домой.

Но заснуть не удалось. Игнат снова вышел на крыльцо и молча, неподвижно просидел там, пока не взошло солнце. Мысли толпились в голове, обрывистые, неясные. Его дело давно пересмотрено, ему вернули все права, чего ему бояться? Но на душе было тревожно. Как обрести прежний покой и не думать о каких-то там кулаках? Пусть будет, что будет, но он правильно делает, что никуда не суется, ни в какие там общественные дела не вмешивается. Побыл годик-другой в ударниках, и хватит. Только бы ушла тревога, исчезли тяжелые раздумья. Лизавета, вот она знает, чего хочет. Не велико ее счастье, огорожено дворовым забором, а все же счастье!

В тот день на работе к Игнату подошел Одинцов.

— После гудка домой не уходи. Собрание будет.

— Без меня обойдется.

— На электростанции собрание.

— Там и подавно мне делать нечего.

— А вот придешь — увидишь. Да и тебя специально звал один твой знакомый. Секретарь окружкома по промышленности — Сухоруков.

После такого приглашения Игнат не мог не прийти на собрание и после гудка не спеша направился в Красный уголок электростанции.

Во дворе он увидел Сухорукова. Они поздоровались как старые знакомые.

— В Пухляках был, Игнат Федорович?

— Денек погостил и вернулся.

— Не понравилось?

— Понравилось, да поздно мне себя опять перекраивать.

Они вошли в цех. Все свободные от смены рабочие станции и механического цеха уже собрались. Вскоре пришел и начальник электростанции, грузный, с одышкой человек. И сразу же, не открывая собрания, Сухоруков сказал:

— Товарищи, вас собрал окружком партии, чтобы посоветоваться по одному очень важному делу. А дело такое. Вы знаете, что в августе должна стать на ремонт паровая турбина комбината. Предполагалось, что в течение недели нам отремонтируют ее на ленинградском турбозаводе и за это время мы успеем сделать профилактический ремонт по цехам. Но сейчас выяснилось, что турбозаводу значительно увеличили план, и он наш заказ может выполнить лишь через месяц, и то в лучшем случае. Нам угрожает месячный простой. Вы себе представляете, сколько огнеупора не хватит стройкам? Сколько тысяч тонн металла не выдадут недостроенные домны и мартены? Мы этого допустить не можем. А между тем руководство электростанции считает, что мы бессильны что-либо сделать. Впрочем, скажите сами, Евгений Иванович.

Начальник электростанции, не глядя на Сухорукова, ответил:

— Вы предлагаете мне отремонтировать турбину на месте?

— Это единственный выход.

— Но кто ответит в случае неудачи?

— Прежде всего окружком! — сказал Сухоруков.

— Я не из тех, кто считает, что на миру и смерть красна. От того, что окружком ответит первый, мне будет не легче. Да и время сами знаете какое.

— Вы боитесь пострадать сами, но не боитесь отдать в жертву комбинат.

— По техническим условиям...

— А по коммунистической совести? — перебил Сухоруков. — Вы думаете, Евгений Иванович, я не сознаю ответственности? Сознаю! И потому окружком обращается к рабочим электростанции и механического цеха: возьметесь вы, товарищи, отремонтировать турбину?

Хотя эти слова были обращены и к Тарханову, он понимал, что в первую очередь Сухоруков ждет ответа от турбинщиков электростанции, от Одинцова как от парторга слесарей-механиков. И он был счастлив сейчас, что имеет только четвертый разряд, что не ему, а другим надо сказать такое опасное «да» или «нет». Он чувствовал себя как бы стоящим над другими, потому что его судьба ни от кого не зависела, над ней не было власти обстоятельств. Но так было до той поры, пока никто еще не сказал своего слова. И вот первым поднимается один из турбинщиков. Игнат его не знает. Одинцов назвал его Григорием Андреевичем. Он лишь спросил: неужели механики станции хуже сборщиков турбин на заводе? Тогда почему заводской шеф-механик пригласил его на завод своим первым помощником? Спросил и сел. А за ним поднялся Одинцов. И он тоже спросил: если наши механики не хуже заводских, тогда за чем дело стало?

Сухоруков сказал в том же тоне:

— Что же о нас будут говорить, если из боязни, как бы нас в чем не обвинили, мы обречем комбинат на месячный простой? Самое простое — ничем не рисковать, спрятаться за обстоятельства: нас подвел турбозавод, — но от совести не спрячешься. Да и не дана нам в жизни такая привилегия — стоять в сторонке да поглядывать, когда за нас трудное дело другие сделают. Есть такие люди! Подай им удобненькое, спокойненькое. Ну и черт с ними!

Сухоруков говорил о начальнике электростанции, но сам, того не подозревая, бил в самое сердце Игната. Начальник электростанции хоть сказал «нет». А вот он, Игнат Тарханов, действительно стоит в сторонке да поглядывает. Ему уж такая привилегия. Живи удобно и спокойно! Игнату хочется подняться и тоже сказать свое слово: раз можно на месте отремонтировать турбину, так чего там разговаривать? Но нет, этого он как раз не может сказать. Не хватает решимости. Кто-то в нем шепчет: «Будь осторожен, Игнат. Не лезь наперед». «А отставать от других как можно?» — спрашивает он это неведомое существо. И слышит после некоторого молчания: «Отставать тоже не надо. Бригада пойдет ремонтировать турбину, иди и ты. Не все ли равно тебе, прессовочный станок или турбина? Все делай на совесть. Но без слов».

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Когда начался ремонт турбины, Игнат пришел на электростанцию одним из первых. Он выполнял любую работу, которую требовали от него, и делал все тщательно и быстро. Часто на станцию приходил Сухоруков. Видимо, от Одинцова он знал, кто как работает, и однажды шутя сказал Игнату:

— Мы с тобой земляки, Игнат Федорович. Оба мстинские. Так что держи мстинскую марку высоко.

Игнат молчаливо кивнул: все-де, мол, будет в порядке, — и подумал: «Нет, не хотел бы я быть на твоем месте, земляк». И снова, как на собрании, он считал свое положение самым выгодным. Хорошо отремонтируют турбину — и ему честь, а за неудачу он не в ответе. Рабочая честность соседствовала в нем с мужицким нежеланием отвечать вместе со всеми за общее дело, и тут он совсем не понимал Сухорукова. Ну, турбинисты, Григорий Андреевич и Одинцов, взялись за опасное дело, все в их руках, они могут измерить свою силу, они знают ее. А Сухоруков? Разве от него зависит хотя бы та же насадка диска на вал? Самое ответственное дело. Другие сделают — хорошо, а не сделают — с кого первого голова долой? И в этом тоже еще давало чувствовать себя мужицкое, крестьянское. Для него было ясно воздействие человека на вещи, но он не видел всю сложность взаимоотношений человека с человеком, он воспринимал Сухорукова как начальство — без начальства нельзя — и не понимал, что из всех механиков на ремонте турбины секретарь окружкома самый главный механик, старший турбинист, направляющий человеческие души и даже его мужицкую душу, которая крутится, крутится и вдруг может начать вихлять.

Насадка диска началась воскресным утром. Механики, сборщики турбины и ремонтники пришли задолго до начала обычной смены, хотя накануне они ушли в полночь. Руководил насадкой Григорий Андреевич. Рядом с ним стоял Одинцов. Тянули диск на ротор осторожно, миллиметр за миллиметром. Огромный, он сопротивлялся каждым килограммом своей тяжести. Хотелось пошутить: диск обижен, что его не отправили на завод. Наверное, считает, что с ним поступили слишком бесцеремонно и не проявили к нему необходимого технического уважения. Ну, а вообще-то говоря, все знали, что металл во время подгонки, прежде чем подчиниться воле человека, оказывает последнее сопротивление, и работали молча, чтобы в эти решающие минуты все — глаза, уши, руки — чувствовало его. Лишь изредка тишину нарушала негромкая команда:

— Возьми на себя. Еще раз!

Игнат увидел то, чего не заметил никто из механиков. На валу к плоскости упора прилип кусочек стружки. Он был мал и все же страшен для турбины. Диск сядет неплотно, даст перекос. Это хорошо понимал Игнат-слесарь. Но по своим привычкам он был еще крестьянин, и в нем не было развито естественное чувство осторожности старого кадрового рабочего: он протянул руку, чтобы снять стружку. Для этого требовалось лишь одно мгновение. И именно в это мгновение диск встал на свое место. Игнат почувствовал, как зажало два пальца его левой руки, и не от боли — она была почти неощутима, — а от неожиданности он, как показалось ему, громко вскрикнул. И, может быть, закричал совсем не он, а кто-нибудь из монтажников, потому что в эту минуту вместе со слабостью он ощутил необыкновенное спокойствие. Одинцов схватил зубило и замахнулся молотком, чтобы сместить диск. Игнат невольно протянул здоровую руку, словно протестуя, чтобы из-за него был испорчен диск. В это время откуда-то принесли масляный насос.

Незнакомый механик дрожащими руками что-то никак не мог отвернуть. Игнат успокаивающе сказал:

— Ты не спеши, я потерплю.

Только сейчас Игнат почувствовал, что сзади его поддерживают чьи-то сильные руки. Он оглянулся и увидел Сухорукова.

— Очень больно, Игнат Федорович?

— Подкачал твой земляк...

И тут Игнату показалось, что диск турбины начал вращаться. Сначала медленно, потом быстрее и — замелькал своими стальными лопатками... А над диском появлялся то Одинцов, то Сухоруков, то Григорий Андреевич... И каждый его спрашивал: «Больно, Игнат Федорович?»

Игнат очнулся в незнакомой комнате. И сразу все вспомнил. Диск, стружка, пальцы... Потом увидел забинтованную кисть левой руки. Шевельнул пальцами. Может, и нет их уже, отрезали? Только кажется, что они целы? Вот в германскую войну у одного солдата из его роты оторвало обе ноги, а солдату все чудилось, что они болят в ступнях...

Было еще светло, когда в палату пришел Сухоруков. Они заговорили, словно не слыша друг друга.

— Как чувствуешь себя, Игнат Федорович?

— Диск-то насадили?

— Ничего, брат, доктор сказал — хоть два пальца и здорово помяло, но будут действовать, разовьешь потом...

— Не тяни ты душу мою, Алексей Иванович.

— Дюжий ты, Игнат Федорович. Сорок минут терпел...

— Да ты мне скажи, что с диском? — не выдержав, закричал Игнат.

— На испытание турбина уже подготовлена.

— На испытание? — переспросил Игнат, и, словно от одного этого слова к нему вернулась сила, он присел на кровати. Потом, откинувшись на подушку, проговорил устало: — Вот как в жизни бывает. Ты ее сторонишься, бочком стараешься обойти, а она тебя все равно где-нибудь прижмет. Между диском и валом...

— Несчастный случай, Игнат Федорович, — сказал Сухоруков.

— Что верно, то верно, несчастный случай... Видно, на роду мне написано — уму-разуму на несчастных случаях учиться.

— Ты, Игнат Федорович, ни о чем не думай, — поспешил успокоить его Сухоруков. — Тебе надо силы восстановить. Вон сколько крови потерял...

— По своей дурости...

— Ладно, старина, давай поправляйся... А я сегодня же с Одинцовым поговорю, чтобы тебя в санаторий послали... Он к тебе придет.

Действительно, через какой-нибудь час Одинцов пришел проведать Тарханова. В белом халате похожий на деревенского фельдшера, он подсел к кровати и укоризненно произнес:

— И до чего ваш брат мужик боли боится. Помяли человеку два пальца на руке, а он и на ногах уже не стоит. Или, скажем, зуб надо рвать! Так он боится в кресло сесть, словно ему голову хотят оторвать. А ежели у него ревматизм или поясница побаливает — то сразу раскиснет, по-стариковски заохает: «Ох, помирать пришло время...» Так что ты, Игнат Федорович, давай вставай... Нечего больничные койки занимать...

Игнат понимал, что Одинцов хочет подбодрить его. Рука заживет, все обойдется. Но было что-то другое, и действительно укоряющее, в его словах. Это уже относилось не к руке, а к душе Игната. Как живешь, Тарханов, от кого за своим забором прячешься? И, как бы в подтверждение этого скрытого смысла своих слов, Одинцов проговорил:

— Сухоруков сказал мне, что тебя надо в санаторий послать... А я так считаю, что твой санаторий в цехе. Не среди больных, а где здоровые.

— Не тревожь ты душу мою, Петр Петрович.

— Вот вернешься в цех, возьмешь на себя бригадирство по ремонту, и душа успокоится. Согласен?

— Слесарить человек не может — так нашли ему по инвалидности теплое местечко?

— Смотри, чтобы жарко не показалось на этом местечке. Особенно после домашнего холодка.

Игнат возвращался домой и думал о том, что он завтра скажет Одинцову. Быть бригадиром ремонтной бригады — это действительно местечко не из спокойных. Вот где жизнь настигла его и задает такие вопросы, от которых не уйдешь и не отмахнешься. Подорвал ты колхоз в Пухляках? Сбил его с ног, когда он только-только ходить начал? Так что же, всю жизнь и будешь каяться да самого себя попрекать? А стоять в сторонке, ничего не делать — это не подрыв? Выходит, и раньше жизнь подрывал и теперь ты ее подрывщик. Известно, чего ты боишься. Ну хотя бы взять на себя бригадирство. Боишься, что скажут: ишь, Игнат, в бригадиры пролез, в доверие втирается. Да это еще ничего. А коснись какой-нибудь беды — раз, тебя и по шее! Такой-сякой, в колхозе гадил и сюда пришел? Не только уволить могут. Нет, не о том ты думаешь, Игнат. Ты про совесть свою забыл. Совесть-то твоя будет чиста. Ну, сделал плохое, ошибся. Но ведь всем, чем мог, хотел делу помочь. Что тебе твоя душа скажет? Правильно сделал, Игнат! Так что хватит, посидел в холодке да в тихом уголке — становись бригадиром.

И вот он входит в Раздолье. Какое оно стало великое, необозримое. Сколько улиц, не счесть заулков. В нем, пожалуй, народу не меньше, чем в старом Глинске. Вот только дома из бывших деревенских изб. Деревня в городе. А ведь когда он приехал сюда, здесь ничего не было. Пустырь, свалка, лопушиные заросли. И кто, как не он, Игнат Тарханов, основатель Раздолья, новой окраины Глинска, города рабочих-огнеупорщиков, сплавщиков и гонимых ветром людей? Он часть той жизни, от которой пытался отгородиться. Пусть она когда-то его оттолкнула. Пусть в ней есть еще и зло, и горе, и несправедливость. Но они едины. В горе и радости. Зле и добре. В правде и даже неправде.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Игнат никогда не забывал, чем он обязан Лизавете. Ее дом был первым его пристанищем в Глинске. В самую трудную пору его жизни она, чужая и почти незнакомая, оказалась самым верным другом. Он это понимал и ценил. Но в его сердце и мыслях она занимала очень мало места, и чем меньше беспокоила, тем меньше он думал о ней. Он не задумывался над тем, как случилось, что она всеми своими помыслами ушла в огород, в заботу о грядках и базарных ценах на редиску, сельдерей и землянику.

Девять лет назад, когда он пришел в ее дом, она все рассказала ему о себе. Родилась в деревне, неподалеку от Глинска, наверное слыхал, Меглецы? В четырнадцать лет пошла в няньки к поповским детям. Поп был из церковного прихода Николы-на-Мошне. Божью святость чтил, а человеческую попирал, особенно если он мог попирать ее безнаказанно. И сбежала она от попа в Глинск, в купеческий дом. Была нянькой, горничной. Даже приходилось ездить с хозяйкой в Питер за всякими покупками. Хозяева же выдали ее замуж за своего приказчика. Жила с мужем неплохо. Сначала он был при хозяйском деле, а потом, когда у купца отобрали дом и магазин, перешел в потребиловку. И тут подоспела свободная торговля. Откуда муж взял деньги, она не знает. Может, хозяйское золото припрятал, а может быть, как-нибудь схитрил с потребиловкой, только открыл в лабазном ряду свою лавку. И закрутилось, и завертелось. Гульба пошла, пьянство. Ее бросил, выгнал на улицу, с другой сошелся. Потом оказалось, торговал ворованным, жил с воровкой. И умер в тюрьме, как вор. Что ей было делать? Пришлось в двадцать пять лет снова начинать жить. Без копейки денег, в одном платьишке, в рваных, стоптанных ботинках. Хорошо еще, что шить умела. Пошла по домам. Жила на хозяйских харчах, а деньги копила. Через год сторговала халупу. Появился свой угол, своя крыша. И тут встретила старого знакомого. Вместе с мужем в одной лавке приказчиком был, а теперь собирал на базаре плату за торговые места. Этот-то базарный сборщик и сказал ей: «Живете вы, Лизавета Пантелеймоновна, все одна и одна, пора и о семейной жизни подумать. А будущий муж перед вами». Пока она думала, стоит ли ей опять семьей обзаводиться, жених с базарного толчка, воспользовавшись тем, что она отлучилась из дома, залез в комод, взял ее деньги и как неожиданно появился, так же неожиданно и неизвестно куда исчез. Она хотела заявить в милицию, но передумала. Стоит ли из-за денег губить человека?

Лизавета сошлась с Игнатом спустя два года. Жизнь не сделала ее более осмотрительной. Она была по-прежнему доверчива, но было нечто, что отличало Лизавету, которую бросил ее прежний муж, от Лизаветы, на которой женился Игнат. Этого он не знал, да и не мог знать. Он видел перед собой хорошую, доверчивую женщину, и даже в мыслях у него не было, чтобы обмануть ее доверие. Как мог, он старался украсить ее жизнь, уберечь от невзгод. Однако он ни разу не задумался над тем, а откуда у нее эта страстная привязанность к своей усадьбе, на которой она могла работать от зари до зари, не чувствуя усталости и всегда радостная и счастливая? Он объяснял эту страсть обычной хозяйственностью, а между тем в этом было нечто большее. Маленький клочок земли был для нее верным товарищем, не обманывал и не подводил. Вот этой привязанности к маленькому клочку земли Игнат не понимал. В первые годы совместной жизни он даже поощрял ее любовь к огороду и сам не заметил, как этот же клочок земли, поглотивший все помыслы Лизаветы, отдалял их друг от друга. Тем более этого не могла заметить она. Ведь Игнату так нравился ее огород. А кто, как не он, приучил Танюшку к земле. Увидит — девчонка копается на грядке, весь просветлеет. Вот оно крестьянское, тархановское!

Лизавета против этого ничего не имела и, как могла, поощряла любовь Татьяны к огороду. Она могла поругать девочку дома, на улице, даже в гостях, но на огороде всегда была с ней ласкова, поощряла ее самостоятельность и восторгалась ее любознательностью не меньше, чем сам Игнат. Растет помощница! Настоящая дочь! В семье и в огороде Лизавета видела свое счастье. И ни то, ни другое уже не мыслилось без Татьяны...

Когда Татьяна пошла в школу, Лизавета сделала ей подарок. Сколотила маленький парничок и выделила в огороде две грядки. Твое, Танюшка, поле! Зимой парник набьем, а весной что хочешь высадишь! Татьяна была горда! Ее парник, ее земля! А что она посадит? Капусту, салат, огурцы? Весна придет — там видно будет. А пока, зная, что парники и гряды требуют навоза, Татьяна брала ведерко и каждый вечер выходила на улицу и подбирала лопатой лепехи, оставшиеся после прохода раздольевских коров... Этого от Татьяны Лизавета не ожидала. Ей не хотелось, чтобы люди говорили: «Лизаветина дочка помет собирает», — но, с другой стороны, она была горда. Нынче известно, какие девчонки растут — барышни, боятся ручки испачкать, им огурчик подай на тарелочке! Так пусть все видят, какая ее Танюшка! Все, что знала Лизавета о земле, о том, как выращивать на ней овощи и ягоды, она передавала Татьяне. Но чем больше девочка вникала во все, о чем ей рассказывала Лизавета, тем меньше Лизавета могла ей ответить на бесчисленные «отчего» и «почему». Скрытые от понимания Лизаветы сложные законы природы делали ее беспомощной перед детской любознательностью, и на все Танюшкины вопросы она отвечала просто, по-бабьи: «Так уж бог устроил». Такое объяснение ничего не говорило Татьяне, да и вызывало еще больше недоуменных вопросов, теперь уже касающихся самого бога, о котором Лизавета знала, что она в него верит, хотя порой и забывала о нем. Все это ни в какой степени не снижало интереса Татьяны к огороду и тому, что там росло, и этот интерес привел к тому, что однажды Татьяна пришла домой и во всеуслышание заявила:

— Знаете, кто я? Юннат!

Ей исполнилось девять лет, и теперь вопросы, которые она задавала Лизавете, носили уже иной характер. «Ты знаешь, отчего листья зеленые? Так это же хлорофилл. А на чем образуются клубни картофеля? На корнях? Ничего подобного. На нижней части стебля... А почему можно на картофельной ботве получить помидор? А как выводятся новые сорта клубники?»

Лизавета была счастлива... Ее маленькая Танюшка знает то, что неведомо ей. Сам бог послал ей такую дочь.

Незаметно для Лизаветы часть ее огорода стала маленьким отделением юннатского школьного участка. Тут Татьяна выращивала на своих грядках лен, гречиху, даже сахарную свеклу и с гордостью объясняла, зачем она это делает. Да ведь если юннаты докажут, что сахарная свекла дает большой урожай и будет очень сладкая, то все глинские колхозы станут ее сеять! Все колхозы! И не на грядках, а в поле. Сотни, может быть даже тысячи гектаров... Ни сахарная свекла, ни тем более лен и гречиха не интересовали Лизавету, и все же она была не против отдать на Танюшкино баловство несколько грядок... Придет время — поймет, что нужно, а что бесполезно в хозяйстве... Но когда поймет — будет мастерица всем на зависть! Что касается Игната, то он с удивлением наблюдал за Танюшкиными открытиями, видел, как зацветает гречиха, какая крупная у девочки растет свекла, и посмеивался над собой: прожил полвека, думал — уж кому-кому, а тебе досконально все известно: что родит и не родит местная земля, а вот что сделала девчонка, и в голову не приходило. Сахарная свекла! Вари свою патоку, свой сахар. Это тебе не чай вприглядку. Правда, все, что знала Татьяна, она вычитала из книг, взяла со слов учителей или увидела на школьном участке. Она как бы усвоила весьма краткий и очень неполный учебник растениеводства. Такой же, как учебник географии или истории. Только жизнь раскрывалась перед ней не в географических открытиях неведомых стран, не в истории отдаленных веков, а в самой земле, в чуде рождения ее зеленого мира, и этот мир овладел ее детской душой.

Но именно любовь к земле столкнула Татьяну с Лизаветой, вызвала между ними разлад. В один из июльских дней Лизавета приготовила для продажи корзину разных овощей. Накануне она сказала Татьяне:

— Завтра пойдешь со мной на базар.

— Я не могу, мама, — ответила Татьяна. — Завтра все юннаты идут на лесные поляны собирать белый клевер...

— Клевер от тебя никуда не уйдет.

— Нет, клевер надо собирать сейчас. Еще пойдут дожди. А нам очень нужны семена. Ты знаешь, юннаты обещали...

— Ничего, и без тебя соберут.

Лизавета не сомневалась, что Татьяна пойдет с ней на базар. Но утром, когда все спали, девчонка ушла. Лизавете волей-неволей пришлось отправиться на базар одной, а вечером она строго спросила:

— Ты почему не послушалась?

— Но, мама, я же сказала, клевер...

— Разве я тебе разрешила идти в лес?

— Ты спроси учительницу... Белого клевера так мало...

— Не притворяйся глупенькой.

— А земля, мама...

— А у меня не земля?

Лизавета оглянулась на сидящего за столом Игната. Ведь вот молчит, ничего не скажет Татьяне. Девчонка должна слушаться мать. И оттого, что была бессильна сломить упорство дочери, а может быть, оттого, что вдруг почувствовала — не такая выросла помощница, как это казалось, — заплакала.

Татьяна бросилась к Лизавете.

— Мамочка, прости меня. В следующее воскресенье я обязательно с тобой пойду на базар.

Лизавета вытерла передником слезы. Дура ты, дура... Что почудилось. Нет, Татьяна была и будет помощницей... Ведь как любит землю.

В следующее воскресенье Татьяна пошла с Лизаветой на базар и даже пробыла там, пока не был продан последний вилок цветной капусты. Дважды она помогала ей торговать. Смотрела, чтобы не утащили редиску, и считала вслед за матерью, сколько надо получить с покупателя.

В общем, все это делать было весьма несложно, но и противно. Противно следить за людьми, как за ворами, когда они ничего украсть не хотят, и еще противней спорить — сколько надо дать сдачи: тридцать копеек или полтинник. Лизавета объясняла: а как же иначе? Мало ли какой народ шатается по базару! А денежки счет любят! И смотреть в оба надо, и считать копейка в копейку. Татьяна смотрела в оба, но и приглядывалась к Лизавете. Мать торговала честно, не как некоторые, которые выдавали переросшую одеревенелую редиску за молодую, взвешивали вместе с капустой свои руки и вообще всячески стремились обмануть покупателей. Но и она на базаре становилась какой-то бессердечной, не чувствовала радости от того, что вот люди будут есть ее помидоры, ее цветную капусту. Главное заключалось в том, чтобы дорого продать и принести домой побольше денег. Там, на базаре, мать как бы разменивала на бумажки и медяки все чудеса и все тайны земли.

В один из таких дней Лизавета вместе с Татьяной направились на базар. По дороге им встретилась жена Чухарева, тощая Марина. Обе женщины ревниво заглянули друг другу в корзины — а у кого цветная капустка получше? И договорились, что будут продавать вилочек по рублю. Однако у самого базара Лизавета вспомнила, что Игнату надо купить комбинезон. Попросила жену Чухарева приглядеть за девчонкой, помочь ей продать капусту, и пошла на толчок. Но то ли Марина побоялась посадить девочку рядом с собой, то ли действительно под навесом не оказалось двух мест рядом, — Татьяне пришлось обосноваться в другом конце навеса. Не дожидаясь матери, она разложила на прилавке свой товар. К ней подошла женщина и спросила:

— Почем вилок?

— Рубль, — ответила Татьяна.

— Что так дорого? В магазине полтинник, а ты вон сколько дерешь.

— А это верно?

Женщина махнула рукой:

— Нет ее только в магазине.

— Значит, верно? — снова переспросила Татьяна и сказала: — Ну, если в магазине полтинник, то берите, как в магазине.

Через пять минут около нее образовалась очередь, и Татьяна уже предвкушала, что скоро она сможет уйти с базара. Но прежде ей пришлось выдержать бой с женой Чухарева. Узнав, что тархановская девчонка нарушила торговый уговор и продает вилок по полтиннику, тощая Марина спрятала свою корзину под прилавок и бросилась в другой конец навеса на спасение высокой продажной цены.

— Ты почем продаешь, тебе кто позволил?

— Мама ошиблась.

— Да как вам не стыдно, — обрушилась Чухарева на стоящих в очереди покупателей. — Дитё малое, невесть что творит, а вы пользуетесь. — Ей было, конечно, наплевать на тархановские убытки. Но терять из-за какой-то там девчонки свои деньги она ни в коем случае не хотела. — Не дам, чтобы дитё себе в убыток торговало. Не дам. И вообще, товар кончился. Больше не будет!

Она вбежала за прилавок и столкнула Татьяну с высокого табурета.

— Пошла прочь! — И для большей убедительности поддала ей коленом.

Этого Татьяна стерпеть не могла. Ну нет, издеваться над собой она не позволит! И едва Марина села за прилавок, как Татьяна подскочила к ней и выхватила из-под нее табуретку. Кочны капусты весело запрыгали с прилавка на землю. В воздухе мелькнули тощие ноги Марины, юбки ее вдруг оказались на голове, и всему базару открылся ядовито-желтого цвета трикотаж производства местной промысловой артели. Очередь разразилась хохотом.

Татьяна побежала домой. Вскоре хлопнула дверью сеней Лизавета. Рассерженная и грозная. Татьяна шагнула навстречу и спокойно выдержала ее гневный взгляд.

— Она меня первая.

— А цена полтинник, да? — спросила Лизавета.

— Как в магазине.

— Издеваешься надо мной? — и вышла на огород.

А на огороде она вдруг обнаружила, что в заборе не хватает двух досок. Когда стащили? И кто? И вдруг мелькнула мысль: это Татьяна взяла. Но зачем? И крикнула:

— Таня, иди-ка сюда! Ты брала доски?

— Я, — без всякого смущения ответила Татьяна.

— А зачем они тебе?

— Мы мост построили. Играли в войну и построили.

— Совсем сдурела, — возмутилась Лизавета. — Кто же это свой забор ломает?

И вот тут Лизавете не хватило сдержанности. Значит, девчонке наплевать на все ее труды? Значит, она не видит, каким потом все дается? Ах, дрянь паршивая! И ударила девочку по лицу. Ударила, и сама испугалась. И не то от неожиданно нахлынувшей злобы к дочери, не то от мысли, что она совершила что-то непоправимое, закричала:

— Вот тебе, паскуда ты этакая!

Татьяна стояла не шелохнувшись. Потом, ничего не сказав, вышла с огорода, молча принесла доски и прибила их к перекладинам. Лизавета была поражена этой суровой покорностью девчонки, она не знала, как ей дальше быть, и, обессиленная борьбой с дочерью, повернулась и, словно ее прибили, поплелась с огорода.

Если бы огород не отнимал все силы Лизаветы, если бы она не только кормила и поила дочь, но как-то старалась вникнуть в ее духовный мир, она бы не совершила этой ошибки, которую, впрочем, слишком часто допускают многие взрослые люди, для которых детская душа — закрытая книга, да еще написанная незнакомым им языком. Когда в раннем детстве Татьяна разбила первое блюдце, Лизавета очень обрадовалась и сочла это за примету счастья. Но она не задумалась над тем — а почему девочке захотелось сбросить блюдце на пол? Двухлетний ребенок бьет блюдце, в пять лет он хлещет кнутом по придорожной траве, а в десять ломает забор. Ничего он не создал, он только сломал, разрушил. А между тем по своему побуждению все это проявление творческой силы. Другое дело, он еще в таком возрасте, когда, желая творить, часто разрушают. Придет время, разрушенное тоже войдет в его жизненный опыт, и он начнет изменять окружающее, создавая, строя, творя. Лизавета обладала всем, что требуется от матери: заботливостью, чувством ответственности за девочку, сознанием своей обязанности ее воспитывать. Но она плохо понимала ее, да и не видела в ней повторения самой себя, ее чувство к Татьяне не было согрето материнской теплотой.

Может быть, все же столкновения между Лизаветой и Татьяной не имели бы никаких особых последствий, не примешайся к ним обстоятельства, имеющие уже прямое отношение к Игнату. После того как Игнат вернулся из больницы и стал бригадиром ремонтной бригады, Лизавета почувствовала, что он как-то иначе стал относиться к ней. Раньше, бывало, и на огороде поможет, и по дому что-нибудь сделает. А тут весь в работе, все думает о чем-то своем, порой даже не замечает ее. Да это бы куда ни шло. Но как он может быть безразличным к ее трудам, ко всем ее стараниям, чтобы семье жилось лучше и легче? Сколько сил надо потратить, чтобы обиходить землю, вырастить головку цветной капусты. А ему все равно, подашь на стол — ест, не похвалит, словно эта самая цветная капуста в государственном магазине куплена. Конечно, нелегко Игнату на заводе. Весь день надо лазить по этажам. Смотри, ремонтируй. Где ползком, где на четвереньках. Боже упаси недоглядеть. Но все же восемь часов отработал — и домой. А она с рассвета до ночки покоя не знает. То в хлеву, то на огороде, то тащится на базар.

Игнат не замечал переживаний жены, но он очень внимательно следил за ней и больше всего боялся, чтобы не случилось еще какого-нибудь скандала из-за курицы или соседского забора, который затемняет ее землянику. И отводил душу с Татьяной. Пусть знает, о чем он думает. Может, и поймет. Хоть что-нибудь.

Однажды летним вечером, когда Лизавета хозяйничала в кухне, Игнат, сидя с Татьяной на крыльце, завел разговор о том, что если человек не думает о других и живет только для себя, ждет его беда неминуемая. Философские рассуждения Игната не выходили за пределы его личного опыта. Но это был опыт трудной поры первых дней коллективизации, более десяти лет работы на комбинате, он был осмыслен чувствами человека, пережившего изгнание из родной деревни и испытавшего на себе все последствия собственных ошибок. И он был, пожалуй, не менее ценен, чем иные рассуждения философов, черпавших свою жизненную мудрость из книг.

Игнат не заметил, как на крыльце появилась Лизавета. Это произошло в тот момент, когда он снова заговорил о том, что жить одним домом или огородом — значит обеднить самого себя. Лизавета и раньше замечала, что муж проводит все свободное время не с ней, а с Татьяной. Но в общем-то, занятая хозяйством, не вмешивалась в дружбу старого и малого. Сейчас ей пришла в голову догадка, которая никогда раньше не возникала у нее: тархановское тянется к тархановскому. Татьяна отнимает у нее Игната. Такое объяснение было очень удобным. Зачем думать — любит или не любит ее Игнат, доискиваться, почему не по душе ему огород, когда можно все объяснить так просто и убедительно: во всем виновата Татьяна! С того вечера у Лизаветы возникло чувство ревности. Раздражительное, придирчивое и мстительное. Но это совсем не означало, что ревность к приемной дочери вытеснила любовь к ней. Оба эти чувства жили рядом, боролись между собой и, случалось, вместе мучили ее.

Собственно говоря, вначале Лизавета ни в чем не проявляла своей ревности к Татьяне. Какая мать не попрекает свою дочь, слишком приверженную к мальчишеским играм? Какой девчонке не влетало от самой любящей матери за то, что она пришла с улицы вся в грязи и с исцарапанными коленками? И где та мать, что не жалуется отцу на свою неисправимую, непослушную дочь? Татьяна принимала все эти упреки как должное. Но с некоторых пор у матери появилась новая черта. Лизавета стала равнодушной к ней. Равнодушной и настороженной.

Они еще по привычке продолжали звать друг друга мамочкой и дочкой, но за этими привычными словами таилась вражда, как будто каждая ждала нападения другой. И они уже нападали друг на друга — в осторожных словах и недомолвках, в скрытых взглядах и затаенной неприязни. Сколько неприятных черт неожиданно обнаружила Лизавета в Татьяне: горда, думает о себе много, скрытна, хитра, хоть притворяется наивной. Еще больше неприятного для себя находила Татьяна в матери: жадная, только и знает, что свой огород, и глаза колкие.

Игнат чувствовал вражду Лизаветы с Татьяной. В темноволосой девочке он угадывал свой характер и был на ее стороне. Все ему нравилось в ней. И то, что она любила землю, и то, что умела драться и в то же время была до наивности простодушна и добра. Вот только внешность Татьяны причиняла Игнату некоторое беспокойство. Худенькая, с неестественно вытянутой шеей, тонконогая, она мало соответствовала его представлению о девичьей красоте. Но кто может заранее сказать, какая сформируется из подростка девушка? Кто знает, может быть, вот эти тоненькие, словно без икр, ноги станут мускулистыми, сильными? Кто знает, может быть, эта чуть-чуть смешная длинная шея и вся ее фигура, прямая и лишенная каких-либо изгибов, приобретет с годами гордую осанку и необыкновенную женскую привлекательность? Даже он, считавший себя понимающим толк в бабьей красоте, не мог предвидеть, какова будет Танюшка через несколько лет. Для этого ему не хватало, как он серьезно считал, одного: он не был барышником. Это только барышники, покупая жеребенка, знают наперед, какая из него получится лошадь, из девчонки — невеста, а из невесты — жена. Все же кое в чем Игнат не сомневался. Хоть и тоща, но сильна внучка. И глаза тархановские — бедовые. Чем-чем, а глазами возьмет. Все в человеке меняется, только не глаза. Пока от старости не помутнеют.

Игнат открыто на сторону Татьяны не становился. Но она была для него круглой сиротой, ему хотелось чем-нибудь и как-то по-особенному порадовать ее, и он не нашел ничего более подходящего, как купить ей настоящий двухколесный велосипед. Он был не новый, сломанный, но в руках Игната он обрел жизнь, заблестел отникелированным рулем и сыграл немаловажную роль в дальнейшей судьбе Татьяны. Летним вечером она каталась на велосипеде у дома. И вдруг услышала, как сзади ее догоняет автомашина. И тут же увидела, как из калитки на край дороги выбежала трехлетняя соседская девочка. В мгновение надо было решить, что делать. Взять влево — самой попасть под автомашину, ехать прямо — сбить ребенка. Оставался один выход: круто свернуть вправо, в канаву, на огромный валун и какую-то торчащую из травы колючую проволоку. Видимо, в человеке есть не только инстинкт самосохранения, но и инстинкт самопожертвования, и именно он заставил Татьяну рвануть руль вправо. Велосипед полетел в канаву, на камень, а она, по инерции, — вперед, к ногам девочки. Когда Татьяна вскочила, она почувствовала, как кто-то схватил ее за руку и сильно ударил в плечо. Она оглянулась и увидела мужчину. Лицо его было испуганное, злое. Всю свою вину, что недосмотрел за ребенком, он возмещал на ней. Хорошо еще, что какой-то парень защитил ее. Сказал, что она герой. Но факт оставался фактом. Герою достались тумаки, герой нес на себе покалеченный велосипед с помятым передним колесом, и дома его ждала новая награда. Лизавета отругала за помятую машину, а потом, обнаружив, что Татьяна потеряла тюбетейку, выгнала на улицу.

— Не найдешь — не возвращайся.

Татьяна поняла это буквально. Поискала в канаве, на дороге — нигде нет. Пошла на край Раздолья, присела на скамейку у чьей-то калитки. Что же теперь делать? Ветер гнал пыль из Раздолья в поле. Потом все стихло. Сумерки опустились на землю. Неслышно подошел Игнат.

— Идем домой, полуночница.

— А тюбетейка? — спросила Татьяна.

— Была бы голова.

— Но мама сказала, чтобы я не приходила.

— Вот как, — рассмеялся Игнат. — Так я тебя принесу. — И, подняв ее на руки, словно защищая от незримой грозной опасности, понес домой.

Он шел через ночное Раздолье. От дома к дому его провожал собачий лай. Ишь, развели! И откуда в Раздолье взялась эта тяга к собакам? Из деревни? Да в крестьянском дворе собаку держат не для охраны, а для удовольствия малым ребятам и полного комплекта домашних животных. А может, собаку привела мужицкая боязнь за свое добро, недоверие к незнакомым соседям? Так или иначе, расплодилось собачье племя, размножилось, и по ночам над Раздольем стоит такой перебрех, что слышно в Глинске. Игнат усмехнулся. Весной из-за собаки он даже с Лизаветой поругался. Ну зачем им четвероногая охрана? Назло ему или чтобы Татьяна не водила во двор мальчишек? А может быть, показать себя хозяйкой дома? Так пусть будет ею. И пусть живет как хочет. Своим домом, огородом, базаром. Каждому свое. И, думая так о Лизавете, он в то же время понимал, что с ней пройдет всю жизнь до конца своих дней, что надо как-то примириться с ее характером и не замечать ее недостатков — иного выхода нет. Великое счастье найти себе хорошего спутника. Но когда выбор оказался неудачным и надо терпеливо нести свой крест до конца — требуется мудрость.

Татьяна забралась в свою кровать, что стояла в сенях, и сразу заснула. Ее разбудил громкий голос. На кухне горел свет, и она слышала, как мать сказала отцу:

— Хватит, больше с девчонкой я возиться не буду.

— Да что она тебе далась...

— Твоя любимица всегда права.

— Перестань.

— Нет, не перестану. Не обязана я из-за чужой девчонки страдать!

— Вон как заговорила?

— Ищи ее отца! А не найдешь, отдавай в детдом. Тебе она внучка, а мне она кто? Никто! Думала за мать ей быть, а она вон какая!

— Никуда она не пойдет. Матери у нее нет, умерла, а отец неведомо где.

— Хочешь, чтобы я ушла?

— Уходи! Только допрежь я тебе бока за твою дурь намну. Чтобы помнила: была замужем за Игнатом Тархановым.

Лизавета сразу утихла.

А Татьяна лежала ошарашенная, безмолвная, еще толком не осознавшая услышанное. Привычные представления о близких людях, все ее чувства к ним — все казалось разрушенным, и ей уже было неважно, что отец принял ее сторону и решительно защищает от нападения матери. Все было ничтожно перед неожиданно раскрывшейся тайной. Мать — чужая ей женщина. Не мать, а самозванка, присвоившая себе то, что ей никогда не принадлежало.

Не сразу до нее дошло, что Игнат — дед, отец отца, очень близкий ей человек. В сумятице мыслей и чувств не так-то легко было преодолеть всю эту неожиданно возникшую неразбериху родственных отношений. Только после этого она в состоянии была осмыслить нечто более важное: ведь у нее была и настоящая мать и настоящий отец. А теперь она одна. У нее нет ни матери, ни отца. Да, отца тоже нет. Где он? Если мать она жалела, мысленно оплакивала, то ее отношение к отцу было двойственно. То ей казалось — он бросил ее, не хочет знать, и тогда все ее существо охватывало возмущение и ненависть к этому неизвестному человеку. То, повинуясь чему-то доброму, она думала о том, что отец ее любит, но почему-то не может приехать. И тогда ее сердце смягчалось. Она представляла себе, как он ее найдет и возьмет к себе. И все-таки как тяжело сознавать свое одиночество. Ведь еще несколько минут назад такое простое и жалостливое слово «сирота» на ум не приходило. Она, Татьяна Тарханова, сирота! Она не заснула. Ее охватило забытье. И лицо застыло в каком-то страхе, словно где-то там, за окном, в близком утре ее полузакрытые глаза видели огромное надвигающееся горе.

Когда яркое июньское солнце разбудило Татьяну, то первое слово, которое она услыхала, было «война!» Спросонья она никак не могла понять — с кем война? Какая война? Наверное, это говорят про нее и Лизавету. Между ними война. А может быть, мальчишки затеяли какую-нибудь там войну? И вдруг услыхала воющий гул самолета. Затем в той стороне, где дымила ГЭС, раздался взрыв.

Игнат крикнул:

— Бомбят комбинат! — и выбежал на улицу.

Так, значит, настоящая война. И не от того, что упала бомба, а от сознания этой простой истины ей стало страшно.

Детство, казалось, осталось где-то в далекой тишине минувших лет, хотя ее отделяло от него одно лишь мгновение.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Татьяна никому не сказала о подслушанном ночном разговоре и по-прежнему называла Игната отцом, а Лизавету матерью. Но с того первого дня войны она жила лишь мыслью о неизвестном, родном ей человеке. Как найти его? Она даже не знает, как его зовут, почему он оставил ее. Кто ей расскажет о нем? Конечно, легче всего спросить обо всем у деда. Но это простое было самым трудным. Ее сердце заполнил другой человек, и она понимала, как тяжко будет деду Игнату узнать, что она уже не считает его своим отцом.

Он по-прежнему был ей дорог и близок. Особенно в те дни, когда после суток бессменной работы, усталый, еле волоча ноги, приходил домой и, сумрачный, садился за стол к горшку картошки.

— Опять наши отошли, — сокрушенно говорил он и тер слипающиеся от бессонницы покрасневшие глаза. — Псков отдали, Новгород...

Как-то он сказал Лизавете:

— Война, а ты дома сидишь. Пойдешь в мою бригаду смазчиком.

— А как же с огородом? — спросила Лизавета. — Картошка вся в земле, капуста не убрана.

— Как-нибудь втроем уберем. Не днем при солнце, так ночью с фонарем.

— С фонарем нельзя, — предупредила Татьяна. — Затемнение.

— А мы фонарь синькой выкрасим.

Теперь, когда Лизавета пошла в цех на комбинат, Татьяне часто приходилось до глубокой ночи быть одной в доме. После школы она убирала комнаты, копала картошку или срезала кочны капусты и с тех пор, как началась война, ни разу не играла в войну. Теперь она и ее сверстники были участниками настоящей войны. Они помогали рыть щели во дворах, выносили воду к дороге, когда по ней шли к фронту воинские части, и внимательно следили за светомаскировкой. Город Глинск оказался особым городом. Он не стал фронтовым, но он не был и тыловым. Линия фронта к осени проходила где-то километрах в восьмидесяти. Из Глинска эвакуировали на Урал оборудование комбината. Остались лишь механические цехи, где делали снаряды и минометы. В Глинске расположилось санитарное управление фронта, и это придавало городу особый отпечаток. Глинск был городом-госпиталем.

Трудно сказать почему, но после бомбежек первых дней войны Глинск не знал налетов. То ли он не представлял для немцев большого значения, то ли они, рассчитывая на дальнейшее продвижение, берегли его для собственных тылов, так или иначе, а небо над городом давно не оглашалось воем фашистских самолетов. И какой-то шутник-солдат в госпитале пустил слух о том, что в Глинске живет теща Гитлера, потому его немцы и не бомбят. Этот слух расползся по городу, и некоторые старушки, принимая его за истинную правду, приглядывались друг к другу. Что поделаешь, война тоже шутит. И, случается, между боями дает солдату час-другой даже насладиться жизнью. Особенно когда он оказывается в таком городе, как Глинск.

Но зимой над Глинском неожиданно разразилась бомбовая гроза. Это был даже не налет. Фашистские «юнкерсы», не допущенные к Ленинграду, чтобы освободиться от опасного груза, в беспорядке сбросили бомбы над Глинском.

В этот день Татьяна возвращалась из школы как обычно, около двух часов дня. Шла не спеша, понимая, что торопиться ей некуда и незачем. Уроки готовить? Какие там уроки! Задают их мало, а спрашивают совсем не строго. Нет, чем сидеть одной до вечера и ничего не делать, лучше дольше побыть на улице. А может быть, пойти к кому-нибудь из девочек? И уроки вместе сделают, и погуляют. Можно успеть покататься с горы. Ведь еще не скоро стемнеет. Но прежде чем Татьяна решила, к кому из подружек ей пойти, в тишину зимней улицы ворвался протяжный вой воздушной тревоги. В Глинске к нему привыкли, за ним обычно не следовали налеты, и Татьяна продолжала свой путь. И вдруг она услышала прерывистый гул самолетов и взрыв, от которого качнулось небо, задрожала земля и где-то за Раздольем рванулось ввысь пламя. Налет, бомбят... Взрыв, еще взрыв... Татьяна бросилась к канаве. Скорей зарыться в снег. Нет, лучше спрятаться за забором... Вот за тем, что около магазина. Она металась из стороны в сторону, то падала на землю, то поднималась и снова куда-то бежала. Кто-то схватил ее за руку, и в следующую минуту она увидела себя в погребе, рядом с какой-то девочкой, чье лицо в полутьме трудно было разглядеть.

Когда бомбежка утихла, девочка сказала:

— Я все видела. Ты, Тарханова, как сумасшедшая бегала.

— А ты кто?

— Я Уля Ефремова.

— Ты из пятого «а»?

— Да.

— И тебе не страшно?

— Страшно, — призналась Уля. — Но бегать нельзя... Сразу убьют...

Они вышли из погреба, Татьяна спросила:

— Я очень боюсь, можно, я к тебе пойду?

— Пойдем... Ты ела?

— Спасибо, я не хочу...

— Когда поешь, не так страшно.

Уля Ефремова жила на другом краю Раздолья. Старше Татьяны на полтора года, она перед войной лишилась матери и в тринадцать лет была уже полновластной хозяйкой дома. Она топила печи, готовила для отца и брата Федора, даже распоряжалась их деньгами, которые они давали ей на общий семейный стол. Уля накормила Татьяну, а потом пошла ее провожать. Они шли держась за руки, как будто подружились давным-давно. И, наверное, оттого, что Татьяна чувствовала руку Ули, ей уже не было так страшно.

— Жалко, что ты из пятого «а», а я из пятого «б». Вместе уроки готовили бы...

После недавней бомбежки пахло дымом, гарью и болотом. Теперь было ясно, что сброшенные бомбы упали в поле за Раздольем — и если не считать выбитых стекол, они не причинили особого вреда.

— А как же теща Гитлера? — весело спросила Татьяна.

— Убита! — ответила Уля. — И больше не воскреснет...

У дома Татьяну встретили Игнат и Лизавета.

— Слава богу, жива...

— Хорошо, что Уля затащила меня в погреб.

— Все равно ничего бы с тобой не случилось, — сказала Уля. — Ведь бомбы упали в поле.

С этим трудно было спорить. И все же Татьяна считала, что Уля ее спасла. Ей хотелось чувствовать рядом с собой кого-то старше и опытней себя, чувствовать друга, который оберегал бы ее.

После бомбежки Тархановы заколотили дом и переехали жить на комбинат. Игнат работал по-прежнему бригадиром-ремонтником и, как старый солдат, был назначен еще помощником начальника противовоздушной обороны комбината. Они поселились в одном из бункеров старой котельной, переоборудованной и приспособленной под жилье.

Татьяна временно оставила школу, и ее жизнь оказалась подчиненной комбинатскому расписанию. В семь утра она вставала и шла вместе со взрослыми в столовую. Туда же она спешила к двум дня на обед и в восемь вечера к ужину. Она не работала и одна из первых занимала очередь в столовой для Лизаветы и Игната. На это преимущество вскоре обратили внимание их соседи по бункеру и стали поручать Татьяне занять очередь и для них. Она стала как бы управляющей очередью.

— Танюша, где я стою?

— За Иван Васильевичем.

— А я где?

— За Иван Петровичем...

— А где моя очередь?

В бункер попадали через подвал, где всегда стояла вода. Надо было пройти по узкому деревянному настилу, и сделать это в полумраке едва освещенного подземелья было не так просто. Женщины не раз звали на помощь Татьяну. С «летучей мышью» она выводила их из бункера. Одни в шутку звали ее «Том Сойер из бомбоубежища», другие — «комендант бункера», и как-то так случилось, что Игнат стал посылать ее в цехи по делам штаба ПВО. Она стала связной. Ей выдали ватные брюки и ватную куртку. Новая одежда сделала ее шире в плечах и скрыла худобу. Высокого роста, она могла сойти теперь за шестнадцатилетнюю. Только мягкий детский овал лица да походка выдавали в ней двенадцатилетнюю девчонку. Но она этого не знала и сама себе казалась в ватнике совсем взрослой. Вот бы на нее посмотрела Уля! Теперь, пожалуй, еще не известно, кто из них может считать себя старшей. Татьяна хотела съездить в Раздолье, но ее не отпустили. Тогда она написала Уле письмо, пригласила к себе. Уля ответила лаконично: ездить на комбинат и искать ее там у нее нет времени. И как бы между прочим просила передать родителям, что она присматривает за их домом и особенно за изгородью, которую долго ли растащить на дрова. По вечерам Татьяна не раз увязывалась за Игнатом и вместе с ним обходила посты ПВО. Случалось, их заставала воздушная тревога. В такие минуты ей очень хотелось оказаться в надежном бомбоубежище, но ничего не поделаешь, приходилось быть при командире и следовать за ним по цехам. Лизавета волновалась:

— Ну где вы пропадали?

— Исполняли службу.

— Горе мне с вами.

Лизавете было тяжело. В сорок лет нелегко лазить с масленкой по трансмиссиям механического цеха. Но война есть война. Да к тому же лучше самая тяжелая работа, чем день и ночь беспокоиться за Игната. Не молодой уж, за пятьдесят перевалило. И по вечерам, когда не было воздушных тревог, она чувствовала себя даже счастливой. Вся семья вместе, живут хоть и не очень сытно и не дома, а в тепле.

Война как-то заставила ее забыть свою неприязнь к Татьяне. Что ей жаловаться на приемную дочь? Может быть, даже хорошо, что она такая самостоятельная. Таким война не так трудна. Ну, а что дальше будет — зачем об этом думать? С ней Татьяна или не было бы ее, все равно надо с Игнатом век свой доживать, ежели только войну переживут.

Татьяна любила вечера, когда они втроем сидели в углу бункера и, отделенные от других повешенным на веревке одеялом, разговаривали о своих семейных делах, о доме, в который они обязательно вернутся весной. Жизнь в доме представлялась совсем иной. Все свое будущее Татьяна связывала с отцом, а с ним все будет по-другому. Она должна его разыскать. Но как это сделать? Прежде всего надо узнать его имя. Ведь ее отчество не по отцу, а по деду.

Однажды, когда Лизавету вызвали по каким-то делам в цех, Татьяна спросила Игната:

— А у тебя только я одна? Никого больше не было?

— Был сын.

— А как его звали?

— Василий.

— А где он?

— Без вести пропал.

— Как так без вести? Уехал и ничего не написал?

— Может, и написал, да я тоже уехал, вот и потеряли один другого.

— И больше у тебя никого, никого не было?

— Кроме тебя, никого.

Теперь она знала, что ее отца зовут Василием. Василий Игнатьевич Тарханов. Значит, она может начать поиски. Но как начать? Написать в Москву? А куда? Есть главный адресный стол. Но ведь отец, наверное, воюет. Значит, надо писать в Москву, военному командованию. Там должны знать, где какой солдат воюет. Однако вскоре она отказалась от этого плана. Зачем ей посылать куда-то письмо и ждать, пока наведут справки да ответят, — ведь самое простое объявить по радио, как это делают другие, и отец сразу узнает, что его ищет дочь. Как это раньше она об этом не подумала? И в тот же вечер она втайне от своих написала в Москву письмо, где просила дорогую радиоредакцию объявить по всем городам и фронтам, что Василия Тарханова разыскивает его дочь Татьяна Тарханова, которая живет в Глинске, на комбинате огнеупоров.

Она не сомневалась, что радио поможет ей в розысках и что, бесспорно, отец ее услышит. Но прежде чем услыхал ее тот, к кому она обращалась, ее услыхали те, от кого она так тщательно скрывала свои поиски. Как-то вечером, когда в бункере было полно народу, голос диктора объявил:

— Продолжаем передачу писем родных и знакомых. Василий Игнатьевич Тарханов. Вам пишет ваша дочь Татьяна Тарханова. Она сейчас живет в городе Глинске, ее адрес...

В первое мгновение Татьяна от радости даже бросилась к репродуктору. Вот оно, письмо! И сейчас, наверное, ее слышит отец! Но, увидев перед собой растерянное лицо Игната и смущенную Лизавету, она поняла, что совершила страшную ошибку.

Схватив ватник, она выбежала из бункера. Во дворе у штабеля ее нагнал Игнат.

— Кто тебе сказал?

— Слышала, как вы говорили. Перед самой войной.

— Понятно! Так вот что, Танюшка. Пока Василия нет, я тебе отец, а Лизавета мать. Ясно? А найдется отец, перейдем в другую должность — деда и бабы.

— Где отец? Почему он не с вами?

— Не знаю.

— Он бросил меня?

— Ничего он о тебе не знает. И мы о нем тоже ничего не знаем...

Зимняя ночь. Без огней, глухая в своем кажущемся безлюдье и, пока небо в тучах, сулящая спокойный сон, без воздушных тревог и бомбежек. Пользуясь нелетной для фашистских «юнкерсов» погодой, через город к фронту бесконечной вереницей тянутся колонны машин, формируются за каменной стеной комбината воинские эшелоны. Как хороша облачная темная зимняя ночь! Пройдут годы, закончится война, и люди вновь будут восторгаться лунными ночами и звездным небом. А пока пусть их не будет над Глинском совсем. Именно в такую ночь Игнат мог спокойно оставить свой объект и на пустынном берегу Мсты, сидя на заснеженном валуне, рассказать Татьяне и об отце, и о матери, и о том, как он, дед, оказался ее отцом.

Они вернулись в бункер, когда все уже спали. Татьяна сняла ватник, широкие длинные ватные штаны и легла на топчан рядом с Лизаветой. Раньше она не раз думала о том, что вот около нее лежит чужая женщина, которая только по какой-то странной и непонятной ошибке стала ее матерью. После той ночи в канун войны Татьяна очень просто объяснила свои раздоры с Лизаветой. Какая она мать! С родной дочерью иначе бы разговаривала, да и не смотрела бы на нее придирчивыми, злыми глазами. Татьяне казалось, что ее, сироту, мачеха обижает и что это так — подтверждали книги, которые она читала, хотя бы та же «Золушка», уж не говоря о других бесчисленных сказках, где мачехи всегда злы. Думать так было удобно. Виноватой всегда казалась Лизавета, и при случае можно было даже всплакнуть, вспоминая при этом самые жалостливые слова из самых трогательных рассказов о судьбе сироток. И вот сейчас, когда Татьяна уже знала, как Лизавета стала ее матерью, привычное неприязненное чувство к ней исчезло: как будто ничто не изменилось, а мысли Татьяны приняли совершенно неожиданный оборот, и то, что прежде возмущало, теперь вызывало раскаяние. Ведь Лизавета действительно была ей матерью. А разве нет? Она совсем не обязана была заботиться о ней. И ночи недосыпала, и чуть свет вставала. Ради кого? И, охваченная одним желанием искупить свою вину, Татьяна прижалась к Лизавете, обняла ее и, целуя, тихо сказала:

— Прости меня, мама. Я тебя очень люблю.

И почувствовала, что щека Лизаветы мокрая от слез.

Рядом на столике, словно метроном по радио, тикали размеренно и успокаивающе большие серебряные часы деда Игната. Ночь была тиха и не сулила тревог.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Татьяне уже не надо было скрывать свое сокровенное желание найти отца. Но слышал ли он радио? Вместе с Игнатом она высчитывала, сколько может идти письмо из самого отдаленного уголка страны. Выходило месяц, не больше, даже если учесть, что в войну письма ходят дольше. Ну, а вдруг отец ничего не знает, не слышал радио? Она спросила Игната:

— Когда ты воевал, было на фронте радио?

— Тогда про радио кое-что хоть и слыхали, а какое оно — и в глаза не видели.

— А сейчас есть?

— На передовой вряд ли. Ну, а на командном пункте обязательно.

Письма от отца все не было...

Еще зимой было решено, что комбинат создаст свое подсобное хозяйство, и заведующей этим хозяйством была назначена Лизавета.

— Жаль, меня не спросили. Как это можно завзятой огороднице доверить такое дело?

Игнат подтрунивал над Лизаветой, а в душе гордился. В трудную пору войны не скулит, не хнычет, не хуже других работает на производстве. Вот тебе и огородница! Не понимал бабу. А сейчас он хитрил, притворялся, что его не спросили, прежде чем назначить ее заведующей подсобным хозяйством. С ним говорили. Понимал — нелегко будет Лизавете, понимал — и ему трудно будет. Но знал: ежели Лизавета возьмется за дело — заставит землю родить. Будет комбинат обеспечен и картошкой и капустой.

Вскоре на завод пришел наряд на семенную картошку. Надо было съездить на базисный склад фронта, узнать, что за картошка, как ее оттуда вывезти. Все это было поручено сделать Игнату. И ранним утром он выехал на одну из ближайших к Глинску станций.

Склад фронта находился в одном из бывших совхозов, и с контрольно-пропускного пункта Игната направили на край поселка к картофелехранилищам.

— Там, во втором слева, их картофельная канцелярия, — сказал бородатый солдат.

Тарханов без особого труда разыскал картофельную канцелярию. В небольшой, оклеенной газетами комнатке сидел за столом не кто иной, как земляк Игната, бывший агроном Семен Петрович Чухарев. Чухарева нетрудно было узнать, но вид у него был такой изнуренный и болезненный, что Тарханов невольно спросил:

— Ты, Семен Петрович, здоров ли?

Чухарев не ответил. Он молча взял у Тарханова наряд и повел его из пристройки в дальнее картофелехранилище. Игнат осмотрел семенной картофель и договорился, как лучше весной перебросить его в Глинск. Они возвращались по тропке, ведущей к станции. Чухарев шел впереди, поскрипывая хромовыми сапогами и позвякивая связкой ключей. Неожиданно он остановился и сказал Игнату:

— Вспоминал я недавно твоего Василия.

— С чего это?

— Слыхал, как по радио дочка разыскивает его. Ну как, отозвался?

— Пока никаких вестей нет.

— Дурак он, что ли. Сидит небось в своей ссылке, и нет ему ни бомбежек, ни артогня, ни переднего края. Эх, зря мы эту войну затеяли.

— Не мы ее затеяли, нам ее навязали.

— Все одно — война. Сколько людей сгубили.

— Твоя передовая — картофелехранилище. Что тебе? — зло сказал Игнат.

— А ныне всюду передний край. Меня вот сегодня утром чуть не убило. Ехал с фронта — под артогонь попал.

— Так бы сразу и говорил, — усмехнулся Тарханов. — Спужался, вот и идет от тебя дух нехороший.

— А может, он идет не только от меня? Вот мы с тобой про Василия твоего говорим. Ведь не знаешь, где он? А вдруг он не в ссылке?

— Не в ссылке да жив — так воюет.

— Только где воюет?

— Фронтов много.

— Да еще у каждого фронта две стороны. Одна наша, другая немецкая.

— И в партизанах воюют.

— И в полицаях ходят.

Игнат схватил Чухарева за грудь.

— Говори начистоту, что знаешь про Василия?

— Ничего я не знаю про него. — Чухарев отвел руку Игната и спокойно продолжал: — Ты мне про дух, и я тебе про дух.

— Так какое же у тебя право о сыне моем так говорить? Да за такие слова я знаешь что с тобой сделаю?

— Брось, Тарханов, я тебе добра хочу.

— Добра? — крикнул Игнат. — Твое добро хуже дерьма! Да ежели мой Васька где-то там у немцев, в полицаях, я его своими руками прикончу.

— Твой сын — твое дело. А я тебе, как человек вхожий в штабы, хочу совет дать. Отрезанный ломоть Василий. Пропал без вести — и точка. А ты ищешь. Чего ищешь? Свою погибель. Да знаешь, что с тобой и со всем твоим семейством сделают, ежели окажется, что твой Василий — полицай?

— Никогда Тарханова сын не будет предателем.

— А ты знаешь, кто такие полицаи? В колхоз гнали — к немцам загнали. И воюют они за свою землю.

— Какую землю? — ожесточенно выкрикнул Игнат.

— Мужицкую.

— Да ежели немец нас одолеет, не видать нам жизни. Дурачье только этого не понимает. А сволочь знать не хочет. Рассчитывает — может, за подлость что-нибудь перепадет. Нет, не мужики эти люди, а сволочи.

— А из кого же немцы себе помощников вербуют?

— Из таких, как ты! — бросил ему в лицо Игнат и, круто повернувшись, пошел к станции.

Он вернулся в Глинск в самом мрачном настроении. Прилег на топчан и, накрывшись с головой одеялом, лежал с открытыми глазами, все думая о Василии. Где он? Почему не отвечает? А вдруг Чухарев прав? Нет, не может Тарханов на такое пойти. А если приневолили? Попал в плен, поставили в строй, дали ружье — попробуй откажись. Нет, лучше смерть. И все равно он будет искать Василия. А теперь особенно. Чем жить и не знать ничего, пусть уж сразу конец. Он сбросил с себя одеяло, поднялся и решительно сказал Лизавете, которая сидела рядом и чинила его ватник:

— Я воевать пойду!

— В твои-то годы?

— Была бы сила.

— Да ну тебя, — отмахнулась Лизавета. — На комбинате воюешь, а там обузой будешь.

— Оно конечно, какой я вояка...

И снова думал о сыне. Почти бредовый сквозь сон слышался ему спор с Чухаревым. И рядом кто-то плакал. Но кто именно, он не знал. Василий, Лизавета, а может быть, Танюшка? Господи, ведь позор отца падет на нее. Он проснулся. У койки сидела Татьяна. Да, это она плакала. Игнат ничего не спросил, он сразу все понял.

— Дай письмо!

Но письмо было не от сына. Игнат не сразу вспомнил, кто же такой Крутоярский. А письмо Татьяне так и начиналось: «Пишет тебе Крутоярский. Хотя тебя назвали дочерью, но я знаю, что ты ищешь своего мужа Василия Тарханова. И сообщаю все, что знаю о нем. Видел его, когда жил в Хибинах. Работал я тогда санитаром при «скорой помощи». И вот однажды вызвали нашу карету в поселок, и там я видел Василия. Лежал он в бараке на полу, крепко пораненный. Его порезали урки. Он меня узнал и сказал: ежели придется встретиться с отцом и женой, передай привет. Что с ним дальше стало — не знаю: помер ли или выжил — все от бога. Только вы его ищете как Тарханова, а он был не Тарханов, а Концевой. Это я сам по документам видел, когда сдавал его в больницу».

Игнат обнял внучку.

— Не плачь, Танюша, бог даст, все будет хорошо.

Письмо успокоило Игната. Урки напали на Василия — значит, не сжился с ними, не потерял совесть! Теперь понятно, почему он не мог его найти. Искал Тарханова, а не Концевого. Но почему Василий переменил фамилию?

— Скажи, мы его найдем? — спросила Татьяна.

— Обязательно.

Они вдвоем начали поиски. Запросили хибинскую больницу, объявили розыск через адресное бюро. Концевых оказалось слишком много, и поиски снова зашли в тупик. Война все перепутала, перемешала, и в этой путанице, когда десятки миллионов людей были сдвинуты со своих насиженных мест, когда линия фронта пересекала всю страну, найти человека было очень трудно. Он мог быть на переднем крае и в партизанском тылу, он мог быть по-прежнему в ссылке или уже лежал в братской могиле где-нибудь на обочине Волоколамского шоссе. Это было время неисполнимых желаний. И тем неугасимее они были.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Война есть война. Но и в ней были светлые годы. Нет, не первый ее год. Тогда все покрывала горечь отступления. Но вот почувствовали — не так враг силен, как кажется. Научились побеждать. Пошел 1943 год. Он был светлый, как утро. Еще враг занимал огромные пространства нашей Родины, но его одетые в броню дивизии уже потерпели сокрушительное поражение под Сталинградом, потом их перемололи под Курском. С каждым днем все выше и выше поднималось для нас солнце Победы. И хоть война длилась еще почти два года, откуда-то издалека ветер времени уже доносил запахи мирной поры. В начале сорок четвертого года, после того как немцы потерпели очередное поражение, на этот раз под Ленинградом, Глинск из города, близкого к фронту, стал городом глубокого тыла. Мертвящие блики маскировочного синего света сменились яркими, золотыми электрическими огнями.

Комбинат перестал быть жильем для людей. Они вернулись в свои дома. В цехах устанавливали оборудование для производства огнеупора. От войны в Глинске осталось одно: госпитали. Но и в них тоже было много мирного. Сюда не привозили раненых прямо из медсанбата. Тут не было уже битв между жизнью и смертью. Отсюда, из госпиталей-санаториев, где раненые восстанавливали свои силы, они снова уходили на войну. И это главным образом напоминало о ней.

В первые годы войны многие школы были вытеснены госпиталями. Теперь госпитали уступали свое место школам. Там, где недавно были слышны стоны раненых и умирающих, звенел детский смех, вместо коек стояли парты, и в бывшей операционной, где ампутировали ноги и руки, вновь водворился кабинет химии или физики.

Школа-семилетка в Раздолье не была занята под госпиталь. Она не работала лишь несколько зимних месяцев первого года войны. И теперь Татьяна Тарханова закончила ее. Впереди была десятилетка. Война представлялась Татьяне полой водой, еще недавно готовой хлынуть на Глинск, а теперь отступившей от его берегов и далекой-далекой. Она с радостью передвигала на карте красную ленточку все ближе к немецкой земле. Как и все ее сверстники, она еще жила войной, но в ее грезах войне уже не было места. В жизнь готовилось войти новое поколение, которое мечтало уже не о морской службе и не о танковых атаках, а об изобретении новых машин, открытиях, дающих человеку долголетие, о поисках чего-то необыкновенно красивого и вдохновенного — многим хотелось быть артистами, певцами, музыкантами. Сверстники Татьяны, да и она сама, не думали стать плотниками и каменщиками, штукатурами и кровельщиками. Как будто война не спалила ни одного дома, как будто совсем не надо было восстанавливать и строить заново сотни городов и тысячи сел. Как небо после черных грозовых туч кажется лазурным, так и жизнь впереди представлялась такой легкой и светлой, совсем не обремененной тяжелым физическим трудом. Всех тянуло только к умственному труду, к труду, полному раздумий, открытий и волнений, к труду чистому, без навоза и машинного масла. То, что война потребует после себя столько же пота, сколько она взяла крови, — об этом за школьными партами думали мало. И, пожалуй, в этом была вина не ребят, а старшего поколения — людей, которые приняли на свои плечи все тяготы войны. Они хотели, чтобы у их детей была счастливая жизнь. Это была та цена, которую они принимали как оплату за собственные невзгоды, и тем самым взвалили на себя новое бремя.

Татьяна еще сама не знала, кем ей хочется быть. В школе возобновил работу юннатский кружок. Но деляночки и грядки выросли в большие поля, весь урожай шел уже не на выставки, а на школьное питание, и сами юннаты оказались не столько естествоиспытателями, сколько бригадирами, руководящими на участках другими школьниками. Татьяна возглавляла звено и с увлечением занималась выращиванием картофеля из верхушек, что ей представлялось самым последним словом науки, хотя верхушками сажали картофель в голодные годы и в старину. Но и зима, проведенная на комбинате, не прошла для нее бесследно. Татьяна видела огромные остывшие печи, неподвижные, словно в летаргическом сне, машины, горы глины. И мертвый гигант произвел на нее большее впечатление, чем если бы он жил и работал и кругом было движение людей, вагонеток, транспортерных лент. Когда она, как связная, обходила с дедом Игнатом посты, комбинат поразил ее своим безмолвным величием, и она спросила — а можно ли будет опять его пустить?

— Инженеры смогут, — ответил Игнат.

С того дня в ней зародилось желание овладеть тайной воскрешения мертвых машин, и стремление быть инженером не покидало ее даже после того, как она вновь пришла на юннатское поле и, казалось, с прежним увлечением стала заниматься своими опытами. Но если выбор между техникой и естествознанием ей предстояло сделать в будущем, то в настоящем она всему предпочитала сцену, тем более что к сцене, как утверждали все ее подружки, у нее есть талант. Она любила стихи и как будто даже умела их читать. И чтение стихов влекло ее к сцене. Если Татьяне не удалось в этой войне стать героем, то как заманчиво было перевоплотиться в героя на сцене, жить его чувствами и мыслями, вдохновлять других.

Война соединила солдата и ребенка неразрывными узами. Дети писали письма на фронт, посылали незнакомым солдатам посылки. Ни одна профессиональная труппа не могла пользоваться в госпиталях таким успехом, как школьная самодеятельность, возвращавшая солдата к дому, к семье, к своему ребенку. Это хорошо понимали некоторые профессиональные артисты и, приезжая а Глинск по путевке политуправления, связывались со школами и, заполучив маленького певца, чтеца или гармоника, брали его с собой на концерт.

Теплым весенним днем в учительскую раздольской семилетки вошел средних лет человек, на котором не совсем ладно сидела военная форма. Всей его фигуре, крупной и осанистой, больше соответствовал бы черный строгий костюм, чем солдатская гимнастерка, на которой еще виднелись следы погон. Это был известный в городе режиссер и артист местного театра Иннокентий Константинович Дроботов.

Дроботов приехал в Глинск еще до войны и поселился в небольшом домике сестры. Конечно, появление нового режиссера не могло пройти незамеченным. Вскоре жителям Глинска, как и жителям всякого провинциального города, стали известны все подробности жизни Дроботова. И то, что он до Глинска жил в Ленинграде, работал там в академическом театре, и что бросил Ленинград и театр потому, что от него ушла жена, которая предпочла ему другого актера и к тому же взяла с собой двух детей. Глинские обыватели ничего не напутали. Да, все так было. Только ведь обыватель ошибается не потому, что он все выдумывает или очень уж привирает, а потому, что он путает причину со следствием.

Дроботов приехал в Глинск не потому, что его бросила жена, а наоборот, она бросила его потому, что он решил поехать в Глинск и там стать руководителем небольшого драматического театра. Трудно сказать: то ли в сорок лет его не удовлетворяло положение рядового режиссера, то ли он увидел в маленьком провинциальном театре какую-то новую возможность для своего творческого роста, но, так или иначе, в Глинске он создал театр. Он назвал его «Современник», о нем очень скоро заговорили даже в центральной печати, и в самый канун войны его даже пригласили на летние гастроли в Ленинград, Свердловск и Ростов-на-Дону. Война закрыла театр, но война не убила идею, и теперь он опять создавал новый «Современник». И то, что Дроботов искал в школах участников для выездных концертов, было не столько данью моде, сколько поиском будущих артистов, чтобы чуть ли не с детства начать направлять их талант и любовь к сцене.

В школе уже привыкли к успеху своих «артистов» и на просьбу Дроботова дать ему чтеца предложили Татьяну Тарханову.

— Так чем мы можем похвастаться? — спросил Дроботов, внимательно разглядывая стройную девочку со строгим, серьезным лицом.

Она прочитала несколько стихотворений. Особого таланта он в ней не обнаружил, но слушать ее можно было, и он спросил:

— А что ты еще знаешь?

— «Ленинградцы, дети мои». Это написал народный акын Джамбул.

Дроботов улыбнулся.

— Очень хорошо. — И, выслушав несколько строф, сказал: — Вот это, Танечка, будешь читать. А теперь скажи, ты с кем живешь?

— С дедушкой и бабушкой.

— Далеко?

— Прямо через улицу.

— Тогда пойдем и вместе доложим: едем в Мстинский район и просим высочайшего дедушкиного и бабушкиного соизволения и разрешения. — И, прощаясь с завучем, добавил с доброй, веселой усмешкой: — Прекрасный будет концерт. Соло — пение, танец джигита, соло на аккордеоне! Еще факир. И вот ваша Танечка, чтец-декламатор. Директор нашего театра, в прошлом управляющий хлебозаводом, говорит, что артист должен быть закваской в квашне самодеятельности. Тогда наверняка взойдет великое тесто искусства.

Услыхав, что Татьяну хотят взять куда-то в Мстинский район, да еще для того, чтобы она там выступала на сцене, Лизавета замахала руками и довольно сердито сказала Дроботову.

— Где это видано, чтобы девчонку в такую даль отпускать, да еще неведомо с кем!

— Но театр вам гарантирует, что Таня будет вам доставлена в целости и невредимости.

— В театре всякое бывает. Смотришь пьесу, думаешь, конец хороший будет, а на проверку хуже и не придумаешь.

— Так то на сцене, — рассмеялся Дроботов.

— А это все равно! И виноватых нет, и так уж случилось, и наперед загадать нельзя было.

— Бабушка, ничего со мной не случится, — умоляюще проговорила Татьяна и бросилась к Игнату: — Деда, ну скажи ей.

Игнат спросил Дроботова:

— А в какое место едете? Мстинский район велик.

— Есть там клуб в бывшем княжеском имении.

— Так это в Пухляках. Родина моя. Может, и меня заодно прихватите?

— С превеликим удовольствием. У нас свой автобус.

Автобус шел знакомой дорогой. Игнат думал: вот он возвращается в родные места. Но ведь Глинск ему близок не меньше, чем Пухляки. Он даже ближе, он в настоящем, а Пухляки где-то далеко в воспоминаниях. И тогда Игнат понял свое чувство. Он возвращался в свое прошлое. Из умудренной зрелости — в пору молодости. Дорога шла вдоль Мсты. Он узнавал крутые, словно никогда не меняющиеся речные берега Мсты, дышал все тем же воздухом, напоенным сосной и запахом трав. Но куда девалась старая грунтовая дорога? Она превратилась в широкое шоссе, через рвы и речушки, впадающие в Мсту, перекинулись мосты, и по обочинам то и дело мелькали путевые знаки. Война несет разрушения. В ее огне сгорают посевы, дома и человеческие жизни. Но она рождает дороги. Это, может, единственное, что она создает. Она построила свои дороги к фронту и вдоль фронта. И в местах, где раньше осенью и ранней весной нельзя было проехать даже верхом, на сотни километров протянулись через леса и болота шоссейные дороги.

Деревни казались Игнату незнакомыми. За годы, что он не был в этих местах, деревни ушли от бедности маленьких подслеповатых окон, сбросили старые соломенные шапки, обстроились большими скотными дворами, стерли с полей старые межи, свезли на свои околицы хутора. Но в то же время, чем ближе было к мстинским местам, где проходила линия фронта, тем больше ощущалась разрушительность войны: поваленные изгороди, окна, заткнутые тряпками, и те же скотные дворы, но покосившиеся, оттого что некому сменить нижний венец. Война изменила лес. Там, где он был могучий, высокий, у самой дороги, его не стало, а где не было, на краях покосов и пастбищ, он поднялся стеной мелколесья. Война расплодила иву и орешник и уничтожила сосны и ели. А земля дичала. И на полях появились камни. Они будто выросли из-под земли, и было похоже, что тут снова прошел ледник.

Вблизи Пухляков, когда Игнат уже узнавал знакомые с детства места, лопнула камера. Авария произошла на самой горке, откуда в речной низине должны были быть видны Пухляки. Но деревни не было. Вместо нее высились одинокие редкие избы, а между ними, зарывшись в землю, чернели похожие на погреба землянки. Только бывшая помещичья усадьба со всеми ее пристройками, сделанными из валунов, уцелела. Ее по-прежнему кольцом окружал парк, и к нему белой дорогой шла аллея устоявших в войне берез. Игнат подозвал Татьяну и, протянув вперед руку, сказал:

— Видишь? Это Пухляки.

— Пухляки? Так вот они какие, Пухляки!

Игнат видел перед собой разоренную деревню и ничего, кроме пепелищ, не замечал. Перед ним в низине лежало какое-то незнакомое поселение, и жизнь в нем ему представлялась полной горя и скорби. Но Татьяна не знала, как здесь все выглядело прежде, для нее Пухляками были не только те несколько домов, что она видела с горы, но и все, что окружало деревню, ее земля, золотистая от ржи, в зелени лугов и окруженная бесконечными лесами. Ну как можно было обращать внимание на какие-то там домики, когда кругом такая красота! Это и есть Пухляки! И в них есть еще что-то такое, чего нет нигде, — какой-то необыкновенный воздух. Вдохнешь, и не хочется выдохнуть.

— Деда, верно, это моя родина? — спросила Татьяна.

— Твоя родина? — Игнат ответил не сразу. — Нет, ты родилась в городе...

— Нет, здесь, — упрямо произнесла Татьяна. — Здесь! Я чувствую, здесь.

— Воздух! — сказал Игнат. — Воздух! — И подумал: «Кто знает, как это самое родное человеку передается».

Игнат не знал, кто сообщил Потанину о его приезде, но едва машина остановилась около колхозного клуба, который помещался в барском доме, как он увидел спешащего к нему навстречу старого друга. Был он такой же кряжистый, так же прихрамывал, и, может быть, именно поэтому Игнату показалось, что за эти годы совсем не изменился Тарас. Он обнял Игната, улыбаясь взглянул на него и сказал, не скрывая радости:

— Все-таки не забыл Пухляки. Вспомнил.

— Внучку вот привез. Вроде актриса.

— Ладная актриса. Давно бы надо приехать.

Тарас провел артистов в бывшую людскую, где их ждал обед и отдых с дороги, а сам вернулся к Игнату.

— Твоя Татьяна осталась с гостями, а ты не гость. Идем ко мне.

— Ежели не гость, так извини, Тарас, я сначала пройду к себе.

— Перекусим, потом сходим.

— Нет уж, веди. Думаешь, ничего не заметил?

— Если знаешь, тогда что же!

Они спустились к реке, обогнули берегом березовую аллею и вышли напрямик к дому Игната. Но дома не было. И двора тоже. Даже от печного стояка осталась лишь груда черных с одного боку кирпичей. И с домом словно исчезло прошлое. Ничто не напоминало о нем. Чудилось Игнату — стоит он у чужого пепелища, старается вспомнить чужую жизнь. А сам как будто никогда не был молодым и не знал здесь никаких радостей. Тарас осторожно взял его за рукав и, слегка кивнув головой, повел на огород. На краю огорода, откуда к Мсте сбегала когда-то тропинка, Игнат увидел холм, из которого торчали обломки бревен. Только после того как они обогнули этот холм и повернулись к нему лицом со стороны реки, Игнат понял, что перед ним не то обвалившаяся землянка, не то старый, оставленный давно дзот.

— Жили здесь? — спросил Игнат.

— И жили, и воевали, и умирали. Читай! Игнат поднял глаза и с боку холма увидел столб с небольшой дощечкой и надписью: «Август 1941 г. На этой земле расчет зенитного орудия под командой Сергея Бурова уничтожил фашистский десант, пав смертью храбрых». Тарас сказал:

— У порога твоего дома остановили немца.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Дом Тараса тоже был разрушен. Председатель жил в землянке. Внутри землянки были настланы жердевые полы, к реке выходили два маленьких оконца. Жил Тарас по-прежнему со своей Фросей, женщиной очень подвижной, никогда не унывающей, и племянницей Ириньей, которую Игнат помнил такой, какой сейчас была Татьяна, а теперь ставшей уже тридцатилетней женщиной. Игната угощали как своего, да и он знал, что с пустыми руками к своим не ездят. Когда племянница и жена Тараса ушли в поле и они остались вдвоем, Тарас сказал:

— Если не считать мальчишек, инвалидов да стариков, в колхозе ни одного мужика. Все еще воюют. В общем, бабий председатель. Но зато бабы такие — мужикам не уступят. Да что там говорить, нет таких мужиков, как наши пухляковские бабы. Вот тут, за окошком, фронт был в сорок первом. На огороде передовая, а в овраге, за деревней, глубокий тыл считали. И как только немцев отогнали за Новинку — далеко ли, всего пятнадцать километров, — опять колхозом стали работать. И вот тогда я понял великую силу колхоза! Ну что бы делали наши бабенки в своем единоличном хозяйстве? Одной и лошадь не запрячь! А тут немцы бьют из своих орудий по клеверам, а наши бабы рожь жнут. Знаешь, какие у нас урожаи? Что ни гектар — тысяча двести пудов картошки да столько же капусты. Так может сдюжить только мать, у которой ребенок, да жена, у которой муж на фронте. Сильнее солдата колхозная баба — солдатская жена. И чем мы ее после войны отблагодарим? В ноги поклонимся? Да к чему ей поклоны.

Вот кто ей мужика вернет? И где невеста жениха найдет? Вот оно где, горе-горюшко неизбывное. Видал Иринью? Три года мужа ждала! Один капитан подкатился было к ней, так она его так шуганула, едва ноги унес. А полгода назад похоронную получила. Что ей теперь делать? Думаешь, забудет, еще полюбит? А как полюбить? У другой мужа отнять, у детишек отца?

Они вышли на улицу.

— А живете-то как?

— Так работать, да не жить. Хлеба вдоволь, теленок в каждом дворе. У кого дом порушенный, уже лес подвезли. Так что в будущем году, кончится война или нет, а Пухляки в мирную колею войдут. А когда с войны люди вернутся, куда как заживем!

— Война, видно, научила людей колхоз беречь.

— Тут многое одно к другому подошло. Ну и не без того, что земля за работу платит натурой. А натура в войну дороже денег. — Тарас помолчал, а потом, как бы отмахнувшись от своих беспокойных мыслей, продолжал: — В общем, будем живы, не помрем. — И, словно боясь, что Игнат начнет допытываться, что именно его тревожит, вдруг спросил: — Ты Сухорукова не забыл?

— Алексея Ивановича?

— Его саперный батальон тут стоял. Наводили переправу.

— Жив? Воюет?

— Воюет. О тебе вспоминал — как вы турбину ремонтировали.

Они миновали деревню и вышли на паровое поле. Игнат остановился, пригляделся и спросил:

— Что это там?

— Пашут.

— Вижу, что не сеют, — выкрикнул Игнат. — Что делаешь? Ты в своем уме ли? У тебя на бабах пашут?

— А ты приглядись лучше, — схватил его за руку Тарас. — Кто в первой лямке? Фрося моя! Председателева жинка! А кто во второй? Иринья — председателева племянница. Что? Глаз режет? А ты думаешь, война — это тебе игрушка?

— Как же так, на людях пахать?

— Конечно, вы там в Глинске привыкли к машинам. А мы судили-рядили, что сподручней — копать лопатой или в плуг запрячься. И решили: чем сотку копать, лучше пять вспахивать. Иринья перед войной на тракторе работала. Сейчас сама за коня.

— Да ведь фронт далеко, скоро к Германии подойдем.

— Фронт был — мы на танках пахали. А вот ушел, да остались при нас наши пять одров-битюгов, тут как хочешь действуй. То ли на себе сено возить, то ли за собой плуг таскать.

Игнат, не говоря ни слова, зашагал к полю, догнал женщин и, заставив Фросю отдать ему первую лямку, встал рядом с Ириньей. Со всей силой, на которую он только был способен, Игнат потянул плуг. Иринья хлопнула его по плечу и весело крикнула:

— Экий черт необъезженный. Ровней тяни, еще сбрую порвешь.

Но Игнат словно ничего не слышал. Он шагал, наклонившись вперед, нажимая всей грудью на постромки и стараясь как можно шире ставить ноги.

— Да за тобой не поспеть, — сказала идущая сзади женщина.

— А ты отдохни, — ответил Игнат, не оглядываясь.

Женщина отошла в сторону, а Игнат продолжал тянуть плуг.

— Да погоди ты, идол! — крикнула ему другая женщина, идущая сзади Ириньи.

Но Игнат еще сильнее приналег на лямку.

Игнат и Иринья шли рядом медленно, чувствуя дыхание друг друга, оба раскрасневшиеся от жары и напряжения. Игнат слышал, как стучит его сердце, ему трудно было дышать, но могучее тело не хотело сдаваться, и он продолжал шагать по мягкой, рыхлой земле.

— Жалостливый вы, Игнат Федорович, — сказала Иринья, ступая рядом с ним плечо к плечу.

— Злой я сейчас!

— И все равно жалостливый, — снова сказала Иринья. — К бабам жалостливый. Только вы не напрягайтесь. Тут сила — силой, а не втянувшись, долго ли надорваться? — И крикнула, проходя мимо отдыхающих женщин: — Что расселись? — Она остановилась, заставила Игната снять лямку и через минуту, когда женщины снова впряглись в постромки, скомандовала: — А ну, взяли!

Тарас подошел к Игнату.

— В тебе силы больше, чем у всех у них, а не выстоишь даже против моей старухи. С утра пахали и сейчас пашут. Понимаешь теперь, что значит баба-солдат?

Где бы в этот день ни был Игнат, с кем бы ни встречался и о чем бы ни говорил, перед глазами неотступным видением стояло паровое поле и шесть женщин, которые тянут за собой плуг. Он думал о них и чувствовал себя в их упряжке. Болели руки и грудь, натруженные холщовой лямкой. Игнат пришел в клуб уже близко к полуночи, в то самое время, когда летом обычно начинаются в деревне концерты. Как раз выступала Танюшка. Она читала что-то знакомое, слышанное им в первый год войны: «Ленинградцы, дети мои!» И почувствовал, что если сейчас он не уйдет, то не сможет сдержать слезы, и все увидят его, здоровенного мужика, плачущим, хотя он не пережил сотой доли того, что пережили Фрося, Иринья и все эти женщины, которые после тяжелого дня работы нашли в себе силы прийти послушать артистов.

Игнат выбрался из зала. Он шел вдоль березовой аллеи и вдруг услышал в ночных сумерках, как кто-то говорит негромко, повторяя одни и те же слова: «Пухляковцы, дети мои». Он не сразу понял, что эти слова принадлежат ему, что они поднимаются из его сердца, как из-за леса близкая утренняя заря.

В землянке Тараса никого не было. Сам Тарас, его жена и Иринья ушли в клуб, оставив ему дома на столе кринку молока, а в сарае на свежем сене подушку и одеяло.

Игнат прилег, закрыл глаза и снова увидел себя идущим в одной упряжке с Ириньей. И неожиданно почувствовал, как что-то очень легкое припало к его груди. Игнат открыл глаза и в темноте дощатого сарая, сквозь который пробивалась белая летняя ночь, увидел рядом Иринью.

— Тяжко мне, ох, тяжко!

— Иринья, ну зачем я тебе? Шестой десяток пошел.

— Хороший, жалостливый ты к бабам. Ты не обидишь.

— Завтра уезжаю.

— Мне бы только жить ради чего... — И тихо, радостно рассмеялась, прижав к себе его рыжую голову.

Утром Игната разбудил Тарас.

— Люди с поля завтракать идут, а ты еще спишь. Ты, может, со мной на сенокос проедешь?

— Не могу. Надо к дому добираться.

— Значит, какие наши горести и радости, тебе ясно?

— Пожалуй, что так.

— А может, пособишь?

— Тут помощники требуются помоложе, чем я.

— Значит, занесла метелица следы-дорожки.

В сарай вбежала Татьяна. Она бросилась к Игнату и восторженно объявила:

— Я, деда, вчера жила, как настоящая актриса. Легла спать только в четыре утра.

— Скажи пожалуйста, — удивился Игнат, — а я думал, что они спят, как все люди.

— Ну как же, деда. Ведь концерт кончился только в два часа. Пока ужинали, пока наговорились, а до этого надо было еще разгримироваться.

— Постой, постой, — перебил ее Игнат, — тебя тоже красили?

— Обязательно! Если не краситься, со сцены лицо будет как доска.

— Ты лучше скажи, когда обратно собираетесь?

— Сегодня вечером еще один концерт в клубе, потом один в Новинке, а потом домой.

— Завяз я с тобой, Танюшка!

— Ничего, деда, тебе спешить некуда. Отпуск у тебя на неделю, бабушка подождет, а здесь тебя очень любят. Не веришь? Вот спроси у Ириньи.

Игнат взглянул на появившуюся в дверях сарая Иринью и спросил:

— Верно Танюшка говорит?

— Любят, Игнат Федорович.

Она отвернулась и взглянула куда-то за Мсту такими глазами, словно ждала издалека, из своего будущего что-то радостное для себя.

Татьяна бродила по Пухлякам. Прошла вдоль берега от плотины, потом свернула к березовой аллее и долго стояла на том месте, где был когда-то их дом. Странно и непривычно было сознавать, что здесь давным-давно жили дед Игнат, ее отец и мать, что они ходили вот по этому двору и спускались к реке по этой тропинке. И даже она чуть-чуть не родилась здесь. Как много в жизни случайностей. Один день, и ее родиной стал Глинск. Но разве не все равно, где человек родился — в Глинске или в Пухляках? Ведь Родина — это больше, чем какая-нибудь деревня или город. Родина — это страна... Значит, ее Родина — каждый город, каждая деревня... И тогда она ощутила все безмерное горе, постигшее Пухляки. Все разорено и сожжено. Жизнь надо начинать с землянки. Да ведь это пещера первобытного человека. Проклятые фашисты!..

Она вышла на край деревни и пошла по проселку краем хлебов. Хлеба стояли высокие, густые, такое богатство, что даже не верилось — неужели все это принадлежит разоренным Пухлякам? Все тут перемешалось. Богатство и бедность, человеческое горе и радость ощущения близкой победы, все, что было пережито в прошлом, и все, о чем мечталось в будущем.

Татьяна вышла к старым лесным вырубкам и увидела идущую по большаку грузовую автомашину. Машина остановилась на развилке, и из кузова выпрыгнул военный. Он был в погонах старшины, с рыжими усами и почему-то показался Татьяне знакомым. Рыжеусый пристально взглянул на нее и сказал:

— Так вот ты какая!

— Такая! — смело ответила она.

— А зовут Татьяной!

— Ну, Татьяной!

— Тарханова.

— А вы откуда знаете?

Он взял ее за локти, приподнял и широко улыбнулся.

— Так что же ты, дочка, отца не признаешь?

Все произошло так неожиданно и в то же время так обычно и просто, что Татьяна даже не могла сказать, обрадовалась ли она или удивилась встрече с отцом. Неожиданное потрясает. Но оно же нередко и притупляет человеческие чувства.

Отец сказал с грустью:

— Вот на этой дороге дочь Татьяну нашел, а жену Татьяну потерял.

— Мама умерла.

— Знаю...

— Ты дома у нас был? У бабушки Лизы?

— Вы только уехали...

Игнат встретил Василия так, как будто они расстались недавно. Просто обнял его, трижды поцеловал.

— Прости меня, сынок.

— Ну что ты, батя!

— Про мать тебе дочка, видно, все рассказала... Да и не возьми я тебя с собой за Находкой, иначе шла бы твоя жизнь.

— Иначе, верно, — согласился Василий. — Но я на свою не жалуюсь. А за дочку спасибо, отец. Так что выпьем по случаю встречи? — И Василий полез в дорожный солдатский мешок.

— Постой, — остановил его Игнат. — Ты мне сначала скажи: неужто столько лет найти не мог меня? А может, и не искал?

— Батя, времени у меня мало для таких разговоров. Всю жизнь свою рассказывать не придется. Всякое в ней было. И хорошее, и плохое. Ну, в общем, так дело было. Добрался я до больницы, перевязали меня там, а после я сам в Хибины поехал. Рассудил просто: в другом месте могут найти, а там искать не будут. А вольному человеку — всюду жизнь. Кем только не работал. И дорогу строил, и руду добывал, а война началась — воевать пошел. Искал я вас, батя. Только как ведь приходилось искать? Не через адресное бюро. Боялся навести подозрение. С одного знакомого сняли ссылку, так я его попросил сюда заехать и осторожно выведать — не слышно ли что о вас. Не знаю, был ли он тут или нет, а ответил, что никаких следов ему найти не удалось.

— Крутоярский писал, что ты уже не Тарханов?

— Еще в больнице фамилию сменил. Спрашивают, как фамилия? Ну, думаю, сам попался, а след от тебя отведу. И говорю, что на ум пришло. Раз мне конец — значит, и такая моя должна быть фамилия — Концевой. А зовут Василием. Так и пошло.

— А крепко урки поранили?

— И это вам ведомо? Тут тоже долго, батя, рассказывать. В общем, хотели они одного инженера в ножи взять, а я не дал. И стали у стены вдвоем, он с киркой, а я с ломом. Пока помощь подоспела, крепко меня поранили. Ножи в нас метали.

— Давай выпьем, сынок! — Игнат поднял стакан. — За все...

— Я ведь как нашел тебя, батя? Вышел из госпиталя — и к коменданту города. И вдруг вижу: в сквере — доска, а на ней твой портрет!.. Бригадир комбината Тарханов! Знатный человек города! Ну, я на комбинат, а оттуда в Раздолье...

— Вот какая дорога нас свела! Человек, он может глупость сделать, но все едино место свое в жизни найдет и на прямую дорогу выйдет.

Было уже близко к полудню, когда Василий поднялся.

— Время мое подходит. Давайте попрощаемся.

— То есть как — попрощаемся? — удивился Игнат.

— В двадцать три ноль-ноль уезжаю на формирование. Ведь еще до Глинска надо добраться.

— Раз такое дело, ничего не поделаешь. — Игнат подошел к вешалке, снял фуражку и, нахлобучив ее на голову, сказал Тарасу: — И до вечера не пришлось погостить.

— Я тоже поеду, — вскочила из-за стола Татьяна. — Только скажу, чтобы меня не ждали.

Они вышли на улицу, и, когда Татьяна скрылась в проулке, Игнат спросил сына:

— Ты, Василий, может, второй семьей обзавелся?

— Нет.

— Вроде как с хлеба на квас перебиваешься? Может, оно и к лучшему... В войну не до семьи.

В Глинск приехали поздно вечером.

Шли на станцию пешком.

— Провожаю я тебя, Василий, не куда-нибудь, а на войну. Провожаю, а на душе у меня светло. И ты, Василий, должен это понять.

Совсем близко просвистел маневровый паровоз, лязгнули буфера товарных вагонов. Василий прислушался.

— Состав готовят. На фронт пойдет. Надо войну кончать.

Зал ожидания, дощатый вокзальный перрон, небольшая площадь перед станцией — все было заполнено. Не меньше, чем отъезжающих, было провожающих, преимущественно женщин. Матери, приехавшие на свидание к сыновьям, жены и сестры, бросившие все, чтобы еще раз увидеть мужей и братьев. Были и такие, которых свела с солдатом случайная встреча, короткая любовь и последнее расставание. Души их так и остались не понятыми теми, кто их презирал, а часто и теми, кому они отдавали себя, не требуя взамен ни верности, ни постоянства, ни возвращения после войны — ничего, кроме любви. В минуту расставания военная жена знала: погибнет солдат или останется жив — к ней он уж не вернется. Она была ему в эту минуту и женой, и сестрой, и матерью. И ее горе было ничуть не меньше.

Состав предполагали подать к погрузке в двадцать три ноль-ноль. Но прошла полночь, стрелка больших станционных часов близилась к двум, а посадки все еще не было. Татьяна сидела на перронной скамейке и слушала, о чем говорили отец и дед Игнат: Пухляки, Хибины, фронт, Глинск. Как жизнь жестока к ней. Найти отца и так быстро расстаться с ним. Но он солдат, идет война, и хорошо, что она дала им возможность провести вместе хоть один день,

Другим такое счастье даже и не снилось. А отец продолжал рассказывать:

— Десять лет прожил в Хибинах. Мостовщик и шахтер, механик и машинист. На третий год все рассказал о себе. Так вольным и оставили. Ну, а еще должен ты знать вот что: когда наши войска готовили наступление через Свирь, первым переправился на другой берег и там со своим отделением пять часов держал пятачок. В партию вступил...

И вдруг перрон, отец, дед Игнат — все исчезло, словно укатило куда-то по рельсам. А себя Татьяна увидела в товарном вагоне. Она куда-то едет с отцом. Она дремлет, положив голову на его плечо. Он накинул на нее свою шинель и тихо говорит: «Спи, спи, Танечка, когда надо будет, я тебя разбужу». Ей было уютно, тепло и очень хорошо.

Она очнулась от лязга буферов, гудка паровозов и тихого голоса отца:

— Танечка, посадка началась.

Он снял с нее шинель. И вместе с шинелью исчезло ощущение уюта, тепла и чего-то необыкновенного, что проникло в ее душу.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Татьяна по-своему знала войну. В ночном небе прерывистый гул — словно задыхаясь от злобы, летит фашистский самолет, он несет смерть. Это война. Падает бомба, взрыв, пламя пожарища, стоны людей — это тоже война. Подъезжающие к госпиталю крытые автомашины, на носилках выносят раненых солдат, крутые железные лестницы на чердаки цехов, свалки гипсовых повязок в овражьей низине, противогазы, в которых носят хлеб и бачки с кашей, — все это тоже война. Но стоило войне удалиться на сотни километров, и она уже стала восприниматься как нечто отвлеченное, стала самой обычной географической картой, по которой движется на запад красная, проколотая булавками узкая лента. Но вот она проводила на фронт отца, и красная лента вспыхнула живым пламенем, географическая карта приобрела особый смысл, и сознание вдруг опалила мысль: ведь каждый город, каждое село надо отнять у немцев. И за каждый город, за каждое село надо заплатить жизнью и кровью. На кого падет смертный жребий войны? Может быть, на ее отца? И вот уже война ей кажется великим пламенем, охватившим от края до края всю землю, и сквозь пламя с автоматом на груди идет ее отец. И идет он туда, где вдали виден неведомый город Берлин, город зла и ненависти к людям, который, как говорил дед Игнат, должен в огне очиститься от фашистской скверны.

Война откатывалась все дальше и дальше на запад. Она уже приблизилась к Берлину. И для тех, у кого не было или уже никого не было на войне, она закончилась. Но у Татьяны на войне был отец, и для нее война не окончилась даже после того, как было объявлено о взятии Берлина и полной капитуляции немецко-фашистской армии. Последнее письмо было написано за три дня до конца войны. Войны уже не было, но в сердце девочки она еще шла. Через ее сердце пролегала последняя линия фронта, ее сердце обливалось последней кровью войны. Наконец от отца пришло письмо. Он сообщал, что еще задержится в армии.

Померкло пламя войны, от нее остались лишь старые, угасшие пожарища, ушел из сердца Татьяны страх. В сознании остался навсегда лишь образ человека, идущего сквозь огонь с автоматом на груди. Но это уже был не отец, а все те, кого она встречала в госпиталях и кто вернулся с войны, и те, кто остался там, неведомый ей в жизни и так же неведомо где ушедший из нее.

Прошло более года. Татьяна была уже в девятом классе.

С нетерпением ждала она возвращения отца. Ей даже казалось несправедливым, что ко многим девочкам отцы вернулись, а ее отца, которого она за всю жизнь видела лишь один день, еще держат в армии, не отпускают.

— Деда, а отец нас искал, когда был в Хибинах?

— Боялся искать.

— А мне знаешь что иной раз кажется: а вдруг он нас не хотел искать? Жил, жил, а мы ему совсем не нужны были.

— И тебе не стыдно так думать? — рассердился Игнат.

— Я не думаю, деда, но что я могу сделать, когда так думается.

— Глупости всякие в голову лезут, — проворчал Игнат.

Татьяна согласилась. Верно деда говорит — глупости лезут ей в голову.

Она была для Игната прежней Танюшкой, в которой он не чаял души и которую он любил, не боясь признаться в этом, больше Василия. Возможно, именно поэтому он, к собственному удивлению, обнаружил, что тонкая, звонкая и неугомонная девчонка повзрослела, стала девушкой, и хочет ли он того или не хочет, а надо мириться с тем, что к ней хаживают парни, какой-то там Егорушка Романов и Вася Демидов, что с мальчишками она ходит в театр и приходится иной раз открывать ей дверь поздно ночью. Да, Танюшка стала совсем большая! Она еще в школе, на ней еще школьный передник и косы повязаны смешными бантиками, но теперь он понимает, что живет она уже не школой, а своими мечтами о будущем. Как все просто было раньше, когда подрастал он сам, и даже когда в тех же годах был Василий. Земля отца — земля сына. Отец мужик — сын мужик. И о девках думать много не надо было. Разве что как бы поскорей выдать замуж... Сыну — землю, дочке — мужика — вот и счастье! А как сделаешь счастливой Танюшку? Все выпытывает: «Как ты думаешь, кто из меня лучше получится — инженер или биолог? А может, мне на актрису пойти учиться?» Ишь как загадывает! Вот оно, ее счастье. Думает, выбирает, требует совета. А что ей посоветовать? Ох, беда, коль молодые далеко от стариков уходят. Тогда как знаешь: ищи дорогу сам! Еще, конечно, товарищ может помочь. Вот у Танюшки товарищ — Ульяна Ефремова. Не в отца дочка, с характером. Прямая, людям смело в глаза смотрит. И тоже, видно, по ученой части пойдет. А больше всего обе стихи всякие читать любят. Закроются в комнате и читают. Слушаешь — словно родник бьет... Светлая вода... И сам взял ту книжку. На глаз никак не прочесть... «Разворачивайтесь в марше... Словесной не место кляузе...» Слова ясные, а строчки — словно изгородь неровная... Слово к слову не приставить... А девчонки даже не споткнутся. И о красоте у них свое понятие. Купила Лизавета Танюшке коврик. Повесила над кроватью. Шелковой гладью на нем кошечки вышитые... Красивый коврик. А Танюшка набросилась на Лизавету: «Зачем вы купили этих кошечек?» А потом долго смеялась: «В следующий раз купите с лебедями! А еще лучше — с расписной красавицей...» Он помалкивал. Даже не заступился за Лизавету. Может, и верно, во всех этих кошечках и лебедях нет никакой красоты? Еще с Танюшкой он поспорил бы... Но с Ульяной... Увидев коврик, она улыбнулась:

— А что ж — коврик неплохой. Вот выдадим мы Таньку замуж, у нее народится потомство, и тогда мы этих кошечек повесим у детской кроватки...

Шутка шуткой, но Танюшка уже не прежняя девчонка, если подружка выдает ее замуж и сулит ей потомство.

Но, в общем, Игнат ничего не имел против того, чтобы Танюшка из девчонки превратилась в барышню, и даже сделал для себя кое-какие родительские выводы. Пусть Лизавета поглядывает, что за парни около внучки увиваются. И не надо ли ей новые туфлишки или шляпку купить? А главное, соответственно к ней относиться... Увидит — дед уважает, будет требовать и от других уважения. Назвать ее сопливой — боже упаси! И ни-ни, чтобы выругаться при ней. И требуется блюсти обхождение с Лизаветой... Так сказать, для поддержания женской гордости. Но самому Игнату было в это время совсем не до внучки. Татьяна никогда еще не видела его таким обеспокоенным и хмурым. Сначала даже трудно было понять, что его тревожит и вызывает в нем постоянное раздражение. Он возвращался с работы поздно и, едва перешагнув порог, начинал ругать чем-то не угодивших ему начальников цехов, которые всех распустили и больше думают о собственном спокойствии, чем о том, как бы быстрее, на полную мощность пустить комбинат. Обычно летом Тархановы пили вечерний чай на веранде, откуда открывался вид на все Раздолье. А тут Игнат стал требовать, чтобы накрывали стол за домом, где все заслонял собой огородный плетень, и зло ворчал:

— Тошно смотреть на Раздолье.

Он перестал понимать, что творится в том самом Раздолье, которому положил основание. Одно слово — Раздолье, а на самом деле теснота! Понаехали со всех сторон племянники и племянницы, зятья и свекры, всякие тетки и дядья — кто откуда, а больше всего из Глинской округи. Одни к родне, другие свой дом строить, третьи к знакомым, пока место в общежитии дадут. Каждый вечер Игнат обязательно рассказывал какое-нибудь очередное неприятное происшествие, случившееся на комбинате. У склада, за штабелем досок, рабочие распивали водку и даже не устыдились, когда их увидел начальник цеха. В механической, что окнами выходит к складу готовых изделий, трое заспорили, кто незаметно для охраны подползет под проволоку и среди белого дня унесет мешок огнеупорного кирпича. Зачем им кирпич? Озорство! Один такой целый день по цеху слонялся, сам ничего не делал, другим мешал. Его прижали. Так грудь выставил, чуть не в драку полез.

И все же больше всего беспокоили Игната не эти сорвиголовы. Игнат понимал, что война, потребовавшая от людей величайшей дисциплины и самопожертвования, породила кое у кого желание не считаться с той самой дисциплиной, которая еще недавно властвовала над ним. Придет время — одни образумятся, других образумят, порядок будет — иначе производство немыслимо. Другое вызывало его возмущение. Многие из тех, кто заполнил собой Раздолье и осел в Глинске, еще недавно были колхозниками. Родившиеся на земле, вспоенные и вскормленные ею, они были равнодушны к ней. Они бросили ее без сожаления и раздумья. Пусть дураки, которым некуда податься, на ней работают, а они ушли в город и назад ни за что не вернутся. Они не хотели даже слушать о колхозе. На все был у них один непробиваемый ответ: «Тебе нравится работать на земле? Ну и работай, а к нам не приставай». И если с нарушителями трудовой дисциплины он мог спорить, убеждать их и, наконец, пригрозить им, то перед этими, уже послевоенными беглецами из деревни он чувствовал себя совершенно беспомощным.

Однажды летом ему позвонили из завкома.

— Игнат Федорович, к вам зайдет председатель одного колхоза. Подумайте, чем мы можем им помочь.

Не прошло и десяти минут, как Игнат увидел пробирающегося через завалы строительного мусора пожилого человека в чесучовом нараспашку пиджаке, в соломенной шляпе, с палкой, срезанной, наверное, в орешнике. Игнат догадался: это и есть тот самый председатель, которому придется помогать. Но когда гость вошел в конторку, Игнат удивленно воскликнул:

— Тарас, ты?

— Видно, нам с тобой не разойтись, — весело рассмеялся Тарас. — Ты от колхоза, а колхоз к тебе. Эх, если бы не война, знаешь, где бы уже колхозы были? Ну да чего там говорить, сам понимаешь. А теперь такая нехватка в людях. Строить надо, а некому.

— Стало быть, за людьми приехал?

— Хоть самому берись за топор.

— А где же я их возьму? Наш ремонтно-восстановительный цех не велик.

— Урви где-нибудь.

— У государства, Тарас, надо урывать.

— Я понимаю. Но и мы ведь не частники. Мне бы бригадку человек на шесть. Я бы рядом кого помоложе поставил, глядишь, через месяц-другой свои плотники. Ведь те, что были, все у тебя.

— Не встречал.

— В городе заводы строят, в городе легче…

— Да так ли?

— В деревне две работы делать надо. И колхоз обстраивать, и свое жилье. А в городе он за восемь часов со всеми делами управится.

— Ладно, двух плотников я тебе уступлю.

— Это все равно, что ничего не дать.

— Постой, еще получишь подъемник. Есть у меня один на примете. Я его быстро отремонтирую и доставлю. А подъемник — он трех рабочих стоит.

— Да мне специалисты нужны, плотники, хоть на три месяца.

— Дам трех на полгода. И пользы будет больше, и, выходит, шестерых даю.

Тарас был несколько сбит с толку этой неожиданной арифметикой, но дважды три — все-таки шесть, и он лишь сказал:

— Ладно. А гвоздей не дашь?

— И людей и гвоздей?

— Еще бы старый драночный станочек.

— Опять раскулачить хочешь? — рассмеялся Тарханов.

— Стекло еще требуется.

— Постой, Тарас. Ты меня своим шефом выбрал не потому ли, что думаешь: Игнат — он свой, земляк, не откажет.

— А нам половина всего рабочего класса земляки. Думаешь, не вижу? Люди-то все уходят и уходят из колхозов... Еще больше, чем до войны.

— Видно, война избаловала...

— Избаловала? — как-то неопределенно переспросил Тарас и неожиданно резко поднялся с табуретки. — Ты зарплату давно получал? Неделю назад! И через неделю опять получишь. А в ином колхозе грамм да грош, и то раз в год. Самому простому человеку надо быть героем, чтобы работать в таком колхозе и не думать, как бы уйти в город. Вот тебе и избаловались. — И тут же, приглушив злую вспышку, сказал уже спокойно, с усталостью: — Так ты, Игнат, стекло тоже дай. Ты — бывший мужик и должен понять: не оттого у нас грамм да грош, что разучились хлеб сеять, а оттого, что за наш хлеб больше не платят. А почему так — не пойму. Может, денег у государства мало? А может, считают: ничего, колхоз сдюжит? Только сколько же можно так сдюживать? Войны-то нет.

Игнат молчал. В Пухляках беда! Да что же это такое? И денег мало, и хлеба граммы, и люди бегут, словно нет им дела до колхоза. А ведь земля — это все. Земля — хлеб, земля — уголь, земля — железо. Земля — всему начало. И не будет никому в жизни хорошо, если в колхозе плохо.

Неожиданно спросил:

— А дома-то все в порядке? Старуха-то как?

— Старуха у меня крепкая. Всех нас переживет.

— Иринья все у тебя? Как она?

— Трудно бабе, коль у нее ребят что зубьев в бороне, а еще труднее, которая сама по себе, и кругом никого.

— Значит, никого, — в раздумье проговорил Игнат и, чтобы не встретиться взглядом с Тарасом, опустил голову. — Это ты верно сказал, трудней нет, когда сам по себе. Жалко бабу. — И вспомнил летнюю ночь, сарай и счастливый, тихий смех Ириньи. И вспомнил еще, как на следующий день задумчиво смотрела она куда-то вдаль за Мсту, словно ждала из будущего своего счастья. Не сбылось! Видно, так уж ей суждено. Вот она, жизнь деревенская. В людской бедности, в бабьей горести.

Сколько лет прошло с тех пор, как Игнат оставил деревню. Казалось, уже ничто не сможет пробудить в нем чувства человека земли, задеть ее болью, ее нуждой. Все как будто было похоронено под пережитым страхом беглеца, под горькими раздумьями об обиде, наконец самим новым его существом рабочего человека, привыкшего к пыли помольных цехов и жаркому дыханию гофманских печей. Даже поездка в Пухляки во время войны не вызвала у него такого чувства, как этот приезд Тараса Потанина. Грош да грамм! Он мысленно повторял эти два слова, и у него было такое чувство, словно он сам обнищал. Грош да грамм. Как же там люди живут? Ему уже чудилось, как бедность одного колхоза разливается по всей Мсте, надвигается на Глинск. Он был рабочий, но жизнь деревни была для него мерилом жизни всей страны.

После работы Игнат зашел в пивную. Выпил стакан водки. Но что ему стакан, когда о тех, кто хмелеет от литра водки, говорил с пренебрежением: слабоватый нынче народ! На этот раз он сам охмелел. Выйдя из пивной, он услышал: «Ну чего стоишь, как колхозник, посеред дороги». Это было сказано не ему. Но из всего того, что говорили вокруг, он запомнил лишь одну фразу. А потом почти то же самое он услышал, когда садился в автобус: «Эй, деревня, куда лезешь?» Игнат резко повернулся. Кто это сказал? Ему даже почудилось, что и там, у пивной, и здесь, на остановке, был один и тот же человек. И вдруг уже в самом автобусе он услыхал: «Соображать надо, тут тебе не колхоз...» Это уже сказал вон тот, в мягкой шляпе, что стоит к нему спиной у выхода. Игнат рванулся вперед, пробиваясь сквозь людскую толщу. Он этому городскому покажет, как соображать надо. Он его научит, кто кому посеред дороги встал и куда лезет колхозная деревня. В эту минуту он забыл, что когда-то сам с пренебрежением говорил о колхозах. Он этому в шляпе скажет: «Ты чей хлеб ешь, сука? Тебе кто дал право не уважать людей, которые хлеб сеют?» Он был так возмущен, что не заметил, как на первой же остановке человек в шляпе вышел из автобуса. Он увидел его уже на тротуаре, когда дверь автобуса автоматически закрылась. «Стой, кондуктор!» Но автобус тронулся. И тут Игнат увидел, что человек в шляпе — Чухарев. От обиды, злобы и возмущения Игнат выругался.

— Вот сволочь. Сам ведь из деревни!

Чухарев его тоже увидел, узнал, весело помахал рукой. И так они приветствовали друг друга, один ругаясь, другой весело улыбаясь, пока автобус не свернул за угол и они не потеряли друг друга из виду. А кондукторша сказала Игнату:

— Гражданин, если будете выражаться, я вас милиционеру сдам. — И добавила: — Не успел из деревни в город приехать и уже наклюкался.

Игнат, совершенно отрезвевший, поспешил покинуть автобус.

Бывают такие дни в жизни человека — дни самых неожиданных событий. Вечером, когда Игнат рассказывал Лизавете о своей встрече с Тарасом, а потом с Чухаревым, хлопнула калитка, и во двор вошел с чемоданом в руках невысокий, худощавый, совершенно седой человек. Поднявшись на крыльцо, незнакомец нерешительно остановился в дверях.

— Здравствуйте, Игнат Федорович.

Игнат удивленно оглядел гостя, хотел спросить, кто такой, зачем пожаловал, но не успел, потому что какая-то сила подняла его из-за стола и бросила навстречу пришельцу. Могучими своими руками он обнял седого человека, расцеловал его и повернул к Лизавете.

— Узнаешь, Лиза? — И, не ожидая ответа, сказал: — Эх, Матвей! Эка, брат, тебя побелило.

— Война, Игнат Федорович.

— Прямо с поезда?

— Хотел в гостинице остановиться, да мест нет.

— И хорошо, что нет.

На шум из боковой комнатушки вышли Татьяна и Уля.

— Узнаешь? — Игнат обнял за плечи внучку и ее подругу и подвел их к Осипову. — А ну, угадай, кто из них Танюшка?

Матвей уверенно показал на Татьяну.

— По глазам видно... Тарханова! Здравствуй, Танечка... А ты меня помнишь?

— Нет...

Игнат снова внимательно посмотрел на гостя и сказал, словно не веря, что перед ним именно тот самый Матвей, с которым так крепко связаны были первые годы его жизни в Глинске:

— А давно ли такой был? Сколько времени прошло, а как вчера.

После чая Игнат и Матвей вышли на крыльцо. Внизу на ступеньках примостились Татьяна и Уля. Игнат положил руку на колено Матвея, поглядел на его белую голову.

— Рассказывай.

— Как-нибудь после.

— А ты давай, как отцу. — И тут же каким-то чутьем все понял, без слов, по его глазам. — Немцы?

— Дочку и жену сожгли живыми. Я партизанил, так нашелся предатель.

И прежде чем Игнат успел спросить, кто был этот предатель, Ульяна Ефремова, та самая Уля, которую все считали девушкой с сильной волей, разрыдалась.

— Улька, что с тобой? — испугалась Татьяна.

Уля вскочила с крыльца и бросилась к калитке.

Татьяна догнала ее на улице.

— Я тебя провожу.

— Не надо.

— Посидим на скамейке.

Уля присела и тихо, все еще не в силах унять слезы, сказала:

— Боже мой, сколько зла у людей.

— Фашисты разве люди?

— А те, которые предали? Как это страшно.

— Ты устала, Улька, из-за этих экзаменов. Ну, успокойся, не надо думать об этом.

— Нельзя не думать. Понимаешь, я не могу. Мне вдруг почудилось, что этим предателем мог быть мой отец.

— Какие ты глупости болтаешь.

— Тебе трудно понять меня. У тебя совсем другая семья.

— Знаю, знаю, слыхала. Отец, как ты установила, арендовал мельницу.

— Не в том дело. Все, что вокруг, ему чужое. И я чужая.

— У тебя есть брат.

— Думаешь, Федор лучше? Для отца все чужое, а для Федора все свое. Только в смысле — для себя.

— Ах, я совсем забыла, что брат у тебя трофейщик, — воскликнула Татьяна. — Привез из Германии иголки и хочет превратить их в корову? Это даже интересно. Помнишь сказку про дурака, который променял корову на иголку? А Федор умный. И хочет, чтобы иголка дала ему корову. Да плюнь ты на все это. Ну чего нам с тобой недостает? Сдадим экзамены, получим аттестаты — и прощай, Глинск! У меня даже сердце замирает. Ленинград, студенческая жизнь. Весь мир наш.

— Не много ли? Что ты будешь делать с целым миром?

— Но и ты хотела на педагогический.

— Раздумала. Я решила на керамический...

— Институт?

— Комбинат. Формовщицей. Завтра подам заявление, а после выпуска сразу начну работать.

— Я тебя не понимаю, — рассердилась Татьяна. — Это каприз.

— Я не хочу зависеть ни от отца, ни от Федора.

— Какая чепуха!

— Я не хочу, чтобы Федор имел право сказать: «Если бы не я, то не видать тебе твоего института». — И с пренебрежением добавила: — А вот и он сам, можешь полюбоваться.

По другой стороне улицы шел Федор в полувоенной форме: в сапогах, синих брюках-галифе и в пиджаке. Рядом с Федором шла в широкой гофрированной юбке и белой блузке без рукавов Вера Князева. Когда-то, до седьмого класса, она училась вместе с Татьяной и Улей, потом стала парикмахером, а из парикмахерской перекочевала на комбинат.

Татьяна была еще сердита на Улю.

— Ты хочешь быть такой же недоучкой, как Верка?

— А что значит — недоучка? Разве Князева не доучилась? Семь классов — это все, что она могла одолеть.

— Но ты не Князева. Или ты считаешь десятилетку своим потолком?

— Оставь меня в покое, Танька. Неужели ты не видишь, что мне и без тебя тошно.

— Странно все-таки, — проговорила Татьяна, уже не пытаясь больше переубедить Улю. — Странно: сколько лет мы дружили, а такие разные. Ты, может быть, добрее меня. Во всяком случае, добрее ко мне, чем я к тебе. И все-таки при всей твоей доброте есть в тебе какая-то злость. Я даже не могу понять...

— И не поймешь. Для этого надо быть на моем месте.

— Но ты объясни.

— Я тебя люблю, Танька. И больше ты мне не задавай вопросов. Ну что я тебе объясню? Ну, я такая уж есть.

— Скажи, Улька, ты когда-нибудь думала о любви? Какая она, любовь?

— Когда человек готов себя принести в жертву ради любимого, — не задумываясь, ответила Уля.

— Я знала, что ты так ответишь. Но ты неправа. Любовь — это когда ты живешь одним желанием: принести любимому счастье. Без этого нет любви!

— А Ромео и Джульетта? Ты отрицаешь самопожертвование?

— Я не отрицаю его. Но не это главное. В древние времена вместе с умершим мужем отправляли на тот свет любимую его жену. Но что-то мы не следуем их примеру. А желание принести любимому счастье будет жить вечно. К тому же самопожертвование предполагает какое-то горе, а оно тоже не вечно. Настанет же время, когда у людей не будет горя.

— Тогда я с тобой, может быть, соглашусь. А пока… Знаешь, что однажды пришло мне в голову? Пока на земле есть хоть один несчастный человек, книга о его страданиях будет нужной, жизненной книгой.

Татьяна проводила Улю и всю обратную дорогу думала то о ней — почему она решила идти работать на комбинат, — то о Федоре и его иголках, то о себе и о любви. Ей было чуть-чуть грустно, что придется ехать в Ленинград одной, и в то же время радостно. Ведь впереди ее ждет новая жизнь, неведомая, полная неожиданностей и потому такая заманчивая. И оттого, что ей было так хорошо, она прощала Уле ее каприз и казалась себе очень умной и доброй. Улька, Улька, ну что ты там выдумала! Работать формовщицей. Зачем же ты тогда училась десять лет?

В окнах дома еще горел свет. Татьяна улыбнулась. Ох, любит дед Игнат поговорить. Но едва она миновала калитку, как почувствовала, что кто-то схватил ее сзади за плечи. Слегка повернув голову, она увидела рукав военной гимнастерки.

— Кто это? — хотела вырваться и не могла. — Пустите!

— Угадай — отпущу!

Голос был незнаком. Она резко повернулась и, не зная еще, кого увидит, по какому-то наитию крикнула:

— Отец!..

Василий смотрел на дочь, и ему чудилось, что вся его трудная, страшная, наполненная смертельной опасностью жизнь только привиделась ему, что он не в Раздолье, а в Пухляках, как бывало, двадцатилетний, а перед ним не дочь, а Татьяна, его невеста Татьяна, которую еще надо высватать у кряжистого из соседней деревни мужика. Как они похожи, эти две Татьяны. И только глаза их разнят. У той, умершей, были кроткие, пугливые, а у этой — тархановские, большие, огневые, с узким разлетом, чуть не до висков.

Да, это был день самых неожиданных встреч.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Шел выпускной вечер.

Когда Татьяна поднялась на сцену, где за длинным, покрытым кумачовой скатертью столом сидели директор школы Станислав Сергеевич, педагоги и представители общественных организаций Глинска, она увидела перед собой актовый зал, заполненный незнакомыми людьми, многие из которых тоже были когда-то в десятом классе, получали аттестат зрелости и выслушивали напутствие в жизнь. Но молодость всегда остается молодостью. Она не задумывается в начале пути о его конце. Жизнь представляется ей такой, какой она ее хочет видеть.

Станислав Сергеевич протянул Татьяне аттестат, крепко пожал руку и почему-то именно перед ней вдруг заговорил о бескрайнем горизонте жизни. Ну конечно, он выделил ее, потому что преподает биологию и считает Татьяну своей лучшей ученицей. Она старалась вникнуть в смысл его слов, но этот смысл ускользал от нее. Хотя она решила стать естественником, ее будущая жизнь представлялась ей очень хорошей, но неясной, лишенной реальных очертаний.

Что значит быть естественником? А конкретно? Преподавать в школе ботанику? Быть лаборантом-биологом в каком-нибудь институте? Естественник может быть и агрономом... Как все было просто в пятом классе, и как все сложно в десятом. Она еще не знает своих склонностей, не решила, чему отдать предпочтение. И хуже всего то, что не с кем посоветоваться... Впрочем, есть с кем, но дома, где ее хорошо знают, не представляют себе, кем может быть естественник, а в школе, где ее считают отличницей, каждый педагог советует ей избрать своей специальностью его предмет. Если их слушаться, то надо стать и математиком, и физиком, и биологом, и географом... Да, легко дать совет другому, но трудно сделать выбор для себя. Оставалось одно: верить, что там, впереди, все решится само собой. Неожиданно она увидела себя в ослепительных лучах нестерпимо яркого света. Кто-то направил на нее прожектор. Что это, предзнаменование? Ее ждет особая судьба? Она видит, что ее фотографируют. Наверное, завтра в газете появится снимок, а под ним подпись: «В добрый час, девушка!» Ну, какая чепуха может лезть в голову, когда не понимаешь, о чем говорит директор! И что он ее держит, как на экзаменах? Скорее бы отпустил.

Но вот наконец директор закончил свое напутствие, вручил аттестаты последним по алфавиту, и после короткого перерыва, во время которого сдвинули к стенам ряды стульев, начались танцы.

Вальс... Он подхватил ее и понес в страну неясных желаний и ощущений. Боже мой, как хороша жизнь! И как велика сила первого школьного вальса на последнем школьном вечере.

Татьяна танцевала с Демидовым, потом ее пригласил Вася Остапенков. Она готова была танцевать со всеми. Коля, Вася, вот, кажется, ее хочет перехватить Егорушка Романов. Она готова с кем угодно кружиться в вальсе, приплясывать в чардаше и скакать в венгерке. Только никто из них не знает, что мысленно она танцует с тем, кого любит. Он в ее сердце. Она не представляет еще, каков он будет, но обязательно встретит его. И он, не зная ее, тоже любит ее, носит в сердце. Только бы случайно не разойтись, узнать друг друга. Демидов, Остапенков, Романов? Ведь они еще мальчишки. Она подумала об этом, танцуя с Егорушкой. А вчера они были ее товарищами. С Колей она даже один раз поцеловалась. Это было в восьмом классе. И все равно они мальчишки. За один вечер она почувствовала себя старше их, более зрелой, и утратила к ним интерес. Ей захотелось быть среди людей, которые не играют в жизнь, а уже вступили в нее, борются, страдают и могут научить ее понимать эту жизнь.

Всех гостей школа, конечно, не могла пригласить к столу. А с другой стороны, без угощения выпускной вечер — не вечер. Поэтому на самой верхотуре, в одной из комнат, где обычно размещались первые классы, был устроен тайный от гостей буфет. Там каждый выпускник мог получить причитающуюся ему порцию портвейна, пирожное, два яблока и бутерброды. Конечно, посетить этот буфет были приглашены и педагоги. Однако сразу сесть всем за стол оказалось невозможным. Кому-то надо было занимать гостей и наблюдать за порядком. И если там, в зале, многие еще чувствовали себя зелеными школярами, то здесь, после рюмки портвейна, они мгновенно повзрослели, у них возникла необходимость высказать свое отношение к жизни, которое они, естественно, считали самым мудрым.

Татьяна так была занята танцами, что только в буфете впервые за весь вечер подошла к Уле. Уля стояла у окна и разговаривала со Станиславом Сергеевичем.

— Я не хочу дальше учиться, не хочу.

— Но ты же окончила десятилетку. Я уверен, что из тебя выйдет отличный педагог.

— Я думаю, что буду и хорошей формовщицей.

— Конечно, всякий труд...

Уля подняла глаза и, не скрывая иронии, сказала:

— А вот вы почти всех перечислили, кто куда идет. А про меня ни слова.

— Я не хотел вносить диссонанс.

— Вы боялись унизить меня?

— Да, как-то отделить от других.

— Напрасно! Я горжусь, что буду формовщицей. Вы меня тем и обидели, что не захотели вносить ваш диссонанс.

Татьяна обняла подругу, прижалась щекой к ее плечу и ласково сказала:

— Улька, перестань бузить. Мы вместе едем в Ленинград.

Уля отстранила ее и все тем же тоном какого-то превосходства продолжала:

— Знаете, Станислав Сергеевич, о чем я сегодня думала, когда вы выдавали нам аттестаты? Что не мы, а вы держите экзамен на зрелость.

— Это как понять?

— Я бы на вашем месте завела тетрадку выпускников, а в ней графу: кто кем стал через пять, через десять лет? Кто знает, может быть, тогда вы внимательней отнеслись бы к их настроениям на выпускных вечерах.

— Как вы можете так говорить, Ефремова? — возмутился директор. — Я начинаю подозревать, что в вас говорит зависть.

— Во мне зависть?

— Улька, замолчи, — пыталась остановить ее Татьяна.

Но Уля словно не слышала ее. Сощурив глаза, она громко сказала:

— Подозреваете зависть? А хотите знать чистую правду? Мне просто противна эта всеобщая лихорадка у вузовских порогов. Я вижу двери, а в дверях люди толкают друг друга, сбивают с ног. Учиться, учиться! А зачем? Спросите многих из них — не знают! Их тянет к легкой жизни, к чистой работе. Это мужичье понимание высшего образования.

— Совершенно верно! И даже к искусству порой подходят с той же меркой...

Татьяна оглянулась и увидела Дроботова. Он ее не узнал и, здороваясь с директором школы, продолжал:

— На днях ко мне в театр пришла одна девица и заявляет, что у нее есть большая просьба. Спрашиваю ее: «В студию хотите ко мне?» — «Нет!» — «На сцену — вы, может быть, раньше играли?» — «Тоже нет». — «Ага, понимаю, вы хотите поступить в театральный институт?» — «Вот именно. Нельзя ли получить от театра туда направление?» Думаете, она хочет быть актрисой? У нее есть влечение к театру? Талант? Нет. Оказывается, из всех дипломов ей кажется предпочтительней диплом театрального института! Он ей больше импонирует... Театральный, видите ли, институт расширяет кругозор и даст ей настоящее культурное воспитание. Это ее слова. И говорит обо всем откровенно, наивно и нелепо, конечно. А в доказательство называет своих подружек, которые поступают в институт, не собираясь быть ни инженерами, ни агрономами... Зачем идут? Так, для общего образования. В общем, как говорится, терять ей в институте нечего, а набить себе цену и заполучить жениха — сможет! — И, словно только сейчас подумав о том, а так ли он говорит при девушках, Дроботов смущенно произнес: — Простите мою откровенность.

— Мы не дети, — поддержала Дроботова Уля. — Иная за женихом не то что в вуз, а на Луну готова полететь...

Дроботов кивнул Уле.

— Хорошо иметь союзников. — И только тут взглянул на Татьяну. — Если не ошибаюсь, вас зовут Танечка, и вы есть та самая девочка, которая...

— Подвела вас, — договорила Татьяна.

— Да, в том турне вы были мне очень нужны.

— Я тогда отца нашла.

— Помню, помню... И очень рад, что снова вижу вас. — И, круто повернувшись, окликнул стоящего у окна молодого человека: — Сергей, иди сюда, я тебя познакомлю... — И представил его Татьяне, Уле и директору школы: — Мой племянник — Сергей Хапров, агрохимик по специальности и тоже рвется в институт, но уже второй раз, и знает чего хочет: звания кандидата наук. Впрочем, должен признаться, для этого у него есть все данные и, насколько я мог заметить, науке предан.

— С такой характеристикой, пожалуй, можно согласиться, — ответил Хапров, протягивая руку Татьяне. — Но она неверна... Не слишком ли далеко только что кончившему институт до кандидата наук? И не слишком ли рано говорить о преданности науке?

— Не притворяйся скромником, — сказал Дроботов.

— Я говорю правду. И в доказательство готов разговор о науке променять на вальс... Таня, вы не возражаете?

Назло всем мальчишкам, которые не терпели чужаков, проявляющих внимание к их девчонкам, Татьяна пошла танцевать с Сергеем. Она не сказала бы, что он танцует лучше Демидова или Романова, но ей всегда казалось, что, танцуя с ними, она кружится сама по себе, а они лишь вокруг нее, а тут она почувствовала уверенную руку Сергея: он вел ее через весь зал, заставляя следовать его движениям, и в этом подчинении была какая-то волнующая и еще не изведанная прелесть.

— Итак, последний день в школе, — говорил он, улыбаясь, и смотрел ей в глаза.

— А через несколько недель — прощай, Глинск.

— Москва, Ленинград?

— Ленинград.

— Филфак?

— Биофак.

— И большой конкурс?

— В прошлом году, говорят, было трое на одно место.

— Не боитесь?

— Нет, но чуть-чуть страшновато.

— Литературы?

— Жизни... Одна, в большом городе.

После вальса Татьяна снова пошла танцевать со своими мальчиками и совсем потеряла Хапрова. Даже забыла, какой он собой. Помнила: высокий, длинные большие руки и, кажется, стриженные ежиком волосы. И все.

Вечер кончился. Музыканты сложили свои инструменты. Актовый зал опустел. Выпускники двинулись сначала к Раздолью, оттуда через новую окраину города свернули на заводскую сторону и как-то незаметно встретили новый день у школы. Всю дорогу шли, держа друг друга под руки и захватив всю улицу, от тротуара до тротуара. Все были уверены — вот так и шагает дружба, вступая в жизнь.

Татьяна возвращалась домой, когда уже поднялось над домами солнце. Еще издали она увидела у калитки деда Игната. Он сидел, низко склонив голову, и что-то вычерчивал на земле коротеньким ивовым прутиком.

— Ты что, деда, не спишь? — спросила Татьяна, присаживаясь рядом на скамейку. — Жарко дома?

— Думы одолевают, Танюшка. Вот сегодня наши плотники из Пухляков вернулись. Плохо там... Сколько лет был хорош Тарас, а тут вдруг перестали его слушаться. Спрашиваю — пьет? Нет! Может, нечист на руку? И сам тому не верю, и люди говорят — честный мужик! Так в чем же дело? А кто его знает! Бегут люди! Кто всей семьей, а кто наполовину. Стараются оставить в колхозе какую-нибудь старушку, чтобы усадьбу не потерять...

— Деда, так чем же ты можешь помочь?

— То-то и беда, что ничем... Ох, трудное ведь это дело — колхоз. Никак загодя не угадаешь, где пройдешь, а где споткнешься.

Игнат вздохнул, потом, словно желая отогнать невеселые свои размышления, спросил, обнимая Танюшку:

— Натанцевалась, повеселилась? Да и от тебя вроде как винцом попахивает.

— Чуть-чуть, какой-нибудь наперсточек портвейна.

— В такой день — можно. Так, значит, скоро в Ленинград?

— Я, деда, буду приезжать на каникулы. Только бы сдать экзамены!

— Ты сдашь. Только объясни мне, Танюшка, такое дело. Вот ты говоришь: биофак, биофак... А как это понять?

— Естествознание, деда. Природа! Понятно? Биология, жизнь природы, как она возникает и развивается.

— Я не о том...

— Кем работать буду? Ой, деда, я и сама еще не знаю. Это так трудно сказать. — И вдруг, вскочив со скамейки, весело воскликнула: — Деда, ты знаешь, что я сейчас вспомнила? Скажи, это правда было, или я все выдумала: мы с тобой на краю поля, и ты говоришь: какая земля красивая! А я совсем маленькая стою рядом с тобой, смотрю в поле, слушаю тебя и боюсь слово сказать: а вдруг исчезнет поле, и за полем лес. А потом мне стало очень жалко тебя, и я тихо-тихо спросила: «Деда, зачем ты уехал из деревни?» Нет, все это я выдумала.

— Нет, не выдумала.

— Значит, кто сделал так, что я пошла по естествознанию? Ты! И ты должен сказать мне, кем лучше быть: учителем ботаники, поступить в лабораторию, а может, стать агрономом?

Игнат словно ничего не слышал. Он молча сидел на скамье и думал: неужто он передал Танюшке свою тоску по земле?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Глинск рос на глазах Татьяны, и ей казалось, что бесконечный людской поток из деревни навсегда оседает в этом городе. Но на вокзале она увидела, что, принимая новых людей, Глинск в свою очередь теряет какую-то часть жителей, которых почему-то не удовлетворяет его жизнь. Объять и понять весь этот сложный процесс перемещения огромных людских масс она еще не могла. Народная мудрость гласит, что от добра добра не ищут. Но если она применима была к тем, кто уходил из деревни в Глинск, то как было объяснить, что из Глинска тоже во все концы страны уезжали люди? Татьяну тоже манил к себе Ленинград. Он сулил ей все, требовал только одного — сдать приемные экзамены. А таких, как она, было в Глинске немало. А сколько уезжало людей, чтобы поступить на работу или просто жить в большом городе? Глинск, вполне устраивавший вчерашнего жителя деревни, для многих коренных его обитателей был наполнен непреодолимой скукой провинциального однообразия, и им представлялось, что стоит приехать в Ленинград или в другой большой город, как вся их жизнь переменится и наступит что-то новое, настоящее, хотя что именно — они сами толком сказать не могли. Если бы Татьяна могла понять все, что произошло за последние годы в Глинске, она бы представила себе волну людей, которые, как и Тархановы, хлынули в город, постепенно занимая не только его окраины, но и угол за углом, комнату за комнатой, квартиру за квартирой на его старых, давно обжитых улицах. А когда там нельзя было селиться, недавний житель деревни устремился в новые дома. Теперь он уже теснил старых, кадровых огнеупорщиков, которых в соответствующих организациях утешали: ну конечно, у вас разрослись семьи, вам тесновато, но ведь в тесноте, да не в обиде. А куда девать пришельцев? Над иными крыши нет. О, этот новый житель города не страдал скукой сбежавшего провинциального обывателя, его не томило какое-то неосознанное внутреннее беспокойство, он смотрел на жизнь трезво и практически. Да разве снилось ему, что придет время — и он займет хоромы, где некогда жил купец, какой-нибудь акцизный чиновник или преподаватель греческого языка? Вот чьи хоромы ему доставались. А вместе с ними он завоевал и город. Шутка сказать — город! Магазины, столовые, кино — все к твоим услугам. И баню не надо топить, и воду таскать не надо, и голиком полы тереть нет необходимости. И милиционеры на улицах! Это они тебя охраняют. И электричество кругом. Это оно тебе светит. И любо по асфальту тротуара степенно пройтись. Чудаки же люди, бросающие такую жизнь! Что им надо, чего ищут по свету? Свою распыленную родню, пристанище для души? Но господь с ними. Освободили квартиры, и за это спасибо. И вот новые хозяева города через семнадцать лет после того, как начали с Раздолья свое вступление в Глинск, посылали сегодня своих детей учиться из маленького города в большой. Это начинало самостоятельную жизнь уже родившееся в городе второе поколение. Дети искали большее, чем нашли отцы.

Поезд из Глинска отправлялся поздно вечером. Провожать Татьяну на вокзал пришли все Тархановы. Даже Лизавета. Последний год она все время прихварывала, а однажды, проснувшись среди ночи, почувствовала, что не может говорить. Но немота сразу же прошла, и ей не придали никакого значения. Только после побаливала правая рука. Ну, да мало ли что болит, когда скоро пятьдесят! То рука, то нога, а то еще поясницу схватит — ни сесть, ни встать. Пожалуй, из всех Тархановых только Лизавета не радовалась тому, что Татьяна уезжает из Глинска. Она так рассчитывала на помощницу — молодую, сильную, которая смогла бы хозяйствовать и по дому и на огороде. У Лизаветы было такое чувство, словно она взрыхлила землю, засеяла ее, и не то что ничего не выросло на этой земле — вырос урожай, и очень хороший, да только вдруг отняли его, не ей он достался. Ради чего старалась? Но она не скажет Танюшке. Пусть едет. И чтобы не подумала — сердита на нее бабка, недовольна чем-то, — надо сказать что-нибудь ласковое, улыбнуться. Но почему так отяжелел язык и лицо словно одеревенело? Да что же это такое с ней? Словно кто-то расколол ее от головы до ног на две половины, и правая половина тянет к земле, а земля вдруг разверзлась, и все рухнуло — деревянный настил перрона, вокзальная крыша, и в голове завыли паровозные гудки, резкие, неумолчные и нестихающие, вызывающие нестерпимую боль.

Игнат едва успел подхватить Лизавету. Кто-то вызывал «скорую помощь», какие-то люди унесли ее в машину с красным крестом, а Игнат шел рядом и только говорил, не будучи уверенным, что она его слышит: «Обойдется, Лиза, все обойдется», — и не понимал, зачем он здесь, на станции, когда у него такая беда. Только после того, как Лизавету увезли, он вспомнил о Татьяне.

— Ты поезжай, а я в больницу.

— Я не поеду!

— Экзамены...

— Я должна знать, что с бабушкой.

— Мы напишем, — сказал Василий.

— Нет, нет, — стояла на своем Татьяна. — До экзаменов еще целая неделя. Я успею.

К перрону подали состав. Василий еще пытался уговорить дочь. Но это было бесполезно. Она твердо решила отложить отъезд и, чтобы положить конец уговорам, не говоря ни слова, сдала в кассу билет.

Татьяна не уехала и вместе с Игнатом прямо с вокзала пошла в больницу. К ним вышел дежурный врач. Словно боясь огорчить их, он сказал, как бы подбирая успокоительные слова:

— У больной правосторонний инсульт... Но никаких особых отклонений от норм нет.

— В себя пришла? — спросил Игнат.

— Больная еще без сознания. Но это естественно...

— Пойдем, деда. — И Татьяна первая направилась к выходу.

На улице Игнат неожиданно спросил:

— Постой, как он эту болезнь назвал?

— Инсульт.

— А что это за болезнь?

— Ну как тебе сказать? — Татьяна замялась, слово «паралич» она произнести не рискнула и ответила неопределенно: — Инсульт — это кровоизлияние... Понимаешь, сосуд лопнул... Ну, вот...

— Правосторонний, — с облегчением произнес Игнат после разъяснения внучки. — Коль с правой стороны — значит, не так опасно. Далеко от сердца. Так что давай завтра езжай сдавать экзамены.

Татьяна промолчала.

Лизавету разбил правосторонний паралич. Пока она лежала в больнице, Игнат и Василий еще пытались уговорить Татьяну ехать учиться. Ну чего торчит девка? Иль без нее они не управятся по дому? Но когда через месяц больную вернули домой, все разговоры об учебе прекратились. Лизавета была совершенно беспомощна. Кому, кроме Татьяны, было под силу ухаживать за ней? Игнату, Василию? Каждый из них был в два раза сильнее Татьяны, но у обоих вместе было меньше терпения, им не хватало ее умения обращаться с больной.

Самыми трудными для Татьяны были утренние и вечерние часы, когда совершенно беспомощную Лизавету надо было поднять и обмыть, перестелить ей постель, а потом, поддерживая одной рукой, терпеливо кормить, делая при этом вид, что ухаживать за ней легко и даже приятно. Татьяна помнила, что ей сказали в больнице: «Если вы хотите, чтобы больная быстрее выздоровела и чтобы дома у вас была нормальная жизнь, сохраняйте спокойствие и соблюдайте чистоту». И Татьяна всеми силами старалась это выполнять, хотя ох как нелегко это было, тем более что бабка с каждым днем становилась грузней и капризней. Как-то само собой случилось, что в уходе за Лизаветой ей перестали помогать Игнат и Василий, они свыклись с тем, что Татьяна взяла на себя заботу о доме и больной, и считали, что помощи от них и не требуется. Да и быть иначе не могло. Не в их характере долго переживать горе. С ним надо смириться. И, если можно, стараться не замечать его. Правда, как могла, Татьяне помогала Уля. Но по вечерам она часто была занята на курсах техминимума, и нередко ее помощь заключалась лишь в том, чтобы отвлечь подругу на какой-нибудь час от тяжелых домашних забот.

Так прошли лето и осень. И каждый день Татьяны был похож на другой и одинаково труден. Она вставала чуть свет, топила печь, готовила завтрак, отправляла отца и деда на работу. Потом она спешила к Лизавете в маленькую комнату, откуда уже доносился жалобный голос больной. Она притворялась веселой:

— Держись, бабушка, крепче, сейчас мы с тобой умоемся, приведем себя в порядок. Ого, смотри, да у тебя уже лучше нога движется, а как рука? Молодец, бабушка! Скоро совсем поправишься!

Напрягая все силы, она поднимала Лизавету, мыла, потом осторожно опускала и переодевала. Ох, как это было тяжело! И когда истощались последние силы и терпение, она убегала в кухню и там, припав к столу, горько плакала. Ну что она может поделать? И опять шла к больной... Но, пожалуй, самым трудным была необходимость торговать на базаре. Уж лучше день и ночь ухаживать за больной. Она всегда не любила базар, а тут эти недоуменные взгляды знакомых. «Татьяна Тарханова торговка? Но зачем тогда было кончать десятилетку? И кажется, она собиралась в Ленинград?» А не торговать было нельзя. Нужны были деньги. Много денег. Особенно на Лизавету. И на питание, и на лекарства, и чтобы каждую неделю отдавать в стирку белье. Быть ко всему прочему прачкой — на это ее уже не хватало. Вся в домашних заботах, вверженная в ограниченный трудный мирок, она все же тянулась к большой жизни и любила по вечерам слушать, как дед с отцом разговаривают о делах комбината, или расспрашивать Улю про ее работу, скоро ли та станет настоящей формовщицей. Игнат, конечно, видел, что Татьяне нелегко, он понимал, на какую жертву пошла она ради него и Лизаветы, и за это платил ей своим доверием, уважением и прежде всего тем, что считал ее хозяйкой дома. Он давал ей все деньги, не требовал отчета в расходах, а когда Василий делал дочери какое-нибудь замечание по хозяйству, он становился на ее сторону:

— Мы с тобой Танюшке не указ! Что к чему — ей виднее...

Со дня болезни Лизаветы прошло каких-нибудь шесть месяцев, а Татьяне казалось, что ее обрекли на домашнее заключение много лет назад и что за это время она стала совсем старая, так она изнемогла и устала. Но даже в этой жизни у Татьяны были свои маленькие радости: пойти на часок к Ульке, сходить за лекарством в аптеку, вырваться в кино.

Февральским вечером Татьяна зашла в аптеку. Но не успела она получить лекарство, как к ней подошел высокий человек в меховой ушанке и короткой меховой куртке, спросил, словно не веря себе:

— Простите, вы — Таня Тарханова? Я не ошибся?

— Да, но я вас не знаю.

— Вспомните выпускной вечер... Сергей Хапров!

— Это было так давно.

— Ну вспомните, мы с вами танцевали вальс.

— Не помню.

— Сергей Хапров...

— Ах, Хапров, извините! — Татьяна вспомнила: ведь их познакомил Дроботов. И они действительно танцевали вальс.

Они вышли из аптеки, и Хапров сказал:

— Вы очень изменились... Но постойте. Вы ж хотели ехать учиться... Не сдали экзамен?

— Семейные обстоятельства, — уклончиво ответила Татьяна. — Пришлось остаться дома. — И сама спросила: — А как ваша аспирантура? Поступили?

— Готовлюсь. И хоть я еще далеко не аспирант, но уже собираю материал для будущей кандидатской диссертации.

— Вы агрохимик? У вас, наверное, очень интересная работа.

— Я люблю ее. Поле, лаборатория, почвенная карта. Но для вас это, может быть, неинтересно.

— Расскажите...

— Берешь рюкзак и направляешься в поле за образцами земли. Многие думают: земля и есть земля. Но это неверно. У нее различный химический состав, разные свойства...

— Когда-то мне говорил об этом по-своему дедушка. Давно, давно, я была совсем маленькой.

— Он ученый, почвовед?

— Крестьянин, имел свою землю.

— И он то же самое говорил? Это же замечательно! Вы меня обязательно познакомьте с ним.

— Хорошо, наверное, ходить по полям?

— Хорошо! Когда я в поле, я чувствую себя путешественником, открывателем неведомого, если хотите Колумбом, Дежневым, Пржевальским... — И, круто повернувшись к Татьяне, спросил: — А не кажется ли вам, что для первого, в сущности, знакомства я болтаю сверх меры? Только честно.

— Говорите, рассказывайте, я вас очень прошу. Я понимаю вас.

— Я беру пробы почвы и читаю землю, как книгу... Уже сейчас я могу написать историю многих полей, их прошлое, настоящее и предугадать их будущее. Почвенная карта должна быть книгой колхоза! Читайте ее, понимайте, и вы будете предсказателем судьбы людей.

— Какой вы счастливый, Сережа!

Неужели она сказала это вслух? А не все ли равно. Да, она завидует этому человеку, завидует всем, кто имеет свою цель в жизни, учится, работает и не прикован, как она, к постели больной, к дому. Никому нет дела до ее судьбы. Да и никто не может ей помочь. А она устала. И в голову приходят самые страшные мысли. Только смерть бабушки может освободить ее... Не хочешь, а думается так. Какая ты дрянь, Танька! Даже иногда раскаиваешься, что отказалась уехать из Глинска. Но все же отказалась. Очень любила бабушку? Нет, по-настоящему они никогда не были близки. Осталась потому, что любит деда? И все это не то. Она, наверное, больше всего любит себя. Даже готова захныкать перед чужим человеком. Ах, какой вы счастливый! Ну и пусть!

Впереди мелькнули огни Раздолья. Татьяна остановилась.

— Дальше вы меня не провожайте.

Хапров услышал в ее голосе отчужденность и, подавшись вперед, заговорил быстро и словно умоляя о прощении:

— Какой я дурак! У вас, наверное, горе, а я надоедаю вам своей болтовней. Скажите, что у вас? Почему вы не поехали учиться?

— Вы мне не поможете.

— Но расскажите. Куда же вы?

Но Татьяна уже была далеко. Она не шла. Она бежала.

Дома на кухне горел свет. Когда Татьяна вошла, она увидела за столом деда и отца. Отец взглянул на нее, потом снова повернулся к деду и сказал сурово:

— Раз Таня здесь, пусть и она послушает. Так вот, батя, больше не допущу, чтобы моя дочь в няньках около больной ходила и еще год потеряла... Надо нанять человека, а не найдем, попросим кого-нибудь из соседей днем заглянуть.

— Бабушка услышит, — испуганно сказала Татьяна.

— Спит она, да и дверь прикрыта. — И Василий продолжал, настойчиво требуя от отца ответа: — Ты пойми, батя, сколько она еще пролежит. Может, год, а может, два.

— И мне Танюшка не чужая. — Игнат порывисто встал, но тут же снова опустился на табуретку. — Только как быть с Лизаветой? Что дитё беспомощная. Как оставить ее на весь день, доверить чужим людям?

— И о Татьяне тоже надо думать. Погляди, на девке лица нет...

Татьяна не вмешивалась в спор. Со стороны могло показаться, что он не имеет к ней никакого отношения. Да и не могла сказать, с кем она. Отец как будто защищал ее интересы, он требовал то, о чем она все время думала, но внутренне, как ни странно, она была с дедом, ее горе уже казалось ей ничтожным рядом с его горем, и когда отец спросил, что же она молчит, Татьяна только отмахнулась, словно хотела сказать: ничего я не знаю, не приставайте ко мне! Но когда дед ушел в горницу, а отец стал стелить себе за занавеской в кухне, она пошла за дедом.

— Тяжело нам с тобой, деда... — И припала к его плечу.

— А что же делать, внучка?

— Ты не слушай, что отец говорит. Я никуда не поеду, я буду здесь. С тобой и бабушкой. — И вдруг расплакалась. — Все работают, у всех есть своя жизнь, а у меня ничего нет.

— Потерпи, Татьянушка. Бог даст, поправится Лиза.

— Ты только не сердись на меня, деда. Я сама не знаю, почему заплакала. А так я сильная. Я все могу. И знаешь, я начну с сегодняшнего вечера готовиться к экзаменам.

Она взяла с этажерки стопку книг. Физика, химия, литература... С чего начать? Она присела к столу и раскрыла учебник физики. Посмотрела, перелистала несколько страниц и отложила в сторону. Нет, лучше взять химию. Ее самый любимый предмет после биологии. Итак, химические соединения... Но что это за формула? Она старалась вспомнить и не могла. Неужели она все перезабыла? Сколько же времени ей нужно на подготовку, даже если бабушка выздоровеет? И что хуже всего, она не только все перезабыла, она просто не понимает многого... Ей хотелось броситься к деду, заплакать, закричать. В восемнадцать лет ей казалось, что жизнь ее кончена.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Игнат хорошо понимал горе Татьяны. И дело было не только в том, что она не поехала учиться. С этим она бы еще смирилась. Но жить лишь своим домом, нигде не работать было для нее несчастьем. Она чувствовала себя ненужной, и хоть так уставала, что к ночи валилась с ног, ее не покидало ощущение, что она живет как человек, всеми давно забытый и бесполезный. Раньше, в прошлом, все было обычно и естественно, как переход из класса в класс. Пионерский отряд, комсомольская организация. Школа в школе. Они едины и неразделимы. Быть хорошей пионеркой и комсомолкой означало для Татьяны прежде всего быть хорошей ученицей. Отметками она измеряла свою комсомольскую полноценность. Общественная жизнь была для нее лишь шестым уроком, продолжением школьных занятий, когда голова от усталости плохо соображает и хочется скорее домой, на улицу, к ребятам или в кино. Школа давала Татьяне знания, но не формировала ее характер. А характер ее создавался преимущественно за пределами школы — дома, во дворе, на улице. Как раз там, где не было ни пионерского отряда, ни комсомольской организации. В мальчишеских драках она приобрела решительность и неустрашимость, беседы с дедом создали ее представления о добре и зле, а война воспитала в ней патриотизм. Правда, ни улица, ни семья не могли дать ей идейную устойчивость. Встреться на ее пути какой-нибудь скептик — она могла бы увлечься его философией и позу всеотрицания принять за жизненную мудрость. Но школа и улица, семья и люди, с которыми все время сталкивалась Татьяна, воспитали в ней одно чувство, без которого она не мыслила свое существование и без которого самые большие жизненные блага не могли бы сделать ее счастливой. Чувство своей общественной полезности! Оно стало неотъемлемой частью ее существования, без него она не могла считать себя человеком. Игнат знал, что горю Татьяны может помочь только выздоровление Лизаветы. И все же он решил поговорить о внучке с Улей Ефремовой. Кто знает, может Танюшкина подруга что-нибудь придумает. Он не любил ее отца, но к ней самой относился с уважением. И даже удивлялся: и как у Еремея такая девка выросла? А может быть, потому и выросла такая, что ее отцом оказался Еремей? Ведь одних настоящими людьми воспитывают родители, а другие сами становятся ими потому, что не хотят быть похожими на своих родителей. Что могло в отце прельщать Улю? То, что он был арендатором мельницы? Его отчуждение от всего окружающего? Или отцовская манера вызывать в людях жалость и тем самым защищать себя от опасности?.. И, может быть, самым неприятным для нее было нежелание отца работать на одном месте и какое-то навязчивое стремление набрать каких-то бумажек, чтобы скорее получить пенсию.

Игнат встретил Улю у формовочной после гудка. Вместе они вышли за ворота комбината.

— Мне с тобой, Ульяна, поговорить надо.

— Что с Таней? Я ее, наверное, уже недели три не видела.

— Хороша подружка.

— Игнат Федорович, ну а что я могу поделать? На курсы надо ходить, а теперь еще стала секретарем комсомола в цехе.

— А я ума не приложу — как быть с Танюшкой?

— Ей на работу надо.

— Работу найти нетрудно.

— Вечернюю, хотя бы часа на три,

— А где ее взять такую?

— Я уже думала, искала.

— И нашла?

— Нет...

— Может, ты поживешь немного у нас? Все Танюшке будет с кем вечером поболтать. Ну, и погулять вместе сходить.

— А кто за меня дома все сделает? Отец? Федор? Хоть в цехе я секретарем комсомола, а дома та же домашняя хозяйка. Надо что-то другое для Таньки придумать... А что, сама не знаю. Ведь мало ей работу найти, надо, чтобы на этой работе она отдохнула. На формовку не поставишь, в канцелярию не посадишь. — И, словно только сейчас вспомнив, спросила: — А не приходил к ней Сергей Хапров? Высокий такой!

— Танюшка не говорила.

— Это наш знакомый. Я его как-то встретила, он стал меня расспрашивать, почему Таня не поехала учиться, я ему все и рассказала.

— И он обещал помочь?

— Нет.

— Так что же ты о нем рассказываешь? Мало ли у вас с ней было знакомых мальчишек!

— Он взял адрес.

Она хотела сказать еще, что, как ей показалось, Хапров очень интересовался Танькой и вообще, судя по всему, он парень неплохой, но, спохватившись, смущенно умолкла. Напрасно вообще она затеяла разговор о Хапрове. Может, ей только показалось, что ему очень нравится Танька. А если так оно и есть, то тем более нечего болтать.

В тот день, вернувшись с работы, Игнат сказал Татьяне:

— К тебе собирался зайти какой-то твой знакомый, Сергей Хапров... Не приходил?

Зачем сказал, объяснить не мог. Так, на всякий случай сказал. Кто знает, может это обрадует ее. И даже не поинтересовался узнать, кто такой Сергей Хапров. Он видел, что Танюшка не обрадовалась, не оживилась, даже не удивилась. Ответила просто и равнодушно:

— Нет, не приходил.

Сергей пришел, когда Татьяна совсем его не ожидала. Пришел вместе с Матвеем и Улькой. Стоял тот вечерний час, когда все Раздолье занято поливкой огородов. Увидев гостей, Татьяна, босая, в широкой домотканой юбке, без блузки, побежала домой. Уля лишь успела крикнуть ей вслед:

— Собирайся, пойдем в городской сад!

Игнат поздоровался с гостями. Мельком взглянув на Хапрова, спросил Матвея:

— Верно говорят, тебя из управления комбината в цех переводят?

— Буду плановиком.

— Это с начальника по труду да в цеховые плановики? За что же такая немилость?

— Сам попросился. Иначе мне не справиться с работой по истории комбината. Скоро сто лет.

— Вон оно что, — понимающе кивнул Игнат. — Значит, на двух должностях?

— Вторая — не должность, а общественная работа: надо материалы собирать, с людьми беседовать, их рассказы записывать.

— Постой, Матвей, постой. А зарплата как?

— Все норовим мерить на чин да зарплату, — отмахнулся Матвей. — Или вот на ученую степень, как товарищ Хапров.

— Да разве это плохо — мечтать быть ученым? — спросил Сергей.

— Не плохо, конечно. Но не слишком ли у нас много таких, что стараются быть подальше от простой работы, не уважают ее? И странно, часто этого уважения нет у тех, кто сам вышел из крестьянской или рабочей среды. Если бы я был педагогом, то прежде всего воспитывал бы у своих учеников чувство уважения к человеку самой простой, черной работы. Скажите, Хапров: вот вы агрохимик, но поехали бы вы агрохимиком в колхоз?

— Честно говоря — вряд ли.

— Вот видите.

— Но не потому, что я боюсь черной работы. Это ни к чему. Стоило ли кончать институт? Стоило ли разрабатывать научные темы, готовиться к экзаменам в аспирантуру?

— Сколько доказательств! — рассмеялся Матвей. — И ни одного за то, чтобы поехать агрохимиком в деревню. А почему так? Легко мы живем.

— Да так ли легко? — спросила стоявшая у изгороди Ульяна. — Вот, например, Таня. Разве может быть жизнь тяжелее?

— Я преклоняюсь перед ее самопожертвованием, перед ее пониманием своего долга. Но я говорю о другом. Когда я возвращался в Глинск, то в купе со мной ехала одна ленинградская писательница, которая всю блокаду провела в Ленинграде. И вот она мне сказала: «Людям, погибшим на защите Ленинграда, поставят памятник, и я бы хотела, чтобы на нем написали: „Ничто не забыто, и никто не забыт”». Мы, к сожалению, преимущественно мечтаем о будущем, иной раз пренебрегаем отдать свои силы тому, чего требует от нас настоящее, и легко забываем прошлое.

— С этим, пожалуй, я согласна, — ответила Ульяна и, оставив Хапрова и Матвея, направилась в дом.

В сенях ее ждала Татьяна.

— Зачем притащила Хапрова? Кто тебя просил?

— Я же тебе сказала — собирайся, пойдем в сад.

— Я огород поливаю.

— Польют и без тебя.

И, словно не желая больше слушать ее возражения, Уля прошла в горницу, а оттуда в комнатку Лизаветы. Лизавета лежала у раскрытого окна и меньше всего была похожа на больную. Лицо пополнело, даже было румяно, и только глаза выражали какое-то напряжение и скорбную муку. Она все понимала, только сказать не могла.

— Добрый вечер, баба Лиза!

Лизавета ответила одними глазами.

В комнату вошла Татьяна. Открыла шкаф, взяла платье и начала переодеваться. Лизавета следила за ней, и, как всегда, в глазах ее была боязнь остаться одной.

Татьяна застегнула платье и наклонилась к изголовью больной.

— Бабушка, я пойду с Улей погулять, хорошо? Ну, скажи да. Мигни мне!

Лизавета слегка опустила веки, но тут же подняла их и неожиданно, немного растягивая звук, впервые произнесла внятно и четко:

— Да-а-а...

Татьяна даже отпрянула. Неужели ей послышалось? Она снова припала к изголовью и крикнула:

— Да, бабушка? Скажи, да?

— Да...

— И ты не боишься остаться одна? Не боишься?..

— Нет.

Татьяна бросилась из дома и закричала на весь двор:

— Бабушка говорит, бабушка хорошо говорит!

Она прибежала обратно в комнату, стала расстегивать платье.

— Танька, ты с ума сошла. Мы же идем гулять.

— Никуда я не пойду! Да, бабушка?

— Нет! — совсем уже четко и не нараспев ответила Лизавета, и в правом уголке рта впервые появилось что-то похожее на улыбку.

— Правильно, баба Лиза, гони ее отсюда!

Уля вытолкнула Татьяну из комнаты.

— Подумаешь, больно нужна ты ей сейчас. Вон Игнат Федорович идет. Они и поговорят... Шутишь, что значит сказать: да — нет. Да с этими двумя словами можно объясняться весь вечер и еще не наговориться...

То ли так само собой произошло, а может быть, Уля сговорилась с Матвеем, но они ушли далеко вперед, оставив позади себя Татьяну и Хапрова. Татьяна плохо слушала, о чем ей говорит Хапров.

— Вы не обижаетесь, что я пришел без приглашения? Вы понимаете, я еще тогда понял, что у вас что-то неладное... Но сначала не знал, где вы живете, потом, после того как Уля все рассказала мне и дала ваш адрес, долго не решался зайти, а весной пришлось ехать в Мстинский район провести обследование полей.

Он что-то еще говорил ей о том, что Иннокентий Константинович Дроботов просил передать привет, что театр был на весенних гастролях и скоро уезжает на летние гастроли, но все это дошло до нее с большим опозданием, когда они уже вошли в центр города. На душе у нее стало светло и радостно, она решила, что это произошло оттого, что рядом идет и участливо с ней говорит Хапров, и, взяв его под руку, сказала, словно он был ее давнишний друг:

— Вы хороший.

— А еще?

— Славный.

— И все?

— Смешной.

— Характеристика абсолютно исчерпывающая, — улыбнулся Хапров. — Все люди, которые мечтают стать учеными, должны быть чуть-чуть смешными. Скажите, в какой пьесе ученый абсолютно серьезен? Нет таких пьес... Давайте догоним Улю, может быть это нам удастся.

Они вошли в глинский летний сад, обычный сад провинциального города. Под огромными кленами, в глубине раковины, играл духовой оркестр. Невдалеке громоздилось сооружение из досок, напоминающее нечто среднее между крытым током и огромным сенным сараем. Это был летний театр. Здесь показывали кинокартины и играли именитые заезжие музыканты, давались опереточные представления, но особенно там много было народу, когда выступали чтецы мыслей на расстоянии, маги, фокусники, а также лекторы, объясняющие, в какой руке надо держать нож, в какой вилку во время еды, как идти с дамой, поднимаясь по лестнице, и прочие правила хорошего тона. Сам по себе сад был невелик, но он изобиловал темными аллеями, и самая темная, по старой провинциальной традиции, носила лирически-ироническое название «аллея вздохов». Это была та самая аллея, на благоустройство которой администрация никогда не тратила ни одной копейки, ее даже не посыпали песком. Но в глазах влюбленных не было лучшего места в саду. Как взволнованно звучала здесь доносящаяся с эстрады и танцплощадки музыка, как многозначительны были самые простые слова и как прекрасны казались девушки, чьи лица были невидимы в сумраке этой аллеи.

— Давайте искать Улю и Матвея, — сказала Татьяна, оглядываясь по сторонам. — Может быть, они у фонтана?

— Возможно... Но сначала заглянем в ресторан.

— Вы думаете, они там? Сомневаюсь.

— Но там Дроботов, и он просил обязательно привести вас.

Дроботов сидел за столиком. Увидев Татьяну и Сергея, он поднялся им навстречу.

— Где будем разговаривать?

— Только не здесь. Мы еще должны разыскать друзей, — сказал Хапров.

— Я вижу, Таня благотворно влияет на тебя, — рассмеялся Дроботов. — Обычно ты не отказываешься со мной поужинать.

— В следующий раз не откажусь.

Они прошли до середины сада и свернули в боковую аллею. Дроботов уселся на скамью, показал место рядом.

— Так вот, Таня, разрешите быть откровенным. Мне Сергей все рассказал. Если я правильно его понял, вам нужна работа.

— Работу мне найти нелегко.

— Я говорю о работе, которая потребовала бы от вас нескольких вечерних часов.

— Но где же такая работа?

— В театре.

— Что же я там буду делать? — спросила Татьяна.

— Сейчас я об этом вам ничего сказать не могу. Мне надо с вами поговорить. Если вы согласны, то завтра в двенадцать приходите в театр. А теперь разрешите откланяться. У меня еще одно свидание: отправляем в Мурманск декорации.

Татьяна вернулась домой поздно ночью. Ее провожали Хапров, Уля и Матвей. Чтобы не разбудить деда, Татьяна на цыпочках прошла через горницу к Лизавете. В комнате горел ночник, Лизавета не спала. Таня опустилась на колени перед кроватью и тихо сказала:

— Бабушка, ты ждала меня? Скажи — да!

— Да...

— И теперь тебе легче, бабушка?

— Да...

— Если бы ты знала, как я счастлива сегодня. Ты выздоравливаешь. Мне обещали вечернюю работу. Бабушка, ну скажи, как меня зовут? Помнишь, не забыла?

— Нет...

— Ну скажи тогда. Ну скажи — Таня!

И в ночной тишине слабый голос повторил:

— Таня! Танюшка...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глинский театр расположен в центре города. Это огромное здание с колоннами, куполом и широкой лестницей, удивительно похожей на паперть и этим выдающей его давнее прошлое. Действительно, то, что сейчас называется глинским театром, некогда было собором. Превращение собора в театр произошло в двадцатых годах, когда председателем местного горсовета был избран механик керамического завода Одинцов.

Однажды во время богослужения он вошел в собор, выстоял всю обедню, а после, когда прихожане разошлись, сказал ничего не понимающему попу:

— Велик храм господень.

— Не измерить его даже мысленно, потому как есть он земля и небо со всеми звездами.

— А сколько на сколько в храме господнем, препоручено вам, батюшка?

— Шестьдесят на сорок.

— Прекрасная пропорция.

— Не считая алтаря, коему еще десять аршин. А почему вас так интересуют размеры храма господня?

— Как ни велик он, а в черте города.

Появление в соборе председателя горсовета, конечно, взволновало глинское духовенство, но скоро оно успокоилось, прочитав в местной газете, что на заседании горсовета совместно с культурным активом города постановлено ходатайствовать об отпуске денег на строительство театра. Это решение было обсуждено также на общих собраниях рабочих керамических заводов и одобрено всеми трудящимися города. Одинцов был в восторге.

— Прекрасно, — говорил он, — все идет как надо, и скоро мы будем иметь шестьдесят на сорок, не считая сцены.

— При чем тут шестьдесят на сорок? — удивленно спрашивали его. — И при чем тут театр?

— А вот пройдет месяц-другой, увидите.

Действительно, через какой-нибудь месяц пришло решение: отказать Глинску в средствах на строительство театра. Вот тебе и шестьдесят на сорок! Даже в поговорку вошло: шестьдесят на сорок! Это означало — отказ, неудача. Только председатель горсовета был весел. На первом же собрании керамиков Одинцов сказал:

— В деньгах нам отказали, но должны ли мы отказаться от театра?

— Нет, — неслось ему в ответ.

— Значит, будем бороться?

— Обязательно, — снова дружно слышалось в ответ.

— Тогда, товарищи, предлагаю такой выход: сделать театр из собора. Для этого нам денег своих хватит.

Решили: закрыть собор и открыть театр. Причем особенно заманчиво звучало обещание Одинцова, что глинский театр будет вроде Александринки. Когда работы были закончены, все убедились, что Одинцов слов на ветер не бросает. Золоченые украшения иконостасов перекочевали на стены зала, ложи, рампу и потолок. В огромной люстре, сделанной из лампадок, зажглись яркие электрические лампочки. Сверкавший золотом глинский театр действительно напоминал столичный. С той поры жители Глинска стали звать его «наша Александринка» и в канун войны пригласили руководить театром заслуженного артиста Дроботова.

Вот в этот театр и шла Татьяна. Какую работу предложит ей Дроботов? Она терялась в догадках. Кем она может быть в театре? Биллетершей, кассиром, продавщицей в книжном киоске? Отгонять от входных дверей безбилетных мальчишек она не будет. И нет смысла к ее домашнему заточению прибавлять одиночную камеру кассира. А что касается киоска, то с детства она недолюбливает всякую торговлю. Нет, Дроботов предложит ей что-нибудь другое. Но что? Стать актрисой? Смешно! Портнихой в костюмерной? Невозможно. Она не умеет ни кроить, ни шить. А что, если суфлером? И вспомнила: да теперь суфлеров нет! Остается дежурный пожарный... Татьяна Тарханова — дежурный пожарный, да еще в медной каске!

Дроботов встретил ее в фойе и провел в свой кабинет. В кабинете у окна стояла девушка с высокой прической и бархатной наколкой, похожей на маленькую шляпку.

— Может быть, я не вовремя пришла?

— Наоборот. Присаживайтесь и внимайте. — Дроботов усадил Татьяну на диван и, повернувшись к стоящей у окна девушке, спросил: — Так вы хотите поступить в театр? Простите, сколько лет вы были в самодеятельности?

— Три года...

— Это очень мало и очень много. Мало, чтобы стать актрисой, и предостаточно, чтобы какой-нибудь невежественный руководитель испортил ваш вкус. Ну что же, посмотрим. Что вы приготовили?

— Поэму Маяковского «Ленин».

— Может быть, вы знаете басню Крылова «Стрекоза и Муравей»?

— Знаю.

— Ну вот, будем читать «Стрекозу». А поэму Маяковского не надо. Тем более о Ленине. Я знаю только двух актеров, которые могут прочесть ее. Так что начнем со «Стрекозы».

Дроботов слушал ее, опустив глаза. Его немолодое лицо было спокойно, казалось даже безразличным, словно хотело сказать: сколько раз мне приходилось выслушивать вот эту басню, и она надоела мне, как те, кто читает ее, мечтая о великой артистической будущности. Короткая крыловская басня казалась ему длинной, и когда наконец прозвучала последняя фраза: «Так поди же, попляши», он вздохнул, потом посмотрел на потолок и сказал, по-прежнему не глядя на экзаменующуюся актрису:

— А теперь давайте сыграем что-нибудь.

— Я подготовила Катерину.

— А зачем же Катерину? — Дроботов поморщился. — Оставьте Островского в покое. Вот ступайте к дверям и без слов сыграйте такую сцену: вы возвращаетесь в родной город, идете по улице и вдруг видите своего любимого с другой девушкой. Прошу. Только подумайте сначала. И главное, отрешитесь: вы — это не вы.

— Я не сыграю, — смутилась девушка.

— А хотели Катерину, — усмехнулся Дроботов. — И Катерину не сыграли бы. Но там есть слова, вы бы их произносили, и вам казалось бы, что вы играете. Ну хорошо. Если этот этюд вам не под силу, предложите сами. Можете?

— Да! — неожиданно уверенно и смело ответила она.

— Тема?

— Девушка приходит к известному артисту и держит экзамен в театр.

Дроботов громко рассмеялся.

— Недурно придумано. Да вы, я смотрю, молодец.

— Можно начать?

— Позвольте, а кого вы будете играть? Конечно, девушку?

— Нет, артиста.

— Меня? — Дроботов уже не смеялся, а хохотал. — А ну, посмотрим!

Девушка села за стол в дроботовское кресло и, широко улыбнувшись кому-то невидимому, входящему в комнату, начала сцену.

Ее лицо то улыбалось, то становилось подчеркнуто серьезным. Ее глаза то снисходительно кого-то оглядывали, то прятались под тяжелыми веками. Ослабив все свои мышцы, она стала вся грузноватой, ну точь-в-точь артист Дроботов в расцвете своих сил и славы. Она повторила все, что наблюдала сама. И Дроботов видел самого себя таким, каким его воспринимали другие: барственно снисходительным, но не замечающим, что каменная неподвижность его лица способна убить и чувство и надежду. А девушка с каким-то внутренним озорством продолжала вести сцену: «Представить Катерину?» Она поморщилась: «Нет! Пройдите к двери и изобразите девушку, неожиданно встретившую своего любимого с другой. Нет? Тогда играйте сами по выбору. Хотите изобразить меня?» И громко рассмеялась. Рассмеялась так, как Дроботов. Басисто, всей грудью, напрягая диафрагму.

Дроботов тоже смеялся. Но тут же испуганно бросился к графину с водой, налил стакан и подал его дрожащей рукой молоденькой актрисе: та коротко всхлипывала.

— Ну, успокойтесь, будьте умницей. Вот так! Нет, нет, выпейте еще глоток. И возьмите платочек, носик утрите. Не думал, что вы такая нервная.

— Простите меня.

— Нет, это я виноват перед вами.

— Только вы мне скажите всю правду.

— Скажу, когда успокоитесь.

Девушка вытерла слезы, шмыгнула носом и сказала:

— Я совсем спокойна. Но только правду. Если сейчас не хотите сказать — я потом приду.

— Хорошо. Слушайте. В искусстве сказать человеку ложь — значит совершить над ним самую страшную казнь. Это значит — всю жизнь, день за днем отравлять его кровь и даже смерть его сделать ужасной, потому что в последний день он поймет, что его обманули. Вы понимаете меня?

— Да...

— Ну так вот, я слушал вас и думал, как бы хорошо было, если бы у каждой актрисы была такая же светлая голова и наблюдательный глаз. Но я вам прямо скажу: если бы вы сегодня подали заявление в театральный институт, вы бы по конкурсу не прошли. Вы умница, чувствуется в вас душа... Но как музыканту мало знать ноты, мало даже иметь музыкальную душу — надо иметь чувствующие, думающие руки, так артисту надо владеть своим лицом, движениями, каждым мускулом, чтобы гармонично выразить своего героя. И вот этой способности к органическому слиянию я у вас не заметил. Душа у вас говорит одно, голос другое, а лицо однообразно. Может быть, все это потом придет. Все может быть. Кто знает. Все же я хочу вас предупредить. На многое не рассчитывайте. Даже в нашем глинском театре. Сможете вы удовольствоваться маленьким?

Девушка не ответила. Он повторил:

— Маленьким?

— Примите меня к себе, — проговорила она. — Я никогда, ни в чем не буду вас винить.

Дроботов поднялся с кресла и протянул ей напечатанную на машинке пьесу.

— В этой комедии есть роль горничной. Внимательно прочитайте и приходите завтра утром на репетицию. — И строго, почти официально, добавил: — Я вас не задерживаю. Не забудьте, завтра с утра. И никаких опозданий.

Когда за девушкой закрылась дверь, Татьяна с ужасом подумала: «Неужели Дроботов хочет, чтобы я играла на сцене? Значит, сейчас он начнет меня экзаменовать? Ведь я не смогу сыграть даже так, как эта девушка. Нет, я ничего не буду ни читать, ни представлять. Прямо скажу: „Я не актриса и не буду ею!”»

Дроботов подсел к Татьяне на диван и, словно не молодая актриса, а он только что сдавал экзамен, устало проговорил:

— Я рад, что вы были свидетелем разговора между мной и этой девушкой. Искусство требует многого от человека. И таланта, и трудолюбия, и самопожертвования. Поэтому я думаю, вы не удивитесь, если я предложу вам работу не на сцене, но работу живую, интересную. Скажите, вы любите литературу?

— Да.

— Стихи? Впрочем, что я спрашиваю, вы же читали их со сцены. А много читаете?

— Да, я же все время дома.

— Вот, кстати, хотите посмотреть роль, которую я дал этой девушке? Горничная в богатом доме. Вы, может быть, видели эту пьесу? Посмотрите. — И Дроботов протянул ей тетрадь.

— Ее ставили два года назад.

— Так вот, мы эту пьесу будем ставить заново. Как вы себе представляете роль горничной? Пусть у нее по ходу пьесы всего три выхода, всего несколько фраз, но она человек, у нее своя жизнь, своя душа, и эту душу надо раскрыть. И это тем труднее, что слов мало. Очень мало.

— Я, право, не знаю, что сказать. — Татьяна понимала, что хоть ее и не думают брать на сцену, но все же экзаменуют. Она готова была бежать, и убежала бы, да сил не хватило. Но что-то надо было говорить, и она, волнуясь, произнесла: — Я думаю, что представить себе роль горничной можно, если представить ее жизнь... На сцене горничные похожи друг на друга, а господа разные. Может быть, я ошибаюсь...

— Продолжайте, продолжайте.

— Ведь должна быть у нее цель жизни, — уже увереннее сказала Татьяна. — Она служит у богатых. Как она туда попала? Наверное, очень трудно было в семье, много у матери детей, надо было помочь ей. И где-нибудь кто-нибудь обидел эту девушку. И она поняла — надо себя защитить!

— Ну что ж, — сказал, приподнимаясь, Дроботов. — Вы умеете смотреть пьесу и видите героя изнутри. Теперь идемте, я познакомлю вас с вашей будущей деятельностью.

Дроботов провел ее через кулисы в другой конец театра и открыл дверь в небольшую, заваленную книгами комнату.

— Это то, что должно быть театральной библиотекой. Пока от нее столько же пользы, как от угля, который лежит в недрах земли. Вы должны поднять его на поверхность. До сентября театр будет на гастролях. Приведите за это время библиотеку в порядок. Стеллажи есть, расставьте по разделам, заведите карточки. Я договорюсь с городской библиотекой — как это все сделать, вам покажут. Согласны? Называйте себя как хотите: библиотекарем при театре или заведующей театральной библиотекой. Когда театр вернется, мы договоримся, что вам делать дальше. Здесь много интересных книг. Советую кое-что почитать, перечитать. Кстати, вам придется участвовать в обсуждении пьес, которые будет ставить наша театральная студия.

В сквере, напротив театра, она неожиданно для себя увидела Сергея. Радостная, она протянула ему руку.

— Ну как, Танечка? Договорились?

— Сережа, милый, большое вам спасибо. Как я счастлива... Знаете, кто я теперь? Библиотекарь театра, нет, заведующая театральной библиотекой. Три тысячи томов, обязательное участие в обсуждении пьес, зарплата триста рублей.

— Расщедрился Иннокентий Константинович, ничего не скажешь.

— Не смейте так о нем говорить.

— Хорошо, не буду, но уж если вы считаете свою должность очень ответственной, то, может быть, возьмете себе помощника? Могу вытирать пыль, лазить на стремянку и расставлять книги по полкам.

— Зарплату какую?

— Бесплатно...

— Слишком дорого.

— Право провожать до дому. Ведь возвращаться вам придется поздно.

Они вышли из сквера. Сергей взял Татьяну под руку.

— Танечка, может, мы отметим ваше поступление на работу? Ну хотя бы мороженым! Две порции на персону, не отходя от мороженщика.

— И угощаю, конечно, я?

— Почему?

— Кто на работу поступил, тот и угощает.

— Вы победили. А потом побродим по набережной?

Они спустились по широкой песчаной улице на набережную Мсты, и Сергей сказал с сожалением:

— Как обидно, что я не мог устроить вас в нашей лаборатории. И ведь место есть, и вы с работой справитесь, я бы вас научил, как делать анализы. Но вот беда, с часами неувязка. Вы можете работать три-четыре часа вечером, а у нас требуется иной раз работать все двадцать четыре часа.

— Вы думаете, лаборатория лучше театральной библиотеки?

— Но вы же будущий естественник, а у нас как раз создается группа по изучению деятельности бактерий в разных почвенных условиях.

— А я довольна. И ничего мне больше не надо... Но вы не поймете этого. Вы избалованы, вам подай работу по душе, и чтобы она была творческая, и обязательно с перспективой. А вы знаете, что просто работать, чувствовать себя полезной — не меньшее счастье?

— Узнаю влияние Матвея Осипова. Кто-кто, а он, видно, романтикой не страдает.

— Большего романтика трудно представить.

— Не верю.

— А кто, по-вашему, человек, который, бросив Ленинград, приехал землекопом в Глинск, чтобы строить комбинат? А как вы назовете простого слесаря, который пошел учиться на инженера и стал им? А что вы скажете о человеке, который отказался от большой зарплаты, от высокой должности, чтобы стать историком своего комбината?

— Но он с такой иронией говорил о тех, кто слишком много мечтает о будущем. Какой же он романтик?

— Матвей романтик дела, но не любит романтиков на словах. Он как-то сказал мне и Уле: «Беспочвенная романтика ведет к разочарованию, унынию и тунеядству». И я согласна. Ну что бы было со мной, если бы я захотела стать актрисой? А теперь я библиотекарь. Я на своем месте.

— А как ваша мечта?

— О, пока очень близкая, но зато выполнимая.

— А именно?

— Мне надо перетащить с места на место три тысячи книг. И если вы не против помочь мне, то приходите завтра вечером в библиотеку. Придете?

— Конечно! И с превеликой радостью.

Татьяна рассмеялась.

— Вот видите, что значит реальная романтика. У нас с вами, оказывается, одно желание: привести в порядок библиотеку.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Книги валялись в углу комнаты, на столах, были разбросаны по стеллажам. Каждую книжку Татьяна аккуратно вытирала, заносила в карточку и ставила на место. Из книжного хаоса постепенно возникала библиотека, и у Татьяны появилось ощущение необходимости своей работы. Ведь без нее все эти книги так и лежали бы, никому не доступные и бесполезные. Еще недавно пыльная захламленная комната, где кроме книг лежали какие-то банки из-под краски, куски обоев и пакеты с остатками мела и цемента, была вымыта, приведена в порядок и выглядела настоящей библиотекой-читальней с настольными лампами и мягкой мебелью, которую удалось раздобыть в театральном реквизите.

Татьяна работала по вечерам. Сергей приходил часто. Он помогал ей заполнять карточки и составлять инвентарную опись, но преимущественно сидел в мягком кресле, читал театральные мемуары и, отрываясь от книжки, то болтал о каких-нибудь пустяках, то весьма серьезно говорил о значении агрохимии для почвоведческой и микробиологической наук. Он верил в себя, в свою будущую кандидатскую работу и в свое счастье. Ему действительно очень везло в жизни, и, что бы он ни задумывал, все исполнялось как-то само собой, без больших усилий и волнений. Он воспринимал свои удачи как должное, как будто они были ему положены. Он рассказал Татьяне, что его дед был в гражданскую войну партизаном, отец одним из первых вступил в колхоз. Анкета Сергея Хапрова была чистой, как прозрачное стекло. Он гордился этой анкетой, и она придавала ему уверенности в жизни. Ну, и, конечно, личные способности. Ему все давалось легко. Из школы — в институт, из института — в агрохимлабораторию Глинска, после агрохимлаборатории, он не сомневался, — снова институт, но уже не студенческая скамья, а кафедра. Все было настолько просто и ясно, что когда кто-нибудь из товарищей ему завидовал, он удивлялся этой зависти. Просто на свете существуют разные люди. Даже внешность Хапрова — он был высокий и сильный — как бы оберегала его от неприятностей. Таких не задевают, таким приятно смотреть в глаза. Недаром сам Сергей считал себя парнем и общительным, и веселым, и хорошим.

Но в эту теплую августовскую ночь, провожая Татьяну, он был неразговорчив, грустен, ни разу не пошутил.

— Сережа, у вас неприятности?

— Какие могут быть у меня неприятности? Институт включил в комплексную бригаду для изучения влияния удобрений на развитие микроорганизмов в почвах северных районов... Это ведь моя тема.

— И все же...

— Но ведь для этого надо ехать в Архангельск. И ехать на три месяца. Вы понимаете, на три месяца.

— Не понимаю.

— Девяносто дней.

— А в году триста шестьдесят пять, — рассмеялась Татьяна.

— Нет, вы не хотите меня понять. Ехать надо завтра утром... Завтра, вы понимаете?

— На вашем месте я поехала бы с удовольствием.

— Все ясно, — грустно развел руками Сергей. — Все абсолютно.

— Новые места, интересная работа...

— Ну, конечно...

— И вы будете писать мне.

— А вы будете ждать моих писем? — оживился Сергей.

— Да.

Этот предотъездный вечер мог бы закончиться как-то иначе. Но когда они подошли к Раздолью, из-за угла им навстречу вышел Игнат.

— Ночи-то темные, — сказал он. — Хотел встретить тебя.

— Меня Сережа провожает.

Игнат усмехнулся.

— Это, конечно, надежнее. Тогда уж я пойду.

— Постой, деда, — она протянула руку Сергею. — Вам надо собраться в дорогу. До свидания, Сережа. Не забудьте, я жду ваших писем.

Простившись, Хапров постоял, подумал: да так ли везет ему в жизни, как это кажется другим?

Игнат и Татьяна шли ночной, слабо освещенной улицей Раздолья. Татьяна рассказывала о библиотеке, о предстоящем возвращении театра. Игнат перебил ее.

— Приглянулся Сергей?

— Он хороший, деда.

— Я в твои дела, Танюшка, не вмешиваюсь, но все-таки, раз хорош, нечего от нас прятать. Пусть приходит.

— Он завтра уезжает на три месяца. Ты же слышал, мы прощались.

— Вон оно что... А я думал, вы до завтра. А вы на три месяца. Тогда, как говорится, все ясно. — И подумал: не Сергей, так другой объявится. Растил, берег, да все равно не убережешь. Но то, что это неотвратимое должно случиться не сегодня и не завтра, успокоило Игната, и он поспешил обрадовать Татьяну.

— А Лиза-то наша вечером сама вокруг стола прошла.

— Увидишь, деда, она на будущий год и огород поливать будет.

— Ты-то как, учиться поедешь или работать останешься?

— Не знаю... Как подготовлюсь...

— Может быть, лучше за книги сесть?

— Не говори так, деда. Я буду работать. Я иначе не могу.

Но теперь вечера, которые она по-прежнему проводила в театральной библиотеке, потеряли свою волнующую прелесть. Оттого, что Сергей не сидит в глубоком мягком кресле, не поддерживает стремянку, когда нужно поставить книгу на верхнюю полку, не провожает ее в Раздолье, стало грустно. Театр вернулся с гастролей. Она видела перед собой много людей, и всегда находился услужливый человек, который готов поддержать стремянку и даже проводить до дому, а ощущение грусти не исчезло. Ей не хватало именно Сергея. В этом она убедилась, когда получила его первое письмо. Оно как бы вернуло его. Он снова был с нею: в библиотеке, по дороге в Раздолье, даже дома.

— Ты влюблена, — сказала ей Уля, когда Татьяна радостная, сияющая пришла к ней домой и протянула письмо Сергея.

— Глупости! Просто интересное письмо.

Дроботов как-то, зайдя к ней в библиотеку, сказал, что он беспокоится за племянника: уехал, и ни слуху ни духу. Татьяна не сразу призналась, что он пишет ей. Лишь через несколько дней она спросила:

— Иннокентий Константинович, от Сергея еще нет ничего?

— Паршивец, как всегда легкомыслен.

— Вы не беспокойтесь. У него все хорошо. Он мне написал.

— Понятно, — Дроботов рассмеялся. — Писать одновременно двум людям в один город он не в силах. Поэтому и вы пишите ему за меня. Ему легче, да и мне тоже! Что касается вас, то примите это как дополнительную нагрузку к своей работе.

Теперь, когда Лизавета уже самостоятельно передвигалась по комнате, Татьяна могла свободно отлучаться из дому не только вечером, но и днем, и как-то само собой произошло, что она взяла на себя обязанности дроботовского секретаря, театрального счетовода и ко всему этому еще комсорга. И она так свыклась со своим положением, что вскоре ее работа в театре стала казаться ей самой интересной и нужной. Ни одно важное событие в жизни театра не проходило мимо нее. Она первая после Дроботова узнавала театральные новости и не без основания считала себя одной из ближайших его помощниц, хотя бы потому, что с ней он часто делился своими раздумьями и даже посвящал ее в такие тайны, как распределение ролей в предстоящих новых постановках. И если все, что он поручал ей делать, считать работой, то ни одна актриса, даже он сам, не были так загружены в театре, как Татьяна.

Однажды в библиотеку вошла одноклассница Татьяны — Верка Князева. Она была в короткой жакетке, в платке, наполовину прикрывающем лицо, и Татьяна с трудом ее узнала.

С детских лет, как Князева себя помнила, в их семье не было более ненавистного человека, чем Игнат Тарханов. Из-за него, по словам отца, им не стало житья в Пухляках, а потом, уже в городе, отца даже вызвали в прокуратуру — зачем, он не сказал, но она видела, как все в доме перепугались. Каково же было удивление Верки, когда в школе она обнаружила, что сзади нее сидит внучка этого ненавистного человека — Танька Тарханова. Вскоре, после крупного разговора, они вцепились друг другу в косы. Из этой драки Князева вышла побежденной. Ненависть ее стала сильнее. Однако Князева проучилась недолго. Еще через некоторое время вышла замуж, потом разошлась. При столь разнообразной и рано начатой жизни она, конечно, забыла о существовании Татьяны Тархановой. Но до той поры, пока однажды не увидела ее на улице с Дроботовым. Как она ей завидовала! Высоко взлетела. Везет же людям! А что ей дала жизнь? Мужа-торгаша, который ушел от нее, да заводских парней, с которыми она гуляет. А с кем ей гулять, когда она сама прессовщица! О, она хорошо знает этих парней. Еще с той поры, когда работала в парикмахерской. От них пахло глиной и ржавым железом, а ей представлялись в мечтах мужчины чистые и благородные, которые в парикмахерской обязательно требуют горячего компресса и массажа, напомаживают голову и уж во всяком случае не отказываются от одеколона, как эти чикирвасы — так называют их все парикмахеры.

Князева подсела к столу и сказала, не глядя на Татьяну:

— У меня к тебе большая просьба... Правда, мы в школе не очень-то дружили...

— Девчонки были.

— Ты понимаешь, я сейчас работаю прессовщицей на комбинате. Тяжело, грязно... Вот видишь, какие руки... Даже маникюр нет смысла делать.

— Ты работала в парикмахерской.

— Сколько там заработаешь! Если в дамской — можно, а брить и стричь мужиков... Нет, не хочу. А Федор, брат Ефремовой Ули, мне сказал, что в театре два буфета будет, ищут буфетчицу.

— Буфет не от театра. От райпотребсоюза.

— Если театр похлопочет, меня примут. Помоги мне. Знаешь, как тяжело у пресса.

Татьяна обещала поговорить с Дроботовым. Но в тот субботний день она его не видела и в воскресенье за утренним чаем рассказала о приходе Князевой деду Игнату.

Игнат молча выслушал Татьяну, а потом, надев свой зимний пиджак, вышел на улицу. Он сел в автобус, шедший от Раздолья до Буераков. На берегу Мсты сошел и по знакомым тропкам через огород направился к халупе, некогда принадлежавшей Лизавете. Сколько лет он не был там! Пятнадцать? В том далеком времени осталась его первая встреча с Лизаветой, тревожные годы бегства, маленькая сбитая из поленьев избенка. А может быть, и нет уже ее? Слышно было, Афонька Князев свой дом построил.

Игнат сразу узнал знакомую халупу. Она стояла, ее не снесли, хотя рядом высился новый князевский дом. Но никакого огорода у дома не было. Все вокруг было завалено железным ломом, горами костей и тюками тряпья, от всего этого несло, как из мусорной ямы, и весь двор был похож на огромную свалку. У раскрытых дверей халупы Игнат увидел старика, который что-то доставал из ларя и клал в мешок. Игнат уже хотел было пройти на крыльцо дома, но что-то в старике показалось ему знакомым. Каждый раз, когда старик нагибался к мешку, его глаза хитровато улыбались, и вся его тощая, сгорбившаяся фигура выражала радость и восторг, словно он становился собственником какого-то бесценного, одному ему известного богатства. И вдруг Игнат узнал в старике Князева. Он, Афонька, не кто иной! Все хорошей жизни хотел, себя жалел, да угодил в тряпичники...

Когда Тарханов подошел, Князев закрыл ларь и с усмешкой оглядел Игната с ног до головы.

— Известный в городе человек — и вдруг к утильщику пожаловал.

— Всякое дело есть дело. В этом доме живешь?

— В доме живу, а в халупе всякое барахло держу.

— Видно, живешь — не тужишь.

— Оно, конечно, знатности никакой, а на все прочее не жалуюсь. Вот намедни я сапоги чинить носил. Принес, а сапожная закрыта. И объявление: мастер заболел, и временно прием в починку прекращен. Понятно тебе это? Все в университеты да в начальство идут, а сапоги чинить некому. А ежели сапожной брезгуют, о помойке чего там говорить. За три километра обходят. Ну, а по мне помойка так помойка, был бы я своему делу хозяин. Я к помойке, думаешь, сразу пришел? До войны кем я был? Как хочешь назови: и дворником, и паспортистом, и вроде управдомом на всю улицу в Раздолье. Скажу прямо, приварок к зарплате невелик был! На чай за прописку, на сто граммов от хозяина дома, ежели в трубе сажу найду. Во время войны я и печи научился класть, и топором где тюкнуть, ну еще потолки белить да обои клеить. Решил с коммунальной работы уходить. А куда? В пожарники пошел. А почему в пожарники? Во-первых, служба, во-вторых, суточное дежурство, а в-третьих, после этой службы в самый раз на стороне халтурку сбить. И зажил: сутки в депо, двое печь кладу, а где потолки промываю. Ну да не один я такой умник был. Хочешь найти маляра — ищи, кто где на суточном дежурстве работает. И тут-то я додумался стать утильщиком. Ты сколько получаешь? Тысячу, две? Становись рядом, пять будешь иметь! Вот как! Нынче помойка богатая. Да и занятная. Помнишь, в Пухляках иной раз не найти было бумаги цигарку свернуть, а нынче этой бумаги — пуды! Одних газет сколько! Ты знаешь, что такое мусорная свалка и кто такой я — Афонька Князев, мусорщик? Свалка — это, брат, шахта, а я ее шахтер. Не согласен?

— А что ж, похоже, грязный-то ты грязный.

— И я тебе скажу, удивление меня берет, кем стал наш брат мужик. Знаешь, что я намедни нашел? Два золотых зуба! Видно, кто-то сделал себе, да с непривычки случайно выбросил.

— Значит, в утильсырье работаешь?

— Оно, конечно, бумагу и всякий лом в утильсырье сдаю. Кому же еще?

— И пять тысяч выходит?

— Тебе дай десять — не пойдешь.

— Не думал.

— Может, деньги одолжить требуется? Могу одолжить. Сколько? Тысячу, две? Знаю, не возьмешь. Но ежели случится нужда — перехватить до получки сотню-другую, — я могу, пожалуйста. Пятерку к сотне прибавишь, и все в порядке. Как земляку — скидка. Другие десять платят.

— Теперь вижу, верно, дело свое у тебя. Оброк с людей имеешь.

— Такое наше утильное дело, — рассмеялся Афонька. — Ты рыбку съел, а мне баночки. Сапоги сносил — мне голенище, газетку почитал и бросил, а я подбираю. Так-то. Мне тут один бывший барин, тоже по мусорной части работает, говорил: цари и императоры приходят и уходят, опять же помещики и буржуи были и нет их — революция пришла, социализм строят, — а утильщики как были, так и остались. Великое сословие. Мы ничем не брезгуем, с совком за вами ходим, метелочкой подметаем. Ну да ладно, что я тут с тобой разболтался. Ты мне не верь. Насчет процентов это я зря наговорил на себя. И про пять тысяч лишку хватил. Скажи, зачем пожаловал?

— Мне Верка твоя нужна, поговорить надо.

— Ночью пьяная пришла, дрыхнет.

— Как же ты такое позволяешь?

— Я над ней не властен. Замужем была, сейчас опять с каким-то мужиком связалась. Иной раз боязно самому: вдруг возьмет и батьку ограбит. Иль такое не бывает?

Игнат приподнял ушанку.

— Раз спит — тревожить не буду. Прощай. — Но задержался.

— Может, чего передать? — спросил Князев.

— Скажи, от Татьяны я приходил. Татьяна велела передать, пусть она по своему делу в театре не хлопочет.

— А какое дело? Не в актрисы ли записаться хочет?

— И без театра, видать, актриса.

Афонька покачал головой.

— И отчего так получается, Игнат? Мы с тобой столковаться не могли, а теперь вот — Татьяна с Веркой.

— Да оттого же! А отчего — думаю, понятно.

Дома Игнат предупредил Татьяну:

— Афонькиной дочке знаешь зачем нужна работа в буфете? Воровать да пьянствовать. Так что, смотри, не схлопочи ее себе на шею.

— Но она придет, я ей обещала.

— Не придет. Предупредил через батьку.

Но именно поэтому Верка Князева и явилась на следующий день в библиотеку. Она подошла к столу, выставила вперед ногу, подбоченилась и, прищурив глаза, крикнула Татьяне:

— Ишь ты какая! Сама пристроилась, сама глиной брезгуешь, а другим нельзя? Ну, погоди! Мы еще с тобой сквитаемся.

Татьяна перегнулась через стол и, схватив Верку за платок, с силой притянула к себе.

— Ты забыла, как я тебя в школе поколотила?

— Пусти!

— Уходи отсюда!

Видимо, это объяснение было не таким тихим, как этого хотелось бы Татьяне, и сразу же после ухода Князевой в библиотеку заглянул Дроботов.

— С кем это вы тут так громко разговаривали? Было слышно даже в фойе.

— Давно не виделась с подругой детства.

— Тогда все ясно. Встреча была бурной и радостной.

— Не столько радостной, сколько бурной.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Раньше Татьяна ни о ком так много не думала, как об отце. Она не знала отца, весьма смутно представляла себе его внешность, но жила неугасимой верой, что они обязательно найдут друг друга, и большего счастья для нее не было. Это счастье пришло, но всего лишь на несколько часов. Отец явился перед ней на лесной поляне у развилки дорог и в ту же ночь ушел в пламень и дым войны. И снова она ждала его. Ждала, пока не кончилась война, ждала еще два года, пока его не демобилизовали из армии. И не было у нее любви большей, чем к отцу. Но когда он наконец вернулся и стал жить под одной с ней крышей, она не то что разочаровалась в нем — нет, а как-то отдалилась от него, словно был он ей дорог лишь неведомый и очень далекий. Может быть, это произошло оттого, что ее дочерние чувства к деду были сильнее, чем к отцу, да и могут ли они возникнуть во всей своей глубине уже у взрослого человека? А может быть, во всем был виноват сам отец — Василий Тарханов? Кем была для него Татьяна, о которой до случайной встречи с ней он не думал? Он не предполагал, что у него есть дочь, и, увидев ее уже четырнадцатилетней девочкой, почувствовал себя отцом скорей по обязанности, чем по сердцу. Татьяна-дочь напоминала ему Татьяну-жену. Но чувство к Татьяне-жене давно прошло, и, возможно, поэтому и не возникло большого отцовского чувства к Татьяне-маленькой. Так или иначе, но между отцом и дочерью установились отношения людей не чужих, но и не очень близких, в этих отношениях было больше терпимости, чем любви. Василий как бы передал свои отцовские права Игнату, и если иной раз и пытался как-то вмешиваться в жизнь Татьяны, ничего из этого не выходило: всякое проявление отцовских прав требует наличия дочерних чувств. Казалось бы, между ними не могло быть и столкновения. Равнодушные обходят друг друга, безразличные не вступают в спор. И все же случилось так, что жизнь столкнула отца и дочь в своих сложных, неразрешенных противоречиях. И это произошло потому, что где-то в глубине их сердец таилась любовь отца к дочери и дочери к отцу.

Василий Тарханов, он же Концевой, работал на комбинате механиком. Рано утром они вместе с отцом шли пешком на работу. Старику Тарханову казалось, что рядом с ним идет его молодость. Василий был такой же рыжий, как и он, широк в плечах, но собой ловчей, не увалень, каким был он, Игнат.

В это зимнее утро Василий сказал отцу:

— Давно я, батя, собирался поговорить с тобой по своему семейному делу, да все откладывал.

— Твое семейное дело известно. Сколько лет, а все холост.

— В моем положении не так просто жениться. Взять бабу ради бабы не хочу, а чтоб по душе да по любви — тут одна заковыка есть. Ты, батя, знаешь, что в Хибинах меня чуть не убили. А спасла меня одна девчурка, Сандой ее звали. Совсем молоденькая тогда была, лет восемнадцати. Увидела: урки в меня и инженера ножи метают, рванула провод и погасила свет. Не она — не уйти бы мне от смерти. А потом она меня, как дите малое, выходила. Я крови потерял неведомо сколько, так она мне свою кровь дала. И каждый день носила передачу. Сама недоест, недопьет, а мне несет. В общем, стали мы жить как муж и жена.

— Ты мне про это в Пухляках ничего не сказал.

— Не хотел бередить.

— Ну ладно, стало быть, зря я тебя холостым считал... Значит, семья у тебя есть.

— И холост — не холост, а без жены и семьи. Я Санду в войну потерял. Сколько ни писал, все письма обратно вернулись. Уехала из Хибин, а куда — неизвестно.

— Не везет тебе, Василий. Дочь нашел, жену потерял. Может, плохо ищешь.

Игнат говорил с усмешкой, но Василий этого не замечал. Думая о своем, он говорил озабоченно:

— Не в том дело, чтобы найти ее. Сама меня нашла. Только есть, батя, тут одна загвоздка. Понимаешь, всем Санда хороша. И собой красива, и характером добрая, и меня, надо думать, любит. Одно плохо. Попала в Хибины не потому, что дочерью кулака была или по чужой вине — так тоже бывало. Часовщикам помогала сбывать золото. А еще вместо золотых подсовывала на толкучках всякие медные цепочки и что-то еще там. Ну, сказать прямо, в Хибинах по этим делам не разгуляешься. Там за человека с такой статьей можно было не бояться. Да и я был тогда другим. В общем, душа за Санду не болела. А сейчас — иное. И я уже не тот. И дочка… Как поладим?

— Трудновато тебе придется, Василий...

— О том и разговор.

Но думали они о разном. Василий о Санде, а старый Игнат о Татьяне. Как-то она встретит мачеху?

Санда появилась в тархановском доме зимним вечером. Василий крепко обнял ее, расцеловал. И долго смотрел ей в лицо, по-прежнему красивое, правда немного располневшее, но молодое и здоровое.

— Не ждал?

— Дочь нашел, отца. И тебя вот...

Она рассмеялась — счастливая, радостная.

— Видишь, как хорошо.

В доме были отец и Лизавета. Василий познакомил их с Сандой, а потом, когда она с дороги умылась и переоделась, сказал:

— Пока к столу собирают, пойдем потолкуем.

Они вышли на улицу, Василий повел ее в дальний конец Раздолья, в поле. Там, у заснеженного оврага, спросил сурово:

— Искала, или бог свел?

— Два года искала. Насилу нашла.

— Рассказывай, как жила.

— Сколько раз писала. Помнишь, адрес прислал.

— Ранило меня.

— Одна осталась. Думала, убили тебя. Ну, вот.

— Что вот?

— И я на фронт пошла.

— А дальше?

— Воевала.

— Понятно, на фронте воюют. А дальше что?

— Когда война кончилась, страшно мне стало.

— Кому на войне было страшно, а тебе после.

— Жить ведь надо было. А как жить? Что я умела? Фармазонить? Ну да еще раненым помогать. В общем, для хорошей мирной жизни ни то ни другое не подходило. Все рассказывать?

— Все.

— Тогда слушай, — с отчаянной решимостью произнесла Санда. — Чуяла: как только демобилизуют, пойду по старой дорожке. Ведь когда человеку трудно, его на легкое так и толкает. Эх, фармазонить так фармазонить. Пропадай, Санда, ни за что! И пропала бы. — Она поглядела на Василия. — Говорить, нет? Один полковник в отставку уходил, сказал: «Хоть я и в годах, но семьи у меня нет, едем со мной». — «А куда?» — «Слыхала такой город — Луга? Гектар земли получим, дом построим, поженимся». И ухватилась как за соломинку. Уж лучше со старым жить, чем воровкой стать. Поехала, а в Луге защемило душу. Жив ты и жив. Надо искать. Вот и нашла.

— Развелась с полковником?

— А мы не были зарегистрированы. Сначала все откладывал, а потом сказал: дети большие, неудобно ему жениться.

— Значит, просто взяла и ушла?

Санда почему-то испуганно взглянула на Василия, потом слабо улыбнулась.

— Ну да, взяла и ушла. Я ведь у него вроде домработницы была. — И тихо добавила: — Вот и все. Не любила бы — не пришла. Если примешь, смотри не попрекай. Прошлого моего теперь не побоишься?

— Так фармазонству конец? И все забыто?

— Никогда больше не буду.

— И как из Хибин уехала, ни разу по старому делу не выходила?

— Был один грех.

— Попалась?

— Обошлось.

— Тянет, значит?

— Нет.

— Врешь! — Василий замахнулся.

Санда побледнела.

— Бей, ну, бей! Что ж ты испугался?

— Я не из пугливых, а ежели что замечу — убью.

Дома, когда Санда вышла за чем-то в сени, Василий сказал отцу:

— Теперь и я с семьей.

— По тебе ли, сынок, бабенка?

— Поживем — увидим.

— Ты сначала приглядись, а потом живи.

— Пока у нас в доме, она вам дочь.

— Трудненько бывает с иной дочкой.

— Что легко, то дешево стоит.

И с тревогой подумал о Татьяне. Как она примет Санду? Зря скрывал, что сошелся в Хибинах с другой. Девка взрослая, все бы поняла и приняла Санду как жену отца, если не с любовью, то с уважением. А для Татьяны приезд Санды, казалось, все разрешил. Теперь ясно — может быть, в первое время отец не искал их потому, что действительно боялся выдать. Но потом они стали ему просто не нужны. Все, что казалось таким сложным, было совсем не сложным. Он столько лет не мог их найти потому, что не искал. И если нашел, то ведь только тогда, когда потерял Санду. Да, все ясно. Отец бросил их, и этого не скрыть ни ссылкой, ни годами войны.

Они сидели за столом, и Татьяна видела, как внимателен дед к Санде. Зовет Сандушкой, дочкой. Татьяна негодовала. Неужели дед слеп, не понимает того, что так очевидно? Противно его слушать. И чем внимательнее к Санде был Игнат, тем подчеркнуто пренебрежительнее относилась к ней Татьяна, Впервые за последние годы, с той поры, как отец вернулся домой, она почувствовала, что он ей дорог. И она не хотела отдавать его никакой другой женщине, а тем более этой красивой, надменной, с огромным черепаховым гребнем в волосах.

— Таня, мне бы хотелось быть тебе другом, — сказала Санда.

Татьяна не ответила. Молча поднялась и вышла из дома.

Вдоль улицы мела поземка. Она слепила глаза, обжигала лицо. В расстегнутом пальто, забыв завязать платок, Татьяна шла против ветра и в темноте зимнего вечера была похожа на птицу, тщетно пытающуюся оторваться от земли. В ней боролись два чувства к отцу: жалость и неприязнь. Но ей и самой стало одиноко, она убеждала себя, что ей теперь безразлично, как дальше пойдет жизнь в их доме. Нет, этот дом уже не ее. А ее — там, где театр, в маленькой библиотеке. И там она будет с утра до вечера, а в Раздолье только ночевать. Пусть будет мучиться дед, она ведь мучится... Пусть!

Неожиданно из темноты в полосу света от фонаря кто-то вошел и преградил ей дорогу. Она подняла голову и отступила.

— Сергей, вы? — Ее голос прерывался, вся она вздрагивала. Как хорошо, что это он. Это очень хорошо!

— Что случилось? И куда вы?

— Если бы вы знали, как вовремя я вас встретила.

— Но что с вами, Таня? — взволнованно спросил Сергей.

— Я думала, у меня есть отец... У меня нет отца... Какой же он отец?

Татьяна рассказывала. И чем печальнее был ее рассказ, тем спокойнее становилась она. Где-то в глубине души она понимала — тягостное ощущение одиночества исчезло, как только она увидела Сергея. Татьяна улыбнулась сквозь слезы.

— Вы знаете, я скучала без вас.

Они шли по улице, и теперь он рассказывал ей о себе. Если бы Таня знала, как ему повезло! Он попал в группу, которая выполняла особое задание министерства. Был назначен заместителем начальника группы. Впрочем, это неважно. Важно, что работа уже принята. И конечно, ее неплохо оценят. Поэтому он прямо из Архангельска послал заявление в аспирантуру. Оснований у него более чем достаточно.

Татьяна плохо слышала Сергея. Мешал ветер, бросая в лицо снег. Она пряталась за надежным плечом Сергея, опираясь на его крепкую руку, уже не думала о своих горестях. От одного этого ей было хорошо. Они вернулись к тому месту, где встретились. Окраина города, дорога, ведущая на Раздолье, само Раздолье с его огнями — все было скрыто за сплошной белой пеленой.

— Не боитесь? — спросила она лукаво. — Обратно одному идти!

— Когда пробьешься сквозь метель, знаете, как чувствуешь себя? Сильным и храбрым.

Они посмеялись над непогодой. Ветер! Ну и пусть метет. Что бы ни сказал один, другой принимал это с радостью. Самым важным было то, что они шли рядом и каждый про себя таил что-то свое, волнующее, невысказанное, да и самим еще непонятное.

На пустыре перед Раздольем снег налетел вихрем, колол лицо, обжигал шею. И ветер стал вдруг тугой, плотный, сбивающий с ног. Татьяна шла низко согнувшись, поворачиваясь к ветру спиной и крепко держась за Сергея. Она с трудом дышала, прикрыв рот рукавичкой, чтобы не задохнуться. Сергей крикнул ей:

— Закройте глаза. Так легче будет идти.

И тотчас налетел такой метельный шквал, что сам он повернулся спиной к ветру, и Татьяна невольно прижалась головой к его груди. Метель, казалось, замерла и куда-то исчезла, не было ни силы, ни желания шелохнуться. Так они стояли недвижимые, пока свет фар какого-то грузовика не выхватил из темноты их заснеженные фигуры.

Дома она переоделась и долго сушила волосы перед рефлектором. Потом упала на кровать, и на мгновение ей почудилось, что вокруг нее снова закружилась метель. И даже не вспомнила, что рядом за стеной спит ненавистная Санда.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Проснувшись, Татьяна бросилась к окну. Зимнее утро было солнечное, мягкое, безветренное. За ночь намело так много снега, что дома Раздолья казались огромными сугробами. Снег был чистый, нетронутый. Татьяна стояла у окна, и жизнь ей казалась похожей на это зимнее утро.

С утра ее ждали в театре, и она вышла из дому вместе с Игнатом. Легко, словно едва касаясь поскрипывающего снега, Татьяна шла рядом с дедом, и у нее возникло необычайно приятное ощущение невесомости, будто пожелай только, и она оторвется от земли. Это было как в счастливом детском сне. Она улыбалась всему: встречным, своим радостным думам и просто этому солнечному зимнему утру.

— Не знал, что у тебя так много знакомых, — сказал Игнат, чувствуя приподнятое настроение внучки. — Все кланяешься и кланяешься.

— А я кланяюсь и незнакомым, — рассмеялась Татьяна. — Смотри, деда!

По другой стороне улицы шел Сергей. В меховой куртке, ушанке и в белых бурках, он словно появился из вчерашней метели. И тут только Татьяна поняла, что, не встреть она вчера Сергея, не было бы этого необыкновенного, радостного и счастливого утра. Сергей вдруг стал всем для нее. И все шло от него. Все ее ощущения, чувства, мысли. Она как бы не существовала без него.

— Ты о чем? спросил Игнат, не понимая, куда ему смотреть.

— Мне показалось, смутившись, ответила Татьяна и, чтобы ее не увидел Сергей, спряталась за спину деда.

В театре было много работы. Надо было составить ведомость на зарплату, график выездов в сельские клубы, занести в инвентарь новые книги. Но, что бы Татьяна ни делала, она все время думала о Сергее. Сколько сейчас времени? Десять часов! Значит, осталось ждать девять. Нет, так считать нельзя. Три часа до обеда и час на обед не в счет. Значит, через пять часов она увидит его. Они будут сидеть рядом и смотреть новый спектакль. Из театра он проводит ее. Они пойдут в Раздолье тихо, не торопясь.

Дни, вечера, ночи — зимнего февраля, ранней весны, начала лета. Они встречались в театральной библиотеке, на улице. Нередко Сергей заходил за Татьяной домой. Они бродили по берегам Мсты, уходили в лес и, держась за руки, возвращались тихими ночными улицами Глинска. Небо было выше, земля — шире. В этих чувствах заново осмысливалась вся жизнь. Она, как никогда, работала увлеченно, потому что все стало для нее как бы частью Сергея. И белые ночи Татьяна полюбила потому, что они были неотделимы теперь от Сергея, и его радости были ее радостями, и она не вспоминала о прошлом, потому что там не было Сергея. Все было окрашено любовью к нему, эта любовь смягчила ее и даже примирила с Сандой.

Весенним вечером они ушли далеко за Раздолье и остановились у обрыва. Взошла луна, тени от старых ветел, когда-то посаженных здесь, чтобы не было оползней, падали на дно оврага. Сергей и Татьяна стояли рядом. Их тени слились в одну и, казалось, скользили вниз. Татьяна почувствовала, что Сергей ее тянет туда, вниз, откуда в вечерней тишине доносился шум ручья. Ей чудилось, что это шумит у нее в голове, что стоит ей поддаться, сделать хотя бы один шаг, и они упадут с обрыва, а там опасно, потому что разобьются не они, а их любовь. Она тихо отстранилась от Сергея и пошла к Раздолью. Он догнал ее, взял за руку. Он был смущен, просил прощения без слов, глазами. Она пригнула к себе его голову, поцеловала в ухо и тут же тихо прошептала:

— Сереженька, ты храбрый, а я трусиха. Давай лучше уйдем.

— Нет, это ты храбрая, а я трус, — сказал он, когда они уже подходили к Раздолью.

Она обернулась к нему и крепко обняла. Но тут же отпрянула и сказала совсем буднично и подтрунивая над Сергеем:

— Пойдем к нам чай пить.

В доме Тархановых никто не называл Сергея женихом, но смотрели на него как на своего человека, как на будущего мужа Татьяны, и на этом основании Лизавета считала само собой разумеющимся, что он иногда помогал ей по хозяйству, а Игнат не прочь был поговорить с ним весь вечер о земле, которую Танюшин кавалер, как выяснилось, знал не хуже его самого. Что касается Санды, она относилась к Сергею по-простому и очень дружелюбно, хотя не знала, как его примет Василий, который еще ни разу не видел будущего мужа своей дочери — он вместе с бригадой слесарей пятый месяц был на Урале, куда уехал монтировать новый завод огнеупоров. Никто из Тархановых ни разу не заговаривал с Сергеем — думает ли он жениться на Танюшке, но однажды в присутствии Сергея Игнат спросил:

— А вы, ребята, где думаете жить? В Глинске или поедете куда?

Татьяна смутилась.

— Разве мы обязательно должны жить в одном месте?

— Конечно, — ответил за Игната Сергей.

— Это еще неизвестно...

— Чего же тут неизвестного, — усмехнулся Игнат и посмотрел сначала на Татьяну, потом на Сергея. Сергею подмигнул: «Не спорь, мол, с девчонкой. Поедет, когда надо будет!» И был очень доволен, что затеял этот разговор. Пусть подумают! Важное дело! Кто думает, как жить завтра, не наделает глупостей сегодня.

А вечером за общим столом Сергей уже вел разговор о том, что осенью вместе с Таней он обязательно переедет в Ленинград.

— Ты не спеши. Сначала место обживи, — сказал дед.

— А чего обживать? Комнату? Институтскую столовую?

— К работе приноровись.

— Моя работа — читай, пиши, готовься к экзаменам...

Потом, уже когда сидели вдвоем на крыльце, Таня спросила:

— Ты думаешь, мы приедем, и сразу нам комнату дадут?

— Где-то жить надо.

— Тебе дадут, а мне могут сказать — подождите. Где я буду жить?

— Под мостом, — серьезно, как само собой разумеющееся, ответил Сергей. — Больше негде.

— Одна?

— Со мной.

— Тогда не поеду.

— Постой, постой, Танюшка. А ведь перед отъездом нам придется, как полагается, зарегистрироваться, устроить свадьбу.

— Выдумаешь.

— А как же. Ведь если я буду холостой, то комнату мне не дадут. Разве ты не читала объявления: «Одиноким предоставляется общежитие».

— Тогда дед прав, сначала обживись!

— Посмотрим! — И, не боясь, что кто-нибудь может выйти на крыльцо, Сергей привлек к себе Татьяну.

— Пусти! Увидят!

— Поедешь?

— Только пусти.

Долго они сидели на крыльце и мечтали о том, как будут жить в Ленинграде. А на следующий день Сергей пришел в библиотеку с таким видом, словно он только что с кем-то подрался. Спутанные волосы, съехавший набок галстук, сжатые, подергивающиеся губы. Он протянул Татьяне письмо. Сергей, которому всегда везло, на этот раз потерпел поражение. В письме был отказ. В аспирантуру Сергея не приняли.

Но он не из тех, кто быстро сдается. И разбушевался.

— Они, наверное, думают, что я пешка... Нет, пусть скажут, почему не приняли? Водить за нос два года, а потом захлопнуть дверь перед носом. Это им так не пройдет...

— Сережа, милый, успокойся...

— Я не волнуюсь. Я просто чертовски зол. Ну, хорошо. Мы еще посмотрим! — Он круто повернулся и направился к двери.

— Ты что хочешь делать?

— Еду в Ленинград. Я заставлю их выложить все карты.

Никогда Татьяна не видела его таким. Ему изменило его обычное спокойствие, он потерял присущий ему юмор, перестал быть сговорчивым и добрым. Казалось, в нем проснулась какая-то неведомая Татьяне злая сила, и при всем том, что она сочувствовала ему, жалела его и вместе с ним возмущалась, ей было немного страшно.

Сергей уехал вечерним поездом. Татьяна с вокзала вернулась в театр. Она прошла в кабинет Дроботова грустная, молча присела на край дивана. Дроботов окинул ее ироническим взглядом и спросил:

— Проводили?

— Что же теперь будет с Сережей?

— Ничего страшного.

— Вы думаете, он добьется своего?

— А если и нет?

Татьяна вспылила:

— Как вы можете так спокойно говорить, Иннокентий Константинович? Ведь аспирантура — смысл его жизни.

— Не очень-то велик смысл, за этим желанием я пока вижу только честолюбие.

— Неужели вам все равно, как сложится судьба Сергея?

— Именно потому я так и говорю, что не все равно. Есть неженки — маменькины сынки. А есть еще неженки общественные. Я даже не знаю, чьими сынками их назвать... Их пестуют, они считают естественным, что о них кто-то должен заботиться. Один из таких общественных сынков — Сергей! Ничего, пусть его жизнь немного поучит. Не приняли в аспирантуру? А ты на деле докажи, что скажешь свое слово в науке. А то, видите ли, едва кончил учиться и уже карабкается по ученой лестнице. Лестница званий — это еще не наука.

— Неправда, Сережа много работал. Он сам мне говорил, что собрал много материала.

— Собрал материал... — рассмеялся Дроботов. — Вот именно материал... И заготавливается он Сергеем не для науки, а во имя его кандидатской работы. Личной его работы. Вы понимаете?

Татьяна поднялась и внимательно посмотрела на Дроботова. Не скрывается ли что-нибудь за этой неприязнью к Сергею? Что Сергей ему сделал? И вдруг она подумала о том, что раньше никогда не приходило ей в голову.

— Иннокентий Константинович, я перед вами девочка. Но сейчас я требую уважения к себе. Вы можете быть со мной откровенны?

Дроботов помрачнел. Разве он дал ей основания не доверять ему? И в чем вообще она его подозревает? Он был рассержен, но от нее не ускользнула промелькнувшая в его глазах растерянность.

— Я вас слушаю.

— Вы, наверное, догадываетесь, что мы с Сережей любим друг друга.

— Об этом, кроме меня, знает еще весь Глинск.

— Мы решили...

— Пожениться. Это естественно.

— И вы против? Да? Честно скажите.

Дроботов не ответил.

— Что же вы молчите? — Татьяна слегка вскинула голову и проговорила, смотря куда-то в окно: — Теперь мне все понятно. Вы считаете, что я недостойна Сергея, и черните его, чтобы спасти от меня. Ну что ж, это ваше дело... — Она хотела еще сказать что-то обидное для Дроботова, ну вроде того, что ей все равно, что он думает о ней, но сказать не успела.

Дроботов неожиданно откинулся на спинку кресла и громко, раскатисто рассмеялся.

— Боже мой, в чем вы меня заподозрили, милая Танечка. Наоборот. Вы лучше его, глубже и добрее. Он всего-навсего неплохой, но излишне самовлюбленный парень.

— Я люблю его...

— Видите, даже с вами ему повезло.

— Простите, Иннокентий Константинович, если я вас обидела. Я говорила и, наверное, сама себе не верила. А Сережа очень хороший.

— Не буду, не буду обижать вашего Сережу. — Дроботов подошел к Татьяне, обнял ее за плечи и повел к дверям. — Я только хотел одного: чтобы вы не расстраивались. Поверьте мне, старому, опытному человеку. Если Сергею не удастся поступить в этом году в аспирантуру — не велика беда. Пусть поймет, что в жизни все добывается трудом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Татьяна увидела Сергея из окна библиотеки. Он шел через сквер, как всегда широко шагая, может быть немного быстрее, чем обычно. Его появление было так неожиданно, что, подчиняясь одному чувству, — наконец-то она снова увидела его! — Татьяна бросилась навстречу. Даже после того, как они спустились к реке и там присели на краю мстинского обрыва, Татьяна не заметила, что лицо Сергея осунулось, а в глазах — суровая усталость, и проговорила весело:

— А теперь рассказывай! Все хорошо?

— Все плохо.

— Постой, — растерянно произнесла Татьяна. — Ты расскажи толком.

Он порывисто поднялся с земли и сказал ожесточенно:

— Ты знаешь, что они со мной сделали? Меня держали в Глинске, а в это время втихомолку приняли на мое место профессорского сынка! И не в том дело, кто он. Черт с ним, пусть у него протекция, я бы не возражал, имей он равные со мной права! Но он не имеет никакого отношения ни к почвоведению, ни к агрохимии. Окончил институт по одному профилю, а стать аспирантом решил по другому.

— Но ведь это несправедливо, — возмутилась Татьяна.

— Это подлость!

— А тебе что сказали? Как объяснили все это?

— Место занято, а кто больше заслуживает права, решает, во всяком случае, не аспирант, которому отказано в приеме. Коротко и ясно. И эту стену не пробьешь... Ты понимаешь, когда декан оказывает услугу знакомому профессору, это очень важно для декана. Но когда кого-то несправедливо отказываются принять в аспирантуру, то перед большими делами института этот факт выглядит таким маленьким, что из-за него никто не станет спорить с деканом. Вот и все!

— Ну, а дальше что? Они тебе что-нибудь обещали?

— Теперь меня и на порог не пустят. Я все сказал декану, что я думаю о нем... И это лишь убедило их в собственной правоте. Человек, который разрешает себе дерзко говорить, уже по одной этой причине не может быть в науке.

— Это же абсурд.

— Декан так не сказал, но он так подумал.

— Сережа, ты не обижайся на меня, но, может быть, у этого профессорского сынка есть тема, которая важнее твоей, может быть, он талантливее... Ведь всякие люди бывают.

— О, тема у него прекрасная, — саркастически ответил Сергей. — «О роли родственных связей и знакомств в продвижении по стезе науки». Нравится? Да никакой у него нет темы. Он только в прошлом году окончил институт и весь год ничего не делал. Видимо, это важней моей работы... Если бы он написал на эту тему диссертацию, я бы признал его талант. Но беда в том, что он ничего не напишет! Он возьмет ножницы и из десяти чужих трудов сделает одиннадцатым свой и всю жизнь будет читать студентам прописные истины.

Татьяна удивленно смотрела на Сергея. Все, что он говорил ей о декане и его бездарном аспиранте, разрушало все ее представления о людях науки. Неужели есть такие ученые? Нет, он что-то не понял, не так увидел — все, наверное, обстоит иначе. Но тогда, значит, Сергей завистник, мелкий человек. Нет, и этого она не могла допустить. В душевном смятении она схватила руку Сергея, прижала ее к своей щеке и умоляюще взглянула на него.

— Не надо так говорить. Я прошу тебя.

— Я тоже не верил. Но убедился на собственной шкуре... Перед просьбой знакомого человека все было отброшено в сторону: обещание, право человека и даже его работа, нужная науке.

Татьяна готова была заплакать.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Надо бороться...

— Значит, можно? — обрадовалась Татьяна. — Ты добьешься своего, верно? Ты не отступишь?

— Никогда!

Татьяна восхищенно посмотрела на Сергея. Храбрый, мужественный, сильный. И это о нем Дроботов говорил, что он неженка, счастливчик, не умеющий постоять за себя. Ошиблись, Иннокентий Константинович! И, не стесняясь, что кругом люди, она обняла и поцеловала его.

— Сережка! Ты знаешь, как я тебя люблю!

В доме Тархановых неудачу Танюшкиного жениха переживала лишь Лизавета. Ей хотелось, чтобы ее внучка вышла замуж за ученого и чтобы жила она не где-нибудь на окраине Глинска, а в Ленинграде. Что касается Игната, то, сочувствуя Сергею, он в душе даже был рад, что Танюшка остается в Глинске. Свои люди под боком... А Сергею сказал, чтобы он не расстраивался. Оно, может, и лучше, что так случилось. Глинск все-таки ближе к земле. Сергей ничего не ответил. Но весь его вид, энергичный и воинственный, меньше всего говорил об унынии. Расстраиваться? Нет, не таков он. Даже Дроботов, который, казалось бы, лучше других знал своего племянника, не ожидал от него такой стойкости. И лишь не представлял себе, как думает Сергей добиться своего.

Но для Сергея все было ясно. Через несколько дней, как всегда, он зашел перед концом работы за Татьяной и весело сказал ей:

— Можешь меня поздравить...:

— Ты не шутишь?

— Это еще только начало.

— Расскажи, ну, расскажи. — Татьяна усадила его в мягкое кресло, сама забралась на подлокотник.

— С завтрашнего дня мой телефон...

— Тебе в комнату поставили телефон?

— Я больше не работаю в агрохимлаборатории.

— Ты бросил работу? — испуганно спросила Татьяна.

— Перешел на другую.

— Я не понимаю, на какую другую?

— В такую же лабораторию, но комбинатскую. Неужели ты думаешь, что после того, как институт так поступил со мной, я буду работать в его лаборатории?

Татьяна не сразу нашлась, что ответить. То, что сделал Сергей, как-то не вязалось с тем, чего она ждала от него. Нет ни борьбы, ни проявления мужества. Он уступил, ушел в сторону. Сергей понял, о чем она думает.

— Драться — это еще не значит бить противника в лоб. Ты пойми, что мне даст агрохимлаборатория? Ничего. После ссоры с деканом я вряд ли могу рассчитывать на аспирантуру. Работать без перспективы я не могу.

— Но комбинат — это совсем другое... Это не земля...

— Зато там я снова найду себя, свою тему. Иной дорогой, но все равно я приду в науку. И вот тогда я снова явлюсь в институт. На кафедру, в лабораторию, к тому же профессорскому сынку. Явлюсь и скажу: «А ну, выкладывай, что у тебя за душой, и смотри, что у меня». Ты думала, я буду жаловаться в министерство, писать письма в Москву? Нет, пусть этим занимаются те, кто не рассчитывает на собственные силы...

Татьяна с сомнением отнеслась к переходу Сергея на другую работу, она не верила, что можно так просто сегодня заниматься одним, завтра другим. Но прошло несколько месяцев, и Сергей стал старшим лаборантом, потом на него возложили руководство всей химической группой, и это лишний раз подтвердило его неистощимую энергию и внутреннее мужество. Так упорно идти к своей цели мог только сильный человек.

И дома и в театре она не скрывала своего восхищения Сергеем. Дома это требовалось для того, чтобы не беспокоились, почему они медлят со свадьбой, а в театре — чтобы Дроботов наконец признал, что он напрасно отзывался о Сергее как об избалованном судьбой человеке. Но где-то рядом жило другое чувство к Сергею, он как бы раздвоился в ее представлении, и, восхищаясь им, она в то же время настороженно прислушивалась к каждому его слову, как будто в чем-то уже не верила ему.

Он жил в центре города, в небольшом деревянном доме, где снимал маленькую комнату, отгороженную от хозяйской половины легкой фанерной перегородкой. Эта комната к тому же была очень мала, чтобы в ней могли жить два человека, и весной ему предложили переехать в одну из коммунальных квартир города. Комната в этой квартире была побольше, от других ее отделяли толстые стены, но она была на теневой стороне, к тому же сырая, и Татьяна посоветовала Сергею:

— А знаешь, давай сделаем небольшую пристройку в нашем доме. Деда предлагает...

Они вышли на улицу и не спеша направились к Раздолью. Сергей был задумчив, несловоохотлив и, казалось, не замечал, что рядом с ним, держа его под руку, идет Татьяна. Но когда они вышли за Глинск, он неожиданно спросил с удивлением и как бы проверяя себя:

— Ты никогда не задумывалась, как все-таки странно устроена жизнь царя природы? Ты себе представляешь птицу, которая нуждалась бы в гнезде? А есть ли медведь без берлоги, волк без логова, крот без норы? А вот мы с тобой два человека, и мы не можем быть вместе потому, что не можем найти жилья.

— Так ведь нам не нора и не берлога нужна.

— В принципе это не важно.

— У тебя настроение говорить оригинальные глупости.

— Я просто склонен сегодня к философским размышлениям. Ведь, если вдуматься, человек весьма несовершенное существо. Ты знаешь, еще миллионы лет назад летучая мышь получила от природы подарок — радар, который мы изобрели каких-нибудь десять лет назад. Собака различает запахи в тысячу раз лучше нас с тобой. А сколько, по твоему, есть чувств у животных? Более пятидесяти! А у человека всего пять. И за миллион лет не прибавилось ни одного.

— Что с тобой? Ты еще никогда не сравнивал себя с перепончатыми...

— Слишком мало знал о них.

— У тебя неприятности на работе?

— Наоборот. Химическая лаборатория выделяется из общекомбинатской, и мне сказали, что я буду руководить ею.

— Тогда вообще непонятно, почему у тебя сегодня такое зоологическое направление мыслей.

— Человек не должен забывать, кем он был в прошлом.

— А может быть, он лучше должен думать о том, кем он станет в будущем?

— Ты умница, Танюха. Будем думать о будущем. И добиваться своего.

В тот день они больше не возвращались к разговору о человеческом несовершенстве. И все же этот разговор оставил в душе Татьяны ощущение какой-то тревоги. Как будто ничего плохого Сергей не говорил, да и, в конце концов, мало ли какие мысли могут внезапно прийти в голову и так же бесследно исчезнуть. И все же Татьяна не могла отделаться от чувства, что с Сергеем происходит что-то неладное.

Но однажды, когда вечером они бродили по набережной Мсты, Сергей, словно продолжая свои сокровенные мысли, неожиданно спросил ее:

— А что такое, в сущности говоря, жизнь? Бесконечная смертная череда. Мы ходим по трупам. Людей, животных, растений. Мы жжем их остатки в виде нефти, угля и сланцев. Все, что требует жизнь, дает нам смерть. Да и это не вечно. Когда-нибудь наша Земля сорвется со своей оси и, как колесо телеги, полетит со своей космической дороги в пропасть Галактики.

Татьяна не перебивала. Все, что Сергей говорил, представлялось ей приступом какой-то душевной лихорадки. И его продолжало знобить.

— А ты когда-нибудь задумывалась над тем, что реально в жизни, а что лишь создает твое воображение?.. Вот тот профессорский сынок, что занял мое место в аспирантуре... Что для него важно? Радость творчества, научное открытие, сознание своей общественной пользы? Чепуха! Творчество его не манит, открытия, сам знает, он не сделает, на общественную пользу ему наплевать. Значит, что-то другое заставило его захватить мое место. Перспектива научной карьеры — большой зарплаты, преимуществ ученого.

— Ну и что же? — резко спросила Татьяна.

— Так почему судьба покровительствует ему, а не мне? Может, быть умным — не гнаться за чем-то, что создано мечтой и воображением?

— Ты завидуешь бездарности?

— Я не хочу быть перед ним в дураках. Он достиг своего, а я?

— Сережа, перестань болтать глупости...

— Хорошо, но сначала объясни мне, почему, когда я работал в агрохимлаборатории и был полон творческих замыслов, мне закрыли путь в науку, а вот сейчас я имею свою лабораторию и могу осенью поступить в аспирантуру, но никаких творческих замыслов у меня нет, и аспирантура меня уже к себе не тянет... Да, я говорю глупости, ты права. Но знаешь, в чем моя глупость? В том, что я еще наивно цепляюсь за аспирантуру, за какую-то научную перспективу, которая мне неясна.

— Но чего ты хочешь?

— Почем я знаю. У меня все есть, что я хотел вчера, но все это мне не нужно сегодня. Не нужно...

— Может быть, тебе лучше вернуться в агрохимлабораторию?

— Никогда!

— Мне казалось, что ты сильный.

— Тебя смутили мои разговоры?

— Но твои мысли...

— Неужели ты думаешь, что у сильного нет сомнений? Или, может быть, ты мне чужая и я не должен был перед тобой высказывать эти сомнения вслух? Так вот: знай, больше никаких сомнений нет. Есть такая капитанская команда: полный вперед! Такую команду я даю себе: полный вперед! Ты довольна? Смотри на меня! Я снова веселый, бодрый. И в доказательство знаешь что я сделаю? Поступлю в аспирантуру. Уж наш керамический институт не посмеет мне отказать. В моих руках лаборатория, контроль за научными опытами в цехах комбината.

Никогда раньше он не был таким: то сомневающимся, то вдруг снова необыкновенно решительным. И в этом было что-то чужое в Сергее, вызывающее сомнения — да знает ли она его, да такой ли он, каким ей кажется? Татьяна присматривалась к нему и терялась в догадках: был ли Сергей и раньше таким, только она не замечала, или это новое пришло после неудачи с институтом? А может быть, всему виной было то, что она раньше слишком восхищалась им, слепо, не задумываясь, любила его, и изменился не он, а изменилась она? Все ее существо было полно каких-то смутных ощущений, неясных чувств, и именно это вызывало настороженность, какое-то недоверие к Сергею. Как не могла бы Татьяна ответить, за что она полюбила его, так ничего определенного не было в том, что подтачивало и разрушало ее любовь.

Ранним утром Татьяна вместе с дедом Игнатом шла на работу. Они не успели еще миновать Раздолье, как увидели идущего им навстречу Сергея. Он был оживлен, весел и, взяв Татьяну под руку, без всякого объяснения сказал ей:

— Идем со мной!

— Куда?

— Там увидишь.

— Ступай, — сказал дед. — Иль не видишь, человеку и рассказать, и в секреты поиграть охота.

— Но мне на работу...

— Опоздание согласовано с начальством.

Они оставили Игната за мостом и свернули к видневшемуся на горе новому пятиэтажному дому. Татьяна остановилась.

— Куда мы идем?

— Смотреть квартиру.

— Какую квартиру?

— Ту, которую мне дали. Две комнаты двадцать пять метров, кухня, ванная... Как видишь, будучи простым аспирантом, я вряд ли мог бы все это получить. Иное дело — руководитель лаборатории. Пошли!

— Постой, Сережа. Иди один.

— Тебе все равно где жить? Или, может быть, я напрасно старался?

— Все это так, но...

— Говори, говори...

— Подождем... Ну, как тебе объяснить? Я даже не знаю, что это такое. Какое-то сомнение... Я знаю, оно уйдет... Но пока оно есть, я не могу иначе...

— Тогда действительно незачем идти смотреть новую квартиру. Если говорить просто, ты меня больше не любишь. Ну как тут не позавидовать тому бездарному аспиранту — профессорскому сынку. Уверен, что невеста его не бросила.

— Ты думаешь? Знаешь, я пойду на работу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Это была их первая серьезная размолвка, и вечером Сергей не пришел в библиотеку. Она не огорчилась. Ей нужно было побыть одной и все обдумать, понять себя, его и вообще все, что между ними произошло. Ей не давало покоя то неведомое и чужое, что появилось в Сергее. Оно грозило, как нападение из-за угла. И все же она медлила и не уходила домой. А вдруг Сергей придет?

Было уже восемь часов, когда в библиотеку зашел Дроботов.

— Почему так поздно?

— Всякие дела.

— А где Сергей?

— Не знаю.

Она могла знать и не знать, где Сергей. Но это «не знаю» было произнесено с такой беспомощностью и нескрываемой грустью, что Дроботов насторожился:

— Поссорились?

— Нет.

— Но в чем все-таки дело?

— Пожалуй, ни в чем.

— Тогда извольте закрыть библиотеку, я вас провожу, и по дороге вы мне все расскажете.

Они вышли из театра и сразу попали в водоворот главной улицы Глинска. В этот теплый вечер она была очень похожа на деревенскую улицу в дни ярмарок и престольных праздников. И похожа всем: деревенским говором, неуклюжей толкотней, обязательной в таких случаях подвыпившей компанией парней, не знающих, как проявить свою доблесть: покуражиться или затеять драку, и даже одеждой — ведь надо же показать себя, и все в праздничных черных пиджаках, хотя вечер летний, теплый. Деревенские лица, загорелые, здоровые, веселые. Деревенские плечи — широкие, троим на тротуаре тесно. А девчата! Боже мой, как на них не заглядеться! Они идут, и воздух колышется. Когда через много лет будет отмечен исключительно высокий процент здоровых и крепких людей среди глинцев и, конечно, будут объяснять это изменившимися социально-экономическими условиями, важно, чтобы не были забыты эти тридцатые и сороковые годы, когда в город хлынула деревня, здоровая, крепкая, сильная. Вот эта неуклюжая деревенская девка, которая потом рожала десятифунтовых ребят и, кроме своего ребенка, еще прикармливала двух детей горожанок, вот эта праматерь будущего Глинска, совершенно не понимая ни своего величия, ни своего исторического значения, гуляла в тот вечер по главной улице города. Она была очень довольна, что наконец-то появились женихи, и глубокомысленно грызла семечки, слушая своего кавалера, который, закончив рассказ о том, как он, что ни месяц, отхватывает по восьми сотенных на керамическом комбинате, теперь звал ее в глинский ресторан.

Знаете ли вы глинский ресторан той поры? Там по утрам, как в Доме крестьянина, подавали чай парами, в обед, как в обычной столовой, стояла очередь у раздаточной, а по вечерам играл трио-джаз и за тот же рублевый шницель, что подавали к обеду, брали на двадцать пять процентов дороже. Вы думаете, она пошла в ресторан? Деньги ее кавалера — деньги ее будущего мужа. Так как же она могла согласиться бросить их на какие-то там рестораны? Нет, уж пусть идут туда бесшабашные пропойцы, всякая интеллигенция.

Трудно сказать, что было раньше на месте глинского ресторана. Ресторации нашей провинции, как правило, не имеют ни своей истории, ни своих историков. Где-нибудь в Германии или во Франции предком ресторана мог быть какой-нибудь погребок или придорожный трактирчик, а в Америке — придорожная мастерская по ремонту автомашин или аптека, где одновременно продавалась хина, касторка и жареная яичница, к яичнице с черного хода весьма кстати оказались карты, к картам — девушка с сомнительной репутацией, и так пошло-поехало, смотришь — вместо аптеки уже бар. А что такое глинский ресторан? Ну чем он отличается от обычной столовой? А что у него в прошлом? Та же столовая! А что в будущем? Тоже столовая. Ах да, там торгуют винами! И все же глинский ресторан перед каким-нибудь рестораном в Мюнхене ну просто невинное дитя рядом с беспутной немкой, кутящей на доллары американской солдатни.

Дроботов и Татьяна некоторое время двигались в людском потоке вечернего Глинска, потом свернули в тихую улочку. Дроботов ждал: ну что там случилось у нее с Сергеем? Но вместо жалобы на Сергея он услышал, как она спросила:

— Иннокентий Константинович, скажите, чем порождено искусство: горем человеческим или радостью?

— Почему это вас так заинтересовало?

— Сама не знаю. Но вот шли мы сейчас среди толпы, я слышала смех, оживленные разговоры, и мне пришло на ум, что первыми звуками искусства был плач, а не смех.

— Видите ли, Танечка, искусство порождается чувствами человека, а следовательно, и горем и радостью. Плачем матери и смехом ребенка... Но скажите, что с вами? Вас обидел Сергей?

— Если кто кого и обидел, то скорей я его... Только не надо об этом. Расскажите мне что-нибудь о Белграде. Вы ведь там были? На выставке. Интересно?

Она готова была слушать и говорить о чем угодно, только не о Сергее. О нем она может говорить только с собой. Она ждала от Дроботова одного: чтобы он помог ей забыть тревогу.

— Я вас очень прошу, расскажите, Иннокентий Константинович.

— Пожалуйста, — согласился Дроботов не совсем охотно, но чутьем угадывая, что отвлечься от какой-то ссоры с Сергеем ей важней всего. — Все было как полагается на этой выставке. Залы, увешанные картинами, красочные проспекты и, конечно, знатоки искусства, готовые дать вам объяснение по любому выставочному объекту. Именно объекту. Я смотрел на то, что называлось произведением искусства, а мне казалось, что я попал в мир, где сами по себе равнодушно, как на свалке, существуют геометрические фигуры, спирали, конструкции из фанеры или ржавой жести. И знаете какое у меня возникло чувство? Война породнила нас с югославами кровью, а их беспредметное искусство ослабляет это родство. И тогда я понял, какое счастье, что мы верно видим мир и наше искусство — это язык простых людей. Там, на выставке, мне стало понятно, что для миллионов и миллионов людей, например Англии, наши стихи на русском языке в конечном счете понятней и ближе, чем холодные формалистические выкрутасы какого-нибудь модерниста и абстракциониста, пишущего на английском языке. Ведь с русского на английский можно перевести, а на какой язык переведешь заумь?

Они вышли к мосту и спустились по деревянной лестнице на набережную реки. В темноте, с обрыва, Мста была похожа на огромную извивающуюся серебристую рыбу. Потом по узкой тропке они сбежали к самой воде. Подняв камень, Дроботов закинул его чуть ли не на середину реки. Послышался всплеск, и к берегу вернулись легкие беззвучные волны. Татьяна смотрела на реку, где в белесом сумраке загорались, и гасли, и снова загорались огни, и впервые подумала: почему Дроботов связал свою жизнь с Глинском?

— Ведь вы бы могли работать в Москве, в Ленинграде.

— Здесь я имею свой театр. А это великое счастье. Большее, чем мне казалось, когда перед войной я приехал сюда. Вот мы ставим пьесы. Наши спектакли могут быть хуже или лучше других, но мы стараемся их сделать по-своему. Знаете ли вы, что значит поставить пьесу по-своему или поставить пьесу, которая еще нигде не идет? Это творить жизнь! И когда так представляется тебе то, что ты делаешь, нет разницы между Глинском и Ленинградом. И с подмостков нашего театра ты чувствуешь ответственность перед человечеством! Часто это слово звучит для нас слишком общо, мы привыкли к нему, как ко многим другим прекрасным словам. И чтобы снова ощутить всю значимость этого слова — «человечество», представьте себе, что говорят о человеке там, на Западе! Философы там доказывают, что человеческий мозг создал человека и он же его погубит. Для них человек — самый неудачный из всех зоологических типов. И вся эта философия призвана оправдать будущую войну. Имеем ли мы право забывать обо всем этом, когда выходим на сцену? Как же может настоящий художник не думать о судьбе человечества? Мы должны предупредить всечеловеческое побоище. И тут великая сила будет за искусством.

Татьяна готова была закричать. То же примерно, что говорят эти философы, и Сергей говорил. Что же это такое? А ей-то казалось, что он дурачится, болтает глупости! Неужели это и есть то неведомое, что вдруг проявилось в нем? Нет, что-то похожее, но совсем другое. И, видно, ей не уйти от своих сомнений. Надо самой, самой во всем разобраться.

— Пойдемте, уже поздно, Иннокентий Константинович.

— Вас проводить?

— Не нужно. Я поеду в автобусе.

Дома ужинали. Накануне вернулся из длительной командировки на Урал Василий.

— Ты одна? — спросил Игнат Татьяну. — Жаль, а то бы заодно обмыли вашу новую квартиру. Ну да от нас ваше новоселье никуда не уйдет. Переедете — в гости позовете.

— Еще неизвестно, переедем ли, — сказала Татьяна и ушла в маленькую комнату, где раньше лежала больная бабушка, а теперь жили отец с Сандой.

Поздно вечером Игнат вышел за калитку с Лизаветой.

— Что-то неладное у Танюшки с ее Сергеем, — сказал Игнат.

— Женитьба — дело не простое.

— Меня комендант нового дома встретил — Хапров вернул ордер.

— Может, квартира не подходит?

— Какая ни на есть, а все не коммунальная. Тут что-то другое... Вот как будто и человек хороший, и работник толковый, одно не нравится: больно быстро в гору идет.

— С огоньком человек, вот и идет в гору. — И Лизавета улыбнулась. Все же хороший Сергей. Он ей нравился. И, чтобы успокоить мужа, посоветовала: — Ты скажи Василию — пусть он с дочкой по душам поговорит.

— Василий? — Игнат отмахнулся. — А что ему дочь, когда рядом молодая жена? Нет, ему в этом деле не разобраться, еще напортить может. Он жениха-то хоть разок видел?

Татьяна понимала, что если она, как обычно, пойдет на работу вместе с дедом Игнатом, ей не избежать разговора о размолвке с Сергеем. Пока Игнат завтракал, она притворилась спящей, лежала в кровати и встала лишь после того, как за ним захлопнулась калитка. И с той минуты, как проснулась, все время думала: придет ли Сергей? А может быть, позвонит? Нет, не позвонил, не пришел. Тогда она решила сама разыскать его. И со страхом подумала: «А если с ним что-нибудь случилось?» Телефон не ответил. Где же Сергей? Она колебалась: пойти или не пойти к Иннокентию Константиновичу? Преодолев неловкость, пошла, спросила Дроботова прямо:

— Вы видели Сережу?

— Утром я заходил к нему, и квартирная хозяйка сказала, что он куда-то уехал... Подождите, я позвоню в управление комбината. Наверное, в командировке.

— Прошу вас, не звоните.

Она хотела уйти, но Дроботов ее остановил:

— Таня, может быть, вы мне все-таки скажете, что у вас произошло с Сергеем?

— Трудно объяснить. Как будто ничего. Но мне кажется, он стал какой-то другой. Я была бы счастлива...

— Если бы это было не так?

— Да...

— К сожалению, это не ошибка. Еще полгода назад я сомневался, стоит ли вам все рассказывать... Думалось, в конце концов главное, что вы любите Сергея. Но сейчас я вижу, что вы должны знать все, чтобы не путаться в догадках. Я люблю Сергея. Он был для меня младшим братом. Поэтому в том, что произошло, и моя вина. При первой жизненной неудаче — нет, он не скис, не пошел на попятную: неудачу он решил возместить личной карьерой. Вы понимаете меня? Он не за свое дело стал воевать, а тягаться со своими мнимыми или настоящими врагами. Он, если хотите, встал на их точку зрения и сделал своим девизом их же философию жизни: «Главное — преуспевать!» Разница была лишь в методах. В одном случае личные связи, в другом — личные способности. Но преуспевать во что бы то ни стало. И как тому профессорскому сынку было все равно, где быть аспирантом, так и Сергею стало безразлично — заниматься ли химией земли или химией каких-то там кислотоупорных изделий.

— Теперь я понимаю... — Татьяна устало опустилась на диван и продолжала, как бы разговаривая с собой: — Он потерял веру в себя, ему тяжело.

— Но он в этом не хочет, да и, боюсь, не может признаться. Надо уйти с комбината, снова получать вдвое меньше денег, а главное, проситься в ту же агрохимлабораторию, откуда ушел с сердцем, полным надежд на отмщение... Вы понимаете, Таня, либо надо все начинать с начала, либо идти дальше, не оглядываясь назад. Все будет зависеть от того, что возьмет в нем верх: творческое начало или карьеристский расчет. И чем больше он будет неправ, тем яростней станет оправдывать себя.

Сергей не появлялся всю неделю, и его отсутствие еще больше сблизило Татьяну с Дроботовым. Возникла дружба зрелого человека, знающего жизнь, с девочкой, для которой каждое его слово — откровение. Наконец Сергей дал о себе знать. Он сначала позвонил, потом через час сам пришел и сказал, как будто ничего не произошло:

— Я был на шахтах, в командировке.

— Мог бы предупредить, оставить записку.

— Зачем? Ты хотела что-то там обдумать, уяснить себе, и я дал тебе для этого время... Тебе его хватило?

— Разве в таком тоне мы должны разговаривать?

— Что ты скажешь по существу? Ты все обдумала?

— Надо вернуться...

— Куда, к кому?

— Ты все-таки хочешь разговаривать в том же тоне? Твое дело. Так вот, вернуться тебе, вернуться в агрохимическую лабораторию.

— Кто тебе это внушил?

— Если ты не хочешь слушать меня, спроси Иннокентия Константиновича...

— А, вот в чем дело! Так, значит, Иннокентий Константинович. Друг, учитель, наставник... Он мне как-то намекал, что я не работаю, а делаю карьеру. А позволительно спросить его, что он делает? Занимается искусством ради искусства? Может быть, и славу презирает, и аплодисментов не терпит? А я-то думал, есть на свете человек, который в трудную минуту протянет мне руку! Поймет, ободрит, рядом пойдет.

— Сережа...

— Прощай!

Но ушел он ненадолго, да и недалеко. Когда через час Татьяна с Дроботовым вышли из театра и направились к реке, Сергей встретил их на набережной. Он подошел к Татьяне и произнес с преувеличенным достоинством:

— Теперь ты можешь ничего не говорить, и, тем не менее наконец-то твой ответ для меня ясен... Что касается твоего выбора, то пусть человек, которому уже за пятьдесят, серьезно подумает над тем, что самое трагичное в жизни — быть смешным...

Сергей уже скрылся где-то в дали набережной, а Дроботов стоял молчаливый, неподвижный. Он что-то должен сказать. Самое страшное было для него в том, что Сергей, напрасно заподозрив Татьяну, отгадал его чувства к ней. Да, он человек, которому уже за пятьдесят и у которого далеко в Сибири есть и сын-геолог и дочь — она учительница, — он полюбил Таню! Он и сам не знает, как это случилось. Ведь он ее взял в театр из желания помочь этой девочке. Но теперь, пожалуй, она нужна ему больше, чем когда-то он был нужен ей. Разве раньше он замечал свое одиночество? Сейчас он боится его. Боится, что Таня уйдет. Но и не это самое страшное. А то, что сейчас он скажет ей о своей любви. Тогда он действительно будет смешон. В лучшем случае она лишь пожалеет его. А это самое худшее, когда любишь.

Не спеша Дроботов пошел вдоль набережной.

— Иннокентий Константинович, постойте...

Он покачал головой и молча побрел дальше. Один и одинокий. Таким, каким он, в сущности, и был вот уже много лет, если не считать, что всегда и везде ему сопутствовал его театр, верный и близкий друг, хотя порой и причиняющий ему много неприятностей и огорчений.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Сколько несчастий! Одно за другим. Сначала уход Сергея, потом все откровенно рассказал о себе Дроботов и ей пришлось уйти из театра, и, наконец, этот разрыв с отцом, подготовлявшийся с того дня, как вернулась Санда, и тем не менее происшедший самым неожиданным образом.

Как ни странно, не дед Игнат, для которого Татьяна была самым дорогим существом на свете, а отец, в сущности мало думавший о ней, вознегодовал, узнав, что его дочь отказалась от жениха.

— Смотри, прокидаешься!

— А ты не беспокойся, отец, — сдержанно ответила Татьяна.

— Сегодня один, завтра другой?

— Не понравится — будет третий. — Она чувствовала, дело идет к ссоре, и шла на нее.

— Вон оно что! — вскипел Василий. — По рукам хочешь пойти? Гулящей стать? — И он рванул с себя ремень. — Убью!

— Не пугай, — спокойно сказала Татьяна и добавила с угрожающим холодком: — И запомни, я не из тех, кого можно бить!

— Стращаешь? — Василий замахнулся. — Да я, дура, «языков» на фронте брал, а тебя скручу — пикнуть не успеешь...

— Я тебе не «язык»!

— Ты моя дочь. — Он готов был ее ударить.

— Но ты-то мне не отец!

— Замолчи! — крикнул ей Игнат.

— Нет, деда, я ему все скажу… Пусть знает. — И, глядя отцу в глаза, заговорила горячо, не щадя его: — Зачем ты к нам приехал? Разве мы тебе нужны? Пятнадцать лет не хотел знать, и теперь чужие. Ну, где твой ремень? Ну, попробуй, ударь! Да я бы десять ремней приняла, чтобы только не знать, какой ты есть. Как же ты мог бросить нас?

На нее закричала Лизавета:

— Замолчи, Татьяна, слышишь, замолчи!

— Нет, бабушка. Я ему все скажу!

— Он отец тебе.

— Он? — И, повернувшись к Василию, сказала: — Ты мне не был отцом, а я не хочу быть тебе дочерью. Вот и квиты мы с вами, Василий Игнатьевич!

И прежде чем он успел опомниться, она вышла из дома. Хлопнула калитка. В ночной тишине Раздолья некоторое время были слышны ее легкие, торопливые шаги.

Игнат всю ночь проискал Татьяну. Он был у театра, прошел по набережной, потом долго бродил у оврага: летняя ночь тихая, теплая, светлая — не притулилась ли внучка где-нибудь в низинке? А Раздолье уже просыпалось в петушином крике, в скороговорке телеги, проехавшей по большой дороге, в мычании коров, осторожно, словно по льду, пересекающих асфальтовый перекресток. Где-то во дворе упорно не хотела завестись чья-то автомашина. Она пыхтела, трещала короткими выхлопами и снова умолкала. Но вот наконец ритмично забилось ее четырехтактное сердце, из-под ворот потянулся синий дымок, и, словно только этого и ждал сторож промтоварного магазина, он пропылил вдоль улицы в своем длиннополом зипуне, и сразу, откуда ни возьмись, появились люди, подкатил к остановке автобус, загремели бидоны у молочного магазина. Только после этого Игнат подумал: а нет ли Татьяны у Ефремовых?

Татьяна сидела на крыльце рядом с Улей. Игнат опустился ступенькой выше и сказал:

— Норовиста больно...

— Деда, не могла я иначе.

— Домой я тебя не зову.

— Ведь он нас не искал, понимаешь, не искал.

— Не при людях разбираться. Поживи денек-другой здесь, а там комнатенку подыщем.

На крыльцо вышел брат Ули — Федор. В галифе и сетке, сквозь которую виднелась волосатая грудь, он присел рядом с Татьяной и спросил, отмахиваясь полотенцем от назойливого комара, которому понравилась его короткая кряжистая шея:

— У нас будешь жить?

— Ты против?

— Сделай одолжение. Может быть, сестра добрее будет. А то как коршун. Так и норовит вцепиться когтями. Думал, инженер Осипов ее сердце смягчит. Ан нет. С той поры, как стал он ходить к нам, еще злей стала. А с чего это ты, Таня, ушла из дому?

— Ушла, и все тут, — ответила за нее Уля. — Не твое дело. Ступай умывайся и не мешай нам.

А когда, слегка покачиваясь и насвистывая, он завернул за угол дома к умывальнику, Уля сказала:

— Игнат Федорович, мне Танюшка все рассказала, и мы решили так: надо ей идти работать на комбинат. На формовку, рядом со мной.

Татьяна кивнула. Да, они выбрали. А что выбрали? Как это трудно — выбирать, когда есть из чего выбирать. Библиотеку или бухгалтерию, лабораторию или поликлинику? Но ведь можно еще поступить старшей пионервожатой в школу, воспитательницей детсада и даже испытать себя на газетном поприще! В редакции не хватает литсотрудников, и ее, окончившую десятилетку, возьмут с удовольствием в газету. Нет, что ни говори, а у социализма есть свои неудобства. Родись Татьяна где-нибудь близ Гудзона, все было бы ей ясно. Подвернулась бы ей работа горничной в отеле, она была бы счастлива получить ее. Предложили бы ей стоять в витрине магазина и рекламировать на своих девичьих плечиках какие-нибудь автоматические застежки, она бы, не задумываясь, тоже согласилась. А при социализме голова кругом идет. Как выбрать свое жизненное поприще? Перед тобой сто дорог. А ты сама не знаешь, какая из них тебе по душе. Ну что ж! Испробуем заводскую.

Игнат поднялся, обнял Татьяну, словно расставался с ней надолго, и пошел к калитке. Татьяна побежала за ним.

— Подожди, деда.

— Ладно, ладно, отмахнулся Игнат. — Я без провожатых дом свой найду. А ты ступай, спи!

— Я с тобой, деда, — решительно сказала Татьяна. — Я никуда от тебя не уйду.

Игнат был счастлив и горд. Танюшка не бросила его. Тяжело возвращаться домой, а поняла, что ему еще тяжелей будет без нее. Эх, Василий, Василий, не ссылка разлучила нас и даже не Санда твоя, а неправда, что в душу твою проникла. И, как много, много лет назад, когда он только поселился здесь на Раздолье, Игнат сказал Татьяне:

— Ну раз так, пойдем домой, доченька.

Да, да, она осталась его дочерью.

Татьяна вернулась в дом, как будто не уходила из него. Но все Тархановы понимали, что там, где была одна семья, стало две, что дом разделился на две половины и невидимая между ними граница прошла через кухню, русскую печь, обеденный стол и корыто, в котором Лизавета стирала на своих, а Санда — на себя и своего Василия. Даже посемейно они отправлялись теперь на работу. Первыми выходили из дому старик Игнат и Татьяна. Они шли до самого комбината пешком. А за ними ехали в автобусе Василий и Санда. Только где-то у проходной комбината все Тархановы сливались в единую семью, но уже не тархановскую, а комбинатовскую, рабочую — в единую семью огнеупорщиков.

Татьяну зачислили в бригаду Ульяны Ефремовой, и на первых порах она должна была подвозить к столам формовочную массу и куски мягкой голубоватой глины, во всем слушаться своего бригадира и присматриваться, как надо брать с доски глину, класть ее в форму и создавать сложные, разных фасонов огнеупорные изделия.

Татьяна Тарханова начала свою жизнь в цехе с того же, с чего начал ее двадцать лет назад Игнат Тарханов. Он был каталем, и она стала выполнять те же обязанности. Но ему дали в руки тачку, а ей, предварительно проинструктировав, — электрокар. Рассыпая дробь звонка, неслась она от заготовительного цеха к прессовому, из прессового в формовочный, и каждая поездка давала Татьяне возможность увидеть огромный комбинат огнеупоров. И тут она как бы повторяла путь Игната Тарханова. Но если в глазах Игната было лишь любопытство неведения и ощущение своей незначительности перед огромной грохочущей махиной, то Татьяна воспринимала комбинат с любопытством, которое вошло в ее сознание вместе с годом войны, прожитым на комбинате, с рассказами деда и теми представлениями об окружающем мире, какие получила она еще в школе на уроках физики и химии. Это было восприятие человека — не придатка к машине, а ее руководителя. И если Игнат чувствовал себя каким-то маленьким, ничтожным существом перед огромной махиной комбината, то для Татьяны тот же комбинат, уже значительно разросшийся, был, в сущности, послушным исполнителем человеческой воли. Техника комбината, на вооружении которого двадцать лет назад была тачка, ныне казалась Игнату чудом технического прогресса. Новые печи, механические прессы, электрокары. Но та же самая техника Татьяне представлялась полной всяких изъянов. Она относилась весьма скептически к пыли в помольных отделениях, к жаре во время выгрузки печей, к собственной тележке, которую, по ее мнению, могли бы заменить транспортерной лентой. Даже самый процесс производства огнеупора ей казался не во всем целесообразно организованным. Она смотрела на производство глазами своего ничему не удивляющегося времени. Каждый механический пресс, который после ремонта монтировал Игнат вместе со своей бригадой, вызывал у него гордость, а для нее это была лишь прежняя устаревшая техника. В каждой машине она ценила прежде всего новизну, которая должна была соответствовать ее понятиям о будущей технике, и с высоты этой будущей техники рассматривала настоящую. Это различие, случалось, приводило к серьезным разногласиям между Татьяной и Игнатом. Рассерженный, он грозно наступал на нее и кричал, сжимая от возмущения кулаки:

— Да пойми ты, дурная твоя голова, что значит наше производство. Это тебе не дамские часики собирать, не браслеты штамповать, а доменный кирпич делать. Помню, ремонтировали на ходу мельницу, так слесарь слесаря за пылью не видел. А нынче хоть и есть пыль, но разве это пыль?

Но эти доводы не действовали на Татьяну. Мало ли что было двадцать лет назад? Да тогда она только родилась. Ее не было, войны не было, совсем немного лет прошло после революции. Да когда это все было? В этой ее требовательности слишком много было от книг, и не случайно, что первые месяцы работы на комбинате вызвали у нее больше разочарования, чем желания проникнуть в сущность нового окружающего ее мира.

Однако дело тут было не в одной технике. Она пришла в цех по необходимости, без желания. И так же без желания, по необходимости работала электрокарщицей. Все было ей неприятно: пересыхающая от глины кожа рук, ощущение глухоты от постоянного шума моторов и пневматических трамбовок, усталость после работы, тяжелая, вызывающая содрогание от одной мысли, что завтра снова надо идти на комбинат, становиться за рычаги электрокара и ездить из цеха в цех до самого вечера, до одурения. Но даже это она согласилась бы перетерпеть, если бы кто-нибудь ей сказал, что ей даст комбинат кроме зарплаты и штампа в паспорте. В учебе мог быть смысл жизни. В театре, даже не в игре на сцене, тоже был смысл жизни. Ну как же: книги, чтение пьес, распределение ролей — все обогащало, было так интересно. А комбинат? Есть ли смысл жизни в том, что делаешь в день двадцать пять поездок, привозишь сотни кусков глины или полные вагонетки массы? Если делаешь это вовремя — никто ничего не скажет, а чуть опоздаешь — на тебя набрасываются, словно ты совершила что-то бесчестное.

В заготовительном цехе Татьяна встала в общую очередь за «валюшкой», как называли предназначенные для формовки глиняные заготовки. Впереди, медленно продвигаясь вперед, позванивала незнакомая электрокарщица, которая, видимо, недавно пришла на комбинат. Новенькой было лет восемнадцать, не больше. Ладно сбитая, светловолосая, с круглыми, широко открытыми голубыми глазами, в цветном сарафане, она была похожа на большую куклу.

— Тебя как зовут? — спросила Татьяна.

— Галка.

— Какая же ты Галка, ты скорее Белка. Я тебя буду звать Белкой.

— Ладно, зови Белкой, — согласилась Галка. — У нас в деревне еще одна Галина была, так та рыжая.

— Ты из деревни?

— Да. Месяц как приехала.

— Работать приехала?

— Работы у нас хватает. Скучно только. Одних парней в армию взяли, другие в город уехали. Даже потанцевать не с кем. Все женатые. У нас одна девчонка сошлась с учителем. Так сразу все узнали. Шуму сколько было! Пришлось ей уехать. В деревне как ни таись — не утаишься.

Совсем близко подъехала электрокарщица Авдотья. Ее побаивались, о ней в формовочной ходили всякие слухи. У нее было маленькое лицо, маленькие с прищуром глаза — в левом зловеще светилось огненное пятнышко. Ее острый подбородок выпирал, как у старухи, но в тридцать лет он ее еще не уродовал и только сулил лет через двадцать пять, когда она действительно состарится, сделать ее похожей на бабу-ягу. Авдотья больше всего любила менять сережки и изобличать своих подруг в сожительстве с чужими мужьями, хотя было известно, что из всех живущих в женском общежитии именно ее чаще, чем кого-либо, вызывали на свидания.

Авдотья спрыгнула с вагонетки.

— Эй, мужики-скобари, где вы тут?

— Тебе что? — Из-за проволочной сетки вышел парень с соломенными волосами.

— Искрит мотор. Давай бригадира.

— Не у тебя одной искрит.

— Твоя как фамилия?

— Крюков.

— Ты вот что, Крюков. Ищи бригадира и скажи ему, Авдотья требует. Поживей. Но тут же остановила парня: — Сама схожу. Тебя послать — назад не дождаться.

Когда Авдотья ушла, Татьяна спросила у Крюкова:

— Ты кем работаешь?

— Подручным.

— А чего это Авдотья вас скобарями называет?

— А мы и есть скобари. Псковские мы. Почитай все из одной деревни.

— Вон Белка ушла из деревни — парней мало. А тебе девчат не хватает?

— Девчат всюду много.

— Жить плохо?

— Плохо не плохо, а в городе лучше.

— Но почему все-таки ты ушел?

— Неохота было от батьки зависеть.

— На его иждивении быть?

— Я не о том. Какая при батьке самостоятельность?

— И что ж, все парни из-за этого уходят?

— У каждого свое. Одному денег больше иметь хочется, а другому побольше погулять. Ведь в деревне годок погуляешь — жениться надо, а в городе до тридцати лет молодой. Иному надоело в лесу бревна ворочать, дома хлев чистить. А кому, что ни день, в кино охота. Я вот тоже пристрастился. Только скучно одному. Может, пойдешь со мной? Ты, я вижу, не куражистая, простая.

— И по-простому скажу: не пойду!

— Значит, тоже гордая, — не без обиды сказал Крюков.

— Жалко мне тебя. Еще женю на себе, — рассмеялась Татьяна и лихо поставила под погрузку свою тележку.

Еще до войны у старых цехов комбината были посажены клены, тополя и липы. Теперь их вершины вытянулись до карнизов второго этажа, а кроны были похожи на зеленые стога, сметанные под окнами каменных корпусов. Казалось, что комбинат воздвигли в лиственном парке, и в обеденный перерыв огромный, пересеченный аллеями заводский двор был заполнен гуляющими, среди которых попадались даже расфранченные девчонки. Они держали в цеховом гардеробе специально для обеденного перерыва праздничные платья и среди людей, одетых в халаты, комбинезоны и рабочие куртки, походили на какие-то искусственно сделанные из бумаги цветы, обычно украшающие комоды деревенских горниц. Тут, кстати, надо сказать, что глинская деревня всегда предпочитала искусственные бумажные цветы естественным цветам, потому что они ярче и за ними не надо ухаживать, они долговечней и могут стоять от рождества до пасхи и от пасхи до морковкина заговенья, пока их не засидят мухи.

Августовским полднем Татьяна и Уля сидели около своего цеха, и Татьяна, оглядывая прогуливающихся вдоль аллеи незнакомых ей людей, спросила скептически:

— Интересно знать, в чем смысл жизни всех этих людей?

— Каких — этих?

— Ну, всех этих людей, — повторила Татьяна.

— А у тебя в чем?

— А у меня его нет, — подчеркнуто демонстративно и будто гордясь, сказала Татьяна.

— Это и видно.

— Да?

— Я вижу характерно бессмысленное выражение глаз.

— Спасибо, Ульяна Еремеевна! С тех пор как я отдана под ваши высокие бригадирские заботы, вы считаете своей обязанностью говорить мне всякие гадости.

Уля заглянула в насупленное, сердитое лицо Татьяны и сказала ласково:

— Танька, хорошая ты моя, все образуется, все будет хорошо. Ты сама еще не понимаешь, какое это счастье, что ты пришла именно сюда.

— А мне сейчас хотелось бы увидеть Иннокентия Константиновича, посидеть с ним, поговорить. А может быть, просто помолчать. Скажи, Улька, к кому я притулилась в беде? К тебе. Я вернулась в дом, чтобы деду было легче на душе, а ведь больше я живу у тебя. И куда ты с Матвеем, туда и я. Может быть, даже мешаю вам. Но вот вы говорите о всяких производственных делах, вам интересно, а мне нет. Я как будто с вами, а в действительности очень далеко. Ты видела анонс театра на зимний сезон? Ведь я все эти пьесы уже прочла и ловлю себя на том, что думаю: а кто какие роли там будет играть, как поймут ту или иную роль?

Татьяна грустно улыбнулась. Боже мой, она спрашивает о смысле жизни, как будто он существует сам по себе, один, общий для всех, как воздух, земля и вода. Есть и такой. Но ведь у каждого он проявляется по-своему, и это отличает одного человека от другого. Ну чем живет Антонина Колесникова — вон та крепкая, здоровая женщина, пришедшая год назад из деревни? Она вдова, у нее двое детей, она оставила их у тетки. Самое важное для нее — заработать свои семьсот рублей, прокормить семью и скорее получить ну хотя бы самую плохонькую комнатку, чтобы взять к себе детей. И потому она счастлива сегодня. Ей сказали, что она получит большую светлую комнату в новом доме. А у Белки смысл жизни совсем в другом. Она из очень хорошего колхоза. И жила там у отца с матерью, ни в чем не нуждалась, да и сама хорошо зарабатывала на ферме. И все же ушла в город. Да не одна. Сговорились все девчонки-доярки и в одну ночь сбежали. Женихов искать! Ради этого Белка предпочла родному просторному дому в деревне тесное общежитие в городе. Она, может быть, и здесь не найдет своего суженого. Но жить без всякой перспективы — одно, а с мечтой, хотя бы и неисполнимой, — другое. Смысл жизни — это требование человека к самому себе. Это то, ради чего он живет. И, наверное, смысл жизни все время меняется. То поднимается на большую высоту, то падает к чему-то обычному и будничному. Татьяне казалось, что ею открыто что-то большое, никому еще не известное. И она сказала себе: «И у тебя есть свой смысл жизни. Ты поссорилась с Сергеем, ушла от него, а живешь лишь тем, чтобы снова встретиться. Только ты не хочешь в этом признаться. Ты обманываешь себя. Разве не так? Но почему тогда часто думаешь: вот ты идешь по улице, а навстречу Сергей. Ты делаешь вид, что не хочешь с ним встретиться, и переходишь на другую сторону. А он все равно догоняет тебя. Таня, подожди! Он идет рядом, молчит и вдруг берет тебя за руку. Нет, он ничего не говорит. Ничего. Но ты не отнимаешь руки, и все без слов становится ясным. Это конец недоразумению, ссоре, размолвке. А любовь никуда не уходила, она была, есть и будет. И не ври хоть себе, Татьяна, что у тебя нет смысла жизни. Он в Сергее. И, если хочешь, в тревоге за его судьбу. Будь иначе — вы бы не поссорились. Только нет у тебя силы воли подойти к нему первой. Подойти и сказать: «Ты незаслуженно оскорбил Иннокентия Константиновича, ты поступил нехорошо. Но все равно я тебя люблю. И если ты меня любишь и хочешь, чтобы я гордилась тобой, — извинись перед ним!» И еще: «Милый Сереженька, подумай о своей жизни. А мне, кроме тебя, ничего не надо».

Татьяна поднялась и сказала сурово:

— Скоро гудок, пошли.

— Ты что завтра делаешь? — спросила Уля. — Приходи с утра ко мне. Будет Матвей, поболтаем.

— Завтра все Тархановы, во главе с дедом Игнатом, отправляются в Клеверово. По случаю воскресенья будем загорать.

Деревня всегда была консервативней города. Ее уклад устойчивей. Даже переселяясь в город, люди деревни упрямо держатся своих традиций и обычаев. Но свое не мешает им быстро приноравливаться ко всему городскому, воспринимать новый образ жизни и одновременно жить и по-деревенски и по-городски. Так, не отказавшись от всяких сретений и вознесений, человек, пришедший из деревни, весьма охотно празднует Новый год, День артиллерии или железнодорожника, упрямо держится за самогон, но привыкает и к коньяку, дома ест из общей миски, но в столовой тщательно следит за тем, чтобы обед ему был подан в чистой посуде и с полным прибором, особенно когда он берет первое молочное, второе рыбное или мясное, а на третье какой-нибудь фруктовый мусс. Он любит быть самим собой, но не хуже других. Он требует себе, что ему нужно и что есть у других, хотя ему и не нужно. Там, в деревне, среди природы, он не любовался ею, не замечал ее прелестей, не загорал на солнце. Он работал в природе. В городе же по воскресным дням он стал ездить за город, чтобы полежать на солнце, — то, чего он никогда раньше не делал и что ему даже на ум не приходило. Теперь летним погожим утром он собирает своих домочадцев и отправляется с ними загорать. Поступает он по-городскому, а думает и говорит еще по-деревенски:

— Поехали заголяться!

В летние воскресные дни тысячи глинцев выезжали за город в Клеверово. На берегу небольшой речонки подымались дымы костров, тихий лес оглашался песнями, каждый, как мог, пользовался густотравными полянами, солнцем, водой. И в это воскресенье вместе с другими поехали в Клеверово и Тархановы. Санда и Василий ни разу не бывали там, Лизавете после болезни надо было подышать лесным воздухом, Татьяне — отвлечься от своих невеселых дум. Так рассудил Игнат, тем более что ему самому Клеверово было далеко не безразлично. Кто-кто, а Игнат Тарханов понимал, что значит выпить на лоне природы стопку водки.

Пока Санда с Лизаветой хлопотали на берегу речушки по хозяйству, а Игнат и Василий собирали валежник, Татьяна не спеша побрела краем леса. Она шла без всякой цели, так просто, от нечего делать, размышляя над своими жизненными невзгодами.

Сергей... Сережа. Совсем недавно был рядом. А теперь ей казалось, что все это было очень давно, и даже не в Глинске, а где-то совсем в другом городе. Все изменилось после его ухода. Нет театра, нет ее библиотеки, и она не та. Чего-то стало не хватать в самом воздухе, которым она дышала. Ну, конечно, не хватает счастья. В ней боролись обида на Сергея и чувство собственной вины перед ним. Теперь, когда его по было рядом с ней, все, что вызвало спор между ними и поссорило их, потеряло свое значение. Она не могла сказать, что разрушило их любовь. Кажется, увидела в его лице что-то чужое? Какая чепуха! И этот разговор, где лучше работать — в агрохимлаборатории или на комбинате. Да стоило ли из-за этого жертвовать любовью? И даже то, что Сергей сказал Дроботову, казалось теперь чем-то совсем несущественным. Пятидесятилетний рядом с девятнадцатилетней... Действительно смешно! Одно смешно, другое чепуха, третье не заслуживает внимания... А все разрушилось, Может быть, любовь была такая, что не заслуживала внимания? Нет, она любила Сергея... А сейчас? И сейчас любит. Но почему тогда она не придет, не скажет ему об этом прямо? И скажет. Вот вернется в Глинск и прямо с вокзала пойдет к нему...

Татьяна не заметила, как зашла далеко в лес. Она повернула обратно и вышла напрямик к реке. Краем леса, вдоль берега дымили костры, речная отмель была усеяна купающимися, и над желтой песчаной полосой висели, словно воздушные фонари, десятки взлетавших вверх мячей. У безымянной речушки было так людно, что казалось — тут веселится и отдыхает весь Глинск. Татьяна пробиралась краем леса. Чего доброго, еще мимо своих пройдешь. И в это время она увидела Сергея. В майке, держа в руке пиджак, он стоял на берегу и смотрел куда-то вдоль реки. Татьяна едва не окликнула его. Ну, вот они и встретились. И сейчас она подойдет к нему, заглянет в глаза, и он поймет все без слов. Но не успела она броситься к нему, как он зашагал вдоль берега. Татьяна пошла за ним. Надо подкрасться незаметно и появиться неожиданно... Татьяна замедлила шаг, а Сергей побежал, весело размахивая пиджаком. Куда это он? И тут увидела, как его окружила шумная компания каких-то незнакомых ей молодых людей и девушек.

— Хапров! Сережа! Сереженька! — Каждый называл его по-своему, но все встречали весело, и так же весело он дружески жал руки и, казалось, был счастлив и доволен собой.

Татьяна круто повернулась. Сергею весело, хорошо. Зачем же тогда она идет к нему? Пусть веселится! Она ему не нужна, это ясно. Он забыл ее. И, наверное, в этой компании есть какая-нибудь, за которой он ухаживает. Не та ли высокая, белобрысая, что бросила ему мяч? Ну что ж, товарищ Хапров! Тарханова вам не нужна, но и вы тоже не нужны ей. Она к вам не подойдет и в Глинске не придет. Татьяна услышала сзади треск сучьев и оглянулась. С охапкой хвороста для костра стоял дед Игнат. Она поняла: таиться бессмысленно, — и сказала, снова повернувшись в сторону Сергея:

— Люблю я его, деда...

— А говорила — сама ушла…

— И люблю и ушла. Сама не думала, что так может быть. А вот Сергей сам не уходил, а смотри, какой веселый...

— А ты с ним после этого говорила?

— Унижаться?

— Да ну тебя!

— Смотри, деда, сам не вздумай...

— Больно мне нужно. Да ты хоть скажи, что произошло у вас?

— Долго рассказывать.

— И нечего! Вот как у вас, молодых, всегда случается. Любовь большая, а из-за пустяка рушится… А ты возьми семейного человека. Он годов двадцать прожил, какая уж там любовь... А крепкая, по ней хоть кувалдой бей! И живут любя и не расходятся. Ну, поругаются, поссорятся, а все вместе!

— Сам сказал — какая уж там любовь. И бить-то не по чему.

— И это верно, — согласился Игнат и, увязая в прибрежном песке, направился к своему костру.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Всякое движение человека вперед противоречиво. Без противоречий жизнь превратилась бы в стоячее, затянутое плесенью болото. Но и в этом болоте, наверное, были бы свои, болотные противоречия. И у каждого поколения свои противоречия. При всей элементарности этой истины о ней нельзя не упомянуть, потому что если Игната Тарханова привели на комбинат одни противоречия, то через двадцать лет Татьяну Тарханову — совсем другие. Противоречия Игната Тарханова коренились в том, что он оказался невольным пособником кулаков, маленьким человеком, который, сам того не подозревая, пошел на конфликт с Советским государством.

Татьяна Тарханова ничего антигосударственного не совершила, ее противоречия были как будто личного характера, но в действительности имели характер общественный. Всю жизнь Татьяна шла навстречу собственным желаниям. У нее не было сознания единства между своими желаниями и какой-то общественной необходимостью. Да и собственные ее желания были произвольны и порой совершенно случайны. Но в их исполнении ведь смысл жизни. И хоть она порицала Сергея за его чрезмерные заботы о собственном преуспевании, в сущности они в какой-то степени были свойственны и ей самой. И вдруг жизненные обстоятельства сложились так, что в институт она не поступила, от Сергея ушла, театр пришлось покинуть. Кто бы мог предвидеть, что ей придется возить на электрокаре глину, взяться за профессию совсем не романтическую, совершенно не значащуюся в списках героических и романтических профессий, которые так заманчиво преподносились в школе. Глина, фасонные и простые изделия из нее, какие-то доменные припасы, кауперы, огнеупорные кирпичи. Мама родная, куда ее ввергли! А не поступить на комбинат тоже было нельзя. Должна же она хоть сама себя прокормить. И сразу был потерян смысл жизни. Ни института, ни театра, ни Сергея. Конечно, все эти маленькие и большие изделия из огнеупорной глины нужны были стране как хлеб. Не дай их сегодня Глинск, завтра выйдут из строя доменные печи, мартены, вагранки, основа основ великой индустрии великого государства. Но Татьяна была далека от этих слишком крупных для нее общественных интересов. Видимо, для этого мало знать, что без огнеупора нет металлургии. Надо еще понять зависимость своей судьбы от судеб многих людей. Смысл жизни рождается у человека в сложном сплаве сознания и чувств, характера и устремлений, и очень часто после столкновения с неудачами.

Человек ощущает смысл своей жизни тогда, когда то, что он делает в настоящем, связано с его думами о будущем. Этого чувства у Татьяны не было, и она не видела никакого смысла в том, что стоит на площадке электрокара, вызванивая мелкую дробь, мчит свой груз из заготовительного цеха в формовочный. Единственный смысл ее труда заключался в том, что он был нужен комбинату. Но не задуматься над тем, что происходит вокруг нее, Татьяна не могла, и прежде всего ее поразила та легкость, с которой прижилась на комбинате Санда.

Татьяна не знала матери. Судьба одарила ее двумя мачехами. Одна из них стала ее бабушкой, другая по своему возрасту могла быть старшей сестрой. Но признать Санду сестрой она тоже не хотела. Их отношения были холодны и не лишены неприязни. Почти одновременно они поступили работать на комбинат и однажды встретились у заготовительного цеха. Татьяна даже не узнала Санду. В рабочем комбинезоне и шахтерке, из-под которой торчали завитки волос, жена отца походила на мальчишку. Санда первая окликнула ее и сказала грустно, показывая рукой на тяжелый моток проволоки, который катила в ремонтно-механический цех:

— Твой отец изверг! Смотри, что он заставил меня делать.

— Кладите на тележку, подвезу.

— Нет, нет, — отказалась Санда. — Вот пораню себе руки, пусть знает.

И вот та же Санда через какие-нибудь два месяца хвалилась дома за столом, что она получила третий электромонтерский разряд, и ругала Василия за то, что кто-то из его бригады подсунул ей неисправный рубильник. К удивлению Татьяны, та самая Санда, которая никогда не работала на заводе и пошла туда со слезами, нашла там смысл своей жизни. И теперь, после разговора с Улей, Татьяна понимала, почему так произошло. Работа в цехе сближала ее с Василием, заставляла его забыть ее прошлое, и ради этого стоило быть электромонтером, привыкнуть к высоким лестницам и тяжелым моткам проволоки. Как же так? Ее, Татьяну Тарханову, десять лет учили в школе, ее воспитывал комсомол, а она не может найти себе места в жизни. Санду сослали в Хибины, ее перевоспитывали в заключении, и еще неизвестно, что она делала после Хибин, а она сразу нашла себя. Подобные размышления не очень-то были приятны Татьяне. К тому же они вызывали пренебрежение к собственной, еще недавно такой самоуверенной личности. Но как далеко от пренебрежения к самой себе до оскорбительного унижения в глазах других! А между тем это ждало впереди Татьяну. И ждало потому, что с приходом на комбинат таких, как Уля, Татьяна и им подобных, возникали свои противоречия. Молодые рабочие были очень нужны комбинату. Без них у него не могло быть будущего. Но в самом комбинате были люди, которые не хотели принимать новичков. Они смутно понимали, что их начнут равнять под новеньких, и одно это вызывало внутренний протест.

Еще до конца обеденного перерыва Татьяна привела в порядок свою тележку и сразу же после гудка погнала ее за глиной. Она ехала, рассыпая вокруг себя веселый звон, приветствуя им одних и требуя дороги у других. Миновав неширокий проезд, она въехала в прессовую и затормозила. Путь ей преградили ремонтники. Подтянув к пролету мотор и, видимо, не желая ждать, когда за ним придет тележка ремонтно-механического цеха, они решили захватить чужой транспорт. К Татьяне подошел Крюков. В руках у него была деревянная лопата.

— Свезешь наш мотор в механическую. Понятно?

— Нет, непонятно.

— Подождут твои формовщицы.

— А не подождешь ли ты?

Татьяна дала задний ход электрокару и, слегка откатившись, на полной скорости ринулась вперед. Крюков отскочил в сторону, но изловчился и ударил ее лопатой ниже поясницы. Удар был меткий, звучный и вызвал смех. Татьяна остановила тележку, спрыгнула на землю и решительно подошла к парню. Он не испугался и, выставив ногу, весело сказал:

— Что, понравилось? Могу еще раз киселя дать.

Но он не рассчитал, что перед ним девчонка, которая не раз дралась с мальчишками, и, не успев подмигнуть другим ремонтникам: мол, смотрите, каков я кавалер, — полетел вместе с лопатой на землю.

— Ешь сам на здоровье!

Это столкновение не имело бы никаких последствий, если бы его виновником не оказалась Верка Князева.

После своей неудачной попытки поступить буфетчицей в театр Верка Князева затаила вражду к Татьяне. Но что она могла сделать? В театр не придешь ругаться — выгонят. И вдруг она увидела ее на электрокаре, возчицей глины. Так, значит, жизнь снова сравняла их. Подожди же, Танька Тарханова! Верка подозвала Крюкова, который проявлял к ней интерес, и, показывая на проехавшую мимо Тарханову, спросила:

— Ты знаешь эту девчонку?

— Видал.

— Слабо будет на ее тележке отправить мотор в механическую.

— Скажешь!

— Не сдрейфишь, сегодня пойду с тобой в кино.

Но ухажер оказался недостаточно стоек на ногах, и Верка Князева, забыв о всякой осторожности, сама ринулась в бой. Нет, она хорошо помнила, что в драке с Танькой уже однажды потерпела поражение, а потому, забежав по другую сторону пресса, подбоченилась и закричала, чтобы все ее слышали:

— Ишь ты, недотрога какая! Думаешь, не знаем, с кем ты путалась? Знаем! Да я бы тебя не то что лопатой, дегтем по заднице смазала, паскуда ты этакая!

Татьяна, которая могла постоять за себя, когда надо было защищаться кулаками, оказалась совершенно беспомощной перед руганью и чудовищной ложью. Как заставить замолчать эту Князеву? А та продолжала бесноваться, выкрикивая все новые оскорбления. Татьяна оглянулась, ища хоть чьей-нибудь защиты, и убежала из цеха, оставив на дороге свой электрокар.

После работы она возвращалась домой прибитая, униженная. Уля шла рядом и говорила:

— Князеву и Витьку Крюкова мы приструним. Им так просто это дело не пройдет. Будут знать, как хулиганить на производстве... Вообще эта Верка типичная тунеядка. У нее два привода за спекуляцию.

Но ничто не могло утешить Татьяну. Теперь разнесут по комбинату о ней славу гулящей девки. А что она может сделать, чтобы люди не поверили Князевой? Ничего! Значит, надо бежать. Куда — неважно. Но здесь, на комбинате, она работать не будет. В эту минуту ей больше всего не хватало Дроботова. Он, конечно, посоветовал бы, что ей делать. Но театр на гастролях, Дроботова нет в городе. «Милый Иннокентий Константинович, если бы вы только знали, как тяжело и плохо вашей Тане, которую вы уже, наверное, забыли».

Дома, никому ничего не сказав, она легла спать. Но сон не шел. Она поднялась, потом без цели бродила по двору и огороду, нигде не находя себе места. Она чувствовала себя беспомощной. Только совершенно ничтожного, недостойного человека могут так оскорбить, как оскорбили ее. Она даже не может сказать об этом деду. И вообще лучше уйти к Ульке, а то начнут расспрашивать да выпытывать.

У Ефремовых ее встретил Федор. Он сидел за столом и пил чай, рассматривая свое лицо в никелированной поверхности электрочайника.

— Уля у себя? — спросила Татьяна.

— Ушла куда-то со своим Матвеем. Выкопала себе жениха из прошлого.

— Во-первых, ему только тридцать шесть, он совсем не старый, а во-вторых, он не жених, а просто товарищ.

— Ты вот тоже ходишь одна, товарища найти не можешь. Не скучно?

— Скучно? Не знаю.

Федор оживился:

— Я тебе скажу — ты поменьше Ульку слушай. Вот не понимает сестрица, что так просто хорошую жизнь на ладошке не поднесут. И ты такая же. Ну скажи, зачем тебе глина? Ну чего ты там, на комбинате, добьешься? Седьмого разряда? Да и то через десять лет! И в этом счастье? А я бы тебя мог устроить инспектором горторготдела. Инспектор Тарханова! Гроза глинских торгашей. Положение, отношение, уважение. Ты только в магазин, а тебе уж норовят что-нибудь подсунуть: окорок, панбархат, бурки.

— Не вижу ничего хорошего. Взятка.

— А зачем ее брать? Тебе взятку, а ты взяточника к ногтю. А нашему обществу честные люди нужны. Этого только Улька не понимает. Видишь ли, она считает, что человек должен быть честен вообще. А по-моему, всякая честность должна пользу приносить. Иначе на свете честные люди переведутся и останутся одни жулики. Так пойдешь инспектором?

— Подумаю... — Татьяна хотела уйти, но поймала себя на мысли, что с Федором она забыла о своих горестях, и спросила: — Я тебе не помешаю? Посижу и уйду.

— Сиди. Ты все же лучше моей сестрицы. Ей бы в монастыре игуменьей быть. Черства и упряма! Кругом одни принципы. Создала бога и молится ему. А кто другой веры — хулит. Честное слово, как в средние века. Не сестра, а инквизитор. Ну, ничего, вот женюсь, дадут отдельную квартиру в новом доме — и дня тут не проживу.

Татьяна рассмеялась.

— И почему все женихи немного смешные?

— Ты о деле лучше подумай! Решишь в инспектора пойти — скажешь! Мне нужно честный аппарат подобрать. Чтобы не подвел.

Они проговорили с Федором до позднего вечера. Теперь она спокойнее думала о том, что произошло днем в прессовом цехе, а когда вернулась Уля, даже не прочь была посмеяться над поздними ее прогулками.

— А Матвей серьезно за тобой ухаживает?

— Даже слишком.

— Тебе, конечно, он не подходит?

— Я ему не подхожу.

— Молода?

— Глупа.

— И верно, дура.

— Он с горя ко мне привязался. Пойми, с горя.

— Выдумываешь все. Верно Федя говорит — принципы кругом.

— Ты меня Федором не понукай, — рассердилась Уля. — Что он в этом понимает? — И вдруг расплакалась. — Ох, трудно мне, Танька.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Татьяна часто оставалась на ночь у Ефремовых. В воскресенье утром решила выспаться за всю неделю. Она научилась ценить сон. Особенно в выходные дни. Но уже в восемь утра ее разбудили громкие, доносящиеся снизу голоса. Спорили о чем-то Федор и Уля. И спорили резко.

Татьяна спустилась с верхотурья. В горнице за столом сидел в одних исподних безучастный, снулый, свертывающий дрожащими руками козью ножку старик Ефремов, у буфета вышагивал взад и вперед Федор, у окна стояла взволнованная, чем-то разгневанная Уля.

В этом доме, который построил сгорбленный, вечно жалующийся на свои болезни старик Ефремов, в доме, где чувствовал себя хозяином Федор, она впервые увидела Улю такой чужой брату и отцу, но властной, требовательной и не знающей пощады. Татьяне всегда казалось, что Улька похожа и на отца и на брата: такая же, как они, близорукая, так же щурит глаза. Но сейчас она увидела, что это внешнее сходство лишь подчеркивает ее несхожесть с ними. И жалкий, сгорбленный старик Ефремов, и обычно уверенный в себе Федор щурились, прятали свои глаза, будто что-то скрывая, а прищуренные глаза Ули как бы вглядывались в даль, она искала там, в большом мире, свет и тепло, находила — и сама, казалось, излучала тепло и свет всем своим существом. Веяло от нее чистотой души, беспощадно обличающей Федора в чем-то очень нехорошем.

— Ты не имеешь права, не имеешь права. Это подло!

— Заладил Афон, что патефон, — отмахнулся Федор.

— Ты должен жениться на ней. Ты дал слово.

— Женитьба — не торговля, — невозмутимо ответил Федор. — Слово дал и обратно взял. Любой райком меня оправдает.

— Как ты можешь так рассуждать?

— Что у нее, ребенок от меня?

— А ты считаешь, что обязывает только ребенок?

— Я не обманул ее, — продолжал Федор.

— Еще не хватало, чтобы ты ее обманул.

Тут Федор снова не выдержал упреков сестры и, стукнув кулаком по столу, крикнул:

— Так что ж, по-твоему, мне ни с кем гулять нельзя?

— А про сговор забыл? Я же с тобой к ее отцу и матери ходила. Говори по-честному, другая приглянулась?

— Ты своего Матвея допрашивай. А я терплю, терплю, да и не вытерплю.

— Другая? — повторила Уля.

— Тебе-то какое дело? Ну, другая. И отстань!

Татьяна не знала невесту Федора, и женится на ней Федор или нет, ей было совершенно безразлично, но она громко спросила:

— Это кто же кого обманул?

Увидев Татьяну, Уля прекратила спор с братом и сказала:

— Танька, вчера в комитете комсомола был разговор о твоем деле. Решили требовать показательного, товарищеского суда над Крюковым и Князевой.

За эти дни, что прошли после столкновения с Князевой, обида Татьяны притупилась, и она почти равнодушно сказала:

— Чего с дрянью связываться?

— Еще этого не хватало, — возмутилась Уля. — Люди хулиганят на производстве, а мы будем им потакать?

— Из-за чего суд? — спросил Федор.

— Тебе-то не все равно?

— Перестань! — прикрикнул па сестру Федор и спросил Татьяну: — Что там стряслось у тебя?

С иронией — именно так она относилась теперь к недавнему происшествию — Татьяна все рассказала. Федор слушал ее и вдруг, круто повернувшись к сестре, схватил ее за руку.

— Ты, дура, понимаешь, что делаешь? Все вы там с ума посходили. Суд, суд, а по кому ударит он, ваш суд?

Уля вырвала руку.

— Не лезь в чужие дела.

Но Федор уже не слышал ее. Сжав кулаки, он кричал:

— Ты хочешь опозорить Татьяну? Да ты представь себе, каково ей будет на этом суде? Парень рассказывает, как он ее лопатой. И все смеются. Кто в смешном виде? Не он, а Татьяна. Ну ладно, посмеются и перестанут. А Верка Князева? Ведь она будет себя защищать и тут все наизнанку вывернет. И как она видела ее в ресторане с Хапровым, и как она встречала ее с Дроботовым... И еще от себя прибавит.

— А суд Верку разоблачит.

— Но грязи не смоет. А грязи этой Верка выльет вдосталь. Как после этого Татьяна на улице покажется?

Татьяне был неприятен весь этот разговор, но было в нем и что-то важное для нее. А ведь Федор прав. И он пришел к ней на помощь своим жизненным опытом. Он умный и волнуется из-за нее. Она сказала Уле:

— Никакого суда не будет.

— Твое мнение еще не решающее. — Уля упрямо стояла на своем. — Ты забыла, что из-за этого хулиганья простояла бригада. И вообще все произошло на производстве.

— Я завтра пойду в горком, посоветуюсь, — сказал Федор. И с возмущением добавил: — Речь идет о чести человека, а ты лезешь со своим простоем.

— Все обстоит проще. — Горячность Федора была непонятна Татьяне, но его защита была ей приятна. —Какой может быть суд, если я буду молчать? — И, не желая выслушивать назидания Ули — ведь она обязательно начнет говорить о трусости, непринципиальности и что-нибудь еще из набора ее обычных рассуждений, — вышла на улицу.

Осеннее утро было солнечным, свежим, окропленным росой. Каждая капелька играла, сверкала и переливалась на солнце то отблесками сиреневой радуги, то жемчужиной, притаившейся под кленовым листом. И как ни мала была эта росинка, ее наполняла жизнь, невидимая для глаза, возникшая и существующая, как все живое, по законам своего мира.

Теперь, когда Татьяна твердо решила пренебречь своей обидой, к ней вернулось чувство прежнего превосходства над Князевой, а вместе с этим чувством — гордое презрение к тому, что о ней подумают те, кто слыхал или знает, как ее обозвала Верка. Да и что ей до комбината, когда, возможно, очень скоро она станет инспектором горторготдела. Инспектор Татьяна Тарханова! Ничего звучит. Надо купить белую шелковую кофточку. Это строго и нарядно. Она вышла на главную раздольевскую улицу и, не заходя домой, свернула на шоссе. Сзади ее окликнули. Она обернулась и увидела Матвея Осипова.

— Ты куда, Танюша?

— Никуда. — Татьяна замялась. — На базар. Хочу с получки прифрантиться.

— Тогда по дороге, я в партком.

— В воскресенье?

— Надо составить историческую справку.

— Вы историк? Ах, да, я совсем забыла, скоро столетие комбината. А не можете вы заняться этой историей с Князевой?

— Мне Уля рассказывала.

— Улька хочет, чтобы Князеву судили. А я считаю, что не надо.

— Без твоего согласия суда не будет. Но давай говорить откровенно, не боясь правды: чего ты этим достигнешь? Избежишь нескольких неприятных минут, и только. А хулиганье осмелеет. Оно поймет, что ты их боишься. Тебе проходу не станет. Подумай еще вот о чем. Ты видела, вчера по цехам проходила экскурсия девушек. Не все из них пойдут учиться дальше, кое-кто поступит работать на комбинат. Так вот: ты бы хотела, чтобы кого-нибудь из этих девушек так же оскорбили, как тебя? Да это еще куда ни шло, дай распоясаться хулиганам, еще не то сотворят.

— Но я-то тут при чем?

— Ты пойми, Таня, вот что. Кто такая Князева? Кто Крюков? Они не враги, а вредны. Мы боремся с хулиганством на улицах, а здесь, на производстве, оно не только опасней, но имеет совершенно другие корни. Я бы даже не назвал это хулиганством. Это нечто сложнее. Такие, как ты, Тарханова, как Уля Ефремова, — это новые рабочие, интеллигентные, что ли... Возьмем самое простое — ваше внешнее поведение. Всем своим обликом вы чужды таким, как Князева и Крюков. И они это чувствуют. Они сознают ваше превосходство. И в знаниях, и в культуре. И это рождает желание чем-то досадить вам, даже вытеснить из цеха. Что это? Хулиганство? Нет. Хулиганство — это бесцельное озорство. А здесь вы имеете сознательное или бессознательное — это неважно — стремление отстоять самые худшие нравы, нежелание самим подчиниться требованиям, которые с каждым днем все больше и больше предъявляет к человеку социалистическое предприятие. Понятно тебе, в чем суть дела?

— Я не могу. Не могу я. Стыдно.

— Я же тебе сказал: ты против суда — значит, суда не будет. Важно, чтобы ты поняла все.

— Понимаю, но не могу.

Базар в этот воскресный день бурлил. Особенно было людно на так называемой барахолке, где торговали в те последние годы первой половины века заграничной пудрой и отечественным дегтем, коверкотовыми костюмами и поношенными гимнастерками. Тут было все: обувь и платье, шерстяные свитеры и прозрачное нижнее белье, полотна известных художников и мазня маляров, предлагавших неискушенному деревенскому жителю на фоне неуклюжей беседки и голубого неба белых лебедей и млеющую от грусти даму. Все тут продавалось и покупалось, имело хождение и ценилось, но особенно — дверные замки, шпингалеты, оконное стекло, куски толя и прочие необходимые для строительства предметы, потому что вокруг Глинска строились разрушенные и выжженные во время войны деревни.

Татьяна медленно шла вместе с толпой по барахолке и неожиданно наткнулась на Санду. Ее светлые, пышно взбитые волосы, скрепленные большим гребнем, выделялись среди цветных деревенских платков и скромных косынок, принадлежащих горожанкам, пришедшим сюда что-то подешевле купить или что-то быстро продать.

Татьяна не хотела встречаться с Сандой. Даже дома она избегала ее, и они виделись лишь за вечерним столом, да и то когда нельзя было улизнуть к себе в сени, за ситцевую занавеску. Нет, она ничего плохого не может сказать о Санде. Не вмешивается в ее дела и вообще держится просто, не навязывает никому своей дружбы. Пусть так. И все равно они чужие. Татьяна уже повернула обратно, но в это время ее заметила Санда. Она пробилась к ней сквозь толпу и, чем-то смущенная, сказала:

— Только не говори отцу, умоляю тебя. Я просто так, пошла погулять по магазинам, ну и заглянула сюда.

— И я тоже, — сказала Татьяна, не понимая, чем так взволнована Санда и почему отец не должен знать, что она была на базаре.

— Ты — другое дело.

— Ну, хорошо.

— Вот спасибо, — обрадовалась Санда. — А тебе я все скажу. Только не смейся, обещаешь? Пойдем!

Она взяла Татьяну за руку, вывела из толпы и, остановившись неподалеку от человека в синем костюме, напоминающего собой не то учителя школы, не то руководителя хора самодеятельности, спросила:

— Ты видишь у него в руке золотое кольцо? Это фармазон. Единственный на весь базар. Да и то приезжий.

— А что такое фармазон?

— Глупышка, неужели ты никогда не слыхала этого слова? Смотри, он держит настоящее золотое кольцо, а когда ты купишь это кольцо и принесешь домой, оно окажется медным.

— Но должна быть проба.

— Она и есть! Но пока ты достаешь деньги, он подменит кольцо. В его руках оно золотое, а в твои попадает медное. Давай купим?

— Медное?

— Меня не обманет.

— Но зачем вам кольцо?

— Ни за чем. Я только попугаю фармазона. Пусть не думает, что он тут хитрее всех. Ты знаешь, для одних удовольствие обмануть других, а для меня — не дать обмануть себя. Только отцу — ни-ни.

Санда отошла от Татьяны и направилась к человеку в синем костюме. Но не успела она подойти к нему, как дорогу ей преградили два милиционера.

— Гражданка, следуйте за нами.

— Почему? Что я сделала?

— В отделении скажут.

Татьяна бросилась через весь город домой. Во дворе, у сарая, отец стругал доску. Задыхаясь, она проговорила:

— Ее арестовали.

Отец понял, кого «ее», и, смахнув с верстака стружку, спокойно, как будто давно ожидал этого, сказал:

— Не уследил я за ней.

Татьяна ощутила что-то похожее на жалость, но не нашла в себе сил подойти к отцу, сказать какие-то очень необходимые сейчас добрые слова.

Дед Игнат и Лизавета были у кого-то в гостях, и, чтобы не оставаться с отцом наедине, Татьяна решила вернуться к Уле. Шла по Раздолью и думала, почему она так спокойно отнеслась к аресту Санды? Ну хорошо, Санда ей чужой человек, она разлучила отца с семьей. Но отец ей близок, а его несчастье оставило ее безучастной, и в эту тяжелую минуту она бросила его одного. Какая она бесчувственная! Невзлюбила Санду и отдалилась от отца, а ведь они ни в чем не виноваты. Они полюбили друг друга. Разве это преступление? Разве за это презирают? Она обвиняла себя в бессердечности и вдруг поймала себя на мысли, что это самообвинение удобно для нее, не причиняет особой боли и в то же время оправдывает в собственных глазах. Но и другое было верно: понимающий свою бессердечность уже сердечен.

В доме у Ефремовых все было тихо и сонно: где-то за пологом в сенях похрапывал после обеда старик Ефремов, да едва слышно с мезонина, из Улиной комнаты, доносились звуки радио. Татьяна хотела пройти наверх, но ее окликнул из своей комнаты Федор.

— Можно тебя на минутку?

Она вошла к нему.

— Я хочу с тобой серьезно поговорить, — сказал он, уступая ей место за своим небольшим письменным столом. — Ты знаешь все о Тоне. Свадьбе не бывать.

— Может, перерешишь?

— Из-за тебя все вышло.

— Я-то тут при чем?

— Я человек деловой и по-деловому, без всяких сантиментов, решил, что мы с Тоней не подходим друг другу. И тебе по-деловому предлагаю: выходи за меня.

— Как так, Федя? Ты с ума сошел.

— Послушай, Таня. Обдумай все хорошо. Ну как ты живешь? Без матери, и отец — не отец. Я за тобой давно слежу. То, что Верка Князева говорила, — брёх собачий. Но смотри: в интеллигенцию ты не вошла и в рабочем классе не приживешься.

— Может быть, ты и прав...

— А со мной не пропадешь. Будешь как за каменной стеной.

Татьяна не ответила и молча вышла на крыльцо. Ну не смешно ли? Федор Ефремов хочет жениться на Татьяне Тархановой. Вот новость на все Раздолье. А что же, чем он плох? В городе человек известный. Хороший работник — Татьяна усмехнулась — и собой неплох. Да, известный... И вы, Татьяна Васильевна, цените в человеке его известность? А душа, сердце? И, главное, ваши чувства? Даже не знаете, любит ли он вас. Ну и что же, тем лучше. И вы его не любите...

И вдруг вспомнила Клеверово, берег реки, Сергея. Он оживлен, весел и ловит мяч, который бросает ему высокая белобрысая девица. Разлюбил? А может быть, и не было любви? Так чего же она колеблется, выбирает, сомневается? Да и, наверное, ее любовь тоже прошла. А не прошла, так должна быть забыта. И лучше она сблизится с человеком, которого просто уважает. Без чувства и волнений. Но зато без крушения и гибели иллюзий. Каждому на роду написано свое. Отцу — Санда, которая спасла его от смерти, а ей, его дочери, — Федор, который укроет ее от жизненных невзгод. Значит, он не безразличен ей, значит, что-то нашла она в нем? Да, нужен, потому что жизнь сложна! И вдруг у нее мелькнула мысль, которая показалась ей необыкновенной мудростью жизни, торжеством над всеми сомнениями. Может быть, настоящая любовь там, где женщина ищет защиты у мужчины? Не рождается ли она слабостью, преклоняющейся перед силой? Так, наверно, было, когда только зародилась любовь, и это чувство перешло к ней от далеких предков.

Она услышала сзади шаги Федора.

— Так ничего мне и не скажешь?

— Что у тебя произошло с твоей невестой?

— Ей двадцать пять.

— И что же?

— И мне двадцать пять.

— Разве это плохо?

— Да, когда нам обоим будет по тридцать пять!

— Но ведь ты меня не любишь.

— На твое наследство зарюсь. Вон оно! — И он показал на висящий в сенях серый от глины рабочий комбинезон.

Она протянула ему руку и, ничего не сказав, ушла в светелку.

Вечером Федор еще раз предупредил Улю:

— Смотри — никаких товарищеских судов.

— Ты мне надоел.

— Неизвестно, кто кому больше.

— Так помолчим?

— Отныне я тебе вообще запрещаю вмешиваться в наши дела.

— Чьи наши?

— Таня — моя невеста.

Уля ошеломленно взглянула на брата.

Татьяна стояла рядом, высоко подняв голову, гордая своим выбором и холодным, не знающим любви сердцем. Впервые в жизни она почувствовала, что месть может быть сладкой. И чем больше она сознавала, что выходит замуж за нелюбимого и нелюбимая, тем эта месть казалась ей сильнее и убийственнее. Пусть Сергей знает, что для нее он хуже нелюбимого, пусть почувствует в этом ее презрение, безразличие и забвение всего, что было между ними.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

На Игната Тарханова свалились — одна за другой и одна горше другой — две беды. В тот вечер, вернувшись из гостей, он узнал сначала об аресте Санды, а потом — что Татьяна стала невестой Федора Ефремова. И если арест жены сына вызвал у него жалость и желание чем-то помочь и невестке и самому Василию, то известие о предстоящем замужестве Татьяны он принял как нагрянувшее безысходное, ничем не поправимое горе. Одна мысль о том, что его внучка, Татьяна Тарханова, может оказаться Татьяной Ефремовой, вызвала в нем чувство стыда и возмущения, протеста и своего полного бессилия. Пусть Татьяна поступает как хочет, он, Игнат Тарханов, все равно никогда не признает Еремея Ефремова родней!

Если бы все это произошло в те годы, когда оба они жили в Пухляках, так, как сейчас Игнат, думал бы Ефремов: ему ли, самостоятельному хозяину, родниться с однолошадной голытьбой? Тогда Ефремов был другим. Хватким, расчетливым, предприимчивым. Тот Ефремов перестал существовать после раскулачивания. Словно душу его угнали куда-то в Хибины, а телу ефремовскому разрешили проживать в Глинске. И в теле ефремовском поселились какие-то болезни и докучливая немощь. Сначала он просто выдумал свои болезни и свою немощь из боязни: а вдруг его снова признают кулаком и сошлют к черту в Заполярье; а потом выдуманное так впиталось в него, что он действительно стал больным и немощным. Перед войной в пятьдесят лет он выглядел семидесятилетним сгорбившимся стариком, кое-как проработал до конца войны кладовщиком и ушел по инвалидности на пенсию. И неизвестно для чего живет, и если живет, то потому, что бог смерти не посылает. Того, прежнего, пухляковского Ефремова, Игнат ненавидел, но этого Ефремова, соседа по Раздолью, презирал он. Все растерял старик — и свою силу, и свою напористость, и даже многочисленную родню. Где они, младшие его братья и племянники? Разбросаны по всей земле — один в Пскове, другой в Нарыме, кто по Волге на пароходе плавает, а кто треску мурманскую на траулере потрошит. Все забыто: родная кровь и родные чувства, и неизвестно, кто кого начал сторониться, кто от кого первый скрылся. Он от них или они от него. Но живут Ефремовы на родной земле, живут, ничего не зная об Еремее Ефремове, женятся и выходят замуж, плодятся и размножаются, а он, старик Ефремов, самый старший из них, патриарх всея семьи, не известный никому и немощный, — доживает свой век в Глинске, на Раздолье, хоть и с сыном и дочерью, а чужой им обоим.

Игнат подумал о том, что жизнь Еремея всегда была бесполезна для людей, только проявлялось это в разные времена по-разному. То он хватал чужое добро, как голодный волк, то ползал тихо и незаметно, словно гусеница по яблоневому листу. Игнат недоумевал: как он допустил дружбу Татьяны с Ульяной? Вжилась девчонка в их семью, и пусть не похожа Ульяна на своего отца, а все же Ефремова. И не в том беда, что сдружились две девчонки, а в том, что, не будь Ульяны, не знала бы Татьяна Федора, не сошлись бы их дорожки. А Федор? Какой он? Может, весь в отца?

Игнат хорошо знал характер внучки и понимал, что всякое вмешательство в ее дела вызовет такое сопротивление, что из невесты она сразу же станет женой Федора Ефремова. Он чувствовал свое бессилие спасти Татьяну. Но помочь Василию он считал своей обязанностью. Пошел к начальнику милиции, а тот сообщил немногое: Санду задержали по требованию областного прокурора и отправили в областную тюрьму с дневным поездом.

Хотя все говорило о том, что дело очень серьезное, иначе следствие не вел бы областной прокурор, но во всем этом было одно утешение: Санда, видимо, совершила преступление еще до того, как приехала в Глинск. Это снимало с Василия моральную ответственность за жену и оставляло в душе некоторую надежду, что, не будь за Сандой какого-то «хвоста», она никогда бы не вернулась на старую дорожку милицейских и тюремных камер. Дома Игнат сказал Василию:

— Неладно у тебя жизнь складывается. Надо бы тебе старое отсечь и с нового начинать.

— Хвосты собакам рубят, и то больно. А ты, батя, хочешь, чтобы я свою жизнь напополам, через самое сердце разрубил.

— Подвела тебя твоя Санда.

— Еще ничего не известно.

— За нее отвечать придется.

— И отвечу.

— Ишь, как гордо. Вот вызовут в партком и спросят: как так — у коммуниста баба воровка? Что скажешь? Молчишь? Коль старое не рубишь — оно в новое заползает. Получается заражение крови.

Василий молча глядел в окно. Стукнула калитка. Кого это не вовремя несет? К дому шел Сергей Хапров. Ага, бывший женишок!

— Не знаю, как кто, а дочка, видно, старое не отрубила, — сказал он отцу. — За Федора выходит, а Сергея кличет. Вот где старое-то в новое вползает.

Игнат крикнул Татьяне, которая мыла в кухне посуду:

— Выйди, к тебе Сергей.

— Скажите — дома нет. — И быстро прошла в комнату Санды.

Она стояла за дощатой перегородкой и слышала, как Сергей нерешительно остановился у порога.

— Таню можно видеть?

— Нету ее, — сказал Игнат. — Может, надо что передать?

— Хотел поговорить..,

— О чем вам с ней говорить? — вмешался в разговор отец.

— Я ее ни в чем не виню. Я виноват.

— Теперь поздно разбираться... Замуж она выходит.

— Я слыхал... Но не поверю, пока не услышу от самой Тани.

Татьяна распахнула дверь.

— Да, я выхожу замуж за Федора Ефремова. Теперь верите?

— Таня...

— Это все, что вы хотели узнать?

— И вы ничего не хотите мне сказать?

— Ничего... И прошу вас больше не приходить ко мне.

Сергей ушел, Игнат сказал Татьяне:

— Эх ты, дура! Человек с покаянной, а ты его прогнала.

— Я невеста...

— Невесте юбку задрать да ремнем отстегать, — сердито пробурчал Игнат. И закричал: — На кого променяла Сергея?

Она хотела с достоинством ответить, что Федор ничуть не хуже, что он ее будущий муж и она гордится им, но вместо этого вся сникла и проговорила почти беззвучно:

— И так тошно, а вы все на меня…

На следующий день Василий выехал в область. Прокурор разыскал дело Санды и, перелистывая его, спросил Василия:

— Вам, собственно говоря, кем приходится обвиняемая?

— Жена...

— И вам жена?

— Шутки шутите, товарищ прокурор. Хоть не зарегистрированы мы, а все-таки жена.

— Полковнику в отставке Медведеву она тоже была женой нерегистрированной.

— Знаю.

— А полковник розыска потребовал: нерегистрированная жена сбежала и унесла с собой золотые часы, золотой портсигар и еще какие-то там вещи, в общем на десять тысяч. Это вы знаете? Тут не до шуток.

Василий спросил:

— Она сказала вам, что раньше промышляла по золотому делу? Еще до войны.

— Да, это известно.

— Ну, а почему она от полковника сбежала?

— Сбежишь, если украдешь на десять тысяч золотых вещей.

— Когда она приехала в Глинск, никакого золота у нее не было. Это я точно знаю.

— А деньги?

— Тысячи полторы.

— Платья, украшения?

— Один чемодан с пустяками какими-то. Нет, тут что-то не так. Разрешите мне с ней поговорить. Мы друг друга давно знаем, мне не соврет, даже если захочет.

Прокурор снял трубку, набрал какой-то номер и приказал немедленно доставить арестованную. Через час Санду ввели в комнату прокурора. Она была в той же прозрачной кофточке, правда помятой и уже грязной, но над пышным зачесом волос по-прежнему поднимался огромный гребень, инкрустированный блестящими камешками и сделанный не из пластмассы, а из панциря настоящей черепахи. Увидев Василия, она не бросилась к нему, а только опустила голову и тихо сказала:

— Прости меня, Вася.

— Садись-ка. Вот прокурор, а вот я. И рассказывай, как все случилось. Взяла у своего полковника часы?

— И портсигар тоже. И еще цепочку. Ну, и еще что-то было.

— Зачем взяла? — нахмурясь, спросил Василий.

— Не могла я больше с ним жить. Корову купил, коптильню завел, да и не любила я его.

— Долго ли уйти было?

— А куда?

— Свет велик.

— Да квартир свободных нет.

— Не дури, — сурово перебил Василий. — Потянуло к старому?

— К старому, да только не к тому, о чем ты думаешь. — И неожиданно расплакалась. — Не могла я не взять. Опостылела жизнь. Только о тебе и думала. А где искать да как искать? Из дома полковника? И решила: уйду, сбегу. Вот и взяла. Надо же было на что-то жить.

— Это карается законом, — сказал прокурор.

— А я ему четыре года была за домработницу — это по закону? — сквозь слезы ответила Санда и еще сильнее заплакала. — Я тебя, Вася, долго искала, год целый. А вещи золотые я взяла потому, что знала, кому и как их продать можно. И продала по-честному, из рук в руки. Никого не обманула.

— Вот видите, какое достижение. — И Василий с грустной улыбкой посмотрел на прокурора. — Взять взяла, но честно продала. Ну, теперь все ясно. — Василий поднялся и сказал прокурору: — Есть у меня к вам просьба, товарищ прокурор. Если вы мне верите, отпустите Санду на часок. Через час будет здесь как штык.

— А зачем это вам?

— В загс сходим.

Санда улыбнулась. Ей показалось, что Василий шутит. И вдруг до нее дошел истинный смысл его слов.

— В загс? Ишь, чего выдумал! Не пойду!

— Пойдешь, — уверенно сказал Василий.

Она рассмеялась, чтобы не заплакать.

— Гражданин прокурор, вы его не слушайте. Вот смешно, нашел где невесту.

Прокурор смотрел то на Василия, то на Санду, он не вмешивался в их спор. Но он хорошо понимал, почему подследственная не хочет регистрировать свой брак, и снял телефонную трубку.

— Это загс? У вас очередь большая? Нет? Хорошо! — Он положил трубку и повернулся к Василию. — В вашем распоряжении два часа.

Они вернулись через два часа. Санду увел милиционер, а Василию прокурор сказал.

— Раздобудьте десять тысяч и отдайте их Медведеву.

— Я об этом уже думал. Честь дороже денег.

— Для Медведева это дело его кармана, и он возьмет свое заявление обратно.

— Вернется домой, я ей покажу, как чужие вещи брать.

— Только учтите, что ее ошибка не в том, что она взяла их, а в том, что бежала с ними.

Василий вернулся в Глинск. На следующий день он все рассказал отцу про Санду и занялся поисками десяти тысяч.

— Немалые деньги надо добыть, — сказал Игнат.

— А что делать? Жена взяла — муж расплачивайся.

Но найти денег он не мог. Среди знакомых Василия не было таких, кто мог бы ему дать такую сумму. Шутка сказать — десять тысяч! Да продай он все, что имеет, и трети не добудет.

За ужином Игнат сказал:

— Давайте решим, как дальше жить будем'

— Я за Федора пойду, — сказала Татьяна.

— Молчи, не о тебе разговор, — сурово прервал ее Игнат.

— Может, я с Сандой не ко двору? — спросил Василий. — Ежели вернется, соберем вещи и съедем.

— Никто вас не гонит, — отрезал старик и, подойдя к Лизавете, положил на ее плечо свою тяжелую руку. Она слегка согнулась, а он грустно улыбнулся: — А давно ли, помнишь, груженые сани тащила? Думаешь, забыл я, как впервые попал в твою халупку на Песках? И я тогда вроде как ничего собой был. Помнишь?

— Ну что ты при сыне да при внучке разболтался? Собрал всех и похваляешься. Для меня ты и сейчас хорош.

— Спасибо, мать. Я тебе век обязан, и твое слово для меня закон. Как скажешь, так тому и быть.

— Все вокруг да около, а что к чему — не понять.

— Сейчас поймешь. Вот только давай-ка вспомним с тобой, как этот дом строили. Сильные мы были тогда. Вдвоем бревна на десятый венец поднимали. И Танюшка помогала. Уж и забыл, который ей шел тогда. Третий или четвертый. И мы, к слову сказать, не дедом и бабой ей были, а отцом и матерью. Так вот, Лизавета, тебе пятьдесят, а мне скоро шестьдесят, и должны мы с тобой решить, что нам дороже — дом родной или наша честь. Так решай, мать. Окромя как продать наш дом, денег Василию не добыть.

Лизавета молчала. Она думала о чем-то своем, может быть о счастье, что пришло к ней вместе с Игнатом, и по ее лицу катились слезы. Молчал и Василий, понуро глядя себе под ноги. Даже Татьяна не знала, что сказать. Она даже не понимала, зачем ее позвали сюда? Пусть что хотят, то и делают с домом. А Игнат ждал, что скажет ему семья, а главное — Лизавета. Остаться без дома Татьяне — ничего с ней не станет. И ему потеря невелика, долго ли мужику на чужой квартире прижиться? А вот Лизавета — другое дело. В чужой дом идти — характер свой ломать, хозяйкой уже не быть, дом — ее царство. Каково-то потерять целое царство?

— Так что же скажешь, Лизавета?

— Никогда себе не простим, ежели сами в хоромах будем жить, а человек по тюрьмам скитаться.

— Понятно, мать. Как ты, Татьяна? И твоя тут одна стена.

— Продавайте.

— Ты, Василий?

— Что меня спрашивать?

— Ну, а я, как все, — заключил Игнат.

И что-то невольно заставило всех повернуться к дверям. На пороге стояла Санда. Она прошла в горницу и тихо сказала:

— Горе я вам принесла.

— Какое такое горе? — словно не понимая, о чем идет речь, воскликнул Игнат. — Смотри, какие веселые все. Значит, поверил прокурор Василию, на слово тебя отпустил.

— А дом-то как же?

— С домом все в порядке. Дом неплохой, тысяч пятнадцать потянет.

Общая беда вновь соединила семью Тархановых. Теперь на работу шли вчетвером: впереди Санда и Татьяна, чуть позади Игнат и Василий. И разговор вокруг одного: как жить дальше? Конечно, если Василию с Сандой отделиться, — порознь будет легче найти жилье. Но все же надо стараться поселиться вместе. И Василий был с этим согласен. Но однажды ранним утром он сказал Игнату:

— Знаешь, батя, о чем мы с Сандой сегодня ночью говорили? Может быть, нам с ней лучше из Глинска уехать. И на чужой квартире жить неохота, да и всем не расскажешь, что Санда не так уж была виновата...

— По правде сказать, Василий, и я об этом думал. На прошлой неделе встретил Тараса Потанина. Им в колхозе механик нужен. Мучаются без механика. Насчет оплаты как пожелаешь. Деньгами — так деньгами, хочешь — на трудодни возьмут. А с жильем так будет: до весны проживешь в его доме, а там свой поставить помогут. Поезжай, Василий, в Пухляки. Как отец говорю, поезжай.

— И я давно об этом мечтал, батя. Когда в самую трудную пору я на шахте в тундре работал, то слово себе дал: будет возможность уехать — в колхоз пойду! Чтобы весь день на солнце быть, небо видеть... А потом то же слово повторил уже на войне, когда нас в землянке «юнкерсы» толкли...

— Сколько тебе лет, Василий? Скоро сорок! В твои годы я ушел из Пухляков. А ты сможешь вернуться. Не всем же Тархановым кирпичи обжигать, надо кому-то и хлеб растить. Поезжай, Василий.

Но Василий ответил спокойно и решительно:

— Нет, батя, хоть я и мечтал о земле, а теперь не вернусь к ней. Ну какой из меня хлебороб?

— Тебе не землю пахать... Ты механик!

— Душа не лежит

— Значит, в другой город задумал ехать?

— Обратно в Хибины!

— В ссылку?

— Там город — на три Глинска хватит…

— Солнца, говорят, полгода нет.

— А человеку солнце там, где он свой труд вложил. Ты пойми, батя, мы с Сандой строили город тот.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Дом был продан. Василий и Санда готовились к отъезду. Татьяне снова предстояла разлука с отцом и, может быть, на много лет. А хотела бы она поехать вместе с ним? Нет. И не было ощущения, что ее покидает человек близкий ей, родной. Ведь, собственно говоря, настоящие дочерние чувства у нее были лишь к деду Игнату. Приближающаяся разлука с отцом ее не печалила, но в то же время как-то изменила ее отношение к нему. Ведь до сих пор как она судила о нем? Сошелся с Сандой, забыл семью. Ее возмущало, что отец забыл о ней, о родной дочери. Но понимала ли она сама его трудную судьбу? Как же она могла по отдельным поступкам судить о нем? Не он бросил ее, а она из чувства эгоизма ушла от него, не поняв ни его трудной судьбы, ни его любви к Санде и забыв о том, что он, прошедший через испытания добровольной ссылки и войны, имеет право на радость и счастье в тысячу раз больше, чем она. Только теперь, когда жизнь снова разлучала их, у Татьяны было такое чувство, что она наконец-то нашла отца. Разве можно было судить о людях, думая лишь о том, чего они не сделали для тебя? А что ты сделала для них?

Татьяна смотрела в окно и мысленно провожала отца через мстинский мост. Мост был похож на огромное, наполовину погруженное в воду колесо, и ей чудилось, что за ним простерлась бесконечная хибинская тундра.

К окну подошел дед Игнат.

— Хороший у тебя отец, Танюшка.

— Знаю, деда.

— И я знаю, да что толку, — вздохнул Игнат. — Жизнь сколько лет его обижала, да мы еще подбавили.

— Не говори так, деда. Я все поняла.

— Жить-то дома будешь или по подружкам?

— Никуда больше не пойду.

— Да и жить в этом доме недолго. До ноябрьских праздников. Ну, а как с Федором порешили? Когда свадьба-то?

— Не знаю, деда.

— Если жених он твой, так должны прийти ко мне, обговорить, что и как. Может, узнает, дом продан — раздумает?

— Смеешься, деда.

— А чего же делать, коли плакать не велят? — И, слегка дотронувшись до ее плеча, осторожно сказал: — Помнишь, мы с тобой друзьями были?

— И сейчас мы друзья, деда.

— Нет уж промеж нас такой откровенности, как бывало.

— Ты молчишь, и я молчу.

— Тебя даже спросить боязно, того и гляди — обидишься. А Тархановых обидеть — избави бог.

— Федору я верю.

— А любишь ли?

— Верю, — повторила Татьяна. — Он сильный.

— Э, да тебя кто-то обидел, Танюшка.

— Да, обидели, — ожесточенно сказала Татьяна, подумав о биологическом, в который ей не удалось поступить, о Сергее, которого она так любила. Жизнь ее обидела, загнала на завод, а там даже не защитила от Верки Князевой.

— Ты все-таки не забывай, что у тебя есть дед. Он не обидит и в обиду не даст. Хотя бы тому же Федору. Федор хоть и брат Ули, да ведь сын Еремея.

Вечером Федор зашел за Татьяной и пригласил ее в кино. Билеты были уже куплены.

— Какая картина? — спросила Татьяна.

— Вернешься в самом отличном настроении.

— А вдруг не понравится?

— После сеанса сама скажешь, хорошее у тебя настроение или плохое. А теперь собирайся.

— Но ведь еще рано. Чуть ли не час до начала.

— Вот и хорошо, пойдем не спеша. А то все на рысях. На работу бегом, с работы бегом. Едим стоя, чай пьем — обжигаемся.

Они пришли в кино за пятнадцать минут до начала сеанса. В фойе уже было много народу. Федор прошелся с Татьяной по кругу и, сказав, что скоро вернется, исчез в толпе. В это время Татьяна увидела идущую прямо на нее Князеву. Спрятаться от нее было поздно, да и некуда. Неужели Верка позволит себе оскорбить ее, как в прессовой? Пусть будет что будет, но при первом же слове она ударит эту дрянь. И куда-то, как назло, запропастился Федор. Татьяна была полна страха и какой-то безумной решимости. И она растерялась, когда Князева, подойдя к ней, опустила глаза и произнесла смиренно и смущенно:

— Прости меня, Таня, я погорячилась. И больше этого никогда не будет.

Татьяна не знала, что она должна сделать: подать Князевой руку или с гордостью отвергнуть ее извинения. Она так ничего ей и не сказала, а когда осталась одна, невольно оглянулась: сзади стоял Федор. Улыбающийся и снисходительный.

— Довольна? — опросил он, слегка дернув плечом в сторону ушедшей Верки Князевой.

— Это ты заставил ее извиниться?

— Будь спокойна, и впредь она будет знать, как вести себя.

Федор был прав: Татьяна возвращалась домой в самом отличном настроении. Важно было не то, что Князева попросила прощения, и даже не то, что теперь она могла уже не бояться ее. Исчезло чувство беззащитности, укрепилась вера в Федора, в его силу, а следовательно, и в то, что она сделала правильный выбор. Что же из того, что она его не любит? Но он достоин любви. И, взяв его под руку, она весело спросила:

— А все-таки, как это было, Федя? Ты ее на улице встретил?

— Не все ли равно?

— Нет, ты должен мне все рассказать.

— Если тебе так хочется, могу, нехотя согласился Федор. — Видишь ли, у нас в Глинске есть еще такая публика, для которой работа работой, а жить в свое удовольствие она тоже не прочь.

— Всякий хочет жить, как ему кажется лучше.

— Ты меня не поняла. Есть девчонки, которые, чтобы погулять да весело провести время, шляются с парнями по всякого рода домишкам. Домишко как домишко, какая-нибудь старуха там живет или вдова, а они снимают на ночь у нее горницу и гуляют. И Верка из таких. Их целая компания. По паспорту работницы, а по поведению — гулящие девки. Понятно?

— Догадываюсь.

— К горторготделу это отношения не имеет, такими вещами милиция занимается, но кто знает торговые дела города, тот все дела города знает. Ну вот, я прямо ей и сказал, что, оскорбив тебя, она оскорбила меня, что если она не хочет суда пострашнее товарищеского, и не за оскорбление других, а за свое поведение, то чтобы цыц и ни гу-гу! В общем, можешь быть спокойна. Эта дрянь не посмеет даже слова тебе сказать. Все просто. А Улька чего бы достигла своим судом? Только опозорила бы тебя.

Однако на другой день Татьяна вдруг ощутила что-то унизительное в том, что Князева просила прощения, и в том, как Федор принудил ее к этому. И весь день ей было не по себе, как будто она совершила что-то постыдное, и теперь Князева, наверное, смеется над ней, презирает ее, словно словами извинения она подкупила ее пустое самолюбие и уязвленную девичью гордость. Неожиданно ей пришла мысль: а не обманывает ли ее Федор? Взял и выдумал всю эту компанию гулящих девчонок и то, что Верка его боится. А может быть, все проще? Горторготдел знает, в каком магазине и когда будет ходкий товар, пообещал Верке помочь достать материал или какие-нибудь модельные туфли, а она согласилась извиниться? Но в конце концов, ей нужно было одно — чтобы Князева отстала от нее. И Федор этого добился. Хорошо бы совсем уйти от всего этого, не видеть Князеву, не встречаться с теми, кто слышал безобразные ругательства, которыми ее осыпала Верка.

Но стать инспектором горторготдела Татьяна уже не могла. Все знали, что она невеста Федора. И она продолжала разъезжать на электрокаре, выстилая свой путь веселыми звонками, которые мало соответствовали ее душевному состоянию, хотя один местный поэт в стихотворении «Электрокарщица» утверждал: «Веселый звон твоих сигналов о радости мне говорил твоей».

Обычно Татьяна старалась так оборачиваться со своей тележкой, чтобы обеденный гудок заставал ее в формовочной. Она завтракала вместе с Улей, с ней гуляла в разбитом перед цехом сквере, и этой своей привычке она не изменила даже после того, как Федор сделался ее женихом, а Уля стала к ней относиться холоднее, чем прежде. Однако случилось так, что обеденный гудок застал Татьяну под погрузкой, и ей волей-неволей пришлось завтракать в заготовительном. Она прошла в цеховой буфет и увидела за столиком Белку. Завтрак Белки был не обилен — кусок хлеба с маслом и чай, и Татьяна развернула перед ней свой сверток с мясом, малосольными огурцами, огромным куском капустного пирога и еще какой-то снедью, которой ее обычно снабжала бабушка Лизавета в расчете, что все эти продовольственные запасы будут поглощаться вместе с Улей.

— Ешь, а то мне одной не справиться.

— Спасибо, — сказала Белка и отломила маленький кусочек пирога.

— Бери больше. — И тут только Татьяна заметила, что у ее новой знакомой заплаканные глаза, отвечает она как-то нехотя, через силу, думая о чем-то своем и очень грустном. — Слушай, тебя никто не обидел?

— Нет, нет, — боязливо оглянувшись, ответила Белка. — Это тебе кажется.

— Доедай пирог, — решительно сказала Татьяна, — и пойдем посидим на моей тележке.

— Я не пойду, еще увидят.

— Увидят? А говоришь, никто не обидел. Тогда пошли на улицу.

Татьяна привела Белку к складу готовых изделий и посадила рядом с собой на кирпичи.

— Рассказывай, что у тебя стряслось?

— А ты никому не скажешь?

— Не болтай глупости.

— Их целая компания. Я ничего не знала. Она меня пригласила в кино.

— Кто она?

— Князева. А там познакомила с одним парнем. И еще с ней была одна женщина. А потом Князева позвала меня к себе. Я зашла. — Белка умолкла и снова заплакала. И сквозь слезы проговорила: — Нет, я не могу рассказывать. Стыдно.

— Все равно рассказывай, — приказала Татьяна. — Все рассказывай, слышишь! Я тебе помогу. Понимаешь? Верка пикнуть даже не посмеет.

— А когда я зашла, она сказала: «Оставайся, сейчас чай пить будем». Я осталась. Пришли какие-то девчата, парни. С комбината только Крюков, а остальные все незнакомые. Сразу принялись вино пить. Меня тоже заставили. Я выпила, и мне стало нехорошо. Меня отвели в другую комнату. Я, наверное, заснула, а когда открыла глаза, увидела того самого парня, с которым меня познакомила Князева. Он вошел в комнату, прилег рядом. Я его оттолкнула. Тогда он схватил меня за руку и толкнул к дверям. А там по полу подушки разбросаны и кругом валяются... Понимаешь? Все полураздетые, пьяные. Помню одно: я вырвалась, схватила с гвоздя свою жакетку и убежала.

— Ты не выдумала все это?

— Нет.

— Постой, Белка. А ты помнишь, где Князева живет?

— Конечно. На заводской стороне. На улицу выходит большой дом, а на огороде избенка с пристройкой.

Белка не врала. И все же Татьяна не верила ей.

— Белка, а когда это все произошло?

— На прошлой неделе, в субботу.

Татьяна нахмурилась.

— Ты скажи по-честному.

— Нет, нет, ты не думай плохое. Я убежала.

— Но у тебя такой вид, как будто все это произошло сегодня ночью. Тут что-то не так, Белка.

— Я себе места не нахожу. Я боюсь даже на работу ходить. Даже сидеть с тобой боюсь.

— Была такая храбрая, и боишься, когда вокруг тебя люди.

— Ничего ты не знаешь, вот и говоришь так. Я тоже думала — убежала, и хорошо. Боялась только, чтобы про меня никому Верка не сказала. Но позавчера иду на работу, а мне тот самый парень говорит: «Завтра у Князевой вечеруха, приходи».

— А ты что ответила?

— Ничего.

— И пошла?

— Нет.

— Молодец.

— А он сегодня утром опять меня встретил. «Ты почему не пришла?» — «Не захотела, и не пришла». А он знаешь что сказал? «Выдать нас хочешь? Так вот, ежели завтра не придешь, смотри, нож в спину получишь». Скажи, что мне теперь делать?

— Не ходи.

— Боюсь я. Они все могут.

— Испугаются. На всякий случай обещай Верке, что придешь. А сейчас ступай одна, чтобы кто-нибудь из Веркиной компании не увидел нас.

Первым стремлением Татьяны было немедленно найти Федора. Он спас ее от Веркиных оскорблений, он может сделать так, чтобы оставили в покое и Белку. Теперь она не сомневалась в его силе.

Татьяна бросилась к телефону. Она вызвала Федора. «Да, приезжай скорей, встречу у проходной». Он не замедлил явиться. «Ну, что стряслось?» Татьяна, волнуясь и возмущаясь, рассказала ему все, что произошло с Белкой. И умоляюще сказала:

— Ты должен спасти ее.

— Надо знать, куда ходить и с кем водиться, — ответил Федор.

— Пусть она виновата, пусть! Но неужели ничего нельзя сделать?

— Можно, конечно, заявить и милицию. Но о чем она заявит? Ей угрожают? А доказательства?

— Но тебя Князева боится.

— Князева — это одно, а вся их компания — это другое.

— Федор, ты же коммунист.

— Я коммунист, который обязан бороться с жуликами в торговле. А для таких дел, как у твоей Белки, есть коммунисты, работающие в уголовном розыске. Нет, я ничем помочь не могу. Я вообще не хочу связываться с уголовным миром. Мне торговцев хватает.

Федор ушел. А у Татьяны вновь возникла знакомая уже отчужденность. Черт с ним! Она сама защитит Белку. Встретит Верку и изобьет. Пусть будет скандал. Пусть их отправят в милицию. Там она все расскажет о притоне. И всю их шайку арестуют.

Татьяна заранее выбрала место для нападения и с нетерпением ждала конца смены. Она так была захвачена желанием отомстить Верке за все свои и Белкины горести, что едва не наехала на встречный электрокар. Она даже нагрубила Ульяне, когда та ей сказала, что надо ставить тележку поближе к столам формовщиц.

Точно по гудку, чтобы не потерять ни одной минуты, Татьяна покинула формовочную. На всякий случай по пути заглянула в прессовую, увидела, что Князева передает пресс сменщице, и поспешила занять свою боевую позицию у густых акаций неподалеку от проходной.

Вот хлынул из цехов людской поток, и Татьяна в своем укрытии почувствовала себя частью этой огромной могучей силы. Но почему же она одна, не со всеми? Что-то было тревожное в этой мысли, но Татьяна от нее отмахнулась. Где же Князева? Наверное, ее задержала сдача смены, что-нибудь неладное с прессом. А не прозевала ли она ее, пока смотрела, как люди идут к проходной? Нет, этого не может быть. Не увидела, так почувствовала бы — идет Верка! Как она ее ненавидит! Людской поток уже схлынул, а Князевой все еще не было. А может быть, она ее все-таки пропустила? Если сосчитает до ста и Князевой не будет, она пойдет в прессовую. Один, два, три, четыре, пять... Слишком быстро. Надо считать медленнее. Раз, два, три, четыре. Татьяна сосчитала до ста, потом еще до пятидесяти и решительно пошла к прессовой. На полдороге прыгнула в первую попавшуюся тележку и, въехав в цех, легко, на ходу, спрыгнула на землю. Огляделась — ну, где тут Верка? Князевой не было. У ее пресса спокойно работала сменщица. Подбежав к ней, громко спросила:

— Князева ушла?

— Давно уж.

— Домой?

— Не знаю.

Татьяна выбежала из цеха. Неужели Верка ушла домой? Ей казалось, что все пропало. Ведь рушился весь ее замысел. Совершенно измученная своими переживаниями и волнениями, она побрела в формовочную, чтобы, как всегда в трудную минуту, почувствовать поддержку Ули. В формовочной слышен был перестук молотков, глухо шлепались о стол валюшки и, как всегда, стоял запах сырой глины. Щурясь от яркого света, Татьяна обвела взглядом цех. Ули не было. Да что с ней? Ищет Улю, когда смена давно закончилась. И тут она услышала ее голос. Он доносился из Красного уголка. Татьяна открыла дверь и шагнула через порог. Большая комната была полна народа. Уля сказала ей: «У нас производственное совещание — проходи». И хоть Татьяну обрадовало, что она нашла Улю, торчать на собрании у нее не было никакого желания. Но странное дело, почему на собрании формовщиц оказалась знакомая ей прессовщица? Даже Белка здесь. И тут Татьяна увидела сидящую у стены Князеву. Она слушала Улю, о чем-то перешептываясь с соседкой, грызла семечки. Так вот где Верка! Не спуская с нее глаз, Татьяна села на скамейку у самой двери. Ей было совершенно безразлично, о чем там говорят на производственном совещании. Все, что происходило вокруг, имело для нее одно значение: каждое выступление приближало собрание к концу, и это единственное, что ее интересовало. Конец собрания! Ну, сколько можно заседать? Час, два? А впрочем, куда ей спешить. Она подождет здесь Верку и час, и два, а надо — и три. Но что это? Ей послышалось, или верно говорят о ней? И о Белке тоже. Оказывается, фамилия Белки — Дождева, Галина Дождева. Они халатно работают? Тарханова царапнула стенку, а у Дождевой даже произошел наезд, попорчены готовые изделия. У Дождевой за последние два дня это третий наезд. Тархановой объявить выговор, а Дождеву уволить. Но кто это говорит? Какая-то прессовщица с утиным веснушчатым носиком, глазами пуговкой и таким визгливым голосом, словно там, в горле, он пролезал сквозь узенькую и тоненькую дырочку. Да ведь это та самая, что сидела и шепталась о чем-то с Князевой. Пока она собирается бить Верку, Верка бьет ее.

Татьяна вскочила со скамьи и, перебивая еще не окончившую говорить прессовщицу, крикнула:

— Дайте мне, я скажу!

Это было сказано так решительно и властно, что прессовщица послушно села на свое место, а Уля, не ожидавшая от своей подруги такой стремительной активности, растерялась. Что с Танькой? То ей было безразлично — хорошо или плохо она работает, то вдруг словно осатанела! Раскраснелась, руки дрожат, глазищи блестят. А Татьяна вдруг поняла, что, взяв слово, не подумала, о чем будет говорить. О чем же? Ах, вот о чем!..

— Хотите, я вам скажу, почему я царапнула стену? Нет, я лучше скажу о Дождевой, почему она наехала на вагонетку! Еще хорошо, что людей не подавила. Впрочем, жалко, что она не задавила одну личность, которая работает в прессовой и сейчас здесь присутствует. — На какое-то мгновение Татьяну испугали собственные мысли. А нож в спину? Но, увидев, что Князева пробирается к выходу, забыла об опасности и, бросившись к дверям, преградила ей дорогу.

— Нет, ты не уйдешь отсюда. Я о тебе буду говорить, о всей твоей шайке.

Верка отступила. А Татьяна заговорила напрямик и безбоязненно. Все знают, как ее оскорбила Князева. А она, дура, приняла ее извинения. Теперь ей ясно, какую она совершила ошибку! Нужен был суд. Разве посмела бы Князева после суда держать у себя притон? Да, притон! И заманивать туда таких, как Дождева. Боязливую, которой можно пригрозить ножом в спину! «Что, Князева, неправда? Нет, правда! Пусть сама Дождева скажет. Встань, Белка, и скажи! Не трусь». Все повернулись к ней. Белка поднялась и хоть тихо, но внятно ответила:

— Они заманили, а я убежала. Тогда пригрозили убить.

Татьяна еще хотела рассказать о том, как подстерегала Князеву, чтобы избить ее, но не успела. Князева рванулась к столику, за которым сидела Ефремова, и крикнула:

— А теперь дайте я скажу!

— Правду говори, а то худо будет.

— Будет вся правда! Без утайки! Думаете, я вас боюсь? Я презираю вас всех. И я живу как хочу. Захочу — приглашу к себе в дом. Кто вы и кто я? Во мне... Во мне, если хотите знать, княжеская кровь. И я всех вас презираю, и я...

Она не договорила. На нее обвалился шквал хохота.

— Ай да Верка! Ай да княжна! Вот так сказала!

Ничто не могло унять хохот собрания. Сама Уля Ефремова смеялась, держа в руках пробку от графина с водой и забыв, что она хотела восстановить тишину. Смеялись все не потому, что не поверили смехотворной претензии Верки на княжеское достоинство. Наоборот, ей охотно поверили, что она княжеский потомок. Ну и дожили, докатились князья до Верки Князевой! По потомкам и предки. И, может быть того не сознавая, они смеялись не столько над Веркой, сколько над ее знатными родичами. Где их былая сила и власть над людьми — над отцами их отцов, над матерями их матерей? Не часто так можно посмеяться. От всей души, так беззаботно, и почувствовать на мгновение, что они живут в годы, когда о княжеской поре им напомнила лишь сбившаяся с пути гулящая девка. Но где она? Верки в Красном уголке не было.

— Суд идет, а подсудимой не видно.

— Сбежала. Не выдержала разоблачения.

Уля взглянула на Татьяну и покачала головой.

— То товарищеского суда не хотела, а то бух, и прямо на производственном совещании.

— Раньше только меня касалось, а теперь всех.

— И раньше всех касалось, — сказала Уля.

— Я понимаю, что всех, но это было совсем не то. Я должна была спасти Белку, разоблачить их.

— И разоблачила?

— Да.

— А шайку упустила.

Дома она все рассказала деду Игнату. Он не осудил ее и не похвалил. Только задумчиво произнес:

— И я нелегко вживался.

Татьяна долго не могла заснуть. Все, что было вчера, так отличалось от того, что произошло сегодня.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Верка Князева не была поймана с поличным, и все же ей не удалось уйти от обвинения в хулиганстве и содержании притона. Вместе с Крюковым ее уволили с комбината, а делом о притоне занялся следователь. Татьяна Тарханова могла бы свободно забыть неприятное столкновение с Князевой. Но одно продолжало ее волновать. И совсем не то, что обычно волнует в таких случаях людей, оказавшихся во вражде с уголовным миром. Ведь он так мстителен.

Несмотря на то что ни Князева, ни Крюков уже не работали на комбинате, все же из предосторожности Татьяну перевели на формовку. Так вернее. А то мало ли закоулков, мимо которых приходится ездить на тележке. Для большей безопасности ее даже поставили рядом с Улей. На этом настоял Матвей. Комбинат, к которому Татьяна была равнодушна, с которым связывала ее лишь необходимость иметь какую-нибудь работу, защитил ее и не дал в обиду. А ведь совсем недавно она боялась, что люди узнают о ее жизненных неудачах, вторгнутся в ее душу. Ну вот они и вторглись! А на душе стало светлее. И вместе с этим ощущением возникло желание, которого раньше у нее никогда не было. Вот форма, глина — надо сделать огнеупор. С нее еще не требуют быстроты в работе, красивых, точных линий. То, что она делает, еще может не идти на сушку и в обжиг. Но почему так радостно, когда Уля берет ее изделие и ставит на свою доску? Значит, получается! И как хорошо на душе, когда ей удается одновременно одной рукой открыть форму, другой подхватывать глину и, не прерывая движения рук, бросить глину в форму, форму закрыть, тут же ударом молотка утрамбовать массу и закончить все это легкой, плавной посадкой отформованного изделия на широкую доску. О, это сделать не так просто, но потому и интересно. В этой работе есть что-то от скульптора. И этот процесс овладевания мастерством формовщицы приносил Татьяне еще одно чувство. Чем лучше и быстрее в ее руках отформовывался кусок глины, тем спокойнее становилось у нее на душе и тем больше с каждым днем она ощущала свою силу. Теперь ее занимала не столько Князева, сколько те мысли, что неожиданно пришли к ней после того, как Князева была уволена. Сколько раз в школе ей говорили: «коллектив, коллектив». Сколько раз она сама повторяла: «коллектив, коллектив». Но только теперь поняла, что это такое. Нет, это не просто сто, пятьсот, тысяча людей, работающих под одной крышей. Коллектив — это человек для человека. И комбинат — это не только место, куда приходят возить глину, формовать кирпичи, обжигать их в печах. Комбинат — это дом людей, их жизнь. И счастье — тоже. И люди комбината — это не просто те, кто работает рядом. Они связаны друг с другом всей своей жизнью, всем своим будущим. Иначе она не защитила бы Белку, и никто не защитил бы их обеих. И это ощущение заставило ее серьезно усомниться: а так ли силен Федор, как это ей казалось? Да и какую защиту она нашла в нем, зачем ей нужна его защита? От кого? Она по-прежнему считала его своим женихом, они часто виделись, но ей было не до него, тем более что дело Князевой, которое казалось таким ясным, приобрело неожиданный поворот.

Все началось с того обычного зимнего дня, когда секретарем парткома комбината был выбран Сухоруков. Многие недоумевали — это кто же такой? Но те, кто работал до войны, сразу вспомнили: да это тот самый Сухоруков, что был секретарем в горкоме партии. Алексей Иванович Сухоруков! Сколько лет прошло. Еще до войны его перебросили в другой район, потом воевал, потом учился в высшей партийной школе. Одним из первых к новому секретарю парткома пришел Матвей. Раньше они никогда не встречались, и все же Матвей хорошо знал его. Так вот каков этот бывший недруг, а потом друг Тарханова... Матвей окинул взглядом сидящего перед ним бритоголового, с пристальными глазами человека и подумал: «Тут комбинат, миллионная программа, а он, Матвей, лезет к новому секретарю с пустяковым делом. Но ведь программу делают люди, а его, Матвеево, дело имеет прямое отношение к людям». Матвей опустился на стоящий у окна диван и сказал так, словно Сухоруков обязан знать все, что касается комбината:

— Я к вам по делу Князевой.

— Мне о нем как раз вчера на бюро горкома очень подробно рассказал прокурор.

— Прокурор? — обрадовался Матвей. — А он вам не сказал, почему они ограничили следствие Князевой, в сущности говоря, одной беспутной девкой?

— Ее квартира была притоном, она заманивала к себе молодежь. Вина не маленькая. И достаточная, чтобы провести показательный процесс.

— А вам сказал прокурор, что было найдено при обыске?

— Кажется, какие-то фотооткрытки... Милый с милой как голубок с голубкой воркуют.

— Можно подумать, что там нашли всего несколько открыток, — не без сарказма заметил Матвей. — А их было несколько комплектов.

— Наверное, Князева любительница этого вида искусства.

— Только ли любительница? А на какие деньги она пировала со своими друзьями? — спросил Матвей. — Я этот вопрос задал следователю. И знаете, что он ответил? Складчина! А что они складывали? Зарплату?

— А что же, по-вашему?

— Я абсолютно уверен, что мы имеем дело не просто с разгульной компанией, а скорей с какой-то торговой компанией по сбыту мещанских фотооткрыток. Пройдите по общежитиям, побывайте на дому у наших молодых работниц, и вы убедитесь в этом! Откуда все эти тысячи и тысячи открыток?

— Вы думаете, что их фабрикует Князева? — спросил Сухоруков.

— Уверен, что не Князева... И потому прокурор делает ошибку, ограничивая ею все дело. Князева — маленькое звено большой цепочки. Представьте себе: где-то кто-то снимает и печатает тысячами эти открытки; где-то кто-то торгует ими, и уже не где-то и кто-то, а наша молодежь на наших глазах впитывает этот яд мещанства и пошлости... А мы не можем найти главных отравителей человеческих душ!

— Вы с прокурором говорили?

— Он считает: если все дело ограничится Князевой, то мы сами в этом виноваты. Видите ли, дело началось с разоблачения Князевой на производственном совещании.

— И кто же ее разоблачил в столь неподходящем месте? — рассмеялся Сухоруков.

— Наша работница Тарханова.

— Уж не родня ли Игната Тарханова?

— Внучка!

— Узнаю старика. Тот тоже все делал наотмашь. Ну, ничего... Было время — исправили ошибку деда, исправим ошибку и внучки. Тем более что не так уж она велика, как это кажется прокурору.

Было решено начать наступление против мещанских фотооткрыток по всему фронту. На собраниях молодежи был поставлен вопрос о бойкоте фотооткрыток, группа комсомольцев взяла под наблюдение их продавцов, и у Матвея, которому поручили возглавить всю эту борьбу, было такое ощущение, что очень скоро ему удастся обнаружить фабрикантов мещанского идеологического товара. Правда, сама борьба осложнялась тем, что многие девчата решительно не понимали, чем уж так плохи открытки, где длинноволосый юноша шепчет нежные слова своей размалеванной возлюбленной, и еще тем, что у дверей кино, на базаре и в вагонах местного поезда перестали появляться торговцы фотооткрытками, но исход борьбы не вызывал никакого сомнения. Концы вытягивались в нити, сложный клубок постепенно распутывался, и он бы неизбежно распутался, если бы вся эта история с Князевой не померкла в глазах глинской общественности и куда больший интерес приобрело дело Матвея Осипова.

В ночь на воскресенье Татьяна засиделась с Улей и осталась у нее ночевать. После собрания, где Татьяна разоблачила Верку, дружба между подругами восстановилась сама собой. В этой дружбе Федора как бы не существовало. Когда Татьяна приходила к нему, чтобы пойти в кино или в театр, Уля делала вид, что это ее не касается, а когда Татьяна приходила к Уле, Федор либо уходил из дому, либо весь вечер сидел у себя в комнате и не поднимался в светелку сестры. Но в воскресенье утром вокруг самовара у Ефремовых собралась вся семья. Федор, считая, что Татьяна пришла не к нему, пил чай, отгородившись от всех газетой, Уля рассказывала Татьяне о новых пневматических трамбовках, которые будут применяться в их цехе, Ефремов, прихлебывая из блюдца чай, сидел молча напротив сына.

Неожиданно Федор не то хмыкнул, не то фыркнул. Иронически посмотрел на сестру.

— Интересная статейка. Вас, Ульяна Еремеевна, должна заинтересовать. Ну и дела, ну и события. — И протянул ей газету.

Ульяна словно впилась в статью и, сорвавшись с места, бросилась на улицу. Татьяна ничего не понимала. Она взяла газету и попыталась найти ту самую статейку, что так взволновала Улю и, как она заметила, доставила удовольствие Федору.

— Не там смотришь, — сказал он. — Разве такие материалы бывают на четвертой странице? Там всякие новости да происшествия. А тут разоблачение. Значит, на второй полосе ищи, — и ткнул пальцем в угол газеты.

Татьяна увидела фамилию Осипова. В чем его обвиняют? Она прочла статью и удивленно взглянула на Федора. Что так взволновало Ульку? Подумаешь, стоит ли волноваться из-за какой-то статьи, которая ругает Матвея за его историческую справку к столетию комбината. И ругают даже не справку, а один ее пункт. Ну, что особого в том, что много лет назад железную дорогу от Больших Углов до Глинска строили пленные турки и что акционерами этой ветки, как и хозяевами первых керамических заводов, были немцы? Какой-то дурак, по фамилии Дролев, написал, а редакция поместила.

А Федор, не стесняясь, злорадствовал:

— Теперь спесь с моей сестрицы слетит, перестанет кичиться своей принципиальностью. Вот увидишь, сразу отмежуется от своего Матвея. Был ей женишком, а теперь ударит по нему обушком.

— Перестань глупости говорить.

— Весь Глинск знает, что она по нем сохнет.

— И что из этого следует?

— Да ты дитё маленькое или притворяешься? Ты понимаешь, в чем обвиняют Матвея? Ну дай, я тебе сам прочитаю: «До сих пор мы думали, что технический прогресс России был делом великих усилий народа, его технической мысли, его национального самосознания. Но на комбинате огнеупоров нашлись историки, которые решили опровергнуть эту бесспорную истину. Оказывается, нашу железнодорожную ветку строили пленные турки. Оказывается, строительство наших заводов не обошлось без немецких капиталистов. Что это: невежество, аполитичность? Нет. Это сознательная вылазка горе-историка Матвея Осипова. Он выбрал удачный момент — столетний юбилей комбината».

— Но разве пленные турки не построили ветку? — Татьяна была возмущена. — А разве первые заводчики не были немцы? Ведь об этом нам рассказывали еще в школе.

— Ты наивна.

— Клевета дорого обойдется этому Дролеву.

— Ты, как я вижу, даже не представляешь, в чем обвиняют Матвея. Да и кто обвиняет? Дролев, сотрудник редакции.

— Он негодяй.

— Но он понимает, что никто не заступится за космополита.

— Не выдумывай! — крикнула Татьяна. — В газете ни слова о космополитизме.

— Надо читать между строк! Вот Ульяна Ефремова сразу уразумела. Подкованней тебя в политике. Где она сейчас? У Матвея льет слезы сочувствия? А может быть, в парткоме? Тогда тоже слезы, но раскаяния. Во всяком случае, эта история с Матвеем сделает характер сестрицы более гибким и освободит меня от ее моральных наставлений.

Татьяна уже не слушала Федора. Так вот в чем обвиняют Матвея. Пусть! И все равно его защитят. Ее ведь защитили! И Белку спасли. Так неужели на том же комбинате он не найдет защиты? На комбинате, где его все знают и который он строил вместе с дедом Игнатом! И стоило ей подумать о деде, как она ощутила в себе необыкновенную силу. Кто-кто, а дед Игнат первый заступится.

Не попрощавшись с Федором, Татьяна выбежала на улицу. У автобусной остановки она увидела Улю.

— Ты куда?

— К Сухорукову.

— И я с тобой.

Когда Уля и Татьяна пришли в партком к Сухорукову, то, к своему удивлению, они увидели там деда Игната. Старик был рассержен, его седовато-рыжая борода торчала во все стороны, и сам он, возмущенный, наседал на Сухорукова, считая, видимо, его ответственным за все, что имеет отношение к комбинату.

— Ты, Алексей Иванович, можешь на меня смотреть как хочешь! Твое дело. Но в обиду я Матвея не дам. Ишь, выдумали, как это его черти называют? Сам ты только-только сказал это слово.

— Космополитизм...

— Вот именно, я в этом самом раскосполитизме не разбираюсь, но про Матвея я тебе скажу прямо: хотите — милуйте его, хотите — казните, был он мне за сына, сыном останется! Я его обучил, как лопату держать, и знаю, какой это человек.

— Ничего еще не случилось, Игнат Федорович.

— Ничего? Вот так ничего. На весь город человека ославили. И еще, Алексей Иванович, скажу: я в партийные дела ваши не мешаюсь, но мои дом — его дом, и оттуда мы с ним будем правду искать. — Игнат увидел Улю и, подойдя к ней, спросил: — Где Матвей? Ступай разыщи, пусть перебирается ко мне.

— Его с квартиры не гонят.

— Когда у человека такое случилось, должен быть на людях.

Уля что-то хотела возразить, но смолчала.

— Я пойду к нему, — сказала Татьяна.

— А тебя зачем принесло? — спросил Игнат, заметив наконец внучку.

— Мы с Улей.

— И без вас все сказано. Дайте человеку хоть воскресенье отдохнуть.

— Ничего, ничего, — сказал Сухоруков. — Садитесь, девушки. Я понимаю, зачем вы пришли.

— Матвей Осипов — мой жених, — смело и прямо смотря Сухорукову в глаза, проговорила Уля. — И я хочу знать, в чем его вина.

— Ни в чем, — ответил, не задумываясь, Сухоруков. — Ни в чем. Я его справку читал и считаю ее правильной.

— Выступление Дролева — подлость.

— Да, но беда в том, что есть подлости, которые трудно опровергнуть. В статье ничего не выдумано. Но вывод клеветнический. Надо опровергать подлую точку зрения.

— Но как это сделать?

— Пока не знаю.

— Ты, Алексей Иванович, не знаешь, так я знаю, — и Игнат решительно направился к дверям.

— Постой! — Сухоруков заставил его вернуться и присесть к столу. — Говори, что надумал? Кровь тархановская взыграла?

— Я этому Дролеву покажу, как хороших людей изничтожать.

— Во-первых, сегодня воскресенье и редакция закрыта, а во-вторых, тут такое дело, что правоту свою кулаками не докажешь.

— А человека невиновного в обиду давать — это правильно?

— Прежде всего нельзя пороть горячку, — сказал Сухоруков, пытаясь успокоить Тарханова. — Кое-что мне удалось узнать. Хоть статью писал Дролев, но материал прислан со стороны.

— По мне, все одно, — возмущенно отмахнулся Игнат.

— Нет, есть разница. Я выяснил, что в редакцию сначала поступило анонимное письмо за подписью группы рабочих... А это очень важно! Почему рабочие не захотели назвать своих фамилий? А может быть, никакой группы нет, а все писал один человек? И вовсе не рабочий. Ты, старина, понимаешь, к чему я все это говорю?

— Вот когда скажешь: «Не дам Матвея в обиду», я пойму, — решительно ответил Тарханов.

— Да ты пойми, чтобы не дать Осипова в обиду, мне надо доказать, что редакция поддалась на письмо, написанное в корыстных целях.

— Но при чем тут цель? — вмешалась в разговор Татьяна. — Редакция видела справку? Ведь так ни за что можно осудить человека!

Но прежде, чем Сухоруков ответил, зазвонил телефон.

— Я слушаю, — сказал Сухоруков и протянул руку за карандашом. — Да, читал... Мое мнение? Думаю, что редактор газеты, испугавшись, как бы его не обвинили в космополитизме, поспешил увидеть космополитизм там, где его нет... Что, что? Не может быть! А кто эти люди? Опять группа рабочих? В редакцию написала группа, к вам тоже группа... Теперь для меня все ясно. — И, повесив трубку, он повернулся к Игнату. — С прокурором говорил. Он тоже получил письмо. И тоже от группы рабочих. Но с другой песней. Неспроста Осипов раздувает дело Князевой. Хочет набросить тень на коллектив огнеупорщиков.

Сухоруков рассмеялся.

Ульяна резко поднялась.

— И вам весело?

— А почему бы нет? — ответил Сухоруков. — Теперь для меня ясно, что в обоих случаях автор один и тот же. Мало этого: автор не кто иной, как подпольный фабрикант фотооткрыток... Разве это не обнадеживающе? И еще: я считаю неудобным плакать, когда на душе весело, но когда на душе больно и горько, то, честное слово, иной раз полезно и посмеяться.

— Но кто же этот собачий сын? — спросил Игнат.

— Поищем, так найдем, — уверенно произнес Сухоруков. — Хотя искать будет нелегко.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Василий с Сандой уехали в октябре по дороге, осыпанной багряными кленовыми листьями и покрытой на лужицах тонким прозрачным ледком. До отъезда из проданного дома оставался месяц, а нового жилья Тархановы еще не имели. Конечно, Игнат без особого труда мог бы найти комнату в Раздолье, но жить квартирантом там, где все напоминало бы о прежней самостоятельности, не хотелось, и он искал жилье на заводской стороне. Найти же что-нибудь подходящее было нелегко. То комнаты маловаты, то надо было ходить через хозяйскую половину, то кухня была тесновата, а ведь Игнат, главным образом, подбирал такое жилье, чтобы Лизавета могла быть хоть немного независимой и хлопотать, как ей хочется, у своих чугунов. Никогда еще Игнат не жил под чужой крышей. У него был свой дом в Пухляках, и он построил свой дом в Глинске. Даже в самые трудные годы, когда он был беглецом, он нашел себе пристанище в халупе Лизаветы. Но он не жалел потери приобретенного и не испытывал никакого желания вернуть потерянное. То, что когда-то казалось ему самым необходимым, теперь представлялось совершенно излишним. Вот только бы не очень низкий потолок был, а то ночью бывает трудно дышать. А так — не все ли равно, чья фамилия красуется на жестянке, что прибита к углу дома.

И здесь ему на помощь пришел человек, о котором он как-то забыл в эти послевоенные годы. Им оказался давнишний его знакомый, механик Петр Петрович Одинцов, который, вернувшись после войны в Глинск, ушел на пенсию и теперь по-прежнему жил в своем доме на Буераках. Когда был построен этот дом, вряд ли знал сам Петр Петрович. Одноэтажный, с двумя пристройками, он был когда-то приспособлен для жилья тех первых огнеупорщиков Одинцовых, которые положили начало керамическим заводам в Глинске. Может быть, их было три брата, а может быть, отец с двумя взрослыми сыновьями. Но с той поры все Одинцовы жили в этом доме. Воевал в гражданскую войну Петр и после войны сюда вернулся, воевал в Великую Отечественную войну его сын и тоже сюда вернулся. Шли годы, за это время Глинск разросся. Он поднял над Мстой кварталы и целые улицы новых домов. Рядом с ними хибары Буераков казались невзрачными и дряхлыми. И все же потомственные керамики продолжали жить в отчих халупах, носить воду из колодца и мыться не под душем в белых ваннах, а ходить в баню, где к тому же иной раз приходилось стоять в очереди в ожидании свободного шкафчика. Новые дома заселялись пришельцами из деревни. Но обитатели Буераков не очень-то жаловались и сетовали. Их убедили, что новожилы Глинска в жилплощади нуждаются больше, да и многие просто не хотели покидать поколениями обжитые места, где все как бы подчеркивало их рабочую знатность и преемственность старых династий, и съезжали из старых домов при крайней необходимости. Конечно, не последнюю роль в этой приверженности к своей старой халупе играло то обстоятельство, что все-таки в ней человек был сам себе хозяин, он не мешал соседям, и соседи не мешали ему.

Вот сюда, на Буераки, в одну из пристроек одинцовского дома и переселился со своей небольшой семьей Игнат Тарханов. Он как бы попал в другой город, в другую жизнь. В отличие от Раздолья, на Буераках жили основательней, хотя почти никто тут не держал коров и не торговал овощами на базаре. Здешние люди не имели земли, никогда не вели крестьянского хозяйства, и в то же время они выращивали свои сады, ухаживали за яблонями с тем же чувством радости, с каким когда-то он выращивал свою Находку. Бывало, наглядеться не мог на резвого, стройного жеребенка, думал лишь о его красоте и чувствовал, что из глубины души вот-вот вырвутся такие хорошие слова, которых никто, кроме него, не знает. Все в жизни Буераков как-то устроено было лучше. В семьях не было того, чтобы один залетел в поднебесье, а другой сидел за тюремной решеткой. Тут сыновья шли дорогой отцов, обгоняя их на этом пути. Тут не все равно было, где работать дочери — на комбинате или поступить куда-нибудь в артель. В жизни детей невидимо присутствовали отцы и деды. Их жизнь во многом определяла профессию потомков. И никто из этих потомственных рабочих людей не бил себя в грудь: «я рабочий класс», как это часто, бывало, он слышал в Раздолье, где у этого самого рабочего класса еще на сапогах навоз не просох. И тут по ночам стояла тишина. Разве посмел бы внук какого-нибудь знатного горнового идти по улице и орать пьяные песни? Да чтобы его пьяным не увидели, парень пробирался домой через сад, уже трезвея от одной мысли, что он может попасться на глаза деду. И ни один вор не селился здесь на постоянное жительство, а заглянуть сюда из другой части города опасался и подавно, хотя никто не закрывал дверей на тяжелые замки, не держал овчарок и не стоял над Буераками в ночи собачий перебрех.

С переселением на Буераки началась новая полоса в жизни Игната. Жизнь стала и беднее и богаче. Беднее жильем и домашней обстановкой, особенно погребом. В погребе у Лизаветы уже не было припасено на зиму кислой капусты, грибов и моченой брусники. Все это приходилось покупать в магазине и хотя в общем-то не обходилось дороже, но вот беда: государственную капусту квасят в огромных чанах и уж больно она кислая, грибы — те ничего, но все же не то, когда каждый грибок сам проверишь, и, что там говорить, брусника в магазине не того вкуса, а брусника ох как нужна и для сердца, и от ревматизма, и, говорят, даже кровь она очищает от всяких микробов. В общем, во всякого рода соленьях крупное производство еще не на высоте.

Но зато богаче стал Игнат временем, своими раздумьями, теми неожиданными чувствами, что пришли к нему после переезда в Буераки. Если в Раздолье у него было чувство, что он тоже один из тех, кто покинул деревню и где-то внутри, наверное, еще остался мужиком, то на заводской стороне он потерял это ощущение своего далекого крестьянского прошлого. Теперь все, что связано с деревней, не было для него чем-то личным, хотя стало более кровным. О деревне, о ее делах он думал с позиций государственных и по-государственному. Так же, как много лет назад думал старик Одинцов. Не крестьянин, а ведь болел за деревню. Впрочем, разве их роднит только то, что они рабочие? Они рабочие, но и крестьяне. Только разного времени прихода в город и разных поколений. Ох, трудный был этот год для Игната! Арест Санды, продажа дома, а тут еще Татьяна стала невестой Федора, и вот эта беда с Матвеем. Говорят, сердце человеческое с кулак. Какое там с кулак, когда оно столько горя вмещает! Нет океана глубже человеческого сердца, и нет мира необъятней его. Все горести человеческие умещаются в сердце, и еще остается место, чтобы полюбить такую, не совсем складную человеческую жизнь.

В новом корпусе бригада Тарханова устанавливала конвейер для подачи отпрессованных изделий к автоматическим туннельным печам.

— Игнат Федорович!

— Бригадир, тебя кличут, — сказал паренек, помогавший Игнату выверять конвейерную цепь.

Игнат взглянул вниз и увидел Сухорукова.

— Я сейчас, Алексей Иванович!

— Не сходи! Пойдешь с обеда, зайди в партком.

Все утро было беспокойно: что за дело у Алексея Ивановича? За последнее время столько было всяких бед и неприятностей, что невольно думалось: ну вот, еще что-то стряслось. Тут уж не до обеда. И сразу из цеха Игнат пошел в партком. Сухоруков понял: старик встревожен. Вот уж эта наша манера — вызвать человека, а зачем — не сказать.

— Ты извини меня, Игнат Федорович. Спешил очень, ну и не хотел тебя отрывать от дела... Вообще, получилось для тебя одно беспокойство. Давай садись! Посоветоваться с тобой хочу. Ты давно в Пухляках не был?

— В войну разок пришлось побывать. А вот Тараса Потанина совсем недавно видел, в сентябре, пожалуй. Хотел ему Василия своего механиком сосватать, да не вышло. В Хибины уехал.

— Ну, а что Потанин про колхоз рассказывал?

— Жаловался — людей мало осталось, специалистов никаких нету, ну и еще на старость свою... Шестьдесят стукнуло.

— Какая же это старость?

— А нынче каково председателем колхоза быть? В колхозе десять деревень, хозяйство не то что глазом не окинешь, за день не объедешь. Тут резвость знаешь какая нужна! А в шестьдесят, по себе знаю, — где посидеть, а то и полежать охота. И чтобы люди тебя не тормошили, и чтобы беспокойства не было...

— Пришло письмо из Мстинского райкома. Просят нас — может, подберем им в Пухляки председателя колхоза. Жалко Тараса. Может быть, и не в нем дело. Столько лет проработал, человек такой опыт имеет. Сам Тарас не говорил, что хочет уйти с председательской должности? Ты пойми, Игнат Федорович, ведь знаешь, я Тараса выдвинул в председатели, двадцать лет хорош был, а тут мне же говорят: давай другого, негоден стал твой Тарас.

— Это я понимаю, Алексей Иванович. Только и другое в виду надо иметь. В колхозном деле, будь ты и золотой и добрый, а не можешь с делами справиться — хуже злого окажешься. Может быть, веры нет в Тараса, потому и плохо в колхозе дело? Бывало, и в единоличном хозяйстве все шло наперекос, коль сыновья в батьку не верили. А тут не двор, а десять деревень! Так что, ежели просят председателя подобрать, надо подобрать. Только вот кого?

— Есть один человек.

— Я его знаю?

— О нем и хотел посоветоваться.

— Кто же это такой?

— Матвей Осипов.

— Так он же не деревенский!

— Хлеб он, верно, никогда не сеял, — согласился Сухоруков. — Ну а ежели рядом, в помощь, Тараса поставить?

— Тараса? — задумался Игнат. — А что ж? — И решительно сказал: — С Тарасом у них дело пойдет. Матвей — он мозговитый! Ему десять деревень не масштаб.

— Раз не масштаб, — улыбнулся Сухоруков, — тогда вызовем Осипова.

Вечером после работы Матвей пришел в партком. Сухоруков взглянул на его седые волосы и подумал: и сорока нет, а, наверное, выглядит старше Тараса. Но жилистый, подвижной. С чего начать разговор? Сложное у человека положение.

— Вызывали меня, Алексей Иванович?

— Поговорить хочу. Садись. Ну, прежде всего о твоем деле. Ты знаешь мою точку зрения. Тебя оклеветали, и я это прямо сказал в горкоме...

— Но тем не менее горком не стал решать вопрос.

— Надо сначала найти анонима.

— Но редакция с этим анонимом согласилась? И я требую одного: либо признайте, что я виновен, либо назовите клеветника клеветником.

— Послушай, Матвей, ты возмущен, я возмущен, но от этого тебе не легче. Но горком решил оказать тебе доверие как коммунисту и хорошему работнику.

— Мне доверие?

— Да! Поедешь председателем колхоза в Мстинский район?

— В колхоз? Председателем? — на мгновение лицо Матвея вдруг просветлело. Но следом оно стало еще более хмурым. — Это моральная компенсация? Нет, я коммунист и там, где идет речь о принципиальных вещах, не пойду на компромисс. Виновен — исключайте из партий, наказывайте. А оклеветали меня — защитите, не дайте в обиду, накажите клеветника. Только после этого я скажу, согласен ехать в деревню или нет. Только после этого!

Матвей вышел из парткома и не спеша, в раздумье направился к проходной. Его ответ Сухорукову был прямой и решительный, а сейчас его охватило сомнение: а правильно ли он поступил как коммунист? Имеет ли он право ставить партии какие-то условия: разберите мое дело, и тогда я поеду, куда меня посылают? Но должны же понять и его положение. Ну как ехать в деревню председателем колхоза, обвиненным в космополитизме, оклеветанным, с запятнанной честью? Нет, он правильно решил: обвинение или оправдание, а тогда хоть на край света. Раздумья Матвея были прерваны Улей. Вместе с Татьяной Тархановой она ждала его у проходной.

— Как ты долго... Зачем тебя вызывал Сухоруков?

— Предложил ехать председателем колхоза.

— Значит, дело твое решили?

— И дело не решили, и председателем посылают... Я отказался.

Уля ничего не ответила. Молча втроем они миновали проходную и вышли на центральную улицу заводской стороны. Матвей первый нарушил молчание. Весело, словно сбрасывая с себя какую-то невидимую тяжесть, он громко произнес:

— Девчата, предлагаю пойти в кино. А так как я нагнал на вас уныние, то обязан понести все материальные издержки, необходимые для изгнания этого уныния. Нет возражений?

Девчата были согласны на все, лишь бы отвлечь Матвея, и, подхватив его под руки, двинулись в кино. И вдруг у самого кинотеатра Матвей замедлил шаги и тихо сказал:

— Ничему не удивляйтесь, идите за мной. — Он провел их мимо ярко освещенных рекламных окон на другую сторону улицы, свернул за угол и, остановившись, с прежней таинственностью проговорил: — Вы заметили бородатого дядьку у входа в кассы?

— Такой здоровый, в помятой шапке? — спросила Татьяна.

— Торговцы фотооткрытками воспрянули духом! — усмехнулся Матвей. — Но сейчас меня гораздо больше интересует сам дядька. Таня, подойди к нему и купи несколько открыток. Потом отойди и снова вернись: спроси, нельзя ли достать карточки на целый альбом. И скажи, что после сеанса у входа в кино ты его будешь ждать. Понятно?

— И все?

— Больше ничего.

— А мне что делать? — спросила Ульяна.

— Сейчас выясним.

Они видели, как Татьяна подошла к торговцу, купила у него открытки — и вошла в кино. Но тут же снова вернулась. Человек в помятой шапке внимательно оглядел ее и повел к соседнему дому. У ворот он остановился и что-то сказал. Татьяна раскрыла сумочку. Матвей тихо выругался:

— Черт возьми, неужели у нее не хватит денег? Ведь ясно — нужен задаток. — И тут же тихо рассмеялся: — Заплатила...

— Матвей, кто этот человек? — тихо спросила Ульяна.

— Ты его не знаешь....

— Но кто он?

— Старый знакомый. И не мешай... Видишь, пошел открытки добывать для альбома.

Они двинулись следом. Ульяна — не понимая, какого старого знакомого старается не упустить из виду Матвей, а Матвей — вдруг почувствовав себя охотником, выслеживающим старого опасного зверя. Так вот кем ты стал, бандит с большой дороги? И сила уже не прежняя, и идешь сгорбившись, и вот... промышляешь фотокарточками... Эх, Банщиков, Банщиков, видно, плохие твои дела. Он вызывал ненависть и иронию, желание броситься на него, задержать, и какое-то чувство брезгливости оттого, что придется бороться с этим человеком. Если бы не эти лошадиные зубы — он никогда бы его не узнал... Матвей старался себе представить, что мог делать эти двадцать лет человек, который, обрезав ремни трансмиссии, вывел из строя механическую, спровоцировал драку в столовой и хотел убить Тарханова. Сначала, конечно, был в бегах, потом снова где-нибудь устроился и снова занимался своим грязным делом. А в войну, наверное, отсиживался в каком-нибудь лагере... Но как он может так судить о человеке, ничего не зная о нем? Конечно, фотооткрытки уже о многом говорят. И все же... Он мог все эти годы работать, хорошо воевать. А фотооткрытки — так, случайность. И в то же время какое-то внутреннее чувство не хотело признать эту слабую попытку оправдать человека, который когда-то с ножом бросился на Тарханова. Неожиданно Матвей остановился и, продолжая следить за Банщиковым, быстро сказал:

— Уля, немедленно позвони Сухорукову... Нет, так ничего не выйдет... Ты следи, а я быстро добегу до милиции. Но смотри, не упусти... Он явно идет в Раздолье.

Матвей оставил Ульяну и быстро зашагал к милиции. Но едва он вышел на большую улицу, ведущую к речному взвозу, как неожиданно идущая ему навстречу легковая автомашина подошла вплотную к тротуару и резко затормозила рядом с ним. Только после этого он увидел сидящую рядом с шофером Татьяну, и какой-то человек открыл дверцу.

— Потеряли? — спросил незнакомец, и тут только Матвей узнал следователя, который вел дело Князевой.

— Езжайте в Раздолье.

— Садитесь, быстрее.

Они нагнали Ульяну уже в Раздолье. Она сидела на скамейке у чьих-то ворот и смотрела куда-то вдоль улицы. Матвей выскочил из машины:

— Где он?

— К Чухареву зашел.

— Ты не перепутала? — усомнился Матвей. Но тут же бросился обратно к машине. — Пошли, товарищи!

Они столкнулись у калитки с Банщиковым. Он нес завернутую в газету толстую пачку фотооткрыток. Следователь спокойно взял пачку и передал ее Татьяне:

— Это, кажется, вам предназначено?

Банщиков рванулся к забору.

— Не сюда, — преградил ему дорогу следователь. — Придется вернуться в дом… Вот так, прошу.

В окно промелькнуло испуганное отечное лицо Чухарева. Но когда следователь вошел в дом, там никого не было.

— Сбежал, в отчаянии проговорил Матвей. — Как мы его упустили?

— Хозяин дома сам избрал меру пресечения, — сказал весело следователь и, нагнувшись, открыл вход в подпол. В темноте, скорчившись на ступеньке лестницы, трясся Чухарев.

Поздним вечером Матвей и Сухоруков сидели в парткоме, и Матвей рассказывал об обыске в доме Чухарева.

— Подпол на всю горницу, а там сразу два производства: фотооткрыток и патефонных пластинок. А пластинки выпускались на конвейере. Радиоприемник, магнитофон, пластинки. И что ни пластинка — заграница и джаз. Ну, и еще нашли копии писем: в редакцию и прокуратуру. Чухарев испугался, что дело Князевой может привести к его дому, и сам пошел в наступление. Мы об этом догадывались, но теперь, когда разоблачили Чухарева, это ясно... И все же я не уверен, что из всего этого сделают нужный вывод. Надо больше доверять честным людям, не судить о них по анкетам, а знать, кто чем дышит. Нам в нашей практической жизни не хватает человекознания. Мы хорошие социологи, но еще плохие психологи. И социальные типы у нас существуют иной раз вне человеческих характеров. Это неведение нам дорого стоило. И еще может дорого обойтись. Вот вам Чухарев. Я помню, как он грозился: рабочий класс из мужиков, он вам покажет. Это Чухарев раскрывал свое сердце, свои чувства. И раскрыл в подпольном производстве фотокарточек и воспроизводстве заграничной джазовой музыки. А по анкете у него все в порядке: из середняков, агроном, работал на комбинате, воевал. Вы уверены, что такой, как Чухарев, в трудный час будет на нашей стороне?.. Ну, ладно. А теперь один вопрос к вам, Алексей Иванович. В Мстинский район подобран председатель колхоза?

— Мы ждем вашего ответа.

— Тогда можете сообщить в горком — я согласен.

На следующий день Уля зашла к Сухорукову.

— Тебе Матвей рассказал о вчерашнем нашем разговоре? — спросил секретарь парткома.

— Мы вместе едем в Пухляки. Я беру расчет.

— И тебя не смущает, что придется жить в деревне, где знают твоего отца?.. Ну, в общем, ты понимаешь меня.

— Именно поэтому я и еду. И я хочу работать там, где все люди знают, откуда я, кто мой отец и кто я сама. Мне нужна ясность в жизни и ясность на душе.

Он посмотрел на нее внимательными, добрыми глазами. А ведь она вышла из чужой для него среды, скажем прямо, из кулацкой среды. И вот сейчас он думает о ней: как было бы хорошо, если бы все комсомольцы и даже кое-кто из тех, кто родился, вырос в что ни на есть рабочей семье, если бы они были все так идейны, дисциплинированны, принципиальны, как она. Откуда у нее все это? Задумывалась ли она над этим? Вряд ли! Ей, наверное, нравится, что она такая же, как все. Но не все такие, как она. Конечно, она воспитывалась советской школой, всей нашей советской жизнью. И все же... И тогда он подумал: она воспитывалась в нашей общей семье, но в этой семье она чувствовала себя приемной дочерью. И если иную родную дочь мы баловали, задаривали, то ее воспитали строго и справедливо. И, как часто бывает, приемная дочь сохранила на всю жизнь любовь и чувство благодарности к своей не родной по крови семье, а иная родная дочь оказывается совсем другой, она всю жизнь считает, что семья должна ее обслуживать, и покидает ее, не оставляя в своем сердце ни любви, ни уважения к ней. Это было открытие для Сухорукова, и, чувствуя необходимость сказать Уле что-то хорошее и доброе, такое доброе, чтобы она поняла, что она уже не приемная, а родная дочь партии, он проговорил:

— Только уедешь после того, как мы тебя из комсомола в партию передадим.

Сборы Матвея и Ули были недолги. Они уезжали, как уезжают по мобилизации, как на фронт. Без громоздких вещей, без долгих прощаний, чтобы сначала взяться за работу, а потом уже наладить свою жизнь. Близилась весна, близилась битва на полях. Накануне Улю приняли в партию, потом вечером она с Матвеем зашла попрощаться с Сухоруковым и посидеть часок у Тархановых. Вот и все проводы. Тихие, спокойные, без всякой торжественности, если не считать напутственного слова Игната Тарханова, для которого отъезд Матвея имел особое значение. Даже в лучшие минуты своей жизни он чувствовал себя неоплатным должником деревни. Хлеб он ест, а от земли ушел. И вот теперь он может считать свой долг хоть немного оплаченным. Василий не вернулся к земле, так Матвей едет в Пухляки налаживать жизнь. А Матвей за сына. И ничего не сказать ему в напутствие? Ну, как так можно! Но для такого слова нужен подходящий момент. И он наступил, когда Игнат пошел провожать Матвея и Улю в Раздолье. Они шли по широкой раздольской улице, той самой, которой он, Игнат, много лет назад положил начало, и под весенними звездами мартовской ночи, когда небо кажется необыкновенно прозрачным и высоким, когда из-под тающих снегов уже пахнет землей, Игнат говорил о том, что, наверное, много лет вынашивал в своем сердце.

— Хороший ты человек, Матвей. Настоящий человек! И люблю я тебя. Думаешь, я забыл, как ты меня от смерти спас? Не забыл и по гроб жизни не забуду. Дружбой нашей мы, так сказать, смерть попрали. Знаю, как в войну ты себя показал. Не всякому было под силу в первый год ее партизаном быть. Это не осенний листопад сорок третьего года. И многим ты заплатил за войну, от всякой сволочи пострадал. Недаром седой. В общем, так скажу. В сердце у меня ты вровень с Василием. А может быть, и родней. Я тебя научил, как землекопом быть, — это ты знаешь. А вот знаешь ли, Матвей, что и ты меня учил, как жить? Ну да это все к слову. А я тебе о другом хочу сказать. Не обижайся только. Не раз я о тебе думал. О твоей жизни думал. И чудится мне, что ты хоть по дороге идешь правильной, а все же вроде как обочиной, к стенке жмешься. Не как хозяин идешь, чего-то стесняешься, все думаешь: а так ли ступил? Выбрось ты это из головы! Хозяином чувствуй себя. Как я, как Василий, как Сухоруков. А сейчас, когда едешь в Пухляки, будь хозяином особенно. Тебя мужики любить будут. Ты мне поверь. Сам мужицкого рода и мужиков знаю. Они любят, чтобы человек их считал хозяевами и сам был таким. Ну, давай поцелуемся, сынок! Ежели что обидное сказал — прости. Но тебе, Матвей, всегда этой самой земли не хватало. Как хлеб посеешь, вырастишь его, сразу силу почуешь. А ты, Ульяна, береги мужа. Скажу по совести, хочешь обижайся, хочешь нет, а хотел бы, чтобы у моей Татьяны был муж не как твой брат Федор, а такой, как Матвей. Ну да ладно. Прощай и ты, дочка. Будьте счастливы!

Проводы по железной дороге суетны и лишены торжественности. Другое дело, когда машина подходит прямо к крыльцу. Тут нет звонков, тут после погрузки вещей вы имеете время войти в дом, помолчать в родном кругу и торжественно, не спеша попрощаться с провожающими. И главное, никто из посторонних не видит вашего расставания, проводы действительно становятся семейными, и если вы искренне опечалены разлукой, вам не надо за внешней веселостью прятать свою грусть, а если вы безразличны или даже довольны, что наконец расстаетесь с неприятным вам родичем, то нет необходимости на виду у посторонних людей скрывать, что вы с нетерпением ждете свистка паровоза.

Матвей и Уля покидали Глинск на присланной из колхоза автомашине. И хотя проводы были, как полагается, с водкой и без особой торопливости, и даже на минутку молча присели — Татьяне показалось, что их унесло весенним ветром. Только остался во дворе печатный след колес на снегу да ссадина на воротах, которые задел неосторожный шофер.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Они не были близки друг другу, и тем естественнее произошло их отчуждение. Началось оно после того, как Федор отказался помочь Белке. Он уже не представлялся ей воплощением силы, да и само представление об этой силе у нее изменилось. Сила не в том, чтобы уметь защитить самого себя. Ее настоящее проявление — в защите другого человека, независимо от того, угрожает ли опасность твоим близким или постороннему человеку. Вообще между ними установились какие-то странные отношения. Федор при каждом удобном случае разъяснял ей, что она не просто Татьяна Тарханова, а невеста завторготделом Федора Ефремова, и, как невесте видного работника глинского исполкома, ей полагается соответственно вести себя и всегда помнить о достоинстве своего будущего мужа. Это был какой-то особый домострой, соединявший в себе традиции старой деревни с правилами хорошего тона, вычитанными Федором из какого-то старого романа. И по этим правилам она должна была жить. Теперь она уже не могла одна пойти в летний сад или по пути с работы забежать в кино. Для всех таких общественных посещений Федор установил твердое правило: в сад, кино, театр они ходят только вдвоем. В связи с этим у него была даже своя философия, согласно которой в жизни семьи нужна дисциплина, как и на работе. По его глубокому убеждению, все семейные неурядицы происходят от нарушения дисциплины, и высшую мудрость семейного благополучия он видел в том, чтобы не давать спуска и не делать поблажек.

Все эти сложные, необычные, а потому и непонятные отношения с Федором резко делили жизнь Татьяны на две половины: на свою, личную, и жизнь на заводе. Уже давно прошло то время, когда ее считали ученицей. Теперь она была такой же формовщицей, какой была Уля, имела разряд и в работе не отставала от других. Правда, ночью, во сне подушка казалась ей большим куском глины, из которого она никак не может сделать нужное изделие, правда, случалось и наяву, что мягкая, податливая глина еще сопротивлялась ей, но Татьяна уже достигла того совершенства, когда со стороны могло показаться, что в ее движениях нет никакой напряженности и что работает она как бы играючи. И хоть в действительности работа формовщицы была нелегка и утомительна, она полюбила ее за то, что вместе с этой работой пришло к ней чувство, которого она раньше не знала и которое сделало смешными и наивными все ее горестные думы, когда она ушла из театра.

Ну что особого было в том, что она стояла у длинного стола, бросала в форму кусок глины, уплотняла его, потом освобождала от заусениц и ставила на стеллаж уже готовое изделие, чтобы через некоторое время его отправили в сушку, а потом на обжиг. Все это она повторяла тысячи и тысячи раз, изо дня в день, и все же именно эта работа ей полюбилась.

Татьяна пыталась разобраться в своих чувствах и мыслях, она хотела понять, что же произошло с ней на комбинате. За самой простой работой как будто скрывалась одна из величайших тайн и загадок человеческой души. Ну что ей дает вот это прикосновение рук к куску глины? Как будто ничего. Оно не вызывает особых размышлений и никаких чувств. Конечно, приятно видеть, что у тебя все получается хорошо. Бывало, Улька похвалит, мастер подойдет, улыбнется: «Нынче формовщицы не те пошли, с хода все понимают, за год мастерами становятся». Ничего особого она не совершает. Ничего решительно. Все просто, несложно, обычно. Эти мысли волновали ее, и она не могла понять, откуда приходит к ней это удовлетворение, которого она не знала раньше. Странно, но у нее такое чувство, что без нее земля не обойдется. И это ощущение своей необходимости особенно сильно потому, что она делает одну и ту же работу каждый час, каждый день, каждый месяц. И даже нетрудно подсчитать, сколько изделий за год. Тысячи, десятки тысяч. Все раскрылось, когда она вдруг представила себе, что значит — десятки тысяч этих огнеупорных изделий. Воображению представились огромные доменные печи, вагранки, мартены. Неужели без нее все это не может существовать? Значит, она задувает домны, плавит чугун в вагранках, не дает топочным огням паровозов прожечь сталь котлов? Ну, ну, Татьяна, не думай о себе слишком много. Ты известная выдумщица. Не ты одна это делаешь. И тот, кто в шахте добывает глину, и кто ее смешивает с шамотом, и кто ее подготовляет для тебя, и кто сушит и обжигает после тебя, все — славный род огнеупорщиков. Но от этой мысли она совсем не показалась себе маленькой, слабой и ничтожной. Наоборот, сознание того, что рядом сотни других людей, которые важны для нее и для которых она не менее важна, еще больше подняло в ее глазах собственную значимость. Она видела себя частицей и в то же время центром большой и чудесной жизни. Она уже понимала всю значимость коллектива в ее судьбе, но теперь она старалась проникнуть в его сущность и характер. Человек может быть хорошим или плохим. В нем часто соседствует и хорошее и плохое. Но в коллектив он прежде всего несет все свое лучшее. Там как бы плюсуется все положительное и достойное его души. Настоящее, большое может не быть в отдельном человеке, но оно всегда присутствует в коллективе. Только в нем человек познает всю свою человеческую ценность. И если даже зло проникает в коллектив, то оно должно маскироваться под добро.

Татьяна была счастлива какой-то новой, неведомой ей полнотой жизни, ясным видением среди людей своего места и внутренним сознанием, что, кем бы ей ни суждено стать, то, чему ее научил комбинат, она никогда не забудет, как самый мудрый урок жизни. Как это в школе она не подумала о том, что жизнь, требуя рабочих, совсем не обрекает их быть мелкими винтиками. Она раскрывает перед каждым человеком возможность творить, создавать и переделывать окружающее, где бы и кем бы он ни работал. Прежних, кажущихся Татьяне неразрешимыми, противоречий не было. Необходимость работать на комбинате и ее желания не совпадали, они творчески разрешались. Это не означало, что не могли возникнуть новые противоречия. Они уже были, но их Татьяна не замечала. Новое, что вошло в ее жизнь, прежде всего требовало сделать ясными ее взаимоотношения с Федором.

До отъезда Ули Федор не торопился со свадьбой, выжидая, когда будет закончен новый дом, где ему обещали небольшую квартиру. Но теперь он стал полновластным хозяином в доме своего отца и посчитал нужным до свадьбы урегулировать вопрос о месте работы своей будущей жены. Однажды он спросил ее:

— Ты куда хочешь поступить?

— Никуда.

— Но тебе же не нравилось на производстве.

— Вспомнил. Это было давно. — И рассмеялась.

— Ладно, после увидим, — отступился Федор.

Она опять рассмеялась. Разве может Федор оторвать ее от комбината? Но в то же время она считала решенным свое предстоящее замужество. Она свыклась с этой мыслью, и чем лучше шли ее дела на работе, тем меньше она беспокоилась о том, как-то сложится ее жизнь с Федором.

И еще меньше она думала о чувствах Федора к ней. Любит, не любит — какое это имеет значение. Лучше даже, если не любит. Ведь что может быть хуже: не любить и быть любимой. Что-то внутри нее спорило с ней, укоряло, стыдило. Все у тебя наигранное, не настоящее. Но Татьяна упрямо убеждала себя в своей правоте. Настоящая любовь приходит в жизни человека только однажды. Наверное, Федор тоже кого-нибудь любил. А теперь вот хочет жениться не на той, которую любил. Татьяна пыталась ответить — для чего она нужна Федору, и ничего не могла придумать. И даже спросила:

— Федор, ну зачем тебе я?

— Зачем, зачем. Не маленькая, сама должна понимать.

— Может быть, вернешься к Тоне?

— Нет.

— Но ведь ты меня не любишь?

— Я тебе верю.

— Вера заменяет любовь?

— Как тебе сказать. Любовь проходит. Верность нечто более реальное. Она может быть на всю жизнь. Что, разве я не прав? Уж лучше быть нелюбимым, чем посмешищем на весь Глинск.

Татьяна слушала, улыбалась и думала о том, что она обязательно выложит всю эту философию в письме к Ульке. Да, да, верность выше любви! Что осталось у Сергея от его любви? Ничего. А верность привела бы его к ней.

Татьяна по-прежнему жила вместе с дедом Игнатом и Лизаветой на Буераках. Как-то перед Новым годом к ней зашел Федор и сказал, что завтра вечером они пойдут на открытие зимнего сезона в глинском театре. Сезон явно запаздывал. Но в этом никто не был виноват, если не считать вины какого-то там Центрального гастрольного бюро, которое заслало глинский театр куда-то в Сибирь, а в Глинск прислало труппу областной филармонии, которая начала гореть уже в конце сентября и окончательно прогорела в начале октября. Теперь глинский театр Дроботова наконец вернулся, и по случаю начала зимнего сезона билеты на первый спектакль были проданы по организациям. Таким образом, на открытии театра присутствовал весь цвет города.

Татьяна взяла Федора под руку и прошла с ним в фойе, на одном конце которого, в бывшей церковной кладовке, разместился буфет, где можно было получить чай и бисквит местного производства, а на другом конце был буфет, в котором торговали вином и пивом. Конечно, на этом винно-пивном конце было куда многолюднее, чем на чае-бисквитном. Надо еще сказать, что в обоих буфетах подавали к столу бутылки местного лимонада под странной этикеткой «Глинситро», который действительно попахивал глиною, так как делался на воде какого-то местного источника, пробивающегося через мощные пласты огнеупорных глин. Федор, конечно, не замедлил угостить Татьяну «Глинситро» и прошелся с ней через все фойе, показав, как он думал, всему городу свою невесту, а невесте — то, что он считал заслуживающим в городе.

Вот этот высокий, немного седоватый в висках, с мягкой походкой человек, который совсем не старается быть заметным, — секретарь горкома Асмолов Иван Евдокимович. Федор говорил о нем с уважением, но сдержанно и не считал необходимым высказывать свое личное отношение к секретарю. Это должно было показать Татьяне, что он начальство уважает, но и себя достаточно высоко ценит. В противоположность Асмолову, председатель горсовета Чижов был подвижен, говорил громко, он не ходил в общем потоке гуляющих, а стоял в окружении весело смеющихся людей и всем своим видом как бы говорил: я в этом городе хозяин всем домам и скверам, баням и транспорту и даже вот этому театру. О председателе горсовета Федор сказал коротко: «Хозяин города, но не хозяин своего слова». Что касается других, то в своих характеристиках Федор был еще более лаконичен: «Видишь, черный — горсобес. А этот хромой — образование. А вот в бурках — что кот в сапогах — лесосплав. Любит говорить: лес — дело темное, но выгодное». Но когда он увидел стоящего у окна низкорослого, тщедушного человечка, близоруко разглядывающего гуляющих по фойе, то заметил:

— Смотри, дока!

— Кто? — не поняла Татьяна.

— Плюгин Сидор Сидорович.

— Ты сказал — дока.

— Ну да, директор деревообделочного комбината, сокращенно — дока. Этот многих держит в своих руках. Пришлют из другого района проштрафившегося работника, так Плюгин туда съездит и все про него узнает. А потом встретит и намекнет: был-де там-то и там-то, велели вам кланяться... Этот далеко пойдет.

— Не Плюгин, а Подлюгин, — сказал Татьяна.

— Тише, услышит еще.

Они вышли из круга и остановились у огромного зеркала, поставленного в задней части фойе. Рядом какой-то толстый веселый человек, смеясь, рассказывал своим знакомым:

— Вот я вызываю этого цыгана и спрашиваю: «А ну, расскажи, как совершил кражу зерна из амбара?» А он мне отвечает: «Вот так, как вы сидите, гражданин судья, стоял амбар, вот там, где сидит прокурор, была привязана цепная собака, а где адвокат — стояла ветреная мельница».

Федор тихо сказал:

— Пойдем. Эти разговорчики до добра судью не доведут. И так уже раз его предупредили.

Они вошли в зрительный зал. В третьем ряду, в самой середине, были их места. И тут Татьяна обратила внимание, что Федор почти ни с кем не здоровается первым. Он лишь отвечает на поклоны и, видимо, считает себя не менее важной персоной в Глинске, чем сам секретарь горкома. Это были последние годы царствования послевоенной бедности, и королями в этом царстве считали себя те, кто знал, сколько прибыло в город сукна и штапеля, бумажных свитеров и брезентовых туфель на кожимитной подошве. Словом, короли управляли торговым распределением детских клеенчатых тапочек, шапок с заячьим верхом, брюк из чертовой кожи и прочих вещей, которые, если они случайно оказались тогда не проданными, и поныне лежат на складах в напоминание о царствовании последнего горторготдельского властелина Федора Ефремова.

Татьяна села на свое место и оглядела зал, знакомый, близкий и так много говорящий ее сердцу. И в спектакле выступит Дроботов. Что он думает о ней, что рассказал ему Сергей? И вот большой бархатный занавес раздвинулся.

Татьяна следила за действием на сцене и ждала выхода Дроботова. Он появился. Он произносил хорошо известные ей слова, он двигался на сцене, держал себя гордым человеком. Все было так же, как и раньше, когда он выступал в этой роли, и в то же время все его мастерство приобрело новую глубину и задушевность, и каждое его слово было таким проникновенным, что она потеряла ощущение грани между сценой и жизнью. Дроботов словно овладел какой-то необыкновенной естественностью, нашел свою правду чувств, ту правду, которая так волнует ее. Татьяне казалось, что глубина восприятия, ее волнение вызваны лишь мастерством Дроботова, его вдохновенной игрой. Но ее внутреннее волнение рождалось не только талантом актера и мастерством писателя, оно возникало также из глубины ее нового жизненного опыта. Если Дроботов стал лучше играть, то, бесспорно, Татьяна стала глубже воспринимать, тоньше чувствовать, и то, к чему раньше она оставалась равнодушной, теперь ее волновало. Есть мастерство сценическое и писательское. Но есть мастерство и зрительское. Оно также порождается жизнью. И Татьяна смотрела спектакль, волнуясь, наслаждаясь и чувствуя себя счастливой.

Занавес опустился. Забыв о Федоре, Татьяна бросилась за кулисы к Дроботову. Она столкнулась с ним у декорации балкона, где он только что играл. И снова между жизнью и сценой как бы исчезла грань.

— Танечка, вы? — Он поцеловал ее, обрадованный, не скрывая своей радости.

— Иннокентий Константинович, большое спасибо вам. Как вы играли!

— Нет, вам спасибо. Вы даже не подозреваете, чем я вам обязан. Ну, а вы, Таня? Как вы? Я знаю, работаете на комбинате. Скажите, счастливы?

— Да.

— Любите?

— Нет.

— Но я слышал, выходите замуж.

— Да.

— Не любя? И вы пришли сказать, что я хорошо играл?

Татьяна не помнила, как вернулась в зрительный зал. Она почувствовала, что кто-то взял ее за руку. Ах, это Федор!

— Выйдем.

— Но уже второй звонок.

— Я должна с гобой поговорить.

— Неужели не успеешь после?

Татьяна не ответила. Она прошла в гардероб, надела пальто и, не оглядываясь, словно ей было безразлично, идет ли за ней Федор, вышла на улицу. Федор догнал ее уже в сквере.

— Случилось что-нибудь, Таня?

— Я знаю, я виновата. Но больше я не могу.

— Это эмоции, а по существу? Что именно — не могу?

— Я за тебя не пойду. Слышишь, не пойду!

— Ты в себе?

— Ведь это же мерзко, не любить и выйти замуж.

— Но в какое положение ты ставишь меня?

— Тебе это важно? А то, что мы изуродуем жизнь друг другу?

— Я тебе этого не прощу.

— Это не страшно, только уходи. Как я противна сама себе!

С Федором все было кончено, хотя, в сущности говоря, ничего у них и не было. Нет счастья, потому что нет Сергея. Но нет уже и несчастья, потому что нет Федора.

Через несколько дней, когда Татьяна вернулась с работы домой, Игнат сказал ей:

— Не раздевайся. Пойдем с нами.

— Куда, деда?

— Там узнаешь.

Втроем — Лизавета, дед Игнат и Татьяна — вышли на улицу и направились к главному проспекту заводской стороны. В конце проспекта Игнат остановился около нового, недавно построенного многоэтажного дома и, достав из кармана ключ, подал его Лизавете.

— Принимай квартиру.

Они вошли в широкий подъезд, поднялись на четвертый этаж и открыли дверь. На них пахнуло масляной краской и свежестью новой, еще не знавшей жильцов квартиры. Передняя и две двери в комнаты. Коридор, кухня, ванная... Игнат сказал:

— Согласно решению дирекции, квартира на имя Игната Тарханова. Соквартирант — его внучка Татьяна Тарханова.

— А меня забыли? — сказала Лизавета.

— Я сказал, что квартира на имя Игната Тарханова. А хозяйствовать в ней и управлять Лизавете Тархановой, жене Игната Тарханова. Ну, давай, мать, поцелую я тебя на радостях.

И он вспомнил ее халупу, сбитую из березовых поленьев. Но то было жилье беглеца, а сюда, в новый многоэтажный дом, он входил как хозяин жизни.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Конечно, проданный тархановский дом не мог идти ни в какое сравнение с их новой квартирой. Большие окна, паркетный пол. Водопровод, ванная, обещали газ. И все рядом: комбинат, кинотеатры, магазины. А вокруг чистота! Ни хлевов, ни навозных куч, ни помоек. Только одно плохо — по воскресеньям хоть уходи из дому. В воскресенье, да и вообще по праздникам все пять этажей — от первой до двухсотой квартиры, — весь этот огромный домина ходит ходуном. Все в нем пляшет, танцует, поет и играет. Частушка перекликается с оперной арией, топот «Барыни» заглушает шарканье па бостона, то взвизгивает гармонь, то тренькает балалайка, и все это покрывают всесильные радиолы. Нет в них жалости, и нет от них спасения. Да и не приспособлены эти новые дома для всеобщего праздничного веселья. Слишком тонки для этого межквартирные стены. Правда, деревня к шуму нечувствительна. Но пройдут годы, и как сейчас мы осветляем старые мрачные дома, так, видимо, что-то придется нам предпринять, чтобы сделать тихими новые дома. А впрочем, не решит ли многое человеческая уважительность?

Однако был в новом доме один изъян, который не замечал ни Игнат, ни Татьяна, но сразу же обнаружила Лизавета. И, что хуже всего, никто не в силах был его устранить. В новом доме Игнат и Лизавета как бы поменялись своими домашними ролями. Игнату очень нравилась квартира с большими светлыми комнатами, и каждый день он вносил в нее что-то свое, стараясь сделать жизнь удобней и даже красивое. То покупал какой-нибудь коврик, то мастерил для кухни полку, то дарил Лизавете на комод новую безделушку. И никому не давал натирать полы. Ни Лизавете, ни Татьяне. Полы натирал он сам, считая это дело не бабьим, требующим силы и уменья. Каждая полоска блестела у него, как зеркало. Лизавета не восторгалась Игнатом, она равнодушно взирала на его неугомонную деятельность и лишь по старой привычке поддерживала чистоту в квартире. Этого Игнат не мог не заметить.

— Ты что такая невеселая? — как-то спросил он ее. — Не больна ли? Иль, может, трудно тебе? Ты скажи. Я помогу.

— Чего помогать-то. И так делать нечего.

— Вот так нечего! Завтрак, обед, ужин. Весь день в хлопотах.

— Забыл ты, Игнат, про настоящие хлопоты. Вспомни-ка! Дом, огород, куры.

И вдруг он все понял. Новый дом лишил Лизавету своего огорода, своего маленького клочка земли, того, чем она жила много лет, что составляло весь смысл ее жизни. И понял еще, что бессилен ей помочь, потому что новые большие дома несовместимы с огородиками, курятниками, хлевами. Одно время он даже пытался переубедить ее: ну что тебе огород, иль мало на базаре картошки, капусты, луку? Но его слова не доходили до ее сердца, она как будто соглашалась с ним, и в то же время все больше и больше тосковала по своим грядкам, даже по базарному прилавку, вокруг которого на разные голоса шумела толпа. Когда серьезные уговоры не помогли, Игнат пытался хотя бы шуткой повлиять на настроение Лизаветы.

— Вот погоди, Танюшка выйдет замуж, народит внучат, они тебе покажут, что значит настоящие хлопоты. И огород забудешь, и живность. Без петухов среди ночи вскочишь!

Но, видно, ничто не могло помочь Лизавете. Ей нужна была своя усадьба, то, чем она жила все эти последние двадцать пять лет, если не считать, что один год в войну она заведовала подсобным хозяйством комбината. Война человека проверяет. Это верно. Но ведь война — стечение особых обстоятельств. А в мирное время жизнь складывается из обстоятельств обычных. Без героизма и самопожертвования. По старой привычке и характеру, по тому, что впитал в себя человек вместе с молоком матери. И когда Игнат увидел, что ничто не может помочь Лизавете, он понял всю глубину ее несчастья, понял так, как не могла осознать даже она сама. Ей мстила жизнь. Жизнь, прожитая для себя, знающая лишь свой узкий предел — забор или плетень, не поднявшаяся выше грядок. Жизнь была неосновательной, она зиждилась на любви к клочку земли, и стоило потерять его, как потерялся сам собой и смысл жизни. И когда? Когда уже нельзя себя изменить и тобой управляет сила привычки. Пустота жизни, — не дай бог ее почувствовать на старости! Когда осталось мало жить — нет ужасней сознания, что уже нечем жить.

Игнат понимал горе Лизаветы, но помочь ей был бессилен. Однажды он предложил ей организовать жильцов и устроить внутри двора цветник. Она даже не ответила ему. Зачем ей детские забавы? Сама садик я садила, сама буду поливать... Ей огород нужен для жизни, и в этом его оправдание. А нет этой необходимости — значит, и она никому не нужна. Но ведь нет такого горя, к которому не привык бы человек. Привыкла и Лизавета к своему горю. Нет участка — так нет. Ничего не попишешь. Значительно моложе Игната, она выглядела старше его. Поседела, сгорбилась, постарела. И что-то в ней было от пожухшей ботвы, забытой на грядке и схваченной зимним морозом. А кто виноват? Он, ее муж? Видит бог, он сделал все, что было в его силах. Разве что не вовремя. Но Лизавета не чужая ему, ее горе — его горе.

В новой квартире у Татьяны была своя небольшая комната. Вечером, собираясь в театр, она сидела перед зеркалом и, расчесывая волосы, думала о том, как она изменилась с тех пор, как уехала из Раздолья.

Сколько ей лет? Двадцать один. Ужас! Дед Игнат как-то говорил ей, что раньше в Пухляках таких, как она, называли перестарками. Если и выходили замуж, то за вдовцов. Ну что ж, можешь поздравить себя, Татьяна. Хотя по нынешним временам ты и не ходишь в старых девах, но что-то не видно, чтобы какой-нибудь женишок был на подходе. И, что еще хуже, несмотря на свои устрашающие года, ты совсем не задумывалась над своей жизнью. Ну кто ты, что ты и чего добилась? Улькин брат, небезызвестный твой бывший жених Федор Еремеевич, не дал бы и копейки за все твои достижения. Не достижения, а гибель надежд. Помнишь, ты мечтала стать кем-то вроде естественника. А кем стала? Ах, как ты наивна в жизни. Вместо того чтобы добиваться своего, ты решила, что нет большего строителя, чем формовщица огнеупоров. Даже выдумала в свое оправдание: человек красен не должностью, а тем, как он выполняет свой долг, не тем, что он руководит, а тем, как он работает. Нет, этого Федору не понять. Уехал учиться в торговый институт, получит диплом, займет высокую должность. А что за всем этим? Любовь к знаниям, науке? Нет! Желание быть выше других. А вот она не хочет быть выше других. Зачем ей это? Она хочет работать, все видеть, читать, жить полной жизнью. Взять у жизни все, что можно, и дать ей все, что может. Как самый простой человек. И меньше всего ей нужен диплом. Диплом ради диплома? Да и поздно. За эти годы все перезабыла. Ах, Татьяна Васильевна, что вы говорите! И в какое время говорите. На пороге коммунизма, да еще мечтая быть достойной будущего. А что такое коммунизм? Результат длительного развития человеческого общества. Оно сосредоточит в себе все лучшее, что было до него. Значит, тогда человек вберет в себя все лучшее человеческое. Он будет человечен. В нем будут совершенствоваться лучшие человеческие качества. Таких людей уже сейчас много. А будут все. Это уже из лекции о моральном облике. Но если без шуток, то ведь она права. Начальничек, начальник, начальнище. Диплом, должность, душа. Чем измерить человека? Надо стремиться быть человеком. В сущности, в этом самое большое счастье. Круг счастья так мал и так необозримо велик. Его нет без любви одного человека к другому и без уважения сотен людей. Честолюбие, стяжательство? Все это ложные возбудители человеческих чувств. Их выдумал человек, чтобы усилить ощущение радости и счастья, а в действительности все это рано или поздно умножает его беды. Смотри, какая ты стала умная, Танька! Что дед Игнат. Нет, тебе далеко до него. Что ты знаешь о правде? Где она, в чем она? А он ищет. Ну совсем как толстовский Платон Каратаев! Рассказала о нем. Выслушал и ответил: «Оно конечно, и Платон этот самый правду искал. Только ему правдой казалось одно, а она, эта правда, была совсем другой. Он к правде стремился, хотел ее, а найти не мог. А почему? Не было ее. Понимаешь, не было! Правда, она вокруг нас, в самой жизни. А какая же была правда в тогдашней жизни? Хоть днем с огнем ее ищи, не найдешь. Оно верно, правда горькая бывает. Все равно прими». А то вдруг накинется: «Что дома сидишь? Солнце для кого создано? Для тебя! Думаешь, оно само по себе, а ты сама по себе? Ну, нет. Не будь солнца — тебя бы не было. Значит, тебе оно как мать. Стало быть, для тебя существует». Солнце солнцем, а деду Игнату она многим обязана. Это он ей объяснил, что кроме жизни для себя у человека есть жизнь вместе с другими и для других. В этом смысл нашей жизни. Тот, кто любит лишь себя, в конце концов возненавидит все. Не думающий о себе обретет любовь всех. Кто этого у нас не поймет, разобьет себе голову.

Татьяна снова взглянула в зеркало. Нет уже больше круглолицей, с длинной косой и тоненькой шеей, мятущейся девчонки. Раздалась в плечах, на лице решительность, даже суровая складка меж бровями. Еще бы! Теперь ты мастер участка. А разве мастер может быть легкомысленным, несолидным? Да, она уже мастер! И потому косу пришлось скрутить тугим кренделем, носить прическу и не фыркать, когда что-то не нравится, а спокойно все выслушивать, и если имеешь дело с подчиненными, вразумлять и заставить делать по-своему, а если с начальством, то соглашаться, но тоже делать по-своему. Упрямая, как прежде. Вот только живешь без любви, без чувств. Может быть, ты свое отчувствовала и напрасно чего-то ждешь? Да и есть ли большая, настоящая любовь? Если нет ее, то лучше совсем быть одной, чем размениваться на мелкие увлечения и однодневные чувства. Так недолго докатиться до Верки Князевой. Сегодня с одним, завтра с другим.

У Татьяны не было чувства опустошенности, душевного надлома. Она порой даже забывала о своей неустроенной личной жизни. Но помимо ее воли все, что так интересовало ее сверстниц, все эти откровенные девичьи разговоры в цехе — об увлечениях, ухажерах, молодых парнях и даже о любви — вызывали у нее чувство собственного превосходства, словно она хотела сказать: болтайте, болтайте, девчонки, а меня не обманешь, я знаю, что все это значит и какова всему этому цена. Теперь ее жизнь шла словно по конвейеру — комбинат, дом, кино, театр. И никаких событий.

Но кто знает, может быть, самые важные события — это те, что происходят внутри нас? Незримые для других и порой нами самими плохо осознаваемые. Разве не они чаще всего неожиданно потрясают наши души? Во всяком случае, так было с Татьяной. Чем больше она втягивалась в жизнь цеха, тем все чаще, как это ни странно, у нее возникало чувство неудовлетворенности. Какой-то внутренний голос внушал ей: все это не то, что тебе надо. Подумай, разберись. И однажды ей пришла в голову очень ясная и простая мысль: почему она делает кирпичи, а не вяжет кофточки в трикотажной артели? Неужели все в жизни случайно? Она попала в театр потому, что на ее пути встретился Дроботов, она пришла на комбинат потому, что сюда привела ее Улька, а выйди она за Федора, она, конечно, стала бы бухгалтером или инспектором, чтобы соответствовать служебному положению мужа. А ведь она мечтала быть естественником, микробиологом, генетиком — точно она даже сама не знала кем. Но ей хотелось изучать жизнь земли, понимать, что в ней происходит, и уже не по-детски, как когда-то, а по-серьезному вникнуть в скрытую силу маленьких семян, таящих в себе хлеб и лен, капустные вилки и россыпь мака, гигантские сосны и кусты придорожной ивы... И разве не та же случайность помешала ей осуществить эту мечту? Все спуталось, перемешалось в ее жизни. И эта путаница заслонила собой ее большую мечту. Привязанная к дому болезнью Лизаветы, она была счастлива получить самую маленькую работу в театре, и, принужденная уйти из театра, она нашла новое удовлетворение в работе формовщицы на огнеупорном комбинате. Он принес ей свое счастье. Она не знает — было ли оно больше или меньше, но если там, в театре, она была счастлива каким-то своим маленьким и уютным мирком, то здесь, на комбинате, это счастье было в необыкновенно расширившейся перед ней жизни, в ощущении связи с этой жизнью, в сознании значимости того, что она дала для металлургии. И все-таки пришло неудовлетворение. Пришли раздумья. Почему кирпич? А как же ее давнишняя мечта — жизнь земли? И все это явилось, когда, казалось бы, она нашла свой смысл жизни? Ведь ей даже предлагают поехать учиться в институт, стать инженером-керамиком. Нет, то, что вчера могло быть большим счастьем, сегодня потеряло в ее глазах всякую ценность. Но что же тогда с ней произошло? Отчего не в театре, а именно на комбинате, где перед ней готова была раскрыться широкая дорога жизни, ее потянуло назад, к своей давнишней мечте? Не в том ли заключалась вся тайна совершавшихся в душе Татьяны перемен, что комбинат, приобщая ее к большому творческому труду, тем самым пробуждал в ней желание найти свое настоящее место в жизни? Как три года назад, она снова думала о биологическом. Но прежде ей надо года два готовиться к экзаменам. А потом еще пять лет учиться... Сколько же ей ждать осуществления своей мечты? Да ведь это все равно, что отказаться от нее. Нет, ни за что. Только надо все спокойно обдумать, и выход будет найден. Выход к мечте, которая, как теперь казалось ей, была у нее с детства, с той поры, как дед Игнат выводил ее в поле.

У Татьяны было такое чувство, словно ей предстоит начать заново свою жизнь.

Зимними сумерками после работы Татьяна, не заходя домой, вышла к мосту. Река лежала неподвижная, скованная льдом, посреди, на порогах, тянулась узкая полынья. Казалось, к берегам припаяны причаленные с осени плоты. С речной низины тянуло зимним холодом, и снег под ногами был плотный, белый, не тронутый заводской копотью. Она взглянула на кружевные арки моста, поднимающегося над рекой, и ощутила в ранних сумерках завтрашнее солнце. Как всегда в канун погожего дня, мост через Мсту казался выше, стройнее, и в его железном кружеве появилась прозрачность, словно откуда-то издалека сюда доходил еще невидимый для глаза солнечный свет, который придавал даже темному зимнему небу какую-то едва уловимую голубизну. Татьяна остановилась над кручей речного обрыва и невольно подумала: «Что мне сулит завтрашний день?»

Ночью ударил мороз, и утром ее разбудило яркое солнце. День был воскресный, время уже позднее. Татьяна позавтракала и, накинув на себя шубейку, снова вышла на Мсту, но уже не у моста, а далеко за порогами, где пустынная, заваленная сугробами река сливалась с бескрайними снежными полями. Все вокруг искрилось серебристыми фиолетовыми блестками. И, как в тундре, было тихо и первозданно. Татьяна ощутила, что стоит ей напрячь свою мысль, и перед ней откроется тайна вечного, неумирающего, что еще не дано знать человеку. И тут, на реке, она увидела человека, который стоял к ней спиной. Что-то было знакомое в его большой кряжистой фигуре, в его ондатровой шапке, из-под которой выбивались седые волосы. И вдруг она узнала деда Игната. Не задумываясь, она сбежала вниз, на середину реки, и громко окликнула его:

— Деда, ты что тут делаешь?

— На свиданье пришел.

Он обнял ее за плечи и повернул лицом к солнцу. Золотисто-белый свет озарил ее лицо, припал к ее ногам, и Татьяне почудилось, что она сейчас движется в солнечную даль. А дед продолжал:

— Вот, видишь за огородами нашу халупу? Всего сорок мне было, когда там поселился. Ежели с нынешних лет судить — молодость там моя была. Так вот, на свиданье с молодостью своей пришел. Ну, а ты, сорока, когда жизнь свою устроишь?

— Я не думаю об этом.

— Врешь, Танюшка. Я и то думаю, как дальше жить мне.

— Что-нибудь случилось, деда? — спросила с тревогой Татьяна.

— Случилось не случилось, а должна быть перемена и в моей жизни. Ты знаешь, куда я иду? К Сухорукову.

— И что же? Кто к нему не ходит?

— А ты спроси, зачем?

— Ну зачем, деда?

— Одним словом мог бы тебе ответить, да ведь не поймешь, что от чего и к чему. А я верно новую жизнь начинаю.

И только сейчас Татьяна заметила, что дед сегодня какой-то торжественный и что на нем даже новый черный костюм, который он надевал в особо знаменательных случаях.

— Издалека начинаешь.

— Жизнь моя тоже издалека идет.

— То-то ты идешь в партком к Алексею Ивановичу, а зашел вон куда, за Пески...

— Тут солнце, снега, воздуху сколько.

Татьяна улыбнулась ему одними глазами.

— Рассказывай, деда, рассказывай.

— Любишь деда послушать. — И не спеша пошел вдоль реки. — Вот видишь ты перед собой, Танюшка, Игната Тарханова, бывшего мужика, теперь известного в Глинске человека. Ну, да для тебя дед и дед. Когда поругает, иной раз поворчит, а какую я жизнь прошел, ты не знаешь. Оно, может, даже и знаешь, да ведь без заглубления. Тут не то, там не се, а что к чему — не видно.

Игнат умолк, посмотрел на высокий мстинский берег и подумал: чего это разболтался? Не выдержал. А как было выдержать? Не на той неделе началось в нем все это, когда зашел проведать больного Еремея Ефремова. Прожил человек на земле столько лет, а зачем? Кому доброе сделал? Много ли наработал? И не директор комбината всколыхнул его, когда спросил: «Ну как, старик, о пенсии не помышляешь?» Все началось раньше. Еще до того, как в войну охранял завод. А не появилось ли это желание выложить все, что есть на душе, в тот день, когда руку ему зажало диском турбины? И вдруг он понял, почему готов раскрыть свою душу перед Танюшкой. Она его внучка, она его наследница, его будущее! Он исповедуется перед будущей жизнью. Поймет ли, примет? И, круто повернувшись к Татьяне, он неожиданно спросил:

— Разве ты по-настоящему понимаешь, что такое мужик? Так вот, слушай. Мужик хитер, где надо соседа одурачить. Из одной портянки две скроить, по дыму учуять, что в печи варится. А когда дело коснется большой жизни — слепец. Мужики и кроты схожи. Оба хорошо рыхлят землю, только ничего, кроме нее, не видят. Видишь ли, вступил я в колхоз, обидно мне стало, что Князев бьет мою Находку. Взять бы этого Афоньку за грудки, тряхнуть, и все в порядке. А я бросился у колхоза лошадь отнимать. Не думал, где интерес всей моей жизни, забыл, что вслед за мной начнут рвать только-только скроенный да сшитый на живую нитку колхозный армяк. Чуешь, что значит мужик? За свое малое он порушит все общее, большое. И на этом малом голову ломает. Страшно подумать теперь: из-за клячи под выселение пошел, на высылку. Вот это и есть мужик! И себе сколько лет жизни испортил, и отцу твоему, да и тебя царапнуло. Ну да об этом я тебе уже говорил. А теперь слушай дальше. Бежал я из обоза. И опять как мужик. Ефремов меня подговорил, а я, как дурак, бултых головой в омут. Сбежал, устроился на комбинате, и одно в голове — а вдруг узнают, кто я? Не сладкая жизнь. Идет к тебе прораб, ну, думаю, сейчас скажет: пожалуйте в отдел кадров; в окне фуражка милиционера — сердце в пятки: не иначе, как за тобой. У страха глаза велики, а у мужика-беглеца — что плошки.

Встретил я тогда Чухарева, а он мне и говорит: «Видишь, мужики что делают? Валом из деревни прут!» — «А кто хлеб будет сеять?» — спрашиваю. Известно, кто про что, а мужик о хлебе тужит. А он засмеялся: «Хлеб сеять еще народа в деревне пруд пруди. Ты на другое смотри. Кто бежит? Кому колхоз не по нутру иль из худых колхозов. А куда идут? В город! Стало быть, рабочим классом эти мужики становятся. Так сказать, ведущим классом. Верно?» — «Верно», — отвечаю. «Так что ж, — говорит, — выходит? Куда же этот рабочий класс заведет, ежели он супротив колхозов? Чуешь, как оборачивается дело?» Только мне тогда эта материя была не по уму. Да и сердце не тем боком чуяло. Но поварило меня в заводском котле и подсолило. А тут эта история с турбиной произошла. Рукой туда, в выемку вала, я сунулся как мужик, но как рабочий человек диск не дал исковеркать. А Чухарев чем грозил? Смотри, какой идет рабочий класс. Что ж, не худой рабочий класс!

Игнат снова умолк и, словно собравшись с мыслями, продолжал:

— И только одна сила была, которая из нас, мужиков, могла сделать такой рабочий класс! Партия! Она не испугалась нас, мужиков из деревни. И встретила не как чужих, а как своих и направила, куда нужно было. Партия, она знала: великая сила нужна великой стране. Не отвела в сторону, не построила запруду, а приняла на свое колесо. И оно, это колесо, всю землю поворачивает.

Игнат остановился, перевел дыхание и произнес:

— А на душе, Танюшка, опять беспокойно. Вот был я у Ефремова. А ушел и сам себе говорю: ты, Игнат, не Еремей, не зря по земле ходишь. Смотри, целый комбинат стоит, там твои труды есть. Смотри, целые поезда с огнеупором, что ни день, на металлургические заводы отправляют — и там немало твоих трудов. А все-таки чего-то тебе не хватает. Вроде как не делаешь всего того, что тебе полагается. Бывало, утром идешь цехом — любо взглянуть вокруг. А теперь не тот, что ли, колер? И то не нравится, и это бы подправил. Один раз на директора налетел: что вы там со своей реконструкцией долго возитесь? Много мне жизнь задавала загадок. Как мог, разгадывал, а эту не могу. Хожу вокруг да около, а в суть не вникну. Иной раз казалось, вот-вот весь смысл ухвачу, а он — нырк — и спрячется. И вдруг все понял: должен я в партию вступить.

Впереди шумели никогда не замерзающие мстинские пороги. Игнат свернул к берегу, распахнул полушубок и достал из кармана часы. Словно проверяя их, он посмотрел на солнце и сказал, легко поднимаясь по крутой снежной тропе:

— Тут, пожалуй, мне будет ближе!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Сухоруков ждал Игната в своем парткомовском кабинете, где часто в воскресные дни по утрам, как говорили, он работал над какой-то книгой.

— Так какой у тебя разговор ко мне, старик? — встретил он Тарханова, усаживая его рядом с собой.

— Большое дело...

— Выкладывай, Игнат Федорович.

— Не знаю, с чего и начать... ну, в общем, так! Ты меня раскулачивал, верно?

— Был грех.

— Тут еще как сказать, чей грех, а чья вина. Не ты, так другой. Но теперь мне с тобой никак не разминуться. Хочу в партию идти. И пришел к тебе, Алексей Иванович, за рекомендацией... Коль считаешь меня достойным — не откажи, а коль сомневаешься, так не стесняйся — бей наповал, отказывай.

— И давно ты об этом думаешь?

— Раньше тоже, бывало, говорил себе: а что, Игнат, ты вроде как не хуже иного партийца? А сейчас места себе не нахожу, все в одну точку уперлось: должен ты стать партийцем, иначе нет для тебя жизни.

— Это ты силу свою ищешь, Игнат Федорович. Ты понимаешь, есть человек, который всю жизнь проживет беспартийным — и ничего. А в жизни другого должна наступить такая пора, когда он должен стать, когда он не может не стать сильнее, чем был вчера, когда он понимает, что именно он прежде всего должен быть коммунистом, и тогда, в этот великий час, он вступает в партию. Видно, и твоя пора пришла, Игнат Федорович.

— А примут?

— Приходи в середине недели за рекомендацией.

— Старик ведь я.

— Одно яблоко в июле зреет, а другое только-только в сентябре.

— Поздний антон?

— Да, антон! Но кто сказал, что поздний хуже?

В тот день, вернувшись от Сухорукова, Игнат зашел к внучке в ее комнату и сказал, присаживаясь на диван:

— Так что вот, Танюшка, какие дела. На старости лет и я в партию пошел. Не могу иначе. Не вступить в партию — все равно что не жить. А жить очень хочется. Оно, конечно, как партийному, придется на новые обороты переходить. Известно, с коммуниста и спрос коммунистический. Только машине страшно не тогда, когда она скорость прибавляет, а когда со всего хода тормоз дает. Вот так! И знаешь, о чем я сейчас думаю? Ты скажи, сколько во всем мире мужиков?

— Не знаю, деда.

— Миллиард будет? Не меньше. И не каждый ведь понимает еще, где его главный интерес. Ведь что боязно: придет время сообща работать — кто бросится за своей Находкой, кто за таким, как Ефремов, пойдет и, надо и не надо, попрет в город. Может так быть? А почему не может? Так вот, Танюшка, как бы этим людям рассказать про себя, чтобы они знали, по какой дороге идти им и не плутать, вроде меня, невесть где? Многое я бы дал тому, кто бы меня вовремя вразумил: куда идешь, Игнат? Против себя идешь! Только какое там вразумление могло быть, когда шли мы нехоженой дорогой, примеру не видели, а мужик, известно, не то что слову, глазам не верит, ему дай пощупать. Вот о чем думаю. Было время — кроме своей полосы, ничего не знал, а теперь совсем другое беспокойство у меня. Выходит, моя полоса — вся земля, весь мир. И на этой земле нашел я правду. Долго искал, а нашел. Вот только не знаю, примут ли меня в партию. Не один Сухоруков решает. Тут и партком, и горком. Но все равно — назад ходу нет.

Смеркалось, когда в коридоре раздался звонок. Татьяна бросилась к дверям и увидела перед собой Ульку. Хотя стояла зима, но ее лицо было загорелое, и Татьяне показалось, что вместе с подругой к ней в комнату ворвался с полей весенний ветер, резкий, обжигающий и еще не успевший потеплеть после долгой зимы. Обнимая Татьяну, Уля сказала простуженным грубоватым голосом:

— Ты прости, что я без предупреждения. Но дома никого нет. Отец уехал к Федору в Ленинград, каким-то там профессорам показаться, и только завтра приедет.

— Улька, и не стыдно?

— Тогда где тут у вас умываются? Ты знаешь, зачем я приехала? В агрошколу на полгода! А в общем, как видишь, Танька, я жива, здорова и как будто еще молода. Ну, а как твои, как Игнат Федорович, как бабушка? — Она сбросила с себя пальто и, не ожидая, пока Татьяна поведет ее в ванную, сама пошла туда, оглядела кафельные панели, потрогала никелированные краны и, пустив воду, уверенно сказала: — У нас тоже так будет. Дай срок. — И, лишь намылив руки, она взглянула внимательно на Татьяну и настороженно спросила: — Танька, а у тебя все в порядке? Почему усталая морда?

— Много работы.

— Так и поверю. Сердечные неувязки?

— Мойся скорее. Слышишь, на кухне дед сапогом самовар раздувает.

— А на кухне у вас какая печь? Русская?

— Что ты!

— Неплохое, в общем, сооружение.

— Ты что, домашней хозяйкой стала?

— Наоборот, воюю с домашним хозяйством. Ну, давай полотенце. Махровое? А нельзя ли простое, льняное? Куда приятнее. А теперь скажи, подурнела я? Нет? Вот видишь, что значит свежий воздух!

Улька как будто была прежней. Прямая и резковатая в своих суждениях, но такая же добрая, славная Улька. И в то же время в ней появилось что-то незнакомое. Это незнакомое ощущалось, о чем бы она ни говорила, даже чувствовалось в ее движениях.

— Рассказывай, рассказывай, как там в наших Пухляках, — встретил ее Игнат, усаживая рядом с собой за стол. — Как Матвей?

— Если по-честному — плохо.

— Слыхал, трудодень грош да грамм.

— Не в них дело, Игнат Федорович. Нет ясности жизни. Весной говорят — сей больше, а осенью требуют — все продай за бесценок. С одной стороны, стараемся, чтобы в каждом дворе была корова, свое приусадебное хозяйство, а с другой — такие налоги, что хоть режь корову.

— А как земля родит?

— Истощена земля. Долго дождей нет — пыль, а после дождя — камень. Не землей живем... Лесом. Рубим, продаем, деньги получаем. Да ведь долго лесом не проживешь. Матвей ночи не спит, все думает, а концы с концами никак не свести. — Ульяна замолчала, потом проговорила, словно каждое слово давалось ей с огромным мучением:

— А хуже всего, что все чего-то требуют, а объяснить что к чему — не могут. То делаем ставку на технику, то на агрономию, то на организацию. Все это нужно. Но почему не делают ставку на человека, на землю? Я, может быть, ничего не понимаю... Но почему у нас все мерят на миллионы и не видят, что все дело в человеческой душе? Дай ей ясность, и она сделает то, чего не добьешься никакими деньгами.

— Значит, туго Матвею?

— Партия что-то должна решить. И все, с кем ни поговоришь, то же самое думают.

— Бежать хочет?

— Хотел бы бежать, разве я приехала бы в агрошколу? А хуже всего с землей. Еще больше запущена, чем душа иного колхозника. Где покосы были, там ивняковые заросли, волчьи логова. Да и ту, на которой сеем, плохо знаем. Надо ей плодородие возвращать, надо ее в исправное состояние приводить, а как, если она для нас закрытая книга?

Татьяна и раньше слыхала, что не все в деревне хорошо, что есть колхозы, где людям не стало интереса жить, и они бегут — кто в город, кто на сплав, кто в шахты уголь добывать. Она знала, что в Пухляках дела обстоят неважно, иначе бы туда не послали Матвея. Но все это как-то не задевало за живое, жизнь деревни интересовала ее не больше, чем работа леспромхоза или трикотажсоюза, о деятельности которых в местной газете помещались сводки. И вдруг вот сейчас, после всего того, что она услышала от Ульки, ей почему-то стало мучительно стыдно и страшно взглянуть на деда. Разве она тоже не убежала от земли и не стоит сейчас в сторонке, когда там, в Пухляках, так плохо? Дед в партию вступает. Улька будет агрономом. Они борются, как настоящие люди. А кто она? Мнимый естествоиспытатель, забывший о своей мечте, о своей идее? У нее было такое ощущение, словно Улька ее ударила по лицу и продолжает бить каждым своим словом, уже обращаясь не к деду Игнату, а прямо к ней, словно требуя от нее ответа:

— Разве нельзя вырубить ивняк? Вывезти в поле много торфа? Все можно сделать. Нетрудно и свой дом держать в чистоте. А не всякая хозяйка держит. Значит, руки опустились. Если бы люди увидели, что, вырубив ивняк, они улучшат свою жизнь, — от зарослей ничего бы не осталось за один год. А какой смысл рубить ивняк, косить потом сено, кормить им коров, чтобы все равно получить копейки за молоко? Но так сегодня. А завтра будет иначе. Ты когда-нибудь наблюдала, как собирается дождь? На горизонте тучи ходят, погромыхивают, вдруг врывается ветер, а с ним долгожданный освежающий ливень. Вот так и народ чувствует — должна освежиться земля. И освежится. И тогда потребуются люди смелые, преданные колхозам, понимающие землю.

И тут произошло то, чего не ожидала ни сама Уля, ни, тем более, дед Игнат. Татьяна порывисто поднялась из-за стола и сказала ожесточенно, решительно, словно бросаясь с высокого обрыва в неведомую глубь реки:

— Но почему Сталин молчит? Не знает? Не понимает? Не хочет знать? — Она испуганно оглянулась. Ведь ее слова — кощунство. Кто она такая, чтобы требовать ответа от Сталина? Девчонка, неудачница, которая не нашла еще своего места в жизни. Ну и пусть девчонка! Пусть неудачница! И все же она спрашивает его, великого: почему? Разве нет у нее на это права? Она боролась сама с собой. Старалась подавить собственное замешательство. Ведь здесь, у себя дома, ей некого бояться. Ни Ули, ни деда. Никого и ничего, кроме собственных мыслей, вдруг вырвавшихся за привычный круг, казалось бы, нерушимых представлений, что Сталин — это все: и земля, по которой она ходит, и город, в котором она живет, и сама она со всеми своими чувствами и чаяниями. Впервые в жизни она ощутила Сталина как человек человека, и мысленно обращалась к нему как человек к человеку, и не сомневалась уже, что он должен ей ответить как человек человеку. Она взглянула на деда Игната, потом перевела свой взгляд на Улю. Они смотрели на нее смущенно и с той неловкостью, как смотрят на ребенка, который сказал что-то неуместное, о чем не принято говорить вслух, но о чем, наверное, они думают наедине с собой. И как взрослые, которые после некоторой растерянности делают вид, что они ничего не слышали и ничего не заметили, так и дед и Уля заговорили о чем-то другом, не имеющем никакого отношения ни к Пухлякам, ни вообще к колхозам.

Татьяна уже не слушала их. Она молча сидела у стола, слегка дрожащими пальцами перебирала бахрому скатерти и мысленно продолжала возникший так неожиданно внутри ее спор, но теперь уже с собой, ощущая лишь собственную вину и забыв все то, что она только-только думала о Сталине. Теперь уже ей казалось, что дело совсем не в нем, недосягаемо величественном, а в ней — маленькой и незаметной. В вечернем окне она увидела перед собой Глинск, подумала о тех, кто живет в нем, и, как никогда раньше, ощутила явственно и зримо, что он наполнен людьми, которые еще совсем недавно пахали землю, а теперь оставили ее, осиротили, лишили своей заботы. И она тоже сбежала от земли. Вместе с дедом и отцом. Ну, пусть не сбежала. Но и не вернулась к ней. Нет, все это не то. Кто нашел свое место в городе — пусть живет и работает в нем. А где ее место? Ведь каждый раз, когда она думает о своем будущем, — видит себя на той самой горе Пухляков, откуда далеко-далеко видны поля, леса, уходящие к горизонту, и река, прячущаяся за крутым береговым откосом. Что ж, что она не знает, кем ей быть, — зато знает, где ей жить. Там, где поля, леса, реки... Ее всегда тянуло к ним. Тянуло с тех пор, как она себя помнит. И даже не знает почему. Это — как любовь. Разве скажешь, за что любишь человека? Охватит любовь, взволнует, и навсегда с тобой. И как было не полюбить ей Пухляки! Она и сейчас помнит березовую аллею, соединяющую деревню с парком, и слышит шум ржаного поля, она чувствует запах желтого донника и ощущает босыми ногами теплый речной песок. Может быть, все это не важно? Так, пустяки, мелочи жизни? Но для Белки важнее улицы Глинска, с его маленькими топольками, каменистыми пыльными мостовыми и летней духотой? Ну-ну, не так уж плох Глинск... Есть кино, и не одно, есть театр, и не плохой, есть вечерний шум улиц — в нем тоже какая-то своя прелесть. А магазинов сколько! И жить, конечно, в Глинске и легче и сытнее. Чего уж там говорить... Но ничто не может сравниться с полнотой жизни. Никакие магазины и кино, никакая сытая и легкая жизнь. А полноту жизни человек должен искать в себе, в своем деле, в том, к чему его тянет. Дроботов бросил Ленинград и нашел себя в Глинске, в своем театре. И если я хочу жить в Пухляках, то почему я не найду себя там, в Пухляках? Себя, свое дело, свою любовь. Свою любовь? Но ведь она потеряна, потеряна в Глинске. Где Сергей? Что она знает о нем? Она боится встретить его. И еще больше боится вдруг услышать, что он уже не один, женился, имеет семью. Быть отверженной, казаться покинутой, вызывать жалость — что может быть хуже? Все кончено с Глинском. Все, все, все. И, совершенно не вникая — что там Улька рассказывает деду Игнату, — она на полуслове, неожиданно ворвалась в их разговор.

— Я поеду в деревню. Мы вместе поедем.

— И то верно! — обрадованно воскликнула Уля. — У тебя как раз будет отпуск.

— Я поеду работать, не в отпуск. Навсегда работать. Я больше так не могу. — Татьяна почувствовала, что она либо сейчас заплачет, либо начнет кричать. И до боли стиснула зубы. Словно сквозь шум воды, она услышала голос деда — тревожный и недоумевающий:

— В деревню? В какую это деревню?

— Все равно! В Пухляки! — выкрикнула Татьяна. И только тут она заметила страдальческое выражение его глаз, и чем-то он стал похож на Еремея Ефремова, так много было беспомощности, боли, горечи в каждой складке его лица. Но в следующую минуту оно снова стало тархановским — суровым, неумолимым, полным необузданной решимости.

— Слушай, Татьяна, что я тебе скажу. Слушай и запоминай! Никуда ты не поедешь! Понятно это тебе? Не пущу! Как бог свят, не пущу. — Грозный, он рванулся из-за стола. Казалось, он мог ее побить, выгнать из дому, отказаться от нее. Таким гневным и в то же время почему-то жалким она никогда еще его не видела.

— Я не против колхоза, нет. Кто твоего отца уговаривал ехать в Пухляки? А кто Матвею присоветовал стать председателем? Да скажи мне сегодня: поезжай, Игнат, землю в колхоз пахать, — поеду! И свою квартиру брошу, и не посмотрю на свою тысячную зарплату. А тебя не пущу! Что хочешь, то и делай со мной. Как хочешь думай обо мне — не пущу. Да ты знаешь, каково нынче на Мсте? Думаешь, Тарас худой председатель иль Матвею не по силе колхоз поднять? Земля оскудела. Неведомо на что более годна: не то хлеб на ней растить, не то кирпичи из нее делать! Да и запутались в ней. Сенокос под пашней, пашня под ивой, а где расти хлебу — норовят траву держать. Не думай, что люди дураки! Война все спутала да еще бремя тяжелое на колхозы взвалила... Вот где беда! А ты подставляешь свои девичьи плечи. Сомнет тебя! Как травинку, сомнет!

Низко опустив голову, Татьяна молча слушала Игната. Но чем больше он говорил ей о трудной жизни деревни, об истощенной и лишенной плодородия земле, тем все больше и больше в ней зрела решимость поехать в деревню. Ведь если на земле так плохо, то тем более она обязана отдать ей все свои силы и знания. Какую силу, какие знания? Об этом она не думала. И если еще несколько минут назад Татьяна не понимала Игната и даже была напугана его неожиданным возмущением, то теперь она ясно себе представляла, почему то, что, казалось бы, должно было принести ему радость, вызвало протест. Ах, любимая внучка, близкий, родной человек! Как ей хотелось подойти к нему и зло спросить: «Деда, а может, мне почудилось, что ты подал в партию?» Но она знала, какой это будет обидой для старика, и лишь спросила:

— Помнишь, деда, как мы с тобой в поле ходили? Помнишь, как ты мне рассказывал про землю в Пухляках, на которой все растет, а я слушала тебя, и мне казалось, что Пухляки — это где-то в сказке, за тридевять земель...

— На комбинате куда хочешь иди, а в колхоз пойти не позволю. Иль зря я все эти годы работал? Нет, пусть люди покрепче берут на себя все тяготы и беды земли.

— Я все равно уеду, — упрямо сказала Татьяна. — Уеду! И никто меня не удержит.

Уля не вмешивалась в этот неожиданный конфликт. Вот уж не предполагала она, что Таньку потянет в деревню, и тем более не ожидала, что этому так решительно воспротивится старик Тарханов. Но когда уже поздно вечером подруги остались вдвоем, Уля, не скрывая своего явного недоверия, откровенно спросила:

— Послушай, Танька, ты это всерьез насчет деревни или так, от томления души?

— Тебя, конечно, больше устраивает томление души?.. Тогда так просто посоветовать: «Сиди в Глинске и не рыпайся».

— А ты что думаешь делать в деревне?

— То же, что и ты: работать.

— Постой, Танька. Матвей поехал, чтобы быть председателем колхоза. Его послала партия. Я поехала вместе с Матвеем и буду агротехником. А ты почему едешь?

— Просто так... Потому что не могу не поехать. И даже не знаю, что буду делать. Неужели ничего не найдется?

— Значит, серьезно?

— Я могу задать тебе такой же вопрос: ты никогда не думала о земле, ты даже не была юннаткой, а сейчас в колхозе хочешь стать агрономом, бороться за плодородие земли. Серьезно ли это? Все серьезно, что по влечению сердца. И совсем не обязательны какие-то большие замыслы. Просто по-человечески — хочу в деревню. Ну, больше мне там нравится. Имею я на это право? Или такое разрешается только с путевкой комсомола? Да еще когда самой не очень хочется?

— Не будем, Танька, ругаться. Я знаю, как трудно в деревне.

— Ты постарела, как дед Игнат.

— Дуреха, ты думаешь, я не заинтересована видеть твою морду в Пухляках? Но тогда бери расчет и поступай вместе со мной в агрошколу.

— Наконец-то я узнаю Ульяну Ефремову.

Утром Татьяна пошла на работу, как обычно, к восьми часам. И как всегда, проверив свой участок, сама встала к формовочному столу. Но за полчаса до обеденного гудка она сбросила с себя спецовку и направилась в партком к Сухорукову.

— Ну, товарищ мастер, какая у нас беда? — спросил Сухоруков, сразу понявший по одному хмурому виду Татьяны, что у нее не все ладно.

— Алексей Иванович, когда я кончила школу, то хотела поступить на биологический факультет.

— Слыхал, помешала болезнь бабушки. Снова учиться решила?

— В агрошколе. Уля тоже там будет.

— Дед с земли ушел, а внучка на землю возвращается?

Она ответила сердито:

— Почему вы спрашиваете меня так, словно я делаю не то какую-то глупость, не то что-то необъяснимое?

Сухоруков улыбнулся:

— И дед согласен?

— Я взрослая, — уклончиво ответила Татьяна.

— Поговорю с директором... А все-таки, дед согласен?

— Я взрослая, — повторила Татьяна и вышла из комнаты.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

Татьяну на учебу в агрошколу не отпустили, хотя сам Сухоруков пытался ей в этом помочь. Шло освоение большого сложного заказа для доменных печей, и оставить формовочную без мастера, который больше, чем любой другой формовщик, знал новые изделия, грозило если не срывом задания, то во всяком случае серьезными убытками от брака, обычно обнаруживаемого уже после сушки и особенно после обжига.

Уля, как могла, утешала подругу, даже пыталась передать ей знания, которые она получала в агрошколе. Но из этого ничего не вышло. Мало самой понять, надо уметь объяснить. Да и вечером Татьяна приходила с работы такой усталой, что ни о каких серьезных занятиях не могло быть и речи. Единственно, что обнадеживало Тарханову, было обещание директора комбината отпустить ее из формовочной через полгода, когда Ефремова будет возвращаться в Пухляки. Что касается деда, то он больше не возвращался к разговору о ее желании уехать в деревню, и только одного она не могла понять — смирился ли он с неизбежностью ее отъезда или не верит в него, тем более что так неудачно все вышло с ее попыткой поступить в агрошколу.

Агрошкола помещалась в центре Глинска, в небольшом старом двухэтажном доме. Собственно говоря, она могла находиться в любом другом помещении города, где можно было сделать несколько аудиторий, оборудовать два-три кабинета и химическую лабораторию. Полевых участков, овощных плантаций и животноводческих ферм пока не было. Их проектировали в будущем. Обогащение практики наукой начинали с отрыва науки от практики. Ну да чего в те годы не бывало. Все это не имело особого значения для агрохимиков. Образцы почвы они могли брать где угодно, лаборатория была к их услугам, оставалось преподать им обычные основы агрохимии, научить обращаться с препаратами — и специалист готов. Но Ульяна жаждала стать за полгода и овощеводом и льноводом, да еще прихватить садоводство — и отсутствие опытного хозяйства вызывало у нее возмущение всей программой школы.

— Кто составлял эту программу? Вместо того чтобы заниматься агрономией и агротехникой, напихали невесть что. И общественные предметы, и историю, и экономику, даже русский язык. Кому это нужно? Неграмотному? Так его нужно посылать не в агрошколу, а в ликбез.

Но однажды Уля пришла преисполненная восхищения от своих школьных занятий. Обняв Татьяну и не без лукавства заглядывая ей в глаза, она восторженно сказала:

— Ах, Танька, какая сегодня была изумительная лекция. «Почвы и их обогащение». Ты даже представить себе не можешь. С каким вниманием я слушала ее...

— Глина, суглинки, супеси... Есть от чего прийти в восторг, — в тон ей проговорила Татьяна, почувствовав, что Ульяна неспроста затеяла этот разговор. — Ну, а дальше?

— Дальше надо спросить, кто проводил занятие. Нет, постой, я расскажу, как все было. Ну, класс как класс. И парты — взятые откуда-то из начальной школы. Во всяком случае, чтобы оказаться за партой, надо втиснуть себя туда и сидеть, вытянув ноги. И писать, откинувшись к спинке. Так вот: сидим и ждем. Полагается при появлении лектора встать. Некоторые встают и приподнимают парты. Иначе нельзя. И вообще должна тебе сказать, что наша агрошкола по своей великовозрастности похожа на бурсу Помяловского. Только нравом потише. И вдруг появляется вместе со звонком лектор. Угадай, кто? Сергей! Да, Сергей Хапров. Я чуть не крикнула: Сережа, привет! Но удержалась. Но почему он в агрошколе и преподает почвоведение? Ушел с комбината, вернулся в свою институтскую лабораторию? Ах, как жалко, что тебя не было. Он все такой же интересный.

— Улька, ты стала болтлива...

— Могу не рассказывать, — отвернулась Ефремова. — Если тебе не интересно, о чем мы с ним говорили, — пожалуйста. Я могу замолчать... — Но так как Татьяна не нашла в себе силы подтвердить это, Ульяна забыла, что ее назвали болтливой, и продолжала: — Так слушай. Вошел он и оглядел класс. И сразу увидел меня. Я это заметила по его глазам. Они взглянули сначала недоуменно, потом в них блеснула едва уловимая улыбка того самого Сергея, помнишь, когда нас познакомили в школе. Она была озорной, заговорщицкой...

— Ах, как жаль, что мне не удалось поступить в агрошколу.

— Не представляйся, Танька, что Сергей тебе безразличен. Он был откровенней, когда после лекций встретил меня и проводил до твоего дома. Во всяком случае, я точно могу сказать тебе, что ему хочется тебя увидеть и поговорить...

— Хватит о Сергее, — перебила Татьяна. — Давай лучше пойдем пройдемся по улице и поговорим о чем-нибудь другом. — И тут же поймала себя на мысли, что она идет на улицу в тайной надежде: а вдруг Сергей никуда не ушел, стоит у подъезда и ждет ее.

Они вышли из дому и направились к набережной. Вечерняя улица была тиха, и Татьяна прислушалась. Кто-то идет навстречу — не Сергей ли? А кто догоняет их — не он ли? И думала: вот ей хочется увидеть Сергея, а что она знает о нем? Они не виделись давно-давно. Не живет ли он уже в том большом доме, куда она отказалась идти? Как глупо все произошло... Ведь было бы иначе, если бы не ее самолюбие. Ведь тогда, когда он пришел к ней, она выгнала его из дому. Сама чуть замуж не выскочила, а Сергею нельзя было выехать со знакомыми за город. И получилось: она хочет встретить его, ищет по темным улицам, а он, наверное, дома и совсем не думает о ней.

— Улька, ну что же ты молчишь? Ну расскажи о чем-нибудь.

— О Пухляках?

— Все равно...

— Боюсь, тебе будет неинтересно, но все эти дни в Глинске мне не дает покоя одна мысль... Знаешь, Танька, что мы увидели, когда приехали в Пухляки? Живут люди своими усадьбами, своей коровой, а если и колхозом, то не тем, что заработали в колхозе, а тем, что удалось от него урвать. Покос, дрова выпросят, на это энергии хватает, лошадь, конечно, вспахать свой огород... Кое-кто шел даже на прямое воровство. Я сначала удивилась: на веревках сушатся юбки, а у них карманы чуть не до подола. Потом узнала: с молотьбы в этих карманах проносили зерно. Сейчас воровства нет. Но колхозники мало заинтересованы в колхозе. На своей усадьбе весь день, а в колхозе часа два, да и то для формы. Конечно, усадьбой жирно не прокормишься, но и в колхозе стараться резону нет. Работай не работай — какой толк? Так пока рассуждают люди. Но ведь завтра жизнь в колхозах изменится. Обязательно, уверяю тебя. Придет богатство. И не иначе, как на трудодни. Вместо копеек — рубли, вместо граммов — килограммы. Тогда и мал и стар будут проситься на работу. И думать будут иначе. Сначала надо в колхозе заработать, а свое подождет, не убежит. А где ждать не смогут, встанут чуть свет. В колхозе хочется заработать? А как же! Свое хозяйство не бросишь? Не бросишь... И тут перед нами встанет очень важный вопрос. Да и сейчас его надо решать. А знаешь, какой?

— Не знаю.

— О бабьей молодости и красоте... Ты только послушай, Танюха. Есть у нас звеньевая, льноводка Ксения Ипполитова. Три года назад девятнадцать лет ей было, вышла замуж. Муж тракторист. Так вот, за особые заслуги перед колхозом ей построили дом на усадьбе, где раньше, в войну армейская конюшня была, да еще дали нетель, от которой ждали — будет давать не меньше пяти тысяч литров удоя. Тарас Потанин на собрании сказал: «Смотрите, как мы ценим наших лучших людей». Знаешь, Танька, эту самую Ксеню Ипполитову через три года не узнали. Постарела, перестала улыбаться, ко всему безразличная стала. И муж ушел от нее. А все из-за этой самой усадьбы и пятитысячной коровы. Ты даже не имеешь представления, Танька, что все это означало. Ведь Ксеня не могла перестать работать в звене и уйти в личное хозяйство. И честь не позволяла, и материальная заинтересованность, и долг перед колхозом! А что касается усадьбы, коровы и прочего — у всех есть, и у нее должно быть. А что это такое — свое личное хозяйство, ты еще не знаешь. Корове надо шесть ведер с реки принести, ее надо три раза в день подоить, ей требуется два чугуна варева сварить. И покормить ее надо, и загнать, и выгнать. В общем, одной корове надо отдать в день не меньше трех-четырех часов. А кроме коровы в хлеву поросенок, несколько овец. А сколько времени отнимает усадьба в тридцать пять соток! Сюда плюсуй сено, что надо для коровы накосить. И это в самую пору ухода за льном. Откуда Ипполитова брала время? У сна, у отдыха. Разве бабьи часы кто считает? У колхозницы два производства: и в поле, и на огороде. А ведь на ней еще лежит дом. Чтобы истопить баню, надо двенадцать ведер принести с реки, чтобы выстирать белье — еще столько же. И в лес она, и по дрова она. И с топором, и с кочергой. Нет, так дальше жить нельзя будет. Какой же это порядок, если женщины растрачивают свое здоровье, молодость, красоту в хлевах, за корытом, над грядками? Мужики этого не понимают. Их это меньше касается. Они могут затратить сотни тысяч на коровий дворец, а на прачечную или колхозную баню и тысячи жалко. Ну ничего, только бы стать немного на ноги. И баня будет, и прачечную построим, и сделаем так, что своих коров на общий скотный двор поставим. Сколько литров надо тебе — возьми, а остальное колхоз купит...

Они спустились к реке, прошли через мост, и Татьяна поймала себя на мысли, что она продолжает думать о Сергее. О каких там банях и прачечных ей толкует Улька? Почему Сергей не подождал ее? Она любит его, а он?

— Теперь ты все понимаешь? — спросила Ульяна. — Ведь это освобождение от того, что губит здоровье, уничтожает красоту. И все это придет в колхоз.

— Но как угадать? — спросила Татьяна, не слушая Улю и думая о своем.

— Само время покажет.

— Сколько прошло времени.

— Постой, Танька, ты, собственно говоря, о чем?

— Ты помнишь, как в школе мы спорили с тобой о любви? Я говорила: любить — это приносить своей любовью счастье, а ты считала, что любовь — это готовность к самопожертвованию. Все это чистейшая выдумка и чепуха! Хочешь, я тебе скажу, что такое любовь? Вот ты сказала, что Сергей по-прежнему интересный. А я вижу его перед собой, и он кажется мне усталым и подурневшим. Ежик ему совсем не идет, нос стал больше... Только глаза прежние. А я вот представляю его себе и думаю: все мое. Все — красивое и некрасивое. И особенно некрасивое. Ведь красивое в нем может полюбить другая, а некрасивое я одна... Если бы ты знала, как он мне сейчас дорог... Дорог человек, который, может быть, уже чужой мне... И пусть чужой. Но я счастлива, что он вернулся к агрохимии. Теперь он снова со своим любимым делом, он нашел себя. Понимаешь, что значит найти себя?

Они встретились поздно вечером, через несколько дней. Она возвращалась с комбината, где присутствовала на загрузке печей новой большой партией огнеупора. И вдруг Сергей. Он появился из темноты боковой улицы и шел прямо на нее. Спрятаться, убежать? Но, повинуясь какой-то внутренней силе, она, словно ища защиты, подалась к нему, и так рядом, молча они пошли к ее дому, не сказав друг другу ни единого слова, как бы боясь, что оно снова разделит их, поссорит и оттолкнет. Наконец Сергей проговорил:

— Я хотел и боялся встретить тебя... Я знаю, это не нужно...

— Молчи, слышишь, молчи.. Все будет хорошо...

— Могло быть хорошо... Почему тогда я не послушался тебя? Ведь ты была права.

— Я не должна была уходить от тебя, я должна была понять тебя.

— Ты-то все понимала, а я ничего, кроме собственного самолюбия, не хотел признавать. Кому мстил? Декану? Хотел показать себя. И показал. Бросил любимое дело, науку. А она не прощает отступников, кто ей изменяет. Все рухнуло. Я лишь служащий химической лаборатории комбината.

— Но агрошкола? — растерянно спросила Татьяна.

— Все это не то... И институтская лаборатория, где я работал, и аспирантура, о которой я мечтал. Все не то. Ты знаешь, профессорский сынок, который по знакомству стал аспирантом вместо меня, — уже не аспирант. Но если бы мне сегодня предложили аспирантуру, я бы отказался от нее. Нужен ли я науке? И каков настоящий путь в науку? Во всяком случае — сидеть на делянке, делать для маститого шефа какие-то подсчеты и ждать, когда он даст мне самостоятельность, — нет, это не для меня. Есть другой путь: пойти в колхоз, стать агрономом и заниматься наукой. Но где гарантия, что меня не заест текучка, не затянет канцелярщина и я буду заниматься всем и черт знает чем, но только не наукой?

Они вышли к заснеженному скверу. Татьяна взяла его руку и прижала к своей щеке.

— Ты, наверное, устал. Тебе очень трудно, да?

Ей хотелось рассказать ему, что она решила ехать в Пухляки, но она смолчала. А почему — даже сама не знала. Что-то удержало ее. Только совсем тихо сказала:

— Сережа, пойдем к тебе.

— Но ты же знаешь...

— Ты не один?

— Со мной фанерная перегородка.

Татьяна рассмеялась. Значит, Сергей по-прежнему снимает комнатку у той же хозяйки и за той же фанерной перегородкой. Старая милая фанерная перегородка. Сколько раз она их выдавала. Она, казалось, только и существовала для того, чтобы хозяйка квартиры могла лучше слышать, о чем говорят и что делают в комнате.

— Тогда пойдем за город! В лес! Хорошо?

— Пойдем к тебе.

— А не поздно?

— Это даже лучше. Пусть твои увидят нас вместе.

— А удобно?

— Думаешь, удобней ходить по ночам в лес?

— Сережка, ты, я вижу, уже не романтик...

— Однажды из-за романтики я тебя потерял.

Они и не заметили, как прошли мимо дома. Но чья-то тень мелькнула у подъезда. Не дед ли Игнат вышел встретить внучку?

Над Глинском опустилась тихая звездная ночь. Она снова сблизила их, и теперь ничто их не разлучит. Ничто. Да так ли? Татьяна боялась заговорить о разлуке. А разлука должна наступить. Ведь скоро она уедет в деревню. И каждый раз, когда ей хотелось все рассказать, она прижималась к нему и боязливо умолкала. Нет, нет, только не об этом!

Каждый вечер после занятий они встречались у моста и до полуночи либо гуляли по городу, либо просиживали в комнате Татьяны. Они не задумывались над завтрашним днем, хотя каждый из них знал — пройдет месяц-другой, и придется решать: как жить дальше? Однажды они вспомнили свою первую размолвку. Из-за чего все произошло? Боже мой, ей тогда почудилось в его лице что-то чужое. Какая глупость... Конечно, если бы он ее послушался, то жизнь пошла бы иначе, еще тогда они узнали бы настоящую любовь. А какая любовь самая настоящая? Может быть, безмятежная, за которую не надо бороться, совсем не любовь?

Часто по ночам она думала о прочитанных книгах. Она понимала любовь героев старых книг, но сами герои были совсем другие люди, чем она, и их чувства никак не соразмерялись с ее чувствами. Люди в переводных романах были для нее еще более чужими, хотя они жили в одно с ней время и были лишь отделены от нее границами государства. Любящие, они представлялись ей потерпевшими кораблекрушение, ухватившимися за обломок доски среди бушующего океана. Чем была для них любовь? Островом правды среди моря лжи, уединением от усталости и жизненных невзгод, призрачной надеждой на спасение и последним светлым убежищем перед неизбежной гибелью. Но ведь ей не грозит никакая гибель, ей незачем уходить от жизни, и любовь нужна ей не как спасение, а как естественное желание любить и быть любимой. Природа не дала человеку крылья, она заменила их любовью. Татьяна отлично понимала, что жизнь не исчерпывается одной любовью. Но для нее было ясно и другое: большая, настоящая любовь раздвигает мир идей, духовного богатства, умственных стремлений. Так кто же ей расскажет об этой любви? Разве написаны книги о такой любви? А может быть, ей еще не удалось с ними встретиться?

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Весна стояла ранняя, теплая. Уже в апреле распахнулись настежь окна, и по вечерам, когда Сергей был занят, Татьяна любила сидеть с Улей на балконе и смотреть, как за Мстой словно взбирается на гору, несет в темную вышину неба свои бесчисленные огни раскинувшийся по холмам Глинск. Хотя в эту пору еще был закрыт летний сад, весь город содрогался от музыки. Из тысячи раскрытых окон в него вливались звуки радио и патефонов, радиол и гармоней. Казалось, что где-то рухнула сдерживавшая звуки плотина, и вот оглушающий, звенящий поток хлынул на улицы города и унес навсегда одно из величайших его достоинств — вечернюю тишину.

— Ты так и не сказала Сергею, что уедешь в Пухляки?

— Нет.

— Я тебя не понимаю. Ты оправдываешь его нерешительность? Пойми, в деревне он скорее найдет себя.

— Возможно. И все же я ничего не скажу.

— Если он тебя любит...

— Именно потому и не скажу. Он поедет за мной — это я знаю. Но я хочу, чтобы он сделал выбор не ради меня, а ради своего дела.

— Ты боишься потерять Сергея? Скажи честно.

— Я его потеряю, если окажется, что он поехал в деревню лишь потому, что любит меня...

— Надеешься, что он сам все решит? Но для этого мало понять, надо найти в себе силы повернуть вашу жизнь. Вообще вашу. Ты понимаешь? Иначе ты его снова потеряешь. И уж тогда он наверняка пропадет. Заставь его бросить Глинск! Заставь его уехать вместе с тобой. Заставь, если любишь. Докажи ему, что там, на земле, его лаборатория, кафедра, институт. Как люди умудряются запутать самое простое? Стремиться к науке о земле и чураться этой земли. Не может быть тогда никакой науки. Лицемерие и фальшь — больше ничего. Разве можно отделить одно от другого? Сделай так, чтобы Сергей поехал с тобой. У вас будет одно дело, вы будете жить одними помыслами, и, поверь мне, это даст тебе много счастья.

— Ты думаешь, я этого не понимаю? И все-таки он должен сделать выбор сам. И этот выбор должен быть свободным. Вот ты говоришь, что у нас будет одно дело, одни помыслы, и это даст нам счастье. Но ведь если Сергей поедет только ради меня, то о каком общем деле может быть речь? И все выйдет наоборот. У нас не будет никаких общих помыслов. А пройдет какое-то время, и Сергей потянется обратно в город. И каждый день будет подтачивать наше счастье... Нет, пока я ему ничего не скажу. А если скажу, то все равно пусть решает сам!

— Хочешь, я поговорю с ним? — предложила Уля.

— Не надо.

— Ты права. Что я могу ему сказать? Но я знаю, кто с ним должен поговорить. — И, не сказав, кто именно, поднялась.

— Ты куда? — спросила Татьяна.

— Отец дома один.

— Может, переночуешь?

— Не могу. У него по ночам бывают удушья.

Сергей узнал о решении Татьяны уехать в Пухляки от Матвея Осипова. Это произошло в один из приездов Матвея в Глинск, перед возвращением Ульяны в Пухляки. Он встретил Сергея после лекции в агрошколе и сказал откровенно, ничуть не стесняясь, что вмешивается в чужую жизнь:

— Мне надо с вами поговорить, Сергей. Вы знаете, что через месяц, а может быть и раньше, Таня уедет в Пухляки?

— В отпуск?

— Жить, работать.

— Она мне ничего не сказала.

— Именно потому я говорю об этом с вами.

— Но что ей делать там?

— У нас работа сама человека найдет. Ну и учиться будет. Да и не о Татьяне речь... Разрешите быть с вами откровенным? Удивительно не то, что Татьяна решила ехать в деревню, удивительно, что вы не едете туда.

— Меня никто не приглашал.

— Я приглашаю... Я председатель колхоза. И по поручению правления. Достаточно?

— Но это так неожиданно, — растерянно ответил Сергей. — Я не думал об этом.

— Вернее, вы так много думали об этом, что не знаете даже, что делать.

— Возможно, вы правы, — согласился Сергей.

— Если бы я не был в этом уверен, я не затеял бы этого разговора. Скажите, Сергей, что вам в жизни важно? Ее смысл, ее цель или какие-то побрякушки, имей они даже высокое звание ученых степеней?

— Зачем вы задаете мне такие вопросы?

— Да потому, что мы часто забываем, что жизнь там, где твоя земля, твой воздух... Но их-то мы меньше всего ценим, о них просто забываем. Я понимаю — вас тянет к себе наука. Но разве наука — это пассивное наблюдение за явлениями жизни? И наука — не только обобщение этих явлений. Самое важное наступает потом. Оно в творческом соединении науки и практики! Вы скажете, вам все это известно? Тогда что же вас держит в Глинске? Не перебивайте меня. Мне Уля все рассказала о ваших сомнениях. Текучка, канцелярщина? Вы боитесь, что там, в деревне, практическая жизнь вас будет все время отрывать от науки? Ну, конечно, будет. Но, честное слово, это лучше, чем быть в науке оторванным от практики, жизни... Я не берусь судить о вас, но я знаю немало людей, боящихся деревни. Возьмите Федора, брата Ули. Если ему предложат поехать в деревню, он предпочтет отдать свой партийный билет. Для него, допустим, более важно иметь возможность часто ходить в кино, знать, что ты живешь в городе, вечерком посидеть в ресторане. Вообще, конечно, деревенское однообразие — вещь не из приятных. Но разве для человека, у которого есть своя идея жизни, человека творческого, это имеет решающее значение? Слишком много в нас всяких привычек к мелочам жизни... Вот, пожалуй, и все, что я хотел вам сказать. Немедленного ответа я не жду. Я просто хотел, чтобы вы знали — колхозу нужен человек, который бы мог заняться изучением почвы и ее плодородия.

Вечером Сергей пришел к Татьяне. Он сидел некоторое время молча, потом сказал без обиды и как-то отрешенно:

— Я все знаю.

— Ты видел Матвея?

— Неужели ты думаешь, что я могу остаться в Глинске? Куда ты, туда и я.

— Лучше куда ты — туда и я.

— Это все равно.

— Нет, — Татьяна взглянула на Сергея прищуренными смеющимися глазами и слегка покачала головой. — Нет, Сережа, это не все равно. Женщина предпочитает идти за мужчиной. Конечно, если она любит. Так уж мы устроены.

— Хитро устроены...

— Это же так естественно.

— А естественность в том, что, предпочитая идти за нами, вы ведете нас за собой.

— И это тоже естественно. — Она сказала это шутя. И тут же проговорила сурово и решительно: — Но ты должен решить сам, не думая обо мне. Нет, я не то сказала. Знай: что бы ты ни решил, я буду с тобой. Вместе, всегда...

На мгновение ей показалось, что все внутри ее замерло. Она как бы перестала существовать. Что же Сергей молчит? Ведь только он может вернуть ее к жизни. Одним лишь словом, движением, взглядом. Боже мой, как бесконечно мгновение, когда от него зависит все твое счастье!

— Мы поедем к Матвею! В Пухляки!

Она не могла сказать, произнес ли эти слова Сергей, а может быть, она прочла их в его глазах, или об этом ей сказало прикосновение его руки — не все ли равно? Теперь она счастлива, теперь она может даже поплакать.

И только с дедом Игнатом она не говорила больше о своем близком отъезде в деревню. Собственно говоря, вправе она распоряжаться собой или нет? Так о чем тут спорить? Она будет работать в колхозе и заочно учиться в университете. А может быть, лучше в сельскохозяйственном институте? Все ближе к земле! Она старалась себя убедить, что если дед Игнат молчит и сам не затевает с ней разговора о деревне, то, видимо, теперь ему все равно, поедет она туда или нет.

В действительности для деда Игната это имело большее значение, чем для самой Татьяны. Он уже понимал: в вопросе — быть его внучке в Глинске на комбинате или овощеводом где-то на Мсте — он, Игнат Тарханов, запутался. Да и таков ли он, Игнат Тарханов, каким кажется другим людям? Он пытался спокойно разобраться в своих чувствах. Что же это такое с ним происходит? С одной стороны — он видит весь смысл своей жизни в том, чтобы вступить в партию, а с другой стороны — оберегает свою внучку Танюшку от трудностей дела, которое партия считает самым главным. Может быть, испугался одиночества на старости лет? Нет, не о себе думал! И сейчас все в нем требует: держи Танюшку, не пускай ее в колхоз! А может быть, на ней свет клином сошелся? Но тогда, выходит, липовый он партиец. На словах колхозное дело считает первейшим, а коснулось самого дорогого для тебя — в кусты! Как был ты мужик, так им и остался! А что подумает Алексей Иванович? Струсил старик! Какой там поздний антон! Червивый антон! Где-то внутри себя он хорошо понимал, что Татьяна все равно поступит по-своему, что все его раздумья и опасения не имеют для нее никакого значения, но для него было важно решить ее судьбу в своем сердце, почувствовать, что он сам отдает ее, а не склоняется перед неизбежностью.

Раздумья над своей жизнью, тревога за судьбу Татьяны привели Игната на Буераки. Только увидев знакомый приземистый с пристройками домишко, он понял, что идет к своему старому другу, Петру Петровичу Одинцову, человеку, которому он многим обязан за добрые слова, поддержку и советы в самую трудную пору жизни. Да и кто, как не Петр Петрович, приютил его, когда пришлось продать дом и бросить Раздолье. Ну что ж, может быть старик и на этот раз поможет ему.

Тарханов застал Одинцова в постели. Похудевший, бледный, он лежал с полузакрытыми глазами, но, увидев гостя, приободрился и даже пошутил:

— Моторишко забарахлило, пришлось лечь.

— А я шел мимо, дай, думаю, зайду.

— Мог бы и специально навестить. На пенсию еще не вышел?

— Избави бог.

— Правильно решил. Пенсия — штука заманчивая, но опасная. С одной стороны, отдых, а с другой — болезни. Так что, ежели сердце у тебя хорошее, держись за цех; там не сможешь — переходи во двор; во дворе тяжко — просись хоть в проходную.

В гостях Игнат засиделся до вечера. Все рассказывал Петру Петровичу о делах комбината. А когда вспомнил, что пришел поговорить о себе и Татьяне, вдруг показалось, что все его заботы и горести какие-то нестоящие, даже и неудобно заикаться о них перед Одинцовым. Человек революцию делал, отдал всего себя людям, и такого человека спрашивать, как быть с Танюшкой? Еще обидится: ты что, первый день меня знаешь?

Игнат возвращался домой мрачный. Ну что он рядом с Одинцовым? Какой он может быть партиец рядом с таким партийцем? И все же не мог не думать о Татьяне, о себе, о близкой разлуке. Ведь что ему главное? Знать, что Танюшка будет счастлива, не ждет ее в Пухляках беда. А со счастьем хоть к черту на рога. Не ждал, какое горе придет к нему. Неужели так жизнь устроена, что без горя не может быть она. Без страха за себя или близкого человека. А может быть, страх человек сам на себя нагоняет? Чего он, Игнат Тарханов, боится? Ну, чего? Того, на что бы Одинцов внимания не обратил. Даже смешно! Игнат Тарханов деревни боится. Но, видно, нет большей боязни деревни, чем у тех, кто ушел из нее.

Игнат старался не встречаться с Сухоруковым. Но тот однажды сам подошел к нему.

— Здоров ли, Игнат Федорович?

— Тянем помаленьку.

— Так заходи, не стесняйся...

И ни слова о рекомендации, о вступлении в партию. За это Игнат был благодарен Сухорукову, и в то же время это обижало: видно, сбросили старика со счетов.

Игнат наблюдал за Татьяной. Что-то покупает, что-то шьет. Видно, собирается в дорогу. А вечерами допоздна сидит у себя в комнате — читает всякие агрономические книжки. Ну, что же — он желает ей счастья, и не его вина, если все обернется бедой. Не выдержит Танюшка. Надорвется. Но ее упорству он не мог не отдать должного и при встречах с ней чувствовал какую-то приниженность. Откуда она в нем возникла? Он даже боялся прямо взглянуть в глаза Татьяне. И однажды понял: стыдится самого себя. Это вызывало в нем злость. А что, собственно, девке в деревне сделается? Все работают, и она будет работать. Ишь, разжалобил себя! Да и кому ехать, как не Татьяне? С образованием, сызмальства землю любит! Поработай и за деда и за отца! А он уж тут останется один... Нет, с Лизаветой. Конечно, в городе веселее, — а под крышей в цехе солнышко не печет. Но и хлеб кому-то тоже надо растить. Он чертыхался. Ишь, из-за девчонки все кувырком пошло. Самого себя не уважал. Да что же это за жизнь такая! И теперь все чаще и чаще удивлялся: как же так случилось, что он хотел запретить Татьяне поехать в деревню? Ошалел, старый черт, от собственной слезы разжалобился. Душа Игната бушевала против себя, заодно против Татьяны, и такой, внутренне весь вздыбленный и возмущенный, он пришел к Сухорукову.

— Ты, Алексей Иванович, не забыл, что обещал мне рекомендацию?

— А не забыл ли ты сам, Игнат Федорович? Может, сомнения какие появились? Так ты не скрывай... По-честному выкладывай.

— Все вытряхнул, пока к тебе собирался.

— Не притаилось ли где?

— Все чисто, как в закроме перед новым хлебом... Могу, так сказать, конкретно доложить.

— На проводы внучки позовешь?

— Не иначе.

Игнат вернулся домой. Татьяна сидела на балконе. Глинск еще бодрствовал, светился бесчисленными огнями. Игнат шумно вдохнул в себя ночной теплый воздух.

— Одна?

— Только что был Сергей.

— Ну и что решили?

— Просто так разговаривали.

— Иль герою твоему неохота, чтобы ты в деревню ехала?

— А деду?

— Подумаешь — дед. Все равно поедешь! А Сергею передай мое партийное мнение: нечего ему в городе делать, ежели хочет стать человеком!

Татьяна порывисто поднялась с табуретки. Она положила руки на плечи Игната и сказала, смотря прямо ему в глаза:

— Спасибо, деда! Теперь я буду знать, что ты всегда со мной.

И достаточно было этих нескольких простых слов, чтобы все его существо просветлилось, словно он овладел какой-то особой, неведомой ему до этого мудростью жизни. Он, конечно, не совсем правильно сказал насчет партийного мнения. Он только подает заявление в партию. Но все равно он будет коммунистом. Теперь уж будет... Игнат искоса посмотрел на Татьяну. На мгновение перед ним сверкнул зимний рассвет, искаженное родовыми муками лицо невестки и завернутый в тряпицу окровавленный живой комок. Это видение было укором всей его жизни.

Он пристально взглянул в темноту ночи. И впервые подумал о том, что она давно ушла из его жизни. Жизнь стала светлой, как город, который раскинулся перед ним, и как город, там, вдали, на горизонте, она сливается с золотой россыпью звезд. Но самым удивительным было прозрение, неожиданно охватившее Игната. Только сейчас он понял, чем отличается новый Глинск от старого, который он знал, когда еще возил на лошади глину. Тогда, собственно говоря, творил, создавая новые вещи, не весь Глинск, а его самая заброшенная, нищая, неприглядная окраина — Буераки, где жил рабочий люд. Сколько таких городишек было на Руси! И были даже городишки, неизвестно ради чего построенные и чем живущие. Они дряхлели на корню, но продолжали существовать без цели и смысла. В новом Глинске все полно жизни, и сам он работает для жизни.

Игнат ушел к себе, а Татьяна еще долго сидела на балконе, прислушиваясь к ночному городу. Еще день-другой, и прощай Глинск! Нет — не то. Еще день-другой, и она скажет: здравствуйте, мои милые Пухляки! Конечно, она легкомысленна, не то что Улька. Та уезжала, сознавая свой долг, необходимость. А она ничего подобного не чувствует. Ей просто хорошо, весело и радостно на душе. И что бы там ни говорили ей и Белка и бабушка Лиза — все равно ничего они ей не докажут. Она — дура? Пусть так! Она еще раскается? Никогда! Умрет со скуки? Да как это может быть, когда она будет изучать землю, наблюдать, как все растет на земле, и работать, работать, работать. И пусть ее не пугают тем, что в Пухляках ей будет трудно жить. Труднее, да полнее. Боже мой, а чего стоит одна красота, что будет вокруг нее! Как-то Дроботов ей сказал: тот, кто любит свою работу, должен быть в душе поэтом. Но где еще может быть столько поэтического вдохновения, как в работе на земле? Там человек творит живую жизнь! Нет, она ничего не приносит в жертву, уезжая в Пухляки. Жизнь даст ей самое дорогое — радость и счастье. И вдруг она подумала: а зачем приходил дед Игнат? Узнать, едет ли Сергей? А может, сказать, что нет высшего счастья для него, как стать коммунистом? Счастье и партия едины! Но разве партия не требует от коммуниста самопожертвования ради счастья народа?

Да, требует. И все же личное и общественное в человеке так едины и нераздельны, что быть в партии — познать великое личное счастье. И как никогда до этого, она вдруг ощутила, что нельзя жить только своим домом, своей семьей и даже одной своей работой. Надо жить мыслями и делами всех людей. Засуха чувств неизбежна там, где человек уходит от большой жизни, где он живет лишь собой и тем самым разрушает свою любовь. Нет, так не будет у нее с Сергеем. Она знает вечный источник, питающий лучшие человеческие чувства.

Примечания

1

Здесь и далее пропуски в тексте из-за того, что был оторван уголок одного листа в бумажной книге. — Прим. верстальщика.

Content

Михаил Ильич Жестев
Татьяна Тарханова

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Примечания