Гурам Батиашвили

Предисловие: Свои и чужие

Гурама Батиашвили всегда мучила судьба Грузии в периоды исторических переломов — будь то события, предшествующие подписанию Георгиевского трактата, определившего союз с Россией, заговор 1832 года или воцарение правительницы Грузии Тамар. Так было еще в давние советские времена, когда его знали прежде всего как автора современных пьес, шедших на разных языках в разных театрах Советского Союза. Он был одним из любимых авторов московского журнала «Театр», где мы и познакомились с ним почти тридцать пять лет назад.

Он был одним из тех («первым среди равных» должен назвать Бадри Кобахидзе, изысканного красавца, актера и режиссера, нашего общего с Гурамом незабвенного друга), кто открыл мне Грузию не только как страну ликующего застолья и пенящегося искусства, благословенный оазис в регламентированной советской жизни, но как землю, величественную своей трагической историей, рождавшей героев и мерзавцев, историей, которая знала бездны предательств и падений, — и высоты тиранических, подвижнических усилий, в конечном счете спасших эту страну от окончательного исчезновения с географической и политической карты мира.

История Грузии притягивала и манила Гурама Батиашвили своими неизбежными загадками и метаморфозами и мучила бесконечными поисками ответов о смысле страданий и верности избранных путей спасения.

Человек театра, к тому же воспитанный на грузинской театральной культуре, соединившей романтический гротеск и национально прочувствованный психологический реализм, он и в прозе воссоздал историю выразительными сценическими картинками, игрой света и тени, завораживающими темпоритмическими построениями.

Его проза — театральна, она словно готова трансформироваться в драматургическую ткань, предстать перед публикой.

Роман «Человек из Вавилона» — не исключение. В нем воплотилась театральность грузинского языка. И языка грузинских евреев — тоже.

Российскому, московскому человеку, да еще в советское время, нужно было совершить определенное интеллектуальное, да и моральное усилие, чтобы различить в Гураме негрузина, хотя для тбилисцев в этом не было никакого открытия: для нас, дружественно посторонних, грузинские евреи были прежде всего грузинами, для жителей Грузии их земляки с абсолютно грузинскими, по нашим понятиям, фамилиями были безусловно евреями, неизменно уважаемой, важной, но все-таки обособленной частью местного сообщества.

«Человек из Вавилона» — это роман о патриотизме, о любви к своему Отечеству, с которым связаны не биологически, по праву крови, но по праву чувства и разума, по праву деятельного созидания. Не участи, но участия. Потому что судьба Грузии — это судьба всех, кто живет на этой благословенной земле, столь желанной для могущественных и воинственных соседей. Выживание Грузии зависит от мудрости правителей, способных заключить выгодные и неунизительные союзы, и самоотверженности всех граждан, которым дорога эта страна, ее свобода и ее процветание. И своекорыстие правителей страшнее для ее блага, чем вероломство иноземцев.

Междоусобные распри грузинских феодалов, которые ведут борьбу за право подчинить себе царя, своего рода хрестоматийная классика исторического романа — и судьба грузинских евреев, которые, по определению, должны быть заложниками и жертвами этой войны, — составляют фабулу Гурама Батиашвили.

Для него судьба Грузии — и есть судьба его народа, он не мыслит себе иного удела.

Новый роман Гурама Батиашвили созвучен большой исторической прозе новейшего времени — достаточно вспомнить «Испанскую балладу» Лиона Фейхтвангера. Судьба евреев в диаспоре — это независимый выбор: высокомерная (пусть и вынужденная) обособленность от всех окружающих, насильственное избранничество, — или созидательное растворение в иной этнической, социальной и культурной среде.

Извечный «закон гетто»: «Надо быть лучше других, чтобы быть такими же, как все». И потому немецкие евреи истовее других поддерживали партию войны в кайзеровской Германии, а евреи российские пламенно призывали к войне до победного конца царское правительство и отправляли своих детей на фронт. И все это меньше чем за двадцать лет до начала Холокоста.

Впрочем, даже мудрому Занкану, сыну Мордехая, это было неведомо. Он был твердо уверен, что можно верно служить Грузии, грузинскому государству, грузинскому народу и не изменять себе. И по-своему был прав.

Михаил Швыдкой

Человек из Вавилона

(Роман)

На конных состязаниях

Бачева никогда не бывала на конных состязаниях. Она не пошла бы туда и в этот раз, если бы не настойчивость Тинати. Та буквально насела на нее: пойдем, там соберется вся знать, лучшие сыны Грузии, ты непременно должна пойти. И только под конец призналась: там будет Ушу, надо же тебе в конце концов с ним познакомиться. И чтобы хоть как-то ослабить ее напористость, Бачева неуверенно протянула: может быть, и пойду.

Ушу был единственным сыном Саурмага, знатного вельможи, члена царского дарбази[1]. Имя Ушу не сходило с уст Тинати: «Ушу сказал», «Ушу был грустен», «В Константиполе у Ушу был такой наставник, какой нам и не снился»… А однажды, размечтавшись, она, прикрыв глаза, доверительно прошептала Бачеве: «Будь Ушу равнодушен ко мне, разве он улыбался бы мне такой лучистой улыбкой?!» И добавила: «Знала бы ты, какая у него улыбка, — кажется, проникает в самое сердце и поселяется в нем навсегда!»

Несмотря на то что главный город Грузинского царства — Тбилиси — был не таким уж большим, Бачева никогда не встречалась с Ушу. Но Тинати столько говорила о нем, что ей казалось, она наверняка узнает его при встрече.

Неизвестно, что взяло верх, любопытство ли, настойчивость Тинати, но Бачева без особой, впрочем, охоты отправилась вместе с подругой на большое поле вдоль Куры, где каждое воскресенье перед Пасхой проводились конные состязания. Тинати была в восторге от того, что Бачева согласилась поехать с ней, она то и дело заливалась звонким смехом, и от этого смеха, неудержимого, искристого, привлекающего внимание, казалось, подрагивали только недавно зазеленевшие кусты. Она была уверена, что Бачева понравится Ушу, и заранее радовалась этому.

Евреи практически не посещали бега, разве только восьмидесятилетние мальчишки, людям постарше было не до скачек. Развлечения — удел грузин, евреям не до развлечений. Они считали, и наверное не без основания, что у них слишком много забот, чтобы предаваться забавам. Скрупулезное следование всем еврейским традициям и обычаям, хлопоты о семье и близких требовали немалого труда и времени.

Семья Бачевы выделялась из всех еврейских семей. Будучи дочерью достойного человека, она была избалована судьбой и выросла, не зная никаких забот. Главное для нее было что-то захотеть, что-то пожелать. И ничто не могло помешать исполнению ее желания! Знатные вельможи, приближенные к царскому двору, украшавшие ристалища или приемы, были нередкими гостями в доме Бачевы — их богато убранные кони часто останавливались перед дворцом ее отца — Занкана. Не спеша они слезали с коней, бросали поводья слуге и преисполненные собственного достоинства — с высоко поднятой головой и надменным взглядом — входили во двор. Моурави[2] Шело неслышно проскальзывал к хозяину и неторопливо докладывал: «Волею Господа, пожаловал его превосходительство Георгий, да будет к добру его визит». Или: «Волею Господа, пожаловал член царского дарбази Иванэ, да будет к добру его визит». Занкан, в свою очередь, спокойно, не спеша отдавал распоряжение: «Встреть и уважь!» Сам же выходил к широкой лестнице перед домом, звал старшего сына Мордехая и вместе с ним дожидался гостя.

Кто только из вельмож не бывал в их доме! Но Бачева не помнит случая, чтобы отец спустился по лестнице навстречу прибывшему. Однажды какой-то вельможа, отличившийся в борьбе с турками-сельджуками, находясь в легком подпитии, крикнул Занкану:

— На что это похоже, Занкан?! К тебе самолично пожаловал такой важный гость, как я, а ты стоишь там, наверху, и не желаешь спуститься вниз?!

Занкан с достоинством отвечал:

— Уважение и почтение к царю дает мне на это право. Расстояние отсюда до калитки принадлежит ему. Выйди я к тебе навстречу, где преклоню колени перед царем Грузии, если в один прекрасный день милостью Божьей мне выпадет честь принимать его у себя?!

Беседа Занкана с гостем, а иной раз и застолье, проходила обычно в зале, убранном в константинопольском стиле, или во дворе, под развесистым дубом. Если Занкан предпочитал последнее, он говорил Шело, что сегодня нет ничего лучше, как посидеть под дубом. Шело согласно кивал головой, и во двор выносились циновки, ковры, подушки, затем небольшой столик и сухофрукты, а потом уже появлялись Занкан с гостем, степенно беседующие друг с другом.

Впрочем, Занкан редко отдавал предпочтение застольной беседе под дубом. Знатного вельможу он обычно принимал в константинопольском зале, менее знатных — в рабочей комнате, устланной коврами, ну а простолюдины к нему не ходили — наберись они смелости для этого, им не преодолеть бы высокой ограды.

Дворец Занкана был не только обнесен высокой оградой, но и имел такие толстые стены, что сквозь них не проникал холод. А летом в нем царила прохлада. Хотя семья редко проводила лето в Тбилиси — с наступлением праздника Шавуот[3] до середины Селихота[4] семья перебиралась в горы — здесь, в Гудамакарском ущелье, на берегу Черной Арагви Занкан построил дом. Все лето в ушах у Бачевы звучал рокот Черной Арагви. Она любила смотреть, как река билась об огромный валун, лежавший на ее пути. Загородный дом не походил на дома в Петхаине[5]. С трех сторон его опоясывал широкий овальный балкон, под которым неслась Арагви. Занкан любил принимать здесь гостей. Это были по большей части евреи, жившие на холме, на противоположном берегу реки. Говорили, дом Занкана стоит в окрестностях поселения потомков тех евреев, что прибыли когда-то в Грузию Сперским морем[6]. Они обосновались в главном городе тогдашней Грузии — Мцхета — и в ее окрестностях, но однажды большая часть их снялась с места и переселилась в горы.

Бачева не помнит, чтобы отец затягивал песню — обычно он вел беседу, неторопливую, исполненную достоинства, вдохновенную. Почти не пьянел, да он и не пил столько, чтобы вино могло одолеть его. А вот гости его пели часто — пели с азартом, увлеченно. Занкан при этом сидел, замерев, с выражением блаженства на лице — ему очень нравились грузинские песни, и он слушал их с удовольствием.

Тинати соскочила с коня, перекрестилась — прибыли с миром! — и бросила поводья слуге. Следом за ней соскочила с коня и Бачева.

Девушку поразило многолюдье — на конные состязания явилась масса народу. Бачева была еще слишком юна — ей шел семнадцатый год, — и она не знала, что в Грузии не всегда царили лад и гармония между людьми. А когда меж людьми нет любви и согласия, они легко становятся добычей врагов и нищеты.

Конные состязания, безусловно — приятное зрелище, но еще более приятно было наблюдать, как люди радостно приветствуют друг друга, заводят беседы. И хотя в поле вдоль Куры яблоку негде было упасть, здесь царили спокойствие и порядок. Горожане мирно прохаживались, вежливо кивали друг другу, прикладывая руку к сердцу, подчеркивая тем самым свое уважение. Бачева не раз наблюдала это приветствие грузин — выражение подчеркнутого уважения, — но сегодня этот жест произвел на нее особое впечатление: она впервые стала свидетельницей такого многолюдия, впервые слышала на каждом шагу сдержанно-уважительные поклоны: «Приветствую вас и желаю победы во всем!» или «Дай Бог вам только победы!», «Победы и успехов вам!», «Слава Господу, что вижу тебя в добром здравии, сударь!»

Но еще чаще и громче звучал задорный женский смех — с тех пор как на царский престол Грузии взошла женщина, в общественных местах то и дело стал слышен заливистый женский смех. Женские взгляды, голоса обрели большую теплоту и мягкость. Бачева не замечала такого даже в Византии. В прошлом году она вместе с отцом провела осень и зиму в Константинополе — Мордехай изучал там науку о небесных телах. Их приглашали в знатные семьи, со сколькими замечательными людьми они познакомились! Мордехай даже повел ее на открытие спартакиады, но такого женского смеха там ей не доводилось слышать! Создавалось впечатление, что властительница Грузии одарила своей силой и достоинством всех грузинских женщин. Они, грузинские женщины, горделиво и дружески улыбаясь, вели себя столь же достойно, как вела бы себя сама царица. Бачева видела царицу всего раз, да и то издали — на приеме в честь благословения на царство. Вся семья Занкана получила приглашение на этот прием. Это было еще до отъезда Мордехая на учебу в Константинополь.

Занкан и Иохабед явились к царице в числе других вельмож. Поздравили с благословением. Бачева с Мордехаем стояли в отдалении, внимательно глядя на царицу.

Тамар выглядела скорее задумчивой, нежели радостной. Каждого, кто поздравлял ее, она, казалось, видела насквозь. Наверное, потому, возвратившись в ту ночь домой, Занкан сказал: «Царь у нас — женщина, но Господь дал ей мужской разум».

Бачева внимательно разглядывала пришедших на состязания женщин, отмечала их движения, манеру разговора и вспоминала слова отца. Недавно Занкан спросил Иохабед: «Ты заметила, как изменились грузинские женщины после того, как на престол взошла Тамар?» — «Нет, батоно, не заметила», — ответила Иохабед. «А ты обрати внимание на горделивую осанку молодых, даже незамужних, женщин, на их пронизывающие взгляды».

И, словно желая проверить справедливость отцовского наблюдения, Бачева задержала взгляд на Тинати. Тинати, казалось, забыла о Бачеве. Кого-то лихорадочно выискивала в толпе. Однако настойчивый взгляд Бачевы все же почувствовала и, обернувшись, грустно улыбнулась:

— Хотела бы я знать, где он? Почему его не видно?

Бачева ничего не ответила. Ей гораздо интереснее было наблюдать за людьми, чем выяснять, куда девался Ушу. Приглядываясь к прохаживающимся горожанам, она заметила в толпе несколько знакомых лиц. Один из вельмож Абуласан, высокий худощавый мужчина в табачного цвета вязаной шапке — амир Картли, правитель Тбилиси и член царского дарбази, проходя мимо Бачевы, тепло улыбнулся ей и сказал супруге:

— Вот и дочь купца Занкана здесь! — И, пройдя несколько шагов, снова повернулся к ней: — Ты ведь помнишь, кто этот Занкан?

Жена Абуласана, полногрудая, голубоглазая женщина, кивнула головой и с улыбкой произнесла:

— Он, кажется, не погрешил против истины!

Всю предыдущую неделю город полнился разговорами о Занкане Зорабабели, что, впрочем, было неудивительно. В воскресенье после полудня семейство Панаскертели устроило званый ужин по весьма своеобразному поводу: отныне мы не иудеи, объявили они, мы публично отказываемся от иудейской веры и празднуем нынешнюю Пасху вместе с истинными христианами!

Давно уже иудеи не переходили в христианскую веру, люди и не помнили последнего случая, когда еврей отказывался от своей веры.

Занкан, получив приглашение на ужин, во всеуслышание заявил:

— Неверный иудей никогда не станет истинным христианином! Евреи как-нибудь обойдутся без Панаскертели, дай Бог, чтобы это семейство не приняло завтра маздеизм!

Насмешливый тон Занкана кое-кому пришелся не по душе — разве принятие христианства достойно осмеяния?! Но Саурмаг, член царского дарбази, высказался вполне определенно:

— Занкан прав! Перекати-поле только подрывают веру!

Тинати скрылась в толпе, и Бачеве стало скучно одной. Именно в этот момент она почувствовала на себе чей-то настойчивый взгляд. Бачева насторожилась, ею овладело неведомое дотоле желание дать отпор тому, кто так смотрел на нее, а отпор заключался в том, что она показала смотрящему спину.

Дочь Занкана стояла, опустив голову, упершись глазами в землю, и злилась — кто и почему смеет так глазеть на нее.

Как бы назло она не поднимала головы, не хотела показывать своего лица. Потом подумала, какой-то наглец уставился на нее, а она ведет себя, как ребенок, который дуется на маму, и, разозлившись, подняла голову и оглянулась, всем своим видом говоря: ты не только назойлив, но и нахален!

Бросив на незнакомца мрачный взгляд, она вдруг залилась краской и быстро опустила голову. Зажмурившись, перевела дух — ей показалось, она взглянула не на незнакомого парня, а на само воплощение юности, весны — матовый цвет лица, светлые усы и борода, голубые глаза, но главное — улыбка, которая согревала, как дыхание весны. Злость куда-то испарилась, и она улыбнулась в ответ.

Кому улыбнулась? Незнакомцу? Нет, тому, что предстало ее глазам — весне. Это была замечательная картина — чистое апрельское небо и улыбающийся незнакомец… Она не смогла удержаться от ответной улыбки!

И улыбнулась.

Именно в этот момент ударили в колокола. Состязания начались. Незнакомец взял коня под уздцы, еще раз улыбнулся Бачеве и пошел к месту сбора, туда, где развевалось огромное знамя состязаний. Не пройдя и десяти шагов, он обернулся, дружески махнул Бачеве рукой и продолжил путь.

Скачки начались — земля гудела под ногами несущихся коней. Можно было подумать, что там, куда они мчались, их седоков ждало не признание публики, а грамота, дарующая бессмертие… Всадники с гиканьем погоняли коней, от них не отставали и зрители. От криков и шума голова шла кругом. И это гиканье, шум и порой непристойные выкрики выдавали тот факт, что всего несколько десятилетий назад страной правили иноверцы. Вопли жителей пустыни, издаваемые зрителями, только пугали коней. Но люди не понимали этого, как не понимали и того, что, изгнав арабов из страны, они не смогли вытравить их след из своих душ. И это подтверждалось несвойственным грузинам гиканьем, оглашавшим окрестности.

Бачева не отрывала глаз от несущихся коней, но в мыслях была далеко отсюда. Перед глазами у нее стоял улыбающийся незнакомец, и она искала его в толпе, но тщетно.

А потом и вовсе потеряла надежду увидеть его, и сердце у нее больно сжалось. Скачки ее ничуть не интересовали, и теперь она сидела на свежевыструганной доске, предаваясь невеселым мыслям. Она даже не сразу поняла, что сказала Тинати, неизвестно откуда возникшая перед ней. Нет, она, конечно, услышала ее слова: «А вот и Ушу!», но не осознала их смысла. А ее растерянность усугубилась еще и тем, что незнакомец снова стоял перед ней и улыбался своей удивительной солнечной улыбкой.

Ушу, сын Саурмана Павнели, принадлежал к числу тех молодых грузин, кто разумно использовал недавние успехи Грузии на военном поприще. Победы над турками-сельджуками, окончательное изгнание их из страны принесли свои благие плоды. Грузинские юноши снова потянулись в Византию — кто по стопам грузинских монахов обосновался в византийских церквах и монастырях, кто пошел в ученики к астрономам, кто предпочел искусство риторики. Ушу избрал своим поприщем философию. Отправляя сына в Византию, эристави[7] Саурмаг просил его совсем о другом, но Ушу предпочел философию — она так хорошо объясняла происхождение мира, магию мысли лучших сынов Византии и других стран, что Ушу ничего другого и не надо было.

Он провел в Константинополе три года и, если бы не юная царица Тамар — а она нуждалась именно в таких молодых людях, как Ушу, — он и по сей день находился бы там. Несколько месяцев назад Ушу возвратился в Тбилиси. «Если вы, братья мои, вернетесь на родину, она сделает еще один шаг вперед на пути своего процветания!» — сказала царица на первой же встрече с Ушу и его друзьями…

Сегодня с утра Ушу был не в настроении: несколько недель назад из Константинополя прибыл еще один его друг — Абесалом Иорамисдзе. Он вернулся в свое родовое поместье — Базалети, но вскоре его потянуло в город, к друзьям. Вчера вечером они встретились, обнялись и не расставались до самого восхода солнца. Беседовали, угощались вином, но по-константинопольски — в меру.

Под утро оба заснули, но Ушу не смог выспаться — к полудню он должен был принять участие в конных состязаниях на берегу Куры — дал слово.

Ушу с трудом поднялся. Никакого желания участвовать в скачках. Жутко хотелось спать. И ни о чем другом он не думал, пока не увидел рядом с Тинати незнакомку. Она напоминала юную сияющую луну, но не это было главным — сколько таких юных, подобных сияющей луне, видел Ушу — эта девушка была особенной. Словно он давно знал ее, и их связывали долгие годы дружбы. Потому он и смотрел на нее с такой радостной улыбкой, а потом, когда она показала ему спину, свет как бы померк для него — в наступившем сумраке безмолвно бродили бесцветные, бестелесные люди, не имеющие ничего общего между собой.

Но вот скачки начались, и Ушу направился туда, где собрались все участники. Обернувшись, он увидел, что незнакомка улыбнулась ему.

Это приободрило его, придало силы. И все же участвовать в скачках не хотелось, не до состязаний ему было! Какое-то время он постоял у знамени, а потом повернул назад, туда, где, как он предполагал, находилась незнакомка. Он не спешил, почему-то был уверен, она ищет его, ждет. Какая-то подсознательная гордость переполняла его от этой мысли. Он прибавил было шагу, но тут его остановила дочь вельможи Аманелисдзе. Она стала что-то рассказывать ему, при этом так нежно поводила рукой по локонам своего пятилетнего сына Луарсаба, что в другое время Ушу непременно понял бы ее потаенные мысли, но сегодня он был не в состоянии догадываться о сокровенных желаниях молодой женщины. Он безучастно отвечал на ее вопросы, а потом, взяв коня под уздцы, оставил ее в полном недоумении.

Тинати не смогла скрыть своего восторга, увидев Ушу. Она едва не бросилась ему на шею, но все внимание Ушу было обращено на Бачеву. Тинати опешила — на лице подруги сияла улыбка. Она поняла, между Ушу и Бачевой возникла какая-то связь, и эта мысль встревожила и неприятно поразила ее. А Ушу, схватив Бачеву за запястье, повернулся к Тинати:

— Хороша, да?!

— Что ты сказал? — Тинати с трудом проглотила слюну.

— Красавица! Как ее зовут? — Ушу обернулся к Бачеве. — Кто ты? Как твое имя?

Бачева вырвала руку и бросилась бежать.

— Никуда от меня не убежишь, — крикнул ей вслед Ушу, — ты будешь моей женой!

Тинати на мгновение лишилась дара речи, но в следующий же миг пришла в себя.

— Ты что такое говоришь? — негодующе воскликнула она.

Бачева остановилась и обернулась. Во взгляде, который она бросила на Ушу, читались грусть, отчаяние и упрек одновременно. Сердце Ушу тревожно сжалось, он сделал шаг по направлению к ней.

Но Бачева убежала, а Тинати обеими руками вцепилась в локоть Ушу.

— Что ты делаешь, ты знаешь, кто она?

— Кто бы ни была, будет так, как я сказал! — ответил он, пытаясь высвободиться — ему хотелось бежать за Бачевой.

— Она иудейка, дочь Занкана Зорабабели!

Бачева подбежала к своему коню. Ушу уставился на Тинати.

Земля дрожала под копытами коней.

Зрители с гиканьем подгоняли коней.

Меж копей и волн

Праздничное застолье первого вечера Песаха — агаду — любой тбилисский еврей проводит в кругу семьи. Проводит, естественно, так, как позволяют ему средства. А кто на что горазд и как он празднует Песах, догадаться нетрудно: если в доме горело несколько свечей, значит, люди, отмечающие здесь агаду, не считали себя проигравшими в сражении с жизнью. Разумеется, были и такие семьи, где агада праздновалась при свете плошки — и таких семей было большинство. Например, в продуваемом всеми ветрами домишке Абрамико тускло мерцала одна-единственная плошка. Хозяин дома — хромоногий Абрамико негромко, нараспев, время от времени пыхтя и вздыхая, читал историю исхода евреев из Египта. Абрамико вздыхал потому, что не верил в то, что читал: если это правда, думал он, почему Бог ни разу не взглянул на меня благосклонно, не протянул руку помощи? Это за его неверие воздавалось ему.

Из иных домов, довольно ярко освещенных, раздавалось даже веселое пение. К примеру, у Бено Какителы за пасхальным козленком собралась вся семья, и пировали так, что слышно было в конце улицы.

А вот сколько свечей горело в доме Занкана Зорабабели, этого, пожалуй, никто не мог бы сказать. Из дома не доносилось ни звука — огромный двор был обнесен такой высокой оградой, что увидеть или услышать что-либо не представлялось возможным.

Прежде обе вечерние агады каждый тбилисский еврей проводил в своей семье, пока однажды блаженной памяти отец Занкана Мордехай не сказал:

— Иным евреям Господь даровал возможность достойно встречать агаду, но очень многие, да поможет им Господь, лишены этой возможности. А праздник в честь освобождения евреев из египетского плена должен быть истинным торжеством для каждого из нас, все должны чувствовать себя так, словно это они сбросили с себя рабское ярмо, потому агаду надо устраивать сообща, чтобы за столом сидели вместе и богач, и бедняк, и старый, и малый.

С того дня в каждый второй день Песаха во дворе дома Мордехая Зорабабели накрывался огромный стол, к которому приглашалось все тбилисское еврейство: «Каждый сын Израилев должен пожаловать к нам и разделить с нами радость освобождения. Вы являетесь не ко мне, вы приходите праздновать Песах».

Верность памяти отца Занкан видел и в продолжении этой традиции. Поэтому во второй день Песах у него во дворе собиралось огромное количество народу. Хахам[8] Аврам объявлял в синагоге:

— Уважаемые люди, Занкан бен Мордехай имеет честь сообщить вам, что во дворе его дома состоится общественное празднество в честь Песаха. Каждый желающий может прийти праздновать Песах и каждый желающий может вкусить там яств, дай Бог вам долгих лет, а ему умноженных прибытков.

Но и не сделай хахам этого объявления, на званый обед к Занкану все равно являлись почти все евреи без исключения, если, конечно, были способны передвигаться. Во второй день Песаха они спешили к нему со всеми своими чадами и домочадцами. В этот день они вспоминали, что евреи — Богом избранный народ и их освобождение из египетского плена произошло именно благодаря Его милости. Это придавало им сил и уверенности. Они ни за что не пропустили бы эту агаду еще и потому, что она давала возможность проникнуть во владения Занкана, хотя бы в его подворье, под только-только зазеленевшие дубы. Этот день всегда оставался памятным для них.

Занкан Зорабабели являлся одним из потомков тех евреев, что прибыли в Грузию из Вавилона Сперским морем. Об этом свидетельствовала не только его фамилия, но и память людская. Он был потомок тех, кто сидел на берегу рек вавилонских и оплакивал утраченную и разоренную Иудею. Но шло время, и разоривший Иудею Вавилон был предан огню и мечу персами. Евреи получили право вернуться на родину. Одна ветвь Зорабабели вернулась в Иерусалим. Еврейские источники упоминают их как Зорабабелей. Именно Зорабабели стояли во главе возвратившихся на родину собратьев, они же и возглавили восстановление Иерусалимского храма. Пророк Захария так говорил о предке Занкана: «Кто ты, великая гора перед Зорабабелем? ты равнина…» Другая ветвь Зорабабелей оказалась среди тех, кто не вернулся в Иерусалим и во имя еврейства, иудаизма остался на чужой земле. Здесь создавался Вавилонский Талмуд, и сущность родины нашла выражение в этой Книге. В Книге говорилось, каким должен быть человек, который освободит родину, в Книге видели залог спасения веры, народа и таким образом родины, так как считалось, земля, воздух могут быть родными лишь благодаря человеку, а потому все внимание уделялось заботе о духе человеческом. Согнанных с родной земли еще Навуходоносором евреев жажда жизни рассеяла по всему миру. В будущем их должна была воссоединить Книга. Книга должна была объединить народ.

Среди тех, кто годами создавал Вавилонский Талмуд, были и предки Занкана. Для них не имело значения время, не волновало, кто пребывает на царском троне: не тот царь, кто на троне сидит, а тот, кто создает ценности народные. И Книгу они считали вечной ценностью. Смысл существования поколений был заключен в Книге, ибо они знали: если не сцементировать дух народный Книгой, народ обожествит желудок, а у народа, обожествляющего желудок, нет будущего. Потому темными восточными ночами или лазурными рассветами в изнуряющую жару или унылую дождливую погоду они сидели, согнувшись над Книгой, скрепляющей дух народный. Так продолжалось до тех пор, пока не пришел черед Персии, пока Александр Великий не подошел к ее границам и не сотворил с ней то, что она сотворила с Вавилоном, а Вавилон — с Иудеей — реки крови текли по персидской земле.

Пришла пора спасаться евреям уже от македонских копий — они последовали за более ранними изгнанниками, моля Господа об избавлении и мирном пристанище. Предки Занкана обрели в Грузии все, о чем просили Господа. И не только они. А иные раскинули свои шатры неподалеку от Грузии.

Зорабабели были очень богаты, они вывезли из Вавилона столько жемчуга и золотых изделий, что знай об этом юный македонец, он наверняка бы облегчил их груз и увеличил трофей своих храбрых воинов.

Шли годы, века. Предки Занкана признали в Грузии свою родину. Уже трудно было определить, что, за исключением религии, отличает их от грузин. Захватчик, во всяком случае, не отличал и с одинаковой беспощадностью разорял и тех, и других. Для предков Занкана, как и для самого Занкана, вера в Адоная оставалась чистой и священной, а вера диктует свои каноны жизни. Они и не пытались смешиваться с другими: у нас своя вера, свой Бог, и мы должны жить так, как обещали Богу у подножия Синайской горы.

— Мы живем здесь веками и все-таки остаемся пришлыми, — удивлялась еврейская молодежь.

Старики в ответ пожимали плечами: у горы Синай мы обещали соблюдать завет Божий и отступиться от него не можем.

Этим вопросом задавалось не одно поколение молодых людей, они спрашивали у тех, кто в свое время спрашивал у старших: мы же свои, так почему же остаемся чужими? И те, уже убеленные сединами, согбенные в плечах, отвечали: «Ничего не поделаешь, мы не можем отступиться от веры в Адоная»…

Хахам Абрам увлеченно рассказывает собравшимся, как Моисей выполнял волю Божью — выводил евреев из Египта, не подвергая их опасности, как упрямился фараон, не желая отпускать своих рабов. Жалкий невежда, он не ведал, против кого восставал!

Занкан внимательно разглядывает людей, пришедших праздновать агаду. Большинство из них ведь служат у него. Кто — здесь, в Тбилиси, кто в Трапезунде или Аране[9], кто в княжествах русских. Вот уже десять лет, как Занкан торгует в землях росов, благодаря помощи этих людей. На Песах все они возвращались домой, в Тбилиси, чтобы встретить праздник в кругу семьи. Занкан мысленно оценивал деятельность каждого из них, подводил итоги. А хахам уже рассказывал, как фараон погнался за евреями. Его войско с гиканьем, криками несется по пустыне. Египетские коляски быстры и опасны. Они вот-вот нагонят бывших рабов! Бегут все — молодые, калеки, женщины, убогие, старики, дети и их родители, бегут от острых египетских копий, но далеко им не убежать — перед ними раскинулось Чермное море! А за спиной — сверкающие на солнце копья неотвратимо приближающегося египетского войска! Оно почти уже догнало евреев, вот-вот их копья вонзятся в сердца ребенка и старца, прелестной девушки и калеки. А нет, так их поглотит море — всех до единого, потных, обсыпанных песком пустыни, обгоревших на жарком солнце. Но Моисей зовет их к морю. Море — опасно, оно беспощадно и равнодушно, поглотит любого, кто осмелится войти в него. Испуганные иудеи, затаив дыхание, со страхом входят в воду, делают первые шаги по мокрому песку… Вот сейчас налетит волна и… Но нет, вода покорно отступает… Евреи продолжают идти вперед, и волны, клокочущие, многопенные, высокие, напоминающие цаплю, стоящую на одной ноге, почтительно расступаются перед ними…

А Занкан все приглядывается к участникам застолья. Да, большинство служит у него, но есть и такие, кто имеет собственное дело, и с Занканом у них нет ничего общего, кроме молельни. Вот, к примеру, Бено Какитела, горделиво восседающий за столом со своей женой и двумя сыновьями. Он ни разу не повернул головы ни вправо, ни влево, даже не бросил взгляда в сторону хахама, подчеркивая таким образом свою независимость. Преисполненный чувства собственного достоинства, он всем своим видом как бы говорил: «Что мне Занкан, я просто пришел праздновать агаду». Бено Какитела — состоятельный человек, один из тех, кому слава Занкана не дает покоя. Он не раз говорил: «Эх, кабы у меня было столько денег…» Или: «Его предки были приняты при дворе самого Давида Великого[10], блаженной памяти царь, оказывается, очень любил эту семью. Вот они и мнят о себе».

Занкан прекрасно осведомлен об этом — когда догадывается сам, когда другие намекают или прямо говорят: любителей наушничать среди наших евреев не перечесть!..

А египтяне продолжают свое преследование… Евреи со страхом входят в море. Хахам повествует об этом эпизоде так живо, что участников агады охватывает страх, словно они впервые слышат эту историю, словно в прошлом году, в позапрошлом и еще раньше в этом самом дворе хахам не рассказывал им, как по велению Господа море расступилось перед их предками, но восприятие случившегося столько веков назад как вчерашней трагедии — одно из условий праздника Песах. А хахам Абрам, причитая нараспев, почти плача, продолжает:

— Горе тому, евреи, кто забудет об этом, помните, всегда помните: мы постоянно пребываем меж копей и волн морских. Как бы хорошо нам ни жилось, мы не должны забывать ни пучины морской, ни острых пик, нацеленных в наши сердца…

— Ахаваи! — со стоном откликнулось застолье…

— И кто же наш спаситель, люди, кто наш избавитель?! — вопрошал хахам Абрам, оглядывая всех участников застолья. — Могущественный царь? Нет у нас царя! Войско? Нет у нас войска, люди, — он снова оглядел всех, сделал глубокий вздох и нараспев произнес, — блажен, кто помнит имя нашего избавителя Адоная, да будет благословен он, избравший нас!

К Занкану подошел Шело и прошептал ему на ухо:

— Пришел человек от Абуласана, просит пожаловать к нему.

Занкан качнул головой, давая Шело понять, что сейчас это невозможно. Амир Картли и правитель Тбилиси Абуласан прекрасно знает, что этим вечером Занкан празднует освобождение евреев от рабства. Правитель Тбилиси прекрасно знает и то, что во дворе у Занкана сотни людей сейчас вспоминают, как Моисей по веленью Божьему вызволил евреев из плена… А что происходит? К чему такая спешка?

— Я не могу сейчас оставить агаду, передай, что буду позднее, — прошептал в ответ Занкан. Шело молча кивнул головой и поспешно удалился. А Занкан вновь предался своим мыслям. Впрочем, он уже не слышал, что рассказывал хахам о евреях, идущих по дну Чермного моря, он думал о том, с какой целью, по какой причине зовет его к себе амир Тбилиси и член царского дарбази.

Занкан Зорабабели был преуспевающим купцом — его караваны ходили в Византию, Аран, Русь, Египет и повсюду славили его имя. Но знатным купцом не заделаешься, крылья не расправишь, ежели тебе не покровительствует царский двор. Занкана знали все правители, но милость тех, кто не имел сильной власти, мало что давала. Георгий III крепко держал в руках бразды правления страной, поэтому его покровительство имело для Занкана огромное значение, более того, благодаря благосклонности Георгия, усилилось влияние Занкана и в соседних странах. А после восстания Кутлу-Арслана[11] покровительство царицы Тамар стало неоценимым.

Занкан был уверен: восстание Кутлу-Арслана, кажущаяся победа восставших сослужили хорошую службу царице — народ убедился, что Бог даровал царице больше разума и мудрости, чем всем бунтовщикам, вместе взятым. Царица обошлась с ними великодушно — одарила землями, должностями и нанесла им сокрушительное поражение, а народу показала, что на самом деле двигало Кутлу-Арсланом и его сподвижниками, какие потаенные желания раздирали их.

Восстание было подавлено, но тайная борьба продолжалась. Изощренная закулисная борьба. Вчерашние бунтовщики, сегодняшние сановники всячески пытались доказать народу, что именно они радеют за страну.

Тбилисские евреи, празднующие агаду, затаив дыхание слушали хахама Абрама, искренне сопереживая своим предкам, много веков назад бежавшим из Египта, вместе с ними обливаясь холодным потом, шли по дну морскому меж высоких пенистых волн, терпели муки голода и жар беспощадного солнца пустыни, и лишь Занкана не было среди них. Погруженный в свои мысли, он тщетно пытался понять, зачем понадобился в столь неурочный час амиру Картли.

В последнее время собственные имя и фамилия резали слух Абуласану. Магометане в свое время переиначили их на свой лад и пожаловали его предкам высокие чины, что делало их в глазах мусульманских вельмож надежными людьми, а грузины хотя бы на словах вынуждены были считаться с ними. Теперь же настало иное время… Грузия уже давненько освободилась от мусульман. Всю мерзость и желчь, накопившиеся в их душах, грузины собрали воедино и все вместе, как один, освободились от них, вышвырнув в Куру. Ныне Грузия сама становится чуть ли не хозяйкой Передней Азии, постепенно возвращая себе истинное лицо. Поэтому гордиться тем, что твои предки в свое время сменили имя и фамилию, не приходится… Сегодня задавали тон те, кто не менял ни имени, ни фамилии, ни веры — кто сидел в своем поместье, осенял себя крестом и безропотно ждал, когда же Господь пожелает освободить Грузию от мусульманского гнета.

Сегодня для Абуласана что прогнанная со двора овчарка, что измененное на мусульманский лад его имя были едины.

Абуласан был предусмотрительным человеком, каким-то шестым чувством он прозревал грядущие события и редко когда ошибался. И по мере возможности вмешивался в их ход обычно с пользой для себя. У него была такая власть. В дни грозящей стране опасности он неплохо размахивал своей саблей — никто ни в чем не мог его упрекнуть. Когда Кутлу-Арслан взбунтовался, он своевременно примкнул к нему, в результате восстание пошло по такому сценарию, который был выгоден для страны. Абуласан свято верил: чрезмерная, неограниченная власть может заставить потерять голову и умудренного годами и жизненным опытом государя, прошедшего через огонь, воду и медные трубы. Потому что и царь — всего-навсего сын человеческий, и он не избавлен от соблазнов. Абуласан еще не знает, какой государь выйдет из Тамар, но он убежден, что за женщиной, да еще молодой, притом только что благословенной на царство, нужен глаз да глаз.

— Ну вот, мы благословили ее, исполнили волю Божью и царя[12] нашего, но она должна помнить, что мы, сильные мира сего, можем вмешаться в ее жизнь, когда сочтем нужным изменить что-то по своему усмотрению, и на то также будет воля Божья.

Льстецы и любители посудачить за твоей спиной на свете не переведутся. Поседевшие на службе у Отечества до сих пор не могут успокоиться, что Абуласану, а не им выпала честь стать амиром Картли, правителем Тбилиси, членом царского совета. Но вслух роптать не ропщут. Они, недоброжелатели Абуласана, люди осторожные и умные. А осторожные и умные всегда знают, где, когда и как заставить неосмотрительного и неосторожного человека сказать то, что им так хочется произнести вслух, но они никогда не сделают этого именно потому, что умны и осторожны. И во дворце, и в домах вельможных нередко можно было услышать недоброе хихиканье: «Абуласан?! Когда я слышу это имя, мне кажется, что мусульмане никуда не уходили, и мы просто так, для виду размахивали саблями!» — «Как, он здесь остался? Разве он не убрался вместе с мусульманами?!» — «Господи, спаси и сохрани эту страну от всяких абуласанов, хасанов и прочих мусульман!» Злословившие прекрасно знали, что Абуласан был истинным грузином, знали это и внимавшие их злобным наветам. Но и те и другие любовно заглядывали ему в глаза, согласно кивали головой, а за спиной насмехались над ним, подчеркивая, что их предки ни веру не меняли, ни имени-фамилии не переделывали, ни должностей не получали от захватчиков. Но не они были врагами Абуласана, они, глупцы, лишь повторяли вслух, что нашептывали другие. Только и всего! Враги Абуласана подстрекали их проезжаться на его счет, но подстрекали не словами, не наставлениями, а намеками, ироничными улыбками и взглядами, которыми они провожали Абуласана, вздохами и стонами утомленного служением родине человека.

Естественно, Абуласан прекрасно знал об этом. Какой он был бы амир или правитель города, если бы в домах знатных сановников у него не было своих осведомителей. Когда Диомидэ, главный его соглядатай, докладывал, что о нем говорят, он то улыбался, то держал себя так, словно ему наплевать на это. «А что им остается делать?!» — фыркал он, прекрасно, впрочем, понимая, что мусульманское имя в новой Грузии ничего хорошего ему не сулит. Его очень тревожило это, но он бесстрастно наказывал Диомидэ внимательно слушать, зорко посматривать и докладывать ему обо всех мелочах — он должен был знать решительно все, чтобы предвидеть шаги, которые его враги и насмешники предпримут завтра.

Он не раз подумывал о том, чтобы вернуть свое прежнее имя, но сделать этот шаг мешали предки, в свое время отдавшие предпочтение новому имени.

А предки у Абуласана были славные, могущественные, хотя, когда он вспоминал о них, его пробирала дрожь. Мудрые дальновидные военачальники, они постоянно подвергались репрессиям со стороны царей, потому что то и дело восставали против них. Среди предков был один служитель церкви — епископ, но и тот воспротивился воле царя Давида IV: ты, мол, ограничиваешь власть церкви! А блаженной памяти царь не замедлил с ответом — он вообще был скор на решения: коли требовалось отрезать, отрезал, не раздумывая, — власть, сказал он, у Бога, ты не властвовать хочешь, а жрать и этими мерзкими разговорами пытаешься унизить царя, а я не прощаю этого. И он обезглавил не только епископа, но и двух священнослужителей в придачу, которые, улыбаясь, стояли подле него, так что их близкие не посмели воссоединить отсеченные части.

Прав был Давид, царь, который мирится с дроблением власти, думает только о себе самом: лишь бы не пострадало его царское достоинство, а государство само о себе позаботится. В руках такого царя страна тает, как свеча.

Дед Абуласана Вату также был приближенным царя Давида. Как-то Давид сказал: все мои приближенные должны заботиться о моем усилении, а ты поступаешь наоборот. Он пощадил его, не казнил, но лучше бы он не щадил его — все, чем владел Вату: земли, скот или рабов, он отнял у него так просто, как если бы это была горсть орехов, передал отнятое в казну, а самому Вату велел выколоть глаза.

Да, было что вспомнить Абуласану из жизни своих предков!

Когда царица Тамар заключила Кутлу-Арслана в темницу, разве не Абуласан собрал перепуганных соратников? Разве не он потребовал освобождения главы восставших? Разве не его неустрашимость продиктовала царице Тамар осторожность в действиях? Разве не его заслуга в том, что она вынуждена была сказать: «Да будет мир, сядем, поговорим»? Сели, поговорили и заставили Тамар обещать то, чего добивались. И одержали победу они, сторонники Кутлу-Арслана, одержали благодаря мужеству и решимости Абуласана. И разве не его смелость спасла и Кутлу-Арслана? Уступи он хотя бы самую малость, быть бы ему сейчас не амиром, не членом царского дарбази и не правителем Тбилиси, а бессловесным жителем беспросветного мрака. Он добился того, что сама царица не может уже пренебречь решением дарбази — она обязана прислушиваться к нему и выполнять его волю.

Безусловно, он должен восстановить свое прежнее имя, но стоило ему подумать об этом, как перед глазами вставали несчастные предки — кто обезглавленный, кто с выколотыми глазами. Никому не понять царской натуры! Сядешь с ним в лодку, он будет милостив к тебе, а потом может выкинуть тебя за борт, а если ты не сумел усладить его спесивую душу, и головы лишить.

Нет, Абуласан совсем не хочет, чтобы его взаимоотношения с царицей хоть как-то походили на взаимоотношения его предков с их царями.

— Все нужно взвесить до мельчайших возможностей, — громко, словно споря с кем-то, произнес Абуласан. Он встал, подошел к иконе и перекрестился.

Вопрос о выборе жениха для царицы выявил, кто при дворе что желает, кто к чему стремится, и какую цель преследуют те, кто утверждает, что будущим мужем Тамар должен быть сын византийского императора Алексей Комнин!

— Алексей Комнин, Алексей Комнин, — бормотал про себя Абуласан, откидываясь на спинку кресла и вытягивая ноги, — Алексей, сын Андроника Комнина, — Абуласан обложил себя мутаками, — кто он? Почему Алексея Комнина хотят видеть мужем царицы Грузии? Установили с ним связь, с ним, изгнанным из Византии, чтобы посадить его рядом с Тамар?! Чтобы он правил нашей страной по византийским законам! Они думают, этот Комнин что-либо смыслит в управлении Византией?! Как я воссяду на грузинский престол, так и он усядется на самоцветный престол Византии!

Абуласан прекрасно понимает, кто и почему ратует за Комнина. Вельможи, подобные Саурмату Павнели, Иванэ Палаванди, Тарханисдзе, и многие другие с помощью Комнина хотят изменить жизнь царского двора Грузии, лишить народ того завоевания, которого он добился в результате восстания Кутлу-Арслана, а именно права принимать участие в управлении страной. Вот тогда-то и сбудется мечта тех, кто высмеивает Абуласана.

— Не дождутся! Не для того мы взбунтовались, чтобы они оказались во главе, нет… Мы не имеем права сидеть сложа руки!

Он должен найти такого жениха, против которого никто не посмел бы возразить ни слова!

В зал вошел Тимотэ и стал у дверей. По обыкновению, негромко произнес:

— Он явился, господин.

Абуласан ничего не понял. Он еще витал в своих мыслях и бессмысленно уставился на Тимотэ. А тот своим бархатным голосом осведомился:

— Господин ведь вызывал Занкана Зорабабели?

Абуласан поднялся, подошел к двери и крикнул:

— Пропустить Зорабабели, не задерживать! — и не отходил от двери, пока не появился Занкан, по обыкновению степенный, улыбающийся.

— Мир дому твоему, Абуласан! — произнес Занкан, здороваясь с хозяином.

— Мир и тебе, оказывается, вы празднуете Песах?! — уважительно отвечал Абуласан.

— Да, празднуем, но… только что, перед тем, как прийти сюда, я узнал, что Сагирисдзе выдает замуж дочь и…

— Послезавтра погуляем на свадьбе, жених жил в Византии, овладевал знаниями.

— И дает за невестой в приданое двадцать евреев с семьями — нельзя ли дождаться конца Песаха? Двадцать еврейских семей в свой праздник должны последовать за шаферами.

— Прекрасно, прекрасно, родители жениха будут в восторге — эти семьи дадут толчок развитию торговли и ремесел в тех местах.

— А может быть, дать им отпраздновать Песах? Всего-то одна неделя.

Абуласан запустил три пальца в бороду, почесал ее, задумался.

— Знаешь ли, может, мне не стоит вмешиваться… Разве твое слово менее весомо? Сам им скажи, — Абуласан опустился на тахту, — а теперь поговорим о том, для чего, собственно, я тебя позвал. — Он указал Занкану на кресло. — Ты неоднократно оказывал услуги царской казне. Возможно, Картли понадобится твоя помощь. Как у тебя идут дела — можешь дать взаймы золото?

Занкан хранил молчание. В его взгляде читался вопрос: все дело в том, сколько требуется казне.

— Сам понимаешь, речь идет не о тысяче и даже не о трех тысячах золотых — они нужны на два года. В залог дадим Ксанское ущелье. В течение этих двух лет весь урожай с ущелья — твой.

Занкан напрягся. Он не раз одалживал золото казне. Но это было во время войны. Для чего понадобилось золото? В настоящее время в Картли куется большое богатство. Купечество вносит в казну гораздо больше, чем ранее. Занкан может приблизительно подсчитать годовой доход казны. Для чего же им золото Занкана? Затевается война? С кем? Восстание Кутлу-Арслана вряд ли нанесло большой ущерб казне…

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове у Занкана, но отвечал он степенно, не спеша:

— В займе не откажу, но если в залог дается Ксанское ущелье, стало быть, золота требуется немало. Окончательный ответ смогу дать после того, как узнаю, о какой сумме идет речь.

— Понятно, — отвечал Абуласан, — мы подсчитаем и скажем точно, сколько нам требуется. Ты ведь никуда не собираешься уезжать?

— Собираюсь, сразу по окончании наших празднеств отправляюсь в Аран, — отвечал Занкан. На Абуласана это известие не произвело впечатления, он даже не спросил, как же быть, как им договориться, а задал вопрос, приведший Занкана в изумление:

— Ты, кажется, недавно побывал в Византии, расскажи мне в подробностях, что происходит в Константинополе, как там живет народ, чем дышит?

И Занкан стал рассказывать обстоятельно, доходчиво, какая великая страна Византия, что народ там законопослушен и трудолюбив, что и обуславливает их изрядную жизнь. Армия византийская по-прежнему сильна, впрочем, былое величие страны постепенно угасает. Это, во-первых, а во-вторых…

— А что скажешь о сыне императора Комнине, народ ощущает его отсутствие?

Занкан опешил, когда хозяин прервал его. Задержал на нем долгий взгляд — весь вид Абуласана, превратившегося в слух, с интересом подавшегося вперед с горящими от любопытства глазами убедил его в том, что в этот вечер его позвали не для того, чтобы просить золота взаймы. У Абуласана была другая причина, но какая? Отвечая на вопрос хозяина дома, Занкан пытался понять, что двигало им: об Алексее Комнине народ вспоминает так же, как о прошлогоднем урожае слив, время его давно ушло, власть утрачена еще его отцом, а нынешним кейсарем народ очень доволен.

Абуласан протянул ему чашу с отборными орешками — угощайся, месхетские. Занкан поблагодарил, но отказался — в праздник Песах правоверный еврей ничего не возьмет в рот, если еда приготовлена не у него дома и не в специальной посуде. Абуласан усмехнулся: тебя такими орешками не удивишь — вывозишь их в огромном количестве в Византию и Русь и, все так же улыбаясь, осведомился, где на них больше спросу.

— Естественно, в Византии, тамошний народ знает им цену, а на Руси… на Руси пока думают, как бы набить желудок, а не о лакомстве.

— Тогда ради чего ты торгуешь в Руси, зачем теряешь время и деньги?

— Ради своих внуков, — отвечал Занкан.

По лицу Абуласана было видно, что он ничего не понял.

— Я думаю, Абуласан, что завтрашний день будет за Русью, завтра Русь станет тем, чем вчера была Византия. Придет время, и просто так в Русь не ступишь. Иные времена настанут, а я загодя проторю туда путь своим потомкам.

Абуласан задумался. То, о чем говорил Занкан, казалось, не было для него новостью, но в устах Занкана это прозвучало как предвещание — торговцы раньше и лучше других чувствуют все достоинства и недостатки страны.

— Так-так-так… Выходит, что… А что ты скажешь о Юрие Боголюбском, когда ты видел его в последний раз?

Занкан, конечно, не уловил никакой связи между Боголюбским и Византией, но отвечал как ни в чем не бывало:

— Княжий сын хорош собой, храбр, крепок здоровьем, атлетического сложения, но нрав его мне неизвестен, я не был в стране половцев с тех пор, как он вышел из отроческого возраста.

— Как ты думаешь, этот юноша способен вернуть себе трон? — Занкан никогда не замечал, чтобы Абуласан так щурил глаза и говорил таким бесстрастным голосом.

Занкан не спешил с ответом, он раздумывал над вопросом, невольно кривя губы, словно они тоже участвовали в мыслительном процессе.

Абуласан не отрывал от него пристального взгляда.

— Русь никогда не сравнишь с Византией, — наконец заговорил Занкан. — В Византии правит закон, а на Руси — сила, поэтому там все возможно: если княжич найдет силы, на которые сможет опереться, и силы в самом себе, то, пожалуй, сможет вернуть трон.

Абуласан встал, медленно подошел к Занкану:

— Ты хочешь сказать, что Алексей Комнин не сможет вернуть себе престол?

— Вряд ли, в Византии все подчинено закону, она не представляет для нас опасности, а если страна не опасна для торговцев, она никому не страшна. Но вот Русь…

— Не ты только что говорил, Русь будет великой страной? — Абуласан вплотную подошел к Занкану.

— Так и будет, но… — Занкан прервал самого себя, задумался.

— Что но? — чуть ли не с гневом спросил Абуласан.

— Это произойдет не сегодня и не завтра.

— Византия ведь год от году теряет свою силу. Сегодняшняя Византия — не та, что в прошлом году! — Абуласану не терпелось получить немедленное подтверждение своих слов, но Занкан не спешил, взвешивал каждое свое слово.

— Это так, но… греки и сегодня действуют с умом и на хитрости горазды…

— И сегодня? Говори прямо, Занкан, что ты имеешь в виду?!

— Прометея греки придумали как воплощение собственного образа. Ну-ка вспомни, Абуласан, историю Прометея, он пошел на хитрость и избежал наказания. Прикованному к скале, ему удалось освободиться, и он вернулся в мир. Вот тебе прошлое греков и их будущее.

— Так ты можешь сказать, что история Амирани — удел, будущее грузин! — соображение Занкана показалось Абуласану наивным, и он иронически усмехнулся. И эта усмешка оставалась на лице у него до тех пор, пока Занкан не произнес в ответ:

— Да, это так, Абуласан, я и то скажу, что Амирани — собирательный образ грузин.

— Это как же? — Абуласан наклонился над Занканом.

— А вот так: Прометей хитростью выведал тайну Зевса и разорвал цепи. Он — грек, лукавец. Амирани же — грузин, в одиночку взбунтовался против Бога и по сей день остается прикованным к скале. И нет конца ни его пленению, ни бунту. Порой думаешь, вот-вот он сбросит с себя цепи. — Занкан раскрыл руки и умолк. После паузы негромко, словно для себя, промолвил: — Но нет, Амирани не способен на увертки, а Бог и свободы не дает, и жизни не лишает… Только вдыхает в него новые силы, чтобы он снова мог сопротивляться, будто и ему необходим мятежный Амирани.

На лице у Абуласана уже не играла улыбка, она как бы замерзла на нем от какой-то неожиданной вести.

— А что скажешь о росах? Они тоже бунтари? — Абуласана тревожило совершенно иное.

— Да нет, истоки счастья росов как раз в том, что они не восстают против Бога, а покорны ему. Русский человек любит, когда его судьбой распоряжается Бог. Грузин же хочет ведать и Божьим делом и своим. А это…

— Что?! Что это? — быстро спросил Абуласан.

— Но ведь стоит же страна, живет, а это значит, что Богу угодна и такая.

Абуласан хранил молчание, задумчиво уставясь в невидимую точку. Занкан даже подумал, что тот забыл о нем. Он поднялся, хотел было попрощаться, и тут Абуласан произнес:

— Премного благодарен тебе, Занкан.

Занкан вышел на улицу, остановился у коня. Он был не в духе. Его сопровождение, замерев, ждало, когда он соизволит сесть на коня. Занкан же не мог избавиться от мысли — с какой целью амир вызвал его к себе? Он был недоволен собой, потому что не любил вести беседу, не зная, зачем она ведется. А именно этим он только что занимался в доме у амира и поэтому испытывал вполне понятное раздражение. Занкан не раз бывал гостем царя Георгия III, отца царицы Тамар, не раз они беседовали от восхода луны до восхода солнца, но такой усталости он ни разу не испытывал. Светлый человек был царь Георгий. Византия занимала все его помыслы. Порой он расспрашивал иудея и об Аране, и Занкан всегда знал, с какой целью задает свои вопросы царь, потому и беседа протекала гладко.

В памяти всплыл недавний разговор с царицей Тамар. Царица задавала вопросы. Занкан подробно, обстоятельно, словно желая поделиться с нею всеми своими знаниями, отвечал. А царица невозмутимо смотрела на него, казалось, она думает о чем-то своем и совсем не слушает его. Но вопросы, задаваемые ею, убеждали Занкана, что она внимает ему с большим интересом. Слушала и взвешивала услышанное. И Занкан подумал: из этой девы получится мудрый правитель. Прощаясь, он с улыбкой дерзнул поделиться с царицей своим соображением. Царица с ледяным выражением на лице встретила его улыбку и спросила:

— В каком правителе нуждается Грузия в большей степени — мудром или размахивающем плетью? Кто из них принесет большее благо грузинам?

Вопрос прозвучал, как требование дать немедленный ответ. Занкан растерялся, он никак не предполагал, что юная царица думает о том, чтобы взяться за плеть. «Она не может успокоиться?! Сожалеет, что уступила Кутлу-Арслану!» — пронеслось у него в мыслях.

Он стоял перед царицей, поникнув головой, уйдя в свои мысли, и, как видно, опоздал с ответом. И тут вновь услышал ее голос:

— Не знаешь, что ответить, иудей? Освобождаю тебя от необходимости отвечать. Доброй тебе ночи! — Царица направилась к тяжелой двери из орехового дерева и уже собиралась выйти из зала, как Занкан, словно очнувшись, поднял голову.

— Если позволите, царица, я все же отвечу на ваш вопрос, — почтительно произнес он ей вслед. Тамар повернулась и улыбнулась в знак согласия. Занкан сделал несколько шагов в ее сторону. — Я понимаю, почему вы освободили меня от ответа, — Занкан снова опустил голову, — если позволите, скажу: не так обстоит дело. Иудеи живут здесь уже шестнадцать столетий, их преданность этой земле, пот, пролитый на эту землю, дают мне право говорить не только приятные для слуха вещи, но и правду, какой бы она ни была.

— Говори, иудей, — царица вновь улыбнулась, — что будет благотворно для моей страны и народа?

— Вряд ли кто скажет, чем чаще размахивал ваш великий дед Давид Четвертый — саблей, побеждая врагов, или кнутом, карая грузин. Он был мудрым человеком и знал: тот, кто ни во что не ставит царское слово, не будет покорен и Господу. Никто не карал свой народ, как Давид Четвертый, но ни одного царя грузины не любили так, как Давида Четвертого. Стоит задуматься, почему народ так любил царя, который был столь суров с ним?

— Может быть, и на этот вопрос у тебя найдется ответ? — спросила царица.

Занкан молча смотрел на нее.

— Может быть, и найдется, — ответил он наконец, — но… Государыне можно говорить лишь то, в чем убежден, во что твердо веришь.

— Говори, Занкан! — Царица улыбалась, но в голосе ее звучал металл.

— Я так думаю, царица… светлой памяти ваш дед всем живущим на этой земле внушал: о государстве, в котором живешь, надо заботиться более, чем о своей семье! Кто не понимал этого, получал, что заслуживал. Если у нас нет страха перед плетью, есть непокорство закону, а те, кто не покорен закону, государства не построят.

Какое-то время Тамар, дочь Георгия, хранила молчание, а потом произнесла:

— Благодарю тебя, Занкан Зорабабели. Покойной тебе ночи, — и удалилась из зала.

Занкан поднял голову только тогда, когда царица скрылась за тяжелыми дверями. Но еще долго был слышен звук ее шагов — она шла медленно, не торопясь.

Занкан в растерянности стоял перед домом Абуласана — он ничего не вынес из беседы с амиром — как в бане, полной горячего пара, все казалось туманным и расплывчатым.

Лошадиное фырканье вывело его из задумчивости. Он взялся за седло, чтобы вскочить на коня, но передумал. Бросил поводья слуге и отправился пешим. Слуга шел впереди, освещая факелом путь господину. Пламя факела мешало Занкану думать.

— Луна светит достаточно ярко, — негромко произнес он, — нет нужды в факеле. Проводи меня к Сагирисдзе!

Сагирисдзе очень обрадовался Занкану, но удивился его визиту в столь неурочное время.

— Я пришел потому… Ты ведь слышал, грузинские цари судили иудеев по закону Моисея? Как ты думаешь, почему они это делали — в Грузии ведь есть свои законы и правила?!

— Говори прямо, Занкан, ради чего побеспокоился.

— Ради праздника, который мы сейчас празднуем, — ради Песаха. Не стоит в Песах поднимать рабов и переселять их в другое место. Дай им эту неделю! Семья Микелы и через десять дней с радостью примет приданое.

Сагирисдзе рассмеялся в ответ.

Занкан вернулся домой и, пока отходил ко сну, прокручивал в голове разговор с амиром, его недомолвки, жесты… Но, увы, так и не смог ничего для себя уяснить. Он был все еще раздражен, и сон не шел к нему. Занкан не любил, когда его использовали как источник сведений, а самого не посвящали в суть дела.

Иошуа

Бачевой и Ушу владело такое чувство, будто они давным-давно знают друг друга. После конных состязаний Тинати стала для обоих самым дорогим, самым незаменимым человеком, настолько дорогим, что представлялась им ангелом, ангелом, спустившимся с небес к ним на помощь. В доме у Тинати они отдыхали душой, даже если бывали там порознь, ибо присутствие второго подразумевалось само собой. Конь Бачевы ежедневно, кроме субботы, после полудня стоял у дома Тинати. А Эфро, сопровождавший Бачеву, под развесистым дубом у самого дома играл в незамысловатую игру со слугой Ушу — кто из них щелчками загонит больше орешков в дырочку в земле. Набив карманы орешками, Эфро до наступления сумерек дожидался своей госпожи. Дочь Занкана порой отправлялась на прогулку с Тинати и Ушу, и слуги следовали за ними — мало ли что понадобится господину или госпоже.

Дни текли неторопливо, как мысли старухи. Бачева и Ушу были счастливы и только диву давались, каким насыщенным может быть каждый день — они виделись друг с другом, беседовали, шутили. Как-то раз Ушу взял в руки пальцы Бачевы. Какие чуткие, какие волшебные руки оказались у него! Бачева почувствовала, как на щеках у нее вспыхнул румянец.

Тайну влюбленных выдают обычно их взгляды, а не сующие не в свое дело нос любопытные. Вот и от Эстер, пестуньи Бачевы, не укрылось, каким восторженным стал взгляд ее воспитанницы, какой свет излучают ее глаза. Эстер крепкая и надежная, как старый дуб, с лицом, покрытым морщинами, добрым сердцем и руками, дарящими тепло, была нежно любима Бачевой. Однажды, в сумерки возвратясь домой, Бачева не в силах справиться с обуревавшими ее чувствами, приникла к груди старой няньки, и та спросила: «Неужели ты не скажешь своей Эсти, где проводишь дни до самых сумерек, и не кажешь носу, пока куры не усядутся на насест?» В ответ Бачева стала целовать нянькины морщины, но не произнесла ни слова. Через несколько дней Эстер, повязав головной платок под подбородком, строгим голосом спросила свою воспитанницу: «Почему ты мне ничего не рассказываешь?» И, ни во что не поставив ответ Бачевы — «Непременно расскажу, от тебя разве что-нибудь скроешь!», — Эстер со своей картлийской прямотой выдала Эфро, сопровождавшему обычно Бачеву: «Если ты сейчас же, немедленно не скажешь мне, куда ездит моя воспитанница, можешь считать, что с завтрашнего дня ты не работаешь у Занкана Зорабабели». А потерять работу у Занкана значило потерять многое, потому что прислужник семьи Занкана в сравнении с прислужниками других богатых семей имел то преимущество, что работал на Занкана. И раз уж Занкан держал его у себя, значит, доверял ему. А тот, кому доверял Занкан, в глазах окружающих считался человеком, достойным уважения. Эфро с той же картлийской откровенностью сообщил Эстер, что Бачева ездит к Тинати. Отец Тинати — вельможа Луарсаб находился в дружеских отношениях с семьей Занкана, и всем было известно, что Тинати и Бачева росли почти вместе.

Эстер была картлийской еврейкой — упрямой, хоть кол на голове теши, и правдолюбивой. Она решила проверить Эфроса и на другой день незаметно последовала за Бачевой. Напротив дома Тинати она спряталась за инжировым деревом, растопырившим свои ветви на самом пригорке. Впрочем, прятаться не было никакой нужды, дом Тинати с дубом перед ним стояли внизу, а инжировое дерево — на небольшом холме, и вся окрестность лежала перед Эстер как на ладони.

Когда пришло время полдника, Тинати, Ушу и Бачева вышли из дома, заливаясь смехом, сели на коней. Эстер, не замечанная никем, последовала за молодыми людьми. Бачева и Ушу смеялись не переставая. Эстер хорошо был знаком этот смех Бачевы — она смеялась так, когда чувствовала себя счастливой. Молодежь расположилась на поляне, покрытой сочной муравой, а Эстер устроилась в тени дуба. Невеселые мысли проносились у нее в голове: когда трое молодых людей встречаются друг с другом и из этих троих один юноша и две девушки, то одну из них этот юноша, с одной из них… Что за жуткие мысли лезут в голову пестуньи?! Одна из этих двушек не равнодушна к парню… Но кто из них? Будь это Тинати, зачем Бачеве каждый день ездить к ней? Да, она любит Тинати, предана ей, но… Нет, не стала бы она гостить у нее каждый день… Это могло бы не понравиться парню… Выходит, Бачева и этот юноша… Ну конечно, об этом говорит заливистый смех Бачевы, ее сияющий взгляд! По ее взгляду видно, что она избранница, а грусть в глазах Тинати говорит об обратном. Да это так, это любому ясно, не только умудренной жизненным опытом Эстер, но и зеленому юнцу. Что делать? Что предпринять? Это же позор! Дочь Занкана Зорабабели и сын грузинского вельможи… Эстер прекрасно помнит, с каким презрением смотрело население Петхаина на дочь хромого Шабата, когда она полюбила христианина, аробщика Вано. Тот тоже без памяти влюбился в нее, но его семья не пожелала Малку — почему иудейка должна быть нашей снохой. И черноокая юная Малка бросилась в Куру — такую мутную, бурную Куру, что не нашлось смельчака, который осмелился бы кинуться ей на помощь. А парень пристрастился к опиуму и стал его жертвой. Все это произошло в течение года, и история Малки осталась для жителей Петхаина как суровый урок, как предостережение.

Опечаленная, Эстер сидела под дубом, в отчаянии ломая голову, что сказать Занкану. Да и что она могла сказать — ей нет оправдания. Эстер виновата перед Богом и перед Занканом с Иохабед. Она заслужила быть забитой камнями! Потому и нет у нее сил подняться?! Солнце уже зашло, сумерки опустились на землю, но Эстер все не может встать и пойти домой. Ей, конечно, не было известно, что сказал как-то отец Ушу, член царского дарбази, вельможа Саурмаг, а то бы… А вот что он сказал: «Мне только этого не хватало, чтобы иудейка вошла невесткой в мой дом!» Саурмаг всегда говорил то, что думал, и всегда делал то, что говорил. «Она может быть очень хорошей, но она еврейка, и конец!» Эти слова Саурмага несли отраду сердцу Тинати, как шумный дождь всходам пшеницы. Тинати — неторопливой, выжидающей, оставалось уповать лишь на это. Она была уверена, эта юная девушка, которой только-только исполнилось шестнадцать: «Покрутятся, помечутся, туда кинутся, сюда, а… ложка все равно в моей миске окажется». Это не было похоже на мысли шестнадцатилетней девочки, но трезвая оценка ситуации, умение разумно все взвесить, наверное, передались ей от отца Луарсаба Абулатисдзе.

Как-то вечером, когда они втроем сидели на балконе, Тинати с улыбкой как бы между прочим произнесла:

— Слышали, что заявил Саурмаг, твой отец? — Она повернулась к Ушу. — Эта гурия не войдет в мою семью.

— Нет, не слышал, — отозвался Ушу и тут же добавил: — А что другое мог сказать Саурмаг?

Казалось бы, разговор на этом должен был закончиться. Ну что могла сказать Бачева, самое большее, у нее погрустнели бы глаза, но это не устраивало Тинати, потому она продолжала:

— Так что, моя Баче, либо ты должна забыть Ушу, либо принять христианство. — Она улыбнулась, но услышала от Бачевы в ответ такое, что улыбка замерзла у нее не губах.

— А ты, пожалуй, права! Ну и что тут такого?!

— Что?! Ты действительно примешь христианство? — от волнения у Тинати пересохло во рту, и ей трудно стало говорить.

— А что тут такого? — повторила Бачева. — Разве не от нас, евреев, пошло христианство? Так я слышала. — Бачева была так искренна, так непосредственна, что потрясенная Тинати подумала: «Неужели она сделает это? Иудеи ведь так просто не изменяют своей вере!»

Опустив голову, Ушу слушал разговор Тинати и Бачевы, и сердце его полнилось радостью.

Неожиданно Бачева со словами — «Уже стемнело» — вскочила, вмиг сбежала вниз по лестнице и стремительно вышла со двора. Только она закрыла за собой калитку, как с улицы донеслись странные возгласы. А затем вдруг все перекрыл крик Бачевы. Она звала на помощь.

— Бачева! — нервно вскрикнула Тинати. Она бросилась к стене, схватила кинжал и сбежала во двор, кликнув по дороге слуг. Она даже опередила Ушу, который нагнал ее у калитки. На пыльной улице никого не было видно.

— Бачева звала на помощь, это была она! — Голос у Тинати дрожал от волнения. Под дубом кто-то застонал. Ушу бросился на стон — это был Эфро, из бедра у него шла кровь.

— Что случилось? Что случилось? — воскликнула Тинати.

— Ее похитили разбойники, потащили к Куре, — с трудом выговорил Эфро.

— Коня! — крикнул Ушу.

— Коня, быстро! — эхом отозвалась Тинати.

Когда она вскочила на свою лошадь, копыта коня Ушу уже высекали искры на дороге. Но Гванца Тинати была очень резвой и вскоре догнала Ушу.

Ушу нагнал похитителей у парома, который уже отходил от берега. Пришпорив коня, Ушу влетел на паром, на ходу стегнув плетью разбойника, схватившегося обеими руками за весло. Разбойник не дрогнул — выхватил кинжал и уже занес его над головой, чтобы всадить в Ушу, как случилось нечто неожиданное — Гванца в прыжке легко преодолела расстояние от берега до парома, и Тинати с воплем «Ты что делаешь, несчастный?!» так ударила бандита по руке, что чуть не отсекла ее. Тем временем подоспели и слуги Ушу. Они быстро управились с остальными двумя разбойниками. Спустя несколько минут все трое валялись на полу. Тот, что был с веслом и получил удар от Тинати, истекал кровью, а его приятель был ранен в бедро. Тут же находилась Бачева со связанными руками и ногами и заткнутым ртом. Увидев Ушу, она заплакала — то были счастливые слезы человека, не разочаровавшегося в своих надеждах. Ей развязали руки и ноги, а марлю, которой был завязан рот, она сорвала сама и бросилась к Ушу. Впервые обняла того, кто был непременным участником ее девичьих снов. В пылу радости даже не почувствовала жара щек Ушу и тепла его рук. Прижимая его к себе, бормотала: «Как ты, Ушу, тебя не ранили, ты в порядке?» А Ушу, ощутившему жар груди Бачевы, показалось, что земля поплыла у него под ногами. Тинати медленно, тяжело ступая, покинула паром и стала дожидаться влюбленных на берегу.

Один из трех разбойников, напавших на Бачеву, оказался сыном некогда состоятельного еврея Иошуа Шалелашвили — Эудой. Именно его ранила в руку Тинати.

Среди разбойников, вносящих смуту в жизнь евреев, не раз оказывались евреи. Их участие в разбое обычно ограничивалось тем, что они указывали бандитам на богатых иудеев, давали сведения об их детях, родителях, о месте пребывания. Занкан знал, такое случается, но он не слышал, чтобы еврей сам похищал кого-либо, т. е. во всеуслышание заявлял, что он — разбойник. Поэтому Занкан решил поначалу повидать Эуду, а потом поговорить с остальными двумя — Гучу и Джачу. Впрочем, ему незачем было выяснять с ними отношения — оба были известными головорезами. Занкан не раз протягивал им руку помощи, а сейчас они утверждают: мы понятия не имели, что похищаем дочь Занкана.

Дом Иошуа стоял, разумеется, в Петхаине. Именно сюда приехал Занкан, но его слуге сказали, что Иошуа здесь уже не живет, дом отошел заимодавцам в уплату за долги. Соседи, живущие поблизости, сообщили его новый адрес, не забыв присовокупить, что хозяйка дома не вынесла обрушившихся на семью несчастий и отошла в мир иной.

Занкан вошел в лачугу Шалелашвили — землянка без окон походила на большой гроб. Сквозь дым, заполнявший помещение, Занкан с трудом различил сидящего у огня Иошуа с книгой на коленях. По всей видимости, это была Книга псалмов.

— Мир вам! — сказал Занкан.

Иошуа поднял голову, посмотрел на гостя, ответил:

— Мир вам, — и снова уткнулся в книгу.

В нескольких шага от очага Занкан заметил лежащего на бурке раненого. Приблизился к нему и присел на стоявший поблизости чурбан. Внимательно оглядел Эуду. «Хороший парень!» — подумал, заглядывая в голубые глаза Эуды. Потом спросил, как его рука, болит или нет. Эуда качнул головой. Занкан холодно осведомился:

— Почему, с какой целью ты хотел похитить мою дочь?

Эуда равнодушно отвечал:

— Потому что мне нужны были деньги.

Ответ не понравился Занкану, он показался ему даже оскорбительным.

— Гучу и Джачу я спрашивать не буду, но ты мне должен ответить: как мог ты, иудей, пожертвовать иудейкой? — Он говорил тихо, не спеша, с видом заинтересованного человека.

— Потому что она твоя дочь, а ты богатый человек!

— Ты ведь знал, что она иудейка?

— А неиудейку можно похищать?

— Я спрашиваю с тебя не за твои разбойничьи дела. Хочешь разбойничать — воля твоя. Меня это не касается. Я, еврей, спрашиваю тебя за то, что ты сделал с еврейкой. Отвечай! — Эуда молча смотрел в потолок. — Господь велит нам заботиться друг о друге, а ты такое сотворил со своей соплеменницей.

— А где он этот ваш Господь, — подал голос Эуда, — он отвернулся от нас.

В ответ на эту реплику Иошуа за спиной у Занкана исторг почти вопль:

— Не ведают несчастные, не знают, что Он, Благословенный, обращает свой лик на тех, кто верит в его величие.

Иошуа проговорил это нараспев, покачиваясь на стуле, и, закончив, снова уткнулся в псалмы. Занкан смотрел на Эуду. Лицо парня тонуло в дыме, потянувшемся из очага. Собравшись над головой Эуды, дым лениво, не спеша расползался по каморке.

— Да и на тебя надеялся, что пощадишь меня! — наконец проговорил он.

Дым рассеялся, и проглянуло лицо Эуды. Занкан снова изучающе смотрел на него. «Ему нет и двадцати, но, похоже, он не дурак», — подумал и повернулся к Иошуа.

— Иошуа, приходи ко мне сегодня вечером, после молитвы, я одолжу тебе денег, хочешь — верни себе дом, хочешь — купи новый.

Иошуа продолжал читать псалмы, раскачиваясь на стуле. Занкан решил, что он его не расслышал. Какое-то время молча наблюдал, как Иошуа двигается в такт чтению, и хотел было повторить свое предложение, но Иошуа вдруг перестал раскачиваться, закрыл Книгу псалмов, положил на нее руку и сказал:

— Чтобы служить Господу, молиться ему, нет необходимости в большом доме. Я молюсь в синагоге, сюда прихожу спать. У меня было все, и я убедился: без всего можно служить Господу.

Занкан молча смотрел на Иошуа, осмысливая сказанное им.

— В Анаклии мне нужен верный человек. У тебя будет доход.

Иошуа не спешил с ответом.

— Взгляни, что здесь написано, — наконец заговорил он, — «Блажен человек, которого ты караешь, Господи, и учишь Торе». Я получаю наслаждение от моих мучений, Занкан! — И Иошуа, шамкая про себя, продолжил чтение псалмов, постепенно раскачиваясь в такт чтению.

Занкан повернулся к Эуде:

— Мне известно, чьи вы рабы. Освободить вас?

— Хозяин есть хозяин. Тебе придется служить так же, как и ему.

— Нет, не так. Я тебя выкуплю и подарю свободу.

Эуда внимательно посмотрел на Занкана:

— А потом?

— Ты должен обещать мне кое-что.

— Все не могут быть свободными, — снова подал голос Иошуа, — это может принести несчастье стране. Ничего больше! — Занкан повернулся на своем чурбане и вопросительно уставился на него. А Иошуа не спешил продолжать начатое. Только после долгой паузы произнес: — Ты никому не можешь даровать свободу, Занкан! Свободу человеку дает сперва служение Господу, а потом знания! — Иошуа говорил почти плача, нараспев. — Свобода есть знание, и горе тому, кто не хочет этого понять!

— Я и ставлю твоему сыну, Иошуа, такое условие, как только Господь вернет ему здоровье, он должен отправиться к раби и начать изучать Тору. Давид одолел Голиафа благодаря своему уму, не силе. Это первое. Второе: где только мне бывать не приходится, в пути человека подстерегают опасности, мало ли кто может повстречаться, Эуда будет мне стражем и проводником.

Иошуа ничего не ответил. Сощурившись, молча смотрел на Занкана, а потом снова вернулся к своим псалмам.

— Почему ты не обучил сына тому, что читаешь, почему он подался в разбойники?! Надо было лучше смотреть за ним!

Иошуа снова сощурил глаза, затем с благоговением положил книгу на пол.

— Господь дал тебе и богатство, и ум. Ты прекрасно знаешь наш закон — каждый человек сам выбирает свой путь. Он не внял моим внушениям.

Воцарилось молчание, которое спустя некоторое время нарушил Занкан.

— Человек всегда может повернуться к Богу, — тихо проговорил он, — а наш долг помочь ему в этом. Мир вам! — И он направился к выходу.

— Не спеши, Занкан, раз уж ты пожаловал ко мне, выслушай, что я скажу!

В очаге дымились сырые дрова. Дым ел глаза Занкану.

— Слова бедняка никому не интересны! А тем более слова некогда состоятельного, а потом обнищавшего человека! Я в свое время никогда не прислушивался к таким. И все же скажу тебе: мы — иудеи, они — вельможи. Сколько добра им не делай, однажды они все забудут. Они не знают пощады. Именно потому я и очутился здесь, в этой землянке!

— О какой пощаде ты толкуешь, Иошуа?

— Говорят, ты пользуешься уважением сильных мира сего, тебе доверяют государственные дела.

— И что в этом предосудительного? — Занкан потер глаза.

— Предосудительного? — Иошуа с жалостью посмотрел на Занкана. — Я еще не видел, мой Занкан, чтобы это приносило счастье человеку! Нет пощады, пощады нет! — Дым теперь вился вокруг головы Иошуа.

— И что ты советуешь мне?

— Да ничего. Ума у тебя достаточно, как, впрочем, и опыта. Я свое сказал, остальное за тобой. — Иошуа вновь взялся за псалмы.

Занкан вышел из землянки с улыбкой на лице.

«Вот что значит безделие, — думал он, — когда человек перестает заниматься делом, он становится подозрительным, недоверчивым».

Да, так думал Занкан, но слова Иошуа не шли у него из головы целых две недели.

Он повидал Гучу и Джачу, обоих одарил серебром, обещал выкупить, дать им свободу и зачислить в свои охранники. Но слова Иошуа грызли ему душу.

Саурмаг Павнели

Ушу изнемогал от ожидания — почти целую неделю он не видел Бачеву. «Если Бачи примет христианство, что может помешать нам соединиться?» — думал он, но, глядя на мрачное лицо отца, понимал, кто это может быть. Поэтому пока он помалкивал, выжидал удобный момент, когда Саурмаг не сможет ответить на его просьбу отказом. Наконец, решив, что ничего отраднее, естественнее и приятнее той новости, которая полнила его радостью, быть не может, он как-то вечером завел разговор на волнующую его тему:

— Не посоветуешь ли, кого выбрать в крестные для девушки? Хочу, чтобы все было сделано своевременно.

«Для какой девушки?» — чуть было не спросил Саурмаг Павнели, но тут же сообразил, кого имел в виду сын, и даже не поднял головы.

Ушу с укоризной смотрел на отца — зачем притворяться передо мной, думал он и, почти расчленяя слова на слоги, произнес:

— Если Бачева крестится, если Бачева станет христианкой, что нам может помешать?

После возвращения Ушу из Константинополя Саурмаг не находил общего языка с сыном. Отец и сын не слышали друг друга. Однако, несмотря ни на что, Саурмаг не терял надежды, что отношения их наладятся. Ушу и сам поймет, что думает по поводу всей этой истории отец, и не пойдет против его желания и, потом, он убежден, что Ушу и без его вмешательства прекратит отношения с иудейкой — надоест ему. Но сейчас слова Ушу наполнили его сердце неожиданной радостью.

«Иудейка станет христианкой? Благое дело! Дочь Занкана Зорабабели примет христианство?! Это ведь подрежет ему крылья?! Дочь такого человека, как Занкан, изменит своей вере?! Да, да, он скромен, учтив, всегда здоровается первым, но непокорен, ох, непокорен! Он уже не сможет разгуливать по городу со своим надменным видом… А что, если Занкан замыслил сыграть с ним, Саурмагом, шутку? Что, если приказал дочери вести себя именно так, а потом… Впрочем, вряд ли… Что может выудить у Саурмага Занкан, чего у него самого нет?!» Саурмаг Павнели пребывал в полном недоумении. Когда сын повторил вопрос, он ответил:

— Крещение — благое дело, крещение это величие Христовой веры. Каждый христианин должен стремиться к тому, чтобы обратить в веру Христову как можно больше людей. Молодец!

Ушу напряженно ждал окончания этой тирады. Но отец больше ничего не сказал, лишь только улыбнулся ему и, как если бы ничего важного не услышал, продолжал перебирать четки.

Ушу прекрасно знал своего отца. Он понял, что хотел сказать отец своим молчанием.

— Если она откажется от своей веры, если крестится, ты что… — от волнения слова застревали у него в горле, и поэтому он не смог произнести, что рвалось наружу, — ты что, не полюбишь ее? — сказал он и тут же понял, что должен был поставить вопрос по-иному. А Саурмага этот вопрос привел в раздражение. Он чуть было не крикнул сыну: «Ах, вот как — ты требуешь от меня любви к этой иудейке?» Но он подавил злость и иронически улыбнулся Ушу, и только. Не сказал ничего. А улыбка отца почти убедила Ушу в том, что на его поддержку ему рассчитывать не приходится.

Всю ночь Ушу провел в раздумьях, как ему быть: дождаться, пока Саурмаг сменит гнев на милость, или венчаться немедленно.

Через несколько дней за завтраком Ушу окончательно убедился, что Саурмаг никогда не захочет видеть Бачеву в своих невестках. Это случилось так: положив себе на тарелку большой кусок холодной вареной говядины, Саурмаг сказал:

— А что изменится от того, что она крестится? Разве она перестанет быть еврейкой?

Ушу понял — это последнее слово Саурмага. Нервы у него не выдержали, и он вышел из себя.

— Разве ты забыл, что наши предки не сразу стали христианами, а она, по крайней мере, еврейка — верит в Бога единого?! Разве не от евреев пошло христианство? — Саурмаг с осуждающей улыбкой смотрел на сына. Было совершенно очевидно, что он не согласен с ним. — Не веришь? — кипятился между тем Ушу. — Христианство возникло потому, что этот народ — искатель истины.

Саурмаг с такой силой грохнул кулаком по столу, что перевернулись не только тарелки, но и медная величиной с пядь солонка. Соль рассыпалась по столу. Саурмаг со злостью смотрел на сына, потом швырнул на стол кусок ткани, которой вытирал руки, и вышел из трапезной.

Ушу решил: он венчается. И крестины и венчание должны пройти в ближайшее время. Приняв решение, он почувствовал себя свободным человеком — таким, каким, по его представлению, должен быть человек.

С этим настроением он отправился к своему духовному отцу — отцу Ростому, следовало поначалу переговорить с ним, а потом повидать Бачеву.

Яко Тамта для Тумиана

Яко Тамта для Тумиана,

яко Амиран для Хорашан,

яко Хосро-Шанша для Бануи,

яко Мзечабук[13] для Солнца хазаров,

яко Яков для Рахели и

Иосиф для Асанет,

Давид для Берсабе и Абисак,

яко Пелоп, бравый воин, для Иподам, дочери Ономао,

яко Плутон для Персефоны,

яко Рамин для Вис,

яко Фридон для Шахринос-Арнаваз,

яко Шадбер для Аинлиэт.

Житие Картли

Занкан Зорабабели внимательно разглядывал гостевой зал царского дарбази. Здесь поставили новый золотой подсвечник, вдвое больший, чем прежний. Резьбу, украшающую подлокотники кресел, покрыли золотом. Он провел ногтем по узору, пытаясь определить, откуда это золото. Именно в этот момент в зал вошел дворецкий и предложил следовать за ним. Большинство членов дарбази почтительно приветствовали Занкана. Парнавазисдзе, человек уже немолодой, приподнялся и кивнул ему головой. Его примеру последовали и другие. Габаон, мослатый, с румяными щеками, вечно улыбающийся, кивая головой, приложил руку к груди в знак глубочайшего уважения. А Джорджикисдзе, молодой вельможа, пользовавшийся тем не менее большим уважением при дворе, с сабельным шрамом на лице при виде Занкана воскликнул:

— А вот и наш дорогой Занкан пожаловал, и это значит, что мы затеваем благое дело!

От Занкана не укрылась сдержанность Саурмага. Он даже не поднял головы, когда Занкан вошел в зал, сидел, уставившись в одну точку. «Хотелось бы мне знать, что это с ним», — подумал было Занкан, но Абуласан прервал его мысли. Он подошел к нему, взял под руку, провел к своему месту и усадил рядом с собой.

— Уважаемые члены царского дарбази! — обратился он к присутствующим. — Мы с Божьей помощью решили вопрос замужества царицы Тамар — позовем в мужья для Тамар сына великого князя Ростовско-Суздальского княжества Андрея Боголюбского — Юрия. Мы надеемся, этот союз принесет пользу Грузии. Мы сроднимся с соседним народом, и да благословит Господь наше единение. Я уже говорил, что княжич выслан из страны и живет в настоящее время у кипчаков. Мы долго думали, кого избрать в посланники к нему. Он ведь и дело должен устроить, и княжича привезти сюда. Лучшим исполнителем этой миссии нам представляется Занкан Зорабабели. Господь одарил его мудростью. И ему полностью можно доверять. Я жду вашего согласия, уважаемые!

Пораженный услышанным, Занкан вместе со всеми внимал Абуласану. Тут раздался голос Парнавазисдзе:

— Хорошо придумано, Абуласан, Зорабабели именно тот человек, который честно исполнит порученное дело.

— Может быть, стоило спросить сперва мнение Зорабабели!

— А они разве кого-нибудь спрашивают?! Их ведь большинство — как кроят, так и шьют! — отозвался Тарханисдзе, и Занкан увидел, как сидящие поблизости от Саурмага от души рассмеялись. Тарханисдзе поднял руку, призывая к тишине. — Не так обстоит дело, Абуласан, как ты тут вещаешь. Мы не избирали Боголюбского в женихи царице. Это твое решение.

— Мы настаиваем на своем, — подчеркнуто неторопливо произнес Саурмаг, — мужем царицы Тамар должен быть Алексей Комнин. Мы хотим побрататься с Византией, а не с каким-то чужаками.

В зале воцарилась тишина. Абуласан опустился в кресло.

— Уважаемые члены дарбази, я неоднократно говорил вам, не стоит вновь родниться с византийцами, делать византийца мужем нашей царицы. Неужели не пришло время расправить наконец грузинам крылья, неужели вы вновь хотите оказаться в тени Византии?!

— А чем тебе не угодила Византия, амир? Может быть, византийской вежливостью, ученостью или силой?! Может быть, тебе это все не нравится? — раздался чей-то возглас — Занкан не понял чей.

Абуласан не спешил с ответом. Наконец он поднялся и с улыбкой произнес:

— Еще как нравится, ох, как нравится, но скажем и то, грузины, не слишком ли большую волю дали мы византийцам в своем отечестве? Кто мы — смиренные рабы их или соратники? Мне кажется, мы послушны их воле. Воле народа, страны, мощь которой день ото дня слабеет. Надо смотреть вперед, искать новых уз, закатное солнце не греет, а восходящее — оно живое, — Абуласан помолчал и, сделав несколько шагов вперед, оглядел членов дарбази, — вы, которые в меньшинстве, славите вчерашний день, это понятно, но меня больше интересует день завтрашний, а страна росов, Юрий Боголюбский — это завтрашний день. Византия же, что изнуренный плешивеющий осел. Мы устремлены в завтрашний день, нас большинство, и мы не только голосами, но и мудростью превосходим вас!

В зале снова воцарилась тишина. Затянувшееся молчание прервал Тарханисдзе.

— Да, говорить ты мастер, Абуласан, но разве так обстоит дело? Мы все знаем, Византия отнюдь не оплешивевший осел, и страна росов — не восходящее солнце.

— Мы, большинство, так говорим и так и будет! — воскликнул Джорджикисдзе.

Тарханисдзе поднялся со своего места.

— Царица Тамар не желает выходить замуж за Боголюбского, — начал он тихо, — как это возможно, говорит царица, я даже не знаю, что он собой представляет!

— Царица пожелает то, что захочет царский дарбази, — прервал его Абуласан, — царица обещала это Кутлу-Арслану.

— И Занкана не спрашиваете? Хочет ли он вести переговоры с будущим супругом царицы Грузии? Хочет ли он отправляться в столь дальний путь?

— Решение царского дарбази — закон не только для царицы! — отрезал Абуласан.

Тарханисдзе сел и уставился на Занкана. Тот хранил молчание.

— Говори! Мы тебя слушаем! — произнес Абуласан.

— Избранные сыны Грузии! — проникновенным голосом начал Занкан. — Я с честью выполню все, что изволит поручить мне царский дарбази. — Тут Занкан сделал паузу, а затем продолжил: — Главное здесь не то, чего хочет Зорабабели, Зорабабели готов выполнить ваше поручение, вопрос в том, что есть благо для Грузии.

— Вам все ясно, не так ли? — повернулся Абуласан к Тарханисдзе. — Решено! Занкан Зорабабели назначается нашим посланником, он должен отправиться в страну кипчаков, провести переговоры с княжичем Юрием и препроводить его сюда с почестями, приличествующими царской особе.

Саурмаг Павнели тяжело поднялся со своего места, отложил в сторону кальян и в наступившей мертвой тишине не спеша начал свою речь:

— Ну вот, Абуласан, амир Картлийский, правитель Тбилиси, ты и твои люди, избалованные богатством, отвергли Алексея Комнина, не захотели, чтобы супругой нашего солнца — царицы Тамар стал византийский царевич, юноша достойный, заслуживающий хвалы. Мы хорошо знаем его и его нрав, и он хорошо знает нас и любит нашу родину и наши обычаи. Ты и твои сторонники остановили свой выбор на изнеженном богатством князе росов, несмотря на то что он для нас полная загадка, он сам и его нрав. Вас большинство в этом зале, и вы победили!

— Лихо не оставляет в покое Грузию из-за ее безрассудных сынов! — воскликнул немолодой эристави Иванэ Палаванди.

— Не спеши оплакивать Грузию, эристави, почем фунт лиха — это мы вскоре узнаем.

— Почему, с какой целью мы должны терпеть эти оскорбления и унижения? — не унимался Палаванди.

А Саурмаг Павнели ровным голосом спокойно продолжал:

— И я о том же толкую! Мы на многое закрывали глаза, а теперь, Абуласан, ты хочешь, чтобы мы молча проглотили и то, что ты посылаешь Занкана к будущему мужу нашей царицы?! Что должен сказать Занкан русскому княжичу? Я, мол, иудей, устрою твой брак с царицей Грузии? Неужели мы так низко пали, что среди нас, грузин, не нашлось мудрого человека, которого мы могли бы послать в страну половцев? — Саурмаг оглядел своих сторонников. — Мы, меньшинство царского дарбази, требуем ответа у Абуласана! — Он опустился в кресло с видом человека, выполнившего свой долг.

— Почему? Зачем? Ответь нам, Абуласан! — поддержал его Тарханисдзе.

— Потому что иудей наш брат! — спокойно ответил им Парнавазисдзе.

— Согласен, иудей — наш брат! Но замужество царицы Грузии — дело грузин, — возразил Тарханисдзе.

Занкан вскинул голову, оглядел взволнованных членов дарбази. «Зачем Абуласан вовлек меня в этот раздор? Наверняка что-то задумал, не иначе! Но что? Что замыслил амир? Он ведь наверняка знал — избери он меня единственным посланником, члены дарбази непременно восстанут против этого! И все же избрал, не побоялся их гнева. А это значит, что… это значит, что… он надеется одержать еще более крупную победу, но какую?»

Глаза Абуласана горели торжеством, было очевидно, что это гудящее, растревоженное собрание представлялось ему жалким сбродом. Наконец, погасив испепеляющий взгляд, он сказал:

— Вот вам мой ответ: первое, если задумаетесь, может быть, поймете, почему вы — меньшинство, а мы — большинство. Что мне вам сказать, как ободрить, если иудея вы считаете чужаком и забываете, что наши цари — Багратиони, наша солнцеликая Тамар — прямые потомки Давида и Соломона. И вы гневаетесь из-за того, что мы посылаем иудея устраивать будущее отпрыска Давида и Соломона! Второе, как вы не понимаете, уважаемые члены дарбази, в страну половцев должен отправиться один человек, дабы никто не догадался о цели его путешествия. Занкан же постоянно ездит в разные страны, и никто не заподозрит об истинной его миссии, иначе до приезда Юрия Боголюбского у нас не будет отбоя от предложений со стороны женихов — очень многие хотят стать мужем солнцеликой Тамар. А вы, уважаемые члены дарбази, должны понимать, что значит отказать потенциальным женихам из соседних ханств или султанатов. — Абуласан воздел правую руку и продолжил окрепшим голосом: — За будущим мужем царицы Грузии Тамар отправится известный купец Занкан Зорабабели — иудей по вероисповеданию, духом истинный грузин, потомок Давида и Соломона, верный слуга престола Багратиони. Такова воля царского дарбази Грузии. Этого требуют интересы Грузии! — Абуласан повернулся к Занкану: — Зорабабели! Царский дарбази обязует тебя, немедля, в течение этой недели отправиться в путь!

Саурмаг спокойно, даже с некоторым удовлетворением смотрел на Абуласана. По всей видимости, он согласился со своим врагом. Почему?

Спокойствие Саурмага встревожило Занкана.

Ничто не могло отменить этого решения. Супругом царицы Тамар станет Юрий Боголюбский — сын князя Андрея. Судьба предопределила в мужья для Тамар Юрия, как Тумиани для Тамты и Амирани для Хорашан.

Вечер подходил к концу. Закатное солнце ласково прощалось с миром.

Занкан возвращался домой, но все его мысли были о только что завершившемся царском дарбази: пока замысел Абуласана не станет для него ясным, он будет чувствовать себя слепцом, ощупью продвигающимся вперед. Перед сражением с филистимлянами, расположившимися в долине Рефаим, царь Давид вопросил Господа: идти ли ему против филистимлян, предаст ли он их в его руки. «А я нахожусь в Петхаине, — думал Занкан, — как мне спросить Господа, одержу ли я победу в этом деле? А если даже спрошу, сочтет ли он меня достойным ответа?!»

Солнце почти зашло. Занкан молча, про себя молил Господа: «Помоги, Создатель, укажи верный путь, чтобы не опозориться мне перед миром!»

Вот о чем мечтал грузи некий еврей, а из головы у него не шла призывавшая к величайшей осторожности картина: вальяжно развалившийся в кресле Саурмаг с выражением безмятежности на лице.

А потом сумерки поглотили солнечные лучи. Занкан отправился в синагогу — наступало время вечерней молитвы.

Сон

Было утро воскресенья, когда Занкан отправился в страну половцев. (Повара на рассвете выехали за город, чтобы встретить хозяина в доме на берегу Арагви.) Естественно, Занкан не сказал Иохабед, куда и с какой целью едет — замужество царицы Тамар было строго засекречено.

До отъезда из Тбилиси Занкану надо было завершить несколько важных дел — ждало своей отправки в Константинополь судно. На следующей неделе у Занкана была запланирована поездка в Персию для переговоров с тамошними купцами — их интересовала родниковая вода Грузии. (Вот так-то: когда страна без хозяина, соседи посылают туда войско и, размахивая саблями, берут все, что можно взять, но если у страны есть властитель, желаемое получают при посредстве купцов, что приносит большую прибыль казне.) Занкан послал в Исфахан человека с извинениями, прося купцов отложить переговоры на несколько месяцев. И все это время какая-то мысль ускользала от него, он никак не мог уцепиться за нее — другие мысли вытесняли ее. По этой же причине он до сих пор не уяснил себе, почему для блага Грузии требовалось, чтобы именно он, Занкан, отправился к половцам с этой политической миссией и почему Саурмаг проявил такую покладистость.

Занкан полагал, что в дороге разберется в хитросплетениях Абуласанова плана, но только он тронулся в путь, как за ним разревевшимся ребенком увязалась мысль о Бачеве. «Ей уже шестнадцать, давно замуж пора, ее мать Иохабед в пятнадцать лет стояла под хупой»[14], — думал он, перебирая в памяти тбилисских юношей, но ни один из них, на его взгляд, не годился ему в зятья. «Как только вернусь, съезжу в Кизики[15], надо познакомиться с сурамскими евреями. В Крцхловани растут крепконогие ребята. Быть не может, чтобы там не нашлось одного порядочного парня». Уйдя в свои мысли, он даже не заметил, как миновал окрестности Тбилиси, места первого поселения евреев: Занави, Мцхета, Херки, Хуриатубани. К дому на берегу Арагви он подъехал к вечеру. Лучи огромного ярко-оранжевого солнца пронизали крону деревьев, ложились на проселки и, отражаясь от поверхности реки, преображали окрестности.

Занкан отказался от еды. Сказал Иакобу, что восход солнца они должны встретить у источника, и отправился спать.

Долго не мог заснуть, слушал шум реки, рокот ее волн. Под конец уснул — над Арагвиспири уже ярко сияли звезды.

Уставший с дороги, утомленный грохотом реки Занкан видит сон: Бачева входит в море, она удаляется от берега на большое расстояние, но вода ей по колено. Она смеется, время от времени убыстряет шаг, почти бежит, как будто находится не в воде, а на суше — смеется, бегает, кружится, но вода не поднимается выше колен. Но кто это несется за ней? Какая-то женщина?! Это ведь Эстер! Почему она гонится за ней по пятам? Как молодо выглядит Эстер! Как она похорошела! Нахмурив лоб, Эстер зовет Бачеву, а Бачева, хохоча, убегает от нее! Она не слышит Эстер. Да, Эстер вообще не слышно — она открывает рот, по тому, как напрягаются жилы у нее на шее, видно, что она кричит, но голоса не слышно. Эстер, Эстер! Что сделало тебя такой красивой, почему ты так расцвела, Эстер?! Женщины обычно хорошеют, когда у них появляется любимый. Эстер смущенно улыбается, наклоняет голову, потом снова бежит за Бачевой. Бачева убегает, не слышит ее зова, пару раз даже машет ей рукой. Эстер останавливается. В чем дело, устала? О, как бьется у нее сердце!.. Бачева хохочет. Бежит от нее, заливаясь смехом. Ее не волнует состояние Эстер. «Какая ты красивая, Эстер, почему ты так похорошела?» Эстер стоит, не шевелясь, а Занкан со своим ложем погружается в воду. Эстер не трогается с места, неужели она не видит, что Занкан тонет? «Эстер, Эстер, помоги мне! Где Бачева? К чему тебе эта красота, Эстер, когда вода уже по горло!» А вот и Бачева, оказывается, это она налегает на ложе Занкана. Какая сильная девочка! Именно она топит ложе отца! «Баче, дочка, что ты делаешь?»

Занкан проснулся. С испугом огляделся. Хотел было подняться, но не смог шевельнуться. Посмотрел в окно. Небо голубело на востоке. «Дурной сон, черт побери!» Он с трудом встал, накинул халат, решил спуститься к Арагви, рассказать воде о приснившемся кошмаре, чтобы она унесла его с собой. Открыл дверь, осторожно обошел спящего у двери Эуду и спустился к реке. Арагви неслась, что-то бормоча про себя. Занкан нагнулся, омыл руки: пусть мой странный сон унесет река, подумал он. Потом присел на камень. На рассвете Арагви набиралась сил — как только взойдет солнце, она опять разбушуется, опять будет окатывать тысячи валунов на своем пути. Занкан постепенно успокоился. Может быть, этому способствовал свет, потихоньку разгонявший тьму: вот уже стал виден забор, за ним — огород. Занкан встал, пошел к дому, заглянул в комнату, где спал Иакоб. Не входя, прямо с порога почти шепотом произнес:

— Поднимайся, Иакоб, вот-вот рассветет, пора читать утреннюю молитву.

Иакоб словно дожидался этого шепота, вскочил, стал одеваться.

— Иду, господин, уже иду, — ответил также шепотом.

Занкан умылся, оделся, накинул на плечи цициткатан.

— Шолом алехем! — сказал он, входя в зал, где уже собралась челядь — слуги, повара, сопровождающие. Все поднялись со своих мест и не садились, пока Занкан не опустился в кресло. Иакоб, высокий худой, вечно улыбающийся, с плешью на голове, на цыпочках подошел к Занкану, положил перед ним талис, филактерий, сидур-молитвенник и опять же шепотом произнес:

— Утро понедельника рассвело на благо всем! — таким образом Иакоб напомнил Занкану, чтобы тот не забыл прочитать тексты, читаемые обычно в понедельник утром.

— Я помню. — Занкан кивнул головой, и все присутствующие приступили к молитве — молились тихо, словно напевая про себя, а когда приступили к заключительной молитве, их нестройное поначалу пение слилось с ревом окончательно проснувшейся Арагви. Снова жаркие молитвы лились над Арагви.

Эстер

Когда Занкан с сопровождавшими его людьми скрылся из глаз, Иохабед обратилась к Бачеве:

— А где это Аран? (Занкан сказал ей, что отправляется в Аран.) — Бачева, думая о своем, не расслышала вопроса. Почему-то ею овладел страх. Подсознательно она чувствовала, что с отъездом отца ее жизнь резко изменится, и это пугало ее.

Мать повторила свой вопрос, и Бачева нехотя ответила:

— Понятия не имею, мама, по-моему, это там, где очень жарко. — И ушла в свою комнату.

Предстоящие крещение и венчание хоть и внушали трепет Бачеве, но влечение к Ушу было куда сильнее страха. Все ее помыслы и желания были связаны с ним. Страхи меркли перед ними: Ушу ведь будет рядом с ней, чего же ей бояться. Но стоило ей представить себя в постели с Ушу, как ее охватывал сладостный трепет, хотелось, чтобы он длился вечно.

Пестунья Эстер заглядывала в глаза своей воспитаннице и шепотом, хотя никого, кроме них, в комнате не было, спрашивала: «Тебя что-нибудь беспокоит, детка?» — «Нет, няня, ничего». — «Помни, родная, высказанное горе — это сраженный наповал враг», — снова шепотом, едва слышно внушала Эстер. Ласковость няни ставила Бачеву в тупик, она прятала от нее глаза, потому что Эстер обладала даром заглядывать ей в душу. Пряча глаза, она тем не менее, как малое дитя, прижималась к ее груди, и та так нежно обнимала ее, так ласкала, что Бачева была готова раскрыть перед ней душу.

Картина, увиденная Эстер на поле Абулетисдзе, не давала ей права вынести окончательное решение, но она доверяла своей интуиции, хоть и не могла поверить, что ее воспитанница может полюбить нееврея. Поэтому ей хотелось поговорить с Занканом. Она решила переждать субботу, благословенный Господом день, и в воскресенье после обеда попросить Занкана выслушать ее. Она собиралась рассказать ему о возможной опасности и получить совет, как ей быть, но в воскресенье Занкан ускользнул от нее, как ускользает маленький озорник от задремавшей матери.

И Эстер решила во сто крат усилить свое внимание, не выпускать Бачеву из поля зрения.

Когда утреннее солнце достигло зенита и высветило все закоулки города, Бачева сказала Эстер, что поедет к Тинати, и уехала.

Эстер тут же накинула на голову платок, выскочила из дома следом за ней и маленькими улочками, кратким путем, добежала до дома Тинати раньше Бачевы. Бачева появилась верхом на неторопливо идущем коне, спокойно оглядела окрестности. Эстер в ужасе отпрянула — Бачева была без сопровождающего.

В церкви царила прохлада, особенно приятная после пыльной раскаленной от зноя улицы. Поначалу Бачева ничего не видела, хотя повсюду горели свечи. Ушу подошел к ней, взял за локоть. Под конец, когда ее глаза привыкли к полумраку церкви, Бачева увидела молящихся. Они неслышно шевелили губами. «И эти, как мы, о чем-то просят Господа!» — с облегчением подумала Бачева. Она уже освоилась в сумраке церкви. Было тихо. Большое количество икон поразило Бачеву. На иконах были изображены люди. В глаза бросалось обилие золотого цвета. Куда бы ни падал ее взгляд, отовсюду ястребом налетал на нее желто-золотистый цвет. «Зачем им столько изображений людей или этого золота?» Хотела было спросить у Тинати, но Тинати рядом не было, и это тоже ее угнетало. Будь Тинати рядом, она не чувствовала бы себя такой скованной. Однако Тинати отказалась пойти с ней, сославшись на головную боль.

Бачева была загипнотизирована увиденным в такой степени, что не могла говорить. Они подошли к молодому человеку со спокойным взглядом и доброй улыбкой — Ушу сказал про него, что это его духовный отец. Бачева, разумеется, ничего не поняла, кроме того, что молодой человек был, оказывается, отцом Ушу. Не поняла она и того, что говорил ей этот молодой человек. Он произносил слова как-то странно, напевно. «Никакой он не отец, — вдруг пронеслось у нее в голове, — наверное, это раби, раби Ушу». И кивнула головой священнику. Он что-то спрашивал ее, и Бачева с улыбкой кивала ему — она согласна на все. Да, да, конечно же она сама пожелала прийти сюда, нет, нет, силой ее никто не приводил, ну да, она пришла сюда, чтобы креститься, конечно, она хочет этого сама. Почему? Из-за Ушу, ради Ушу… Она должна стать его супругой… Быть рядом с ним… Никто и ничто не сможет помешать им быть вместе…

— Да благословит тебя Бог! — сказал «раби» Ушу.

«Он говорит, как хахам Абрам», — пронеслось у нее в голове.

— Тогда начнем! — вновь с улыбкой сказал «раби» Ушу и позвал Бачеву с Ушу за собой. Отец Ростом шел, что-то бормоча себе под нос. Ушу и Бачева следовали за ним.

Ушу ободряюще улыбался Бачеве.

Они вышли на залитый солнцем церковный двор. Миновав двор, пошли по узкой тропинке. Отец Ростом шел впереди. За его широкой спиной ничего не было видно. Бачева не могла взять в толк, куда они идут. Ушу что-то говорил ей, но она не слышала его. Самое главное — он был рядом, подле нее. Из-под ног у них неожиданно выпорхнули фазаны. Отец Ростом остановился, приложил руку козырьком ко лбу и посмотрел на фазанов. Потом, покачав головой, продолжил путь.

Они вышли к берегу Куры. «Раби» Ушу, не снимая рясы, вошел в мутную воду и протянул руку Бачеве — следуй за мной. Бачева уставилась на Ушу — как ей быть? Ушу, улыбаясь, кивнул головой. И Бачева вошла в воду вслед за отцом Ростомом. Холодная Кура злобным щенком накинулась на нее.

Отец Ростом что-то бормотал неслышно. Время от времени задавал Бачеве вопросы, которые были ей не совсем понятны, но она, улыбаясь, кивала ему головой. Отец Ростом зачерпнул горстью воду и вылил ее на голову Бачеве. Один раз, второй, третий. Потом положил ей руку на голову и несильно надавил, приглашая окунуться с головой. Бачева опять вопросительно посмотрела на Ушу. Ушу снова улыбнулся ей — делай, как говорят. Бачева трижды окунулась с головой. Волосы у нее разметались, вода ручьями стекала с нее. Потом «раби» Ушу вынул из кармана золотой крестик, приник губами ко лбу Бачевы и нараспев произнес:

— Да благословит тебя Бог, Сидония. Твоей прародительницей была Сидония, приобщившая наши сердца к вере Христовой. Да хранит тебя ее благодать, — отец Ростом протянул руку Бачеве, — пойдем, Сидония, — и пошел впереди нее. И в это время с висячего моста через Куру раздался крик:

— Помогите ей, помогите!

И в тот же миг что-то с шумом упало в реку. Водяные брызги почти достигли моста. Все взоры устремились в ту сторону. Река невозмутимо несла свои воды, лишь там, откуда только что донесся шум падения, вода трепетала, как сердце испуганного ребенка.

— Она упала здесь, вот здесь! — кричал стоящий на мосту человек, тыча пальцем под мост. Отец Ростом, не раздумывая, поплыл к мосту. Поняв, что ряса помешает ему, он скинул ее и бросил Бачеве. Бачева, потрясенная, застыв, стояла на месте, она даже не заметила брошенной ей рясы. Ушу между тем прыгнул в воду, и вскоре догнал отца Ростома. Через несколько минут они были уже там, куда указывал человек на мосту. Первым нырнул Ушу, за ним — отец Ростом. Но тщетно.

— Не бесовское ли это наваждение, — спросил отец Ростом Ушу, — каким образом тело так вдруг исчезло? — А потом крикнул человеку на мосту: — Ты уверен, что кто-то упал? Может быть, тебе показалось?

— Я тебе покажу «показалось», если сойду вниз! Что значит показалось?! Она вот здесь находилась, эта женщина!

В этот момент раздался душераздирающий крик Бачевы. Вода вынесла утопленницу к месту, где она стояла, а вспененная волна буквально швырнула ее Бачеве под ноги.

Отец Ростом и Ушу быстро поплыли назад. Ушу схватил Бачеву за руку и увлек к берегу, а отец Ростом, подхватив утопленницу под плечи, с трудом вытащил ее на берег. Бачева почти задыхалась от пережитого. Отец Ростом уложил труп на землю, перекрестился и сказал:

— Да славится, Господи, имя твое! Эта женщина не утопленница, она и капли воды не проглотила… Но как мгновенно почернела! У нее, похоже, разорвалось сердце, а потом она упала в реку. — Он пригляделся к ней и воскликнул: — Гляди-ка, что у нее на шее?! Она иудейка! — Отец Ростом осенил себя крестом и испуганно подался назад.

Услышав это, Бачева встала, Ушу мгновенно оказался рядом. Пошатываясь, подошла взглянуть на труп. Впрочем, в этом не было необходимости… Она и так знала, кто это. Она чувствовала… Она все понимала, тем не менее, ухватившись рукой за Ушу, она тащила его с собой. Подошла, взглянула… Конечно же это Эстер, ее пестунья Эстер! Она ведь всегда была рядом с Бачевой, так почему, почему Бачева решила, что сегодня она оставит ее?!

Казалось, глаза няни остались открытыми лишь для того, чтобы не сводить изумленного взгляда с крестика, покачивающегося на шее у Бачевы. Так, во всяком случае, ей почудилось… И ею вдруг овладел стыд — она зажала крестик в руке, остановила его покачивание.

В тот вечер, когда тело Эстер опустили в землю и хахам Абрам читал заупокойную молитву, а собравшиеся вокруг могилы опечаленные мужчины вторили ему «Амен!», маленький мальчишка, взобравшийся тут же на дерево, крикнул во весь голос:

— Глядите, на Бачеве крест, Бачева христианка!

Исрелико Кривляка попятился назад и, повернувшись, что было духу бросился прочь. Исхакия Карлик, не отрывая презрительного взгляда от Бачевы, ретировался вслед за ним. Даниэл Зрелый также припустил вниз по склону холма, на котором находилось кладбище. А Шатули из Карели, протянув руку в сторону Бачевы, крикнул:

— Будь проклята созданная на любви семья, которая позавидует вашему богатству!

— Остановитесь, люди! Наш долг перед Господом — отдать дань уважения почившей! — послышался спокойный голос хахама Абрама. Все повернулись к нему, убегавшие остановились, а хахам Абрам, обратившись к Бачеве, сказал: — Моя бедная, несчастная дочь Занкана, ты, наверное, не знаешь, что на похоронах иудея или иудейки женщины не присутствуют — ни еврейки, ни нееврейки. В присутствии женщины мы не можем исполнять необходимый ритуал. — Хахам Абрам сделал паузу и с доброй улыбкой добавил: — Прости нас, дочь Занкана!

Бачева повернулась, сделала несколько шагов и остановилась. Почувствовала, как взгляды собравшихся пронзили ей спину. Хотела было что-то сказать, но не смогла. Слезы душили ее, но никак не могли вырваться наружу. И люди молчали, не произносили ни слова, но видели бы вы их глаза — Мошии, Кобии Цапли, Арона, Дано…

И Бачева ушла.

А хахам Абрам подумал: «И все же она осталась иудейкой, подчинилась нашему обычаю».

И тихий, спокойный голос раби Абрама прозвучал в наступившей тишине. Он читал кадиш[16]. Люди вторили ему: «Амен!» И этот скорбный возглас несся над кладбищем.

Бачева спустилась с холма. Там, внизу, ее ждал Ушу. На миг она замешкалась. Возгласы «Амен!» лишь усиливали владевшее ею чувство одиночества. К нему прибавилось ощущение полной беспомощности. Она пошла в другую сторону, где никто не ждал ее, и она могла побыть в полном одиночестве.

Исав бен Ханох

Исав бен Ханох не жалел ни об одном своем шаге, ни об одном своем решении. С Андреем Боголюбским он был дружен с юношеских лет. Смуглый небольшого роста Исав по-настоящему любил этого белокурого краснощекого горлана. И Андрей был предан ему. Ничто не омрачало их дружбы.

Андрей был вынослив, как мул. В бесконечных войнах с соседними княжествами (какой бы кровопролитной ни была эта война, Исав обычно называл ее распрей — у соседей такие огромные леса, реки и пахотные земли, надо отобрать у них хотя бы часть) эта выносливость часто выручала его, но он был и упрям, как мул! Сколько раз Исав бен Ханох пытался примирить братьев — «Да уступи ты Всеволоду, не упрямься», — ничего не получалось. Во-первых, великий князь был не в меру строптив, а во-вторых, убежден в собственной правоте — «Будь Святослав великим князем, а я неимущим, он бы отнял у меня жизнь из страха, что я отниму у него трон».

И великий князь был прав. От Всеволода никто не ждал добра, даже Исав бен Ханох — он это сердцем чуял. Как-то раз, когда великий князь вернулся с охоты, он присел рядом с ним и сказал:

— Если у человека все отнять, уж лучше его убить!

— Неужели смерть предпочтительнее бедности?

— Да, для многих предпочтительнее, — отвечал Исав бен Ханох, — и для тебя в том числе. Либо он должен быть сыт, либо убей его. Ты все отнял у Всеволода, и он, верно, только о том и думает, как бы умертвить тебя.

Андрей Боголюбский захохотал. Смеялся от души. Исав бен Ханох же сокрушенно качал головой. После той памятной беседы он не видел великого князя — не видел живым, а то мертвым…

Жена Андрея — круглолицая голубоглазая княгиня Екатерина — ложась в постель (луна уже сверкала на небосклоне, доколе же дожидаться отправившегося на охоту князя!), откинула одеяло и увидела на подушке отсеченную голову мужа. Поначалу она даже не признала мужа в этом почерневшем куске мяса, окрасившем кровью подушку, а потом…

Отчаянный крик княгини потряс дворец.

Всеволод явился, когда во дворце собрались все близкие великого князя, преданные ему бояре. Верхом на коне он въехал в зал, стегая кнутом каждого, кто попадался под руку. Потом велел позвать племянника — Юрия. Почувствовав опасность, княгиня подняла голову.

— Мой сын был с отцом на охоте, и он остался жив? — спросила она.

Исав бен Ханох понял хитрость княгини, низко поклонившись Всеволоду, он сказал:

— Продай мне мать и сына.

Какое-то время Всеволод не сводил с него холодного взгляда, а потом, осклабившись, громко произнес:

— Продам, но дорого возьму…

— Настоящая дружба никогда не стоила дешево.

Новый князь-братоубийца потребовал у Исава бен Ханоха немедленно оставить Суздаль:

— Тебе нет здесь места, а брата я сам предам земле.

В ту же ночь Исав бен Ханох покинул Суздаль вместе с супругой своего друга Екатериной и его сыном юным Юрием. А Всеволод пожалел о своем приказе: не надо было изгонять этого жида, раз он умеет так дружить.

А Исав ни о чем не жалел. Он взял под свое покровительство семью друга. Вот уже сколько времени они живут в стране половцев. Здесь он ведет свои дела, здесь поставил на ноги своих детей, и дети уже живут своей жизнью, здесь его все уважают. Он достаточно богатый человек, но основное его богатство, считают люди, это его талант оказывать помощь ближним. Непременное правило для еврея — десятую часть своего дохода отдавать беднякам — он оставлял без внимания. Отдавал гораздо больше. Кому только не протягивал руку помощи — христианину, мусульманину, еврею, он не делал между ними различия.

— Разве мы все не люди? — говорил он с улыбкой. — У всех у нас есть рот и желудок, все мы дышим и все умираем.

Вечно улыбающийся, ни от кого не зависящий Исав говаривал обычно:

— Господь не назначал меня старейшиной золотых запасов, и ключа не давал, чтобы я хранил то, что он даровал мне. Это он раздает злато моей рукой, и я благодарен, что для такого благого дела он избрал меня.

— Не будь у меня эти чурбаны вместо ног, мой дорогой Занкан, ты знаешь, я бы вскочил, как бывало, и бросился тебе навстречу, — воскликнул Исав бен Ханох, ублаготворенный лицезрением Занкана. Занкан сам подошел к нему, нагнулся, обнял и поцеловал в плечо.

Они долго беседовали, пообедали вместе, откушали фруктов, много смеялись (Исав любил рассказывать смешные истории), и, когда солнце стало клониться к закату, Занкан приступил к главному.

— Ты очень дружил с семьей Боголюбских… — сказал он.

— Я и сейчас дружен с ними… Эх, достойным человеком был великий князь!

Занкан рассказал Исаву бен Ханоху о цели своего приезда в землю половскую, хотя умолчал о самом главном — что грузины прочат Юрия в мужья своей царицы. Он сказал только, что некий достойный человек желает сделать его своим зятем, юношу ждет большое будущее, и он просит совета Исава, как подступиться к этому делу.

— Эх, как почитают грузины иноземцев! — с улыбкой покачал головой Исав. — Зачем им Боголюбский, чем он славен?

— Он княжеских кровей и единоверец, — отвечал Занкан.

Исав молчал, уставившись немигающим взглядом на столик с фруктами, потом заглянул Занкану в самую душу и спросил:

— Скажи мне, зачем ты встрял в это дело?

Это был тот вопрос, на который Занкан не имел ответа. Открой он все Исаву, он должен будет сказать, что действует по поручению царского дарбази, а этого ему пока не хотелось делать.

Поэтому, как бы между прочим, он проговорил:

— Меня попросили, а я не смог отказать.

Исав бен Ханох промолчал в ответ.

— А как насчет того, чтобы отвертеться от этого? — наконец спросил он. — Если есть возможность, не пожалей и злата, дабы уклониться от этого дела.

Занкан не произнес ни слова. Было очевидно, Исаву не нравился выбор грузинского вельможи, а Занкан пожалел о своем визите. «Почему я сюда явился, мне поручили договориться с Боголюбскими, а не советоваться с Исавом!»

Но ведь это дело делается во благо Грузии!

— Почему, зачем грузины так льнут к иноземцам? Почему вы думаете, что они лучше грузин?! Я не советую тебе встревать в это дело. Лучше подумай о том, как бы отбояриться от него.

— А если это дело принесет пользу моей стране? — спросил Занкан.

Исав не спешил с ответом.

— Мне нравится выражение «моя страна», — наконец заговорил он, — да, это твоя страна, и ты должен служить ей, но… — Тут Исав сделал паузу. — А если выйдет не так, как ты предполагаешь? Если этот человек не принесет блага твоей стране? — Он умолк. И Занкан молчал. Вошел на цыпочках слуга, неслышно зажег свечи. — Скажу тебе откровенно, Занкан, — продолжил Исав, — Боголюбский не принесет блага твоей Грузии, и когда они убедятся, какого человека избрали в зятья…

Они еще долго беседовали, Исав бен Ханох и Занкан. Когда Занкан ушел от него, на небе сверкали мириады звезд. Он вспомнил Иошуа и подумал: «Да, сидение дома ничего хорошего не приносит, становишься подозрительным и недоверчивым».

И он очень просто обошел ответ, который искал. Он был рядом, совсем близко, а Занкан не заметил его и продолжил путь.

Иохабед

Отец Занкана Зорабабели Мордехай имел обыкновение за несколько дней до Рош Ашани объезжать картлийские деревни и города, где жили евреи. Там он заглядывал в синагоги, просил указать ему дома бедняков. Затем обходил эти дома и одаривал нуждающихся деньгами: Новый год идет, все должны радоваться, кто знает, что нас ждет в следующем году!

У иных даже присаживался во дворе, просил принести колодезную воду, беседовал с хозяином и вновь отправлялся в путь. Домой возвращался под самый Новый год. За новогодний стол садился довольный собой, в хорошем настроении — чем больше он раздавал серебра беднякам, тем отраднее было у него на душе. Он начал свою благотворительную деятельность в тридцатилетием возрасте и занимался ею до конца своих дней. Он никогда никому не посылал денег, сам ходил по городам и весям, сам находил обездоленных. Был уверен, что добро надо творить именно так. В тот день, когда ему исполнилось девяносто два года, он лег вечером в постель, произнес свое обычное «Шма, Исраэл» и заснул.

Наутро он не повторил этих слов — не проснулся.

Иохабед он увидел в Карели в доме Ицхака по прозвищу Хайло. Большеглазая, пышногрудая с маленьким пухлым ртом, она напоминала олененка. «Этому олененку не место в землянке», — подумал Мордехай и повернулся к Ицхаку:

— У меня парень восемнадцати лет, твоей дочери — четырнадцать, — он не отрывал взгляда от Иохабед, — похоже, Господь помог мне найти невесту для сына. Что скажешь на это?

— Ну что я могу сказать, кроме «Амен!», — ответствовал Ицхак.

— Тогда будем считать, что мой Занкан и твоя дочь помолвлены. Мы приедем в Симхат Тору, приготовьтесь к хупе. — Мордехай Зорабабели еще раз взглянул на Иохабед и снова подумал: «Нет, ей не место в землянке». Потом поинтересовался, знает ли она грамоту. Ицхак Хайло улыбнулся:

— Кто дал нам такое счастье, батоно, или деньги, да и нужно ли это вообще… Какое добро от учения?

Зорабабели помрачнел и после продолжительного раздумья сказал:

— Тогда мы поступим так: вот тебе деньги, завтра же начни обучать ее еврейскому и грузинскому письму, а в осенний праздник справим не свадьбу, а помолвку. Поженим же их после Хануки. Это время достаточно для овладения грамотой. Знание — сила, ты ведь слышал об этом.

Перспектива породниться с достойным человеком вряд ли обрадовала Ицхака Хайло в такой степени, как серебро, которое Мордехай, не считая, высыпал из кармана ему в горсть. Потом позвал дочь хозяина, спросил, как ее зовут.

— Отныне ты помолвлена с моим сыном Занканом Зорабабели, — сказал он ей. — Ты должна научиться грамоте, чтобы уметь читать. Твоего будущего мужа Торе обучал такой учитель, которого уже не сыщешь в самом Иерусалиме. — И, повернувшись к Ицхаку, добавил: — Перед помолвкой я пришлю моих людей, они все подготовят. А ее приданое будет ее честность и грамотность.

На следующее утро после возвращения в Тбилиси, Мордехай позвал сына.

— Поздравь меня, сынок, я нашел себе невестку, а тебе жену. Девушку выбрал — такая по городу Тбилиси еще не ходила!

В осенний праздник Симхат Тора они действительно приехали в Карели. Сойдя с коня, Мордехай справился у Иохабед, как идут дела с учебой. Но Ицхак Хайло опередил дочь с ответом: даже самым ретивым, сказал он, не снилось, как она занимается. Мордехай оставил еще одну пригоршню серебра — ничего, де, не жалей для учебы.

За прошедшие два месяца Иохабед еще более похорошела. Мордехай заметил, что и сын и жена одобряют его выбор. Это привело его в хорошее расположение духа. Естественно, ему было невдомек, что познания Иохабед оставались на том же уровне, что и до Нового года. Нужду порождают не только невезение и беспомощность, но и малодушие и недомыслие.

Ицхак Хайло, как истинный голыш, увидев столько серебра, чуть было не лишился сознания. Не мешкая, вырыл в своей же землянке ямку, ссыпал серебро в горшок и закопал. А сверху покрыл рогожей. Ночами Ицхак спал на рогоже, а днем сидел тут же, уставясь на заветное место горящим взглядом и думал: «Ну чем я не султан?! Захочу, справлю себе пятьдесят атласных халатов и кош!» Жене не сказал, что стал обладателем такой кучи серебра, и уж тем более дочери. «А какое ей до этого дело?! Она здесь гость. Не сегодня-завтра появится тот человек, заберет ее и конец!» Учить Иохабед грамоте ему и в голову не приходило. «Моя дочь и так прекрасно все знает: умеет варить горох и стирать белье на речке. Чего же еще?!»

Побывав на свадьбе и оценив богатство свояка, Ицхак Хайло вернулся домой другим человеком — исполненным спеси и чванства. На вчерашних своих сотоварищей смотрел свысока — кто вы, мол, такие в сравнении со мной. А карельцы — будь то грузины или евреи — угощали его тычками по голове: ты, мол, вообразил себя ханом на селе?! На что Ицхак Хайло отвечал: плевал я на вашего хана, мать его за ногу.

Он не отходил от рогожи, днями и ночами лежал или сидел на ней, бормоча себе под нос: «Чем я не хан? Ну чем я не хан?!»

— Вставай наконец, — кричала ему жена, — пойди пройдись по деревне! Что ты сторожишь эту рогожу?!

«Попробуй не посторожи, — думал Ицхак, — черти сразу ею завладеют». Опасение за свою мошну и постоянное соперничество с гипотетическим ханом помутили его сознание. Он стал забывчив и рассеян, постепенно болезнь прогрессировала и очень скоро обострилась настолько, что он и не помнил, почему сторожит свою рогожу. Он слег и уже не мог подняться с нее. Разумеется, о кладе, зарытом под рогожей, он и думать забыл и спустя время отдал Богу душу, будучи таким же убогим, каким был до появления Мордехая Зорабабели. Жена не знала о зарытом в землю кладе, и Ицхака похоронили на деньги, собранные сельчанами.

Позднее Мордехай и Занкан обнаружили, что Иохабед неграмотна. Они, конечно, расстроились, наняли ей учителя, но ничего из этого не вышло. Очаровательная Иохабед не отличалась манерами и умением вести беседу. Пока она молчала, от нее трудно было отвести глаза, но стоило ей открыть рот, как возникало желание заткнуть уши. Мордехай был откровенно разочарован. «Похоже, Бог решил покарать меня, — думал он, — и покарал». Выросшая в нищей семье Иохабед, войдя в семью Зорабабели, усвоила командный тон разговора. По отношению к слугам проявляла такую жестокость, что у Мордехая и его жены сжималось сердце от жалости к ним. Со свекром и свекровью была резка и неучтива, словно она являлась владелицей дворца и по доброте душевной дала им приют. Поэтому они решили отделиться от молодых. Там же в Петхаине построили себе новое жилище, а дворец оставили сыну с невесткой.

Не порадовала семью Зорабабели Иохабед и в другом плане — прошло довольно много времени прежде, чем она зачала сына. Мордехай и за это корил себя: «Как угораздило меня нарваться на бесплодную женщину!» Это укрепляло его уверенность, что Господь карает его, но, когда через десять лет родился мальчик, Мордехай Зорабабели не уставал благодарить Господа: наконец-то он сменил свой гнев на милость!

Узнав о гибели Эстер, Иохабед воскликнула «Ой, бедняжка!» И только. Провожать ее в последний путь она не стала — Эстер не та фигура, чтобы Иохабед беспокоилась на этот счет.

На другое утро, расчесывая во дворе волосы, Иохабед увидела Хаву по прозвищу Мегера. Хава снабжала Зорабабели кошерным молоком, мацони и сыром.

— Отчего умерла твоя соседка? — громко спросила ее Иохабед.

От Хавы не укрылся наплевательский тон Иохабед в адрес той, что воспитала ей дочь. Хава поняла, кончина Эстер, ее соседки и подруги, никак не тронула Иохабед.

— Эстер бы жить да жить, но твоя дочь убила ее! — какой «мегерой» была бы Хава, не скажи она в лицо Иохабед все, что думала, — ей не нравилась невестка Зорабабели. Занкан был учтив и скромен, а Иохабед ведет себя так, будто весь Петхаин принадлежит ей. Вчера все еврейство Петхаина оплакивало Эстер. Никто не произнес ни звука по поводу того, что Иохабед не соизволила проводить Эстер в последний путь — все было ясно и так. О Бачеве же все в один голос говорили — «эта бедняжка».

Иохабед потрясла головой, еще раз провела золотым персидским гребнем по волосам и насмешливо спросила Хаву:

— Чего кусаешь мою дочь, Хава?

Золотой гребень резал Хаве глаза, но с этим она еще могла смириться. Ее раздражало, что эту женщину ничего, кроме собственных волос, лица и задницы, не интересовало, даже то, что ее родная дочь стала христианкой, похоже, ее мало трогало. И Хава гневно бросила ей в лицо:

— Может быть, ты и того не знаешь, что твоя дочь крестилась?

— Ты что, спятила, женщина?

— У тебя дочь христианка, понимаешь, хри-сти-ан-ка! — с отвращением проскандировала Хава и бросилась вон со двора.

Несмотря на то что Иохабед давно утратила стройность — можно сказать, вошла в тело, она стрелой помчалась в комнату дочери.

Бачева со вчерашнего вечера сидела на тахте, не шевелясь. Она не могла ни плакать, ни спать. Сидела молча, бессильно опустив руки. Когда мать ворвалась в ее комнату, она подняла на нее потухшие глаза. В лице — ни кровинки. На шее покачивался маленький крестик. Естественно, это было первое, что бросилось в глаза Иохабед. Она закричала и рванулась к дочери. Бачева не спеша поднялась с места, а толстуха Иохабед, не удержавшись на ногах, рухнула на тахту и зарыдала.

— У меня нет больше дочери, она умерла! Почему, Бачева, почему ты ушла из жизни?! — причитала Иохабед.

Причитания матери вызвали слезы у Бачевы. Она нагнулась и обняла ее. Никогда так не жаждала она материнской ласки, как сейчас, никогда ей так не хотелось, чтобы та прижала ее к своей груди, утешила, ободрила! Но Иохабед с отвращением отвела от себя руки дочери и вылетела из комнаты так же стремительно, как и появилась.

Через некоторое время со двора донесся отчаянный вопль. Бачева бросилась к окну и увидела группу женщин, одетых в черное. Они плакали, причитали, царапали себе щеки. Бачева разглядела среди них свою мать — она сидела на стуле, по бокам от нее устроились Шошана, Ривка, Рути и Лиа. У всех головы были покрыты черными платками. Перед ними стояла тахта, на ней что-то лежало — Бачева присмотрелась и, узнав свое платье, невольно вскрикнула.

Двор постепенно заполнялся женщинами. Входя в калитку, они поднимали такой крик, так царапали себе лица, что пришедшие немного ранее и точно так же вопившие, разинув рты, смотрели на них — почему они кричат, ведь дочь Занкана и Иохабед на самом деле жива! Окончив причитать, вновь прибывшие, как бы исполнив свой долг, становились в стороне, а во двор тем временем входила новая группа плакальщиц в составе трех — пяти женщин. Эти, в свою очередь, пытались превзойти ранее пришедших своими воплями и причитаниями, чтобы выглядеть более убедительно и впечатляюще. И все эти крики сопровождались громкоголосыми рыданиями Иохабед:

— Почему, почему ты оставила нас, дочка?!

Женщины вторили ей душераздирающими воплями, так что у Бачевы слезы наворачивались на глаза.

Во дворе появился Михи, служитель синагоги, быстрым шагом направился к Иохабед и, наклонившись над ней, почти приказным тоном произнес:

— Раби Абрам просит немедленно прекратить это, не надо множить грехи!

Иохабед подняла глаза на Михи, лицо ее кривилось от отвращения.

— Ежели хахам Абрам тоже крестился, — процедила она сквозь зубы, — мне он не нужен, ежели он продолжает считать себя евреем и нашим раби, пусть изволит явиться сюда и выполнить все необходимые для такого случая обряды, а то Занкан и не посмотрит в сторону его синагоги. — Не отрывая презрительного взгляда от Михи, Иохабед умолкла, а потом добавила: — Пойди и передай ему все это!

Но Михи не торопился уходить и с сочувствием смотрел на Иохабед.

В это время к ним на цыпочках подошел Бено Какитела.

— Иохабед, несчастная моя сестра, ты же знаешь, как предан я вашей семье. Прикажи все, что пожелаешь, и я исполню. — Лицо его светилось добротой.

— Раби Абрам велел немедленно прекратить это, — повторил Михи.

— Сейчас этой семье нужно наше сочувствие, — с возмущением воскликнул Бено Какитела, — а не поучения! Слово Иохабед еще имеет вес, семья Занкана еще стоит на ногах!

— Пусть хахам Абрам немедленно придет сюда и даст мне возможность похоронить дочь! — ободренная поддержкой приказала Иохабед.

Михи молча отошел от Иохабед и Бено. Было видно, что он недоволен. Бено, в свою очередь, на цыпочках удалился от Иохабед, довольный, но, как подобало ситуации, внешне опечаленный.

Шум во дворе постепенно стихал. Уже никто не плакал, никто не причитал. Все, кто должен был явиться, явились. Женщины, несколько мужчин, собравшиеся в углу двора, переговаривались друг с другом — главное дело было сделано, настала пора бесед. Обсуждался один-единственный вопрос — принятие Бачевой христианства. Никто толком ничего не знал — почему Бачева крестилась и связана ли гибель Эстер с этим ее поступком. Поэтому простор для воображения был необозримый.

— Бедняжка Эстер на коленях умоляла ее не делать этого, — рассказывала Легвиашвили Тамар.

— Одна женщина сама видела, как священник выгнал Эстер из церкви, убирайся, мол, не то и тебя крещу, — встряла в беседу Ривка.

— Да, да, именно так он и сказал: а тебе что за дело, почему ей мешаешь?!

— Да, да, и мне так рассказали! — подтвердил еще кто-то.

Женщины средних лет стояли отдельно.

— Почему так испортилась нынешняя молодежь?!

— Испортилась? Не испортилась, а… гораздо хуже!

— У нее наверняка есть любезный!

— Безусловно есть, недавно Иохабед видела письмо от него!

— Нет, не надо учить детей грамоте. Не знай она грамоты, ведь не прочла бы этого письма!

Рыжая косая женщина, стоявшая в кругу кумушек, собравшихся возле калитки, произнесла таинственно, почти шепотом:

— Я знаю, ей бесенок дорогу перебежал.

— Где это случилось?

— Да вот здесь, в этом проулке, под вечер.

— Ну конечно, днем бесенка не увидишь!

— Тссс… Дай ей сказать! И что дальше?

— Ай-яй-яй! — хлопнула себе по щеке Мариам. — Стало быть, негоже выходить вечером из дому, негоже!

— О чем ты? Хорошо, что она вышла, бесенок предупредил ее…

И мужчины спорили, и мужчины искали причину крещения Бачевы.

— Близость ко двору ничего хорошего не приносит, — говорил Бено Какитела, — больше всего мне жаль Занкана. От него, оказывается, потребовали, чтобы он крестился. Вот он и велел сперва дочери стать христианкой, а потом уж и сам…

В это время двор огласился жутким криком. Кричали все женщины, которым порядком надоело сплетничать и не терпелось переходить к действиям. Бачева бросилась к окну и увидела, как во двор вошла Тинати.

Тинати, прослышав о смерти Бачевы, которую сегодня же якобы должны предать земле, вскочила на коня и примчалась ко дворцу Занкана. При ее появлении поднялся такой крик, что у нее потемнело в глазах. Особенно горько причитала Иохабед: «Нет у тебя больше Бачевы, окончила она свою жизнь!» Тинати горько зарыдала, слезы градом катились у нее из глаз, голова кружилась, ей казалось, вот-вот она упадет. Она пыталась сдерживаться, ничего не видела сквозь слезы, и прошло время, прежде чем она заметила, что на тахте вместо покойницы лежит платье. «Наверное, у евреев так принято», — подумала она и обняла Иохабед.

— Боже мой, — невнятно бормотала Тинати, всхлипывая, — что же теперь будет с Ушу? — Но Иохабед, а вместе с ней и Шошана, Ривка и Лиа разобрали ее бормотанье.

— А кто это — Ушу? — спросила Иохабед.

— Ну с кем она должна была на днях венчаться!

Из груди Иохабед вырвался истошный крик. Сидящие рядом женщины подхватили его. Тинати плакала навзрыд.

Иохабед кричала дурным голосом, можно было подумать, ее преследует бешеная собака.

Но крики и причитания вдруг смолкли, во дворе воцарилась тишина. Сквозь слезы Тинати увидела раби Абрама, входящего в калитку. Он не спеша приближался к Иохабед. Раби был рослым мужчиной средних лет. Белая борода покрывала всю грудь. Он остановился перед Иохабед, обвел взглядом женщин, сидевших подле нее.

— Душа человеческая, — начал он, не сводя глаз с Иохабед, — принадлежит Создателю, и сам человек принадлежит Создателю. И пока душа пребывает в теле, ни у кого нет права объявлять человека умершим. Дочь Занкана пошла по ложному пути, прервала связь с Богом, но вы не вправе выносить ей приговор.

— Она собиралась замуж, венчаться задумала! — криком прервала хахама Иохабед.

Раби не привык, чтобы его прерывали. Он не спешил с ответом. Бросив долгий взгляд на Иохабед, он наконец произнес:

— Пока жив человек, мы должны признавать не только факт его существования, но и право на ошибку. Предоставьте ей самой думать — дайте ей оценить свой шаг. Почему вы лишаете ее права быть человеком и самой позаботиться о себе? — Хахам Абрам говорил спокойно, внушительно. — Да простит вам Создатель оплакивание живой души. — Хахам повернулся и неспешным шагом направился к калитке. Михи следовал за ним.

Женщины стояли, опустив голову, избегали смотреть друг на друга.

Злость комом подкатила к горлу Тинати. Вскочив, она бегом пересекла двор. Уход Тинати облегчил задачу остальным. Они последовали ее примеру, наконец осмелились сделать то, что хотели сделать. Рыжая и косая устремилась следом за Тинати и, догнав ее у калитки, первой выскочила на улицу. За ней — Эсти, за Эсти — толстуха с потухшим взглядом, а за ней — еще кто-то и еще. Вскоре у калитки собралась толпа желающих выйти со двора. Они покидали усадьбу Иохабед, опустив голову. А Иохабед в душе грозилась: «Ну погоди, хахам Абрам, погоди ты у меня, посмотрим, что ты получишь теперь от Занкана!»

Бачева стояла у окна, наблюдая за бегством людей, пришедших на ее «похороны».

Бено Какитела казался очень довольным.

В праздничные для евреев дни во всех комнатах дома Бено Какителы ярко горели свечи. Ну и что?! Весь город только и говорил что о Занкане — возносили его за скромность, доброту, богатство и замечательную семью.

— Почему бы ему не быть добрым?! — не скрывал своего неудовольствия Бено Какитела. — Почему бы ему не делиться добром с другими?! Его предки утопали в злате-серебре…

Вечером, когда народ собрался в синагоге на послеполуденную молитву, он, чуть ли не прослезившись, обронил:

— Бедняга, Занкан! Надо же, как опозорила его дочь!

Он делал все, чтобы в сознании верующих укрепилась мысль, что отныне Занкан Зорабабели опозоренный, конченый человек, но все в молельне избегали обсуждать поступок Бачевы. Будто им рты повязали, никого ему не удалось втянуть в разговор.

Молчание верующих, разумеется, омрачало радость Бено Какителы, но ясно было и то, что оно не могло умалить его торжества по поводу случившегося.

Княжич

Лицо хозяйки дома расплылось в улыбке. Раскрыв руки, она радостно устремилась ему навстречу.

— Занкан, наш дорогой и любимый Занкан! Ты совсем забыл нас! Сколько времени уж не виделись!

Занкан склонил голову перед княгиней.

— Бесконечно рад видеть вас! Прекрасно выглядите.

— Действительно? — Глаза ее лучились. — И ты, ты тоже держишься молодцом, смотри, ни одного седого волоса!

— Разве вы не видели черноволосых старцев? Вот он — я — перед вами!

— Старцев? Это ты-то старец?!

— Как поживает княжич? — осведомился Занкан — ему не терпелось увидеть Юрия, поэтому он и перевел разговор на молодого князя.

— Княжич?! — после небольшой заминки переспросила хозяйка. — Прекрасно, прекрасно!

— Кто это там? — раздался из соседнего покоя низкий голос.

— Выйди и увидишь. Дорогой гость пожаловал! — отвечала Екатерина Ивановна сыну, и в голосе матери Занкану почудилось тайное неудовольствие. Занкан насторожился.

В зал вошел княжич — высокий стройный молодой человек со светлыми волосами и мутным взглядом, бледный то ли от недосыпания, то ли от какого-то другого недуга. Он шел, пошатываясь, создавалось впечатление, что ноги не слушаются его.

— Кто это? — спросил княжич, он был похож на человека, которого только что разбудили.

— Неужели не узнаешь? — с улыбкой спросила мать. Екатерину Ивановну улыбка очень красила.

Занкан внимательно смотрел на Юрия. Тот опустился на стул и, глядя на Занкана равнодушным взглядом, устало спросил:

— Кто ты?

Почувствовав некоторое смущение, Занкан беспомощно посмотрел по сторонам.

— Если бы ты больше уважал себя, то непременно вспомнил, — на сей раз упрек в словах матери звучал более откровенно, — но в настоящий момент твое сознание… дремлет, несколько ослаблено…

— Не надо об этом, дорогая матушка, я в порядке, в абсолютном порядке! — произнося это, княжич не отрывал глаз от Занкана. Неожиданно лицо его озарилось улыбкой. — Вспомнил! Вы как-то подарили мне византийский халат!

— Верно!

— Года три назад!

— У вас прекрасная память!

— Вот видишь! — Юрий повернулся к матери. — А ты там о каком-то дремлющем сознании, — и обращаясь вновь к Занкану, — а я вас ждал.

— Ждали?

Княжич как будто смешался.

— Ну да, мы скучали по вам.

Занкан надолго задержался в доме Боголюбских. Они беседовали, вспоминали минувшие дни. Княгиня с грустью говорила о прошлом, то и дело спрашивая Занкана, помнит ли он, как ослепительно хороша она была. А Юрий Боголюбский все время улыбался Занкану и уверял его в своей дружбе и преданности.

Вечером, выйдя из дома Боголюбских, Занкан подозвал к себе Эуду.

— Останешься здесь, — велел он ему. — Последишь за княжичем. Куда бы он ни пошел, следуй за ним. Постарайся вызнать, что он предпримет.

На следующее утро Эуда доложил Занкану:

— После вашего ухода очень скоро княжич вышел из дому, сел на коня, а я, вы ведь видели, как двигается кошка, так вот я кошкой последовал за ним. Далеко он не ушел, остановился возле дома с высокой оградой. Вошел. Я метнулся туда, метнулся сюда, порасспросил, кто тут живет, оказалось, какой-то тутошний князь. Когда совсем стемнело и уже ни зги не было видно, я кошкой перебрался через забор. Сколько ни кружил вокруг дома, так и не смог выяснить, что они там делали. Сердцем чуял, неладные дела там творятся, иначе почему все законопачено? Это же тюрьма, батоно, настоящая тюрьма! Вернулся назад и стал дожидаться княжича на улице. Он появился, шел как-то странно, как если бы едва держался на ногах. Похоже, вино ударило ему в голову, что-то выкрикивал, но что — никак не разобрать, — языком еле ворочал. Слуга с трудом усадил его на коня, сам пристроился сзади, чтобы хозяин не упал. Коняга-то у него двужильный, никуда не сворачивали, прямо к дому подъехали.

Занкан внимательно выслушал Эуду.

— Сегодня сделаешь то же самое. Не своди с него глаз, скоро он проснется, — после некоторого раздумья сказал Занкан.

То, что рассказал Занкану на другой день Эуда, было точным повторением предыдущего отчета.

Еще семь дней и семь ночей ходил хвостом за княжичем Эуда, и его донесения тревожили Занкану душу. Наконец он решил сам проследить за Юрием — бывало, до самого рассвета длилась слежка. И Занкан Зорабабели, сын Мордехая, всерьез задумался: царский дарбази поручил ему немедля привезти в Тбилиси Юрия Боголюбского, но, увидев, как предается княжич бражничеству, засомневался, стоило ли обращаться к этому поклоннику Бахуса с предложением стать зятем всех грузин? С другой стороны, царский дарбази послал Занкана не на разведку, а с весьма определенным заданием — привезти Юрия в Грузию.

Как ему быть, что делать?!

В пятницу утром, закончив молитву, он послал к Боголюбским Эуду с дарами, а потом заявился и сам — хотел поговорить с княжичем.

Княжич встретил Занкана с улыбкой, был вежлив и предупредителен, но беседы не получилось — потухший взор, замедленная реакция, неспособность поддержать беседу не располагали к разговору.

А Занкан заговорил о придуманной им причине своего визита — не посоветуют ли они ему, к кому в земле русской можно обратиться, кто мог бы помочь ему в закупке пушнины, ибо он, Занкан, хочет открыть торговлю русской пушниной в Византии. Княжич пустыми глазами смотрел на Занкана. Сидел, как бы одеревенев. «Похоже, он не понял меня, — подумал Занкан и добавил: — В ваших краях замечательные меха».

Екатерина Ивановна сидела молча, понурившись. Княжич покачал головой — все, мол, понятно, но не произнес ни слова. Спустя некоторое время княгиня подняла голову.

— Ныне там — только наши враги, — грустно проговорила она. — Друзья у нас были, пока мы правили.

«О возвращении престола они и не мечтают», — подумал Занкан. Княжич хлопнул в ладоши, и слуга внес напитки. Княжич дрожащей рукой наполнил деревянный кубок, что-то пробурчал про себя и залпом осушил его.

— Неужели никого из прежних друзей не осталось? — подивился Занкан.

— Остались, но нас избегают, чураются, — ответила Екатерина Ивановна.

Занкан смотрел на княжича. Взгляд у того зажегся, щеки порозовели.

— Так-то! — проговорил он и снова наполнил кубок. — Так-то! Не желают знаться с нами — не надо! Разве мы что-нибудь теряем от этого?! Будем здоровы! — и снова залпом осушил кубок.

Екатерина Ивановна тяжело вздохнула:

— Мы и не смотрим в ту сторону.

«Нет, они уже распрощались с мыслью о троне!» — снова подумал Занкан.

— Дядя мой — человек недоверчивый, если что заподозрит — не простит… И здесь нас достанет, — разговорился княжич, снова наполняя кубок, — так что надо сидеть тише мыши, никуда не соваться, никому не мешать, это главное. — Он улыбнулся, выпил, зажмурился и, через несколько секунд открыв глаза, снова улыбнулся.

— Нам здесь неплохо живется, местный правитель благоволит к нам, — виновато улыбнулась Екатерина Ивановна, — у кипчаков есть обычай: если уж они приняли тебя, будут верны до гробовой доски.

— Выходит, трон… — Занкан прервал себя, пожалев, что произнес это слово, и, улыбнувшись, сказал совершенно иное, — впрочем, все может повернуться по-другому.

— Трон не возвращают с помощью водки! — со злостью произнесла бывшая государыня и, хлопнув в ладони, вызвала слугу, велела вынести напитки. Княжич быстро опорожнил свой кубок, который держал в руке. Слуга положил пустой кубок на поднос и уставился на нетронутый сосуд Занкана.

— Этот оставь, остальное унеси! — приказала княгиня.

Княжич развалился на стуле и затянул песню — непонятную для Занкана, заунывную, тоскливую.

Занкан удрученно, с грустью смотрел на княжича, а перед его глазами стояла солнцеликая Тамар.

Совет вельмож

Абуласан не находил себе места. Он послал трех гонцов к трем членам царского дарбази:

— Ежели они сидят, пусть немедленно встанут и поспешат сюда, ежели они на ногах, пусть не садятся и, не теряя времени, едут сюда!

Вот уже сколько времени, как гонцы умчались выполнять его поручение, а этих троих все нет и нет.

Абуласан в плохом настроении, и это понятно: сколько раз он читал-перечитывал послание Занкана Зорабабели, но так ничего и не понял. Не понял он и того, почему, с какой целью Занкан прислал это письмо, что хотел им сказать? Он еще раз пробежал его глазами: «Достопочтенный державный Абуласан, амир Картли и правитель Тбилиси, член царского дарбази, могущество царицы Тамар…» Абуласан вновь перечитал эту фразу. Что она означает, что он хотел ею сказать? На что намекает? Нет, он ничего не понимает! И Абуласан продолжил чтение: «Благожелатель ваш и по-прежнему верный вам Занкан Зорабабели шлет привет из земли кипчаков. По-прежнему желаю вам бодрости, силы, уничтожения врагов страны и ваших лично и считаю надобным сообщить вам: видел княжича Юрия Боголюбского, все такого же статного, лицом благообразного, но мужеством ослабевшего, поелику предался он пагубной привычке — бражничанью каждый Божий день, что, увы…»

Вошел Тимотэ, и Абуласан оторвался от письма.

— Они явились, батоно!

— Чего же ждешь, зови!

Тимотэ вышел, и в зал вошли вельможи — три члена царского дарбази.

— Привет Абуласану! Надеемся, все в порядке?! — сдержанно, с некоторым почтением осведомился Джорджикисдзе.

— Похоже, войну начинаем, иначе зачем такая спешка! — с удовольствием опустился в кресло Парнавазисдзе.

— Читайте! — Абуласан протянул им послание Занкана.

— Что-нибудь случилось? — встревожился Габаон, беря письмо.

— Читайте, читайте!

Джорджикисдзе подошел к Габаону, и они оба уткнулись в послание.

— Чуть выше подними! — попросил один другого.

— Можно подумать, не видишь! — заартачился второй.

Парнавазисдзе не выдержал, поднялся с кресла, подошел к Габаону с другого бока и тоже принялся читать. В зале воцарилась тишина. Абуласан нервно ходил из угла в угол, потом вернулся к креслу и спросил:

— Что скажете? Как объяснить это послание?

Ответом ему было молчание.

— Ну что тебе сказать, Абуласан, — после раздумья как бы про себя проговорил Парнавазисдзе, — плохой из него вестник, — добавил он, устраиваясь в кресле.

— Вы должны помнить, — горячо начал Джорджикисдзе, — я с самого начала был против, не нравится мне этот Зорабабели, объясните, почему мы должны были посылать его? — Но ответа он не услышал. — Почему молчите, скажите наконец правду!

«Правду ему подавай, — думал Абуласан, — они полагают, что правда — это одинокое яблоко, висящее на дереве, и не ведают того, что у истины, как у плода фаната, масса зерен». А вслух произнес:

— Разве это главное в настоящий момент? Может быть, поговорим о том, что нам делать, что предпринять?

— А что мы можем предпринять? — спросил Габаон.

— Надо ответить Зорабабели — везти Боголюбского или нет.

— А мне кажется, сперва мы должны уяснить себе, зачем он написал это письмо! С какой целью? Что он задумал? — все так же страстно вопрошал Джорджикисдзе.

Это был тот вопрос, который мучил Абуласана с момента получения послания от Занкана. Он не знал на него ответа, поэтому внимательно смотрел на Джорджикисдзе. А тот умолк, словно язык проглотил.

— И все же почему, с какой целью прислал он это письмо? — спросил Габаон.

Джорджикисдзе продолжал хранить молчание. Он как бы раздумывал над своими же словами, мысленно спорил с собой. Наконец сказал:

— Может быть, потому, что… потому, что этот рос действительно предался бражничанью, тогда это будет предательством по отношению к царице, но может быть… — тут он сделал паузу, — может быть, верный человек Абуласана хочет сорвать нам это дело! — Он замолчал на какое-то время, а потом глаза его зажглись сумасшедшим огнем. — А не потому ли верный человек Абуласана написал это письмо, что сговорился с Саурмагом Павнели?! А Саурмаг Павнели…

— Нет, нет, это невозможно… — воскликнул Абуласан, вскакивая с кресла.

Джорджикисдзе сказал то, чего больше всего опасался Абуласан, что грызло его весь день, и он сам боялся признаться себе в этом. Абуласан нервно заходил по залу, но тут же сообразил, что своим волнением может вспугнуть приглашенных. Он опустился в кресло и подчеркнуто спокойно произнес:

— Нет, не думаю, чтобы это было так.

— А меня преследует совсем другая мысль, и, мне кажется, она очень важна, — негромко, как бы про себя проговорил Парнавазисдзе.

Все уставились на него. Убедившись, что Парнавазисдзе не спешит делиться своей догадкой, Габаон спросил:

— Что за мысль? Может быть, скажешь?

Парнавазисдзе не торопился с ответом. Абуласан уже намеревался подстегнуть его, как тот вновь как бы между прочим произнес:

— А что, если Зорабабели послал такое же письмо царице Тамар?!

Эти слова прозвучали для Абуласана как гром среди ясного неба. Он чуть не лишился дара речи.

— Что? Что ты сказал?! — только и смог выдавить он из себя.

— Кто из нас может убедить меня в том, что Занкан не посылал такого же письма нашей царице? — бесстрастно произнес Парнавазисдзе.

Абуласан оглядел своих гостей. Они не на шутку были встревожены.

— Скажи нам, Абуласан, способен ли твой доверенный на подобный поступок? — процедил сквозь зубы Джорджикисдзе.

Абуласан сделал вид, что не замечает его враждебности.

— Я знаю, он очень уважает царицу, — Абуласан обдумывал каждое свое слово, — он может осмелиться написать ей, но…

Никто не прерывал Абуласана, слушали молча, но, когда он запнулся, Джорджикисдзе снова подал голос:

— Как ты думаешь, он написал ей? Одно дело, мог бы, а другое — написал ли?

— Откуда мне знать, надо подумать.

— А я так скажу: ежели Занкан Зорабабели намерен сорвать это дело, он непременно напишет царице. А это значит, что мы проиграли. И не только проиграли… Ежели же он ничего ей не сообщил, значит, все поправимо.

— Это как?

— Надо сесть и подумать.

— Когда доставили послание? — неожиданно спросил Джорджикисдзе.

— Вчера вечером, — ответил Абуласан и нетерпеливо зазвонил в колокольчик, — парень, доставивший его, еще здесь, по-моему, отсыпается.

Вошел Тимотэ.

— Занканов курьер, наверное, еще и не завтракал, накорми, напои его, похоже, он неплохой парень, постарайся выведать у него, кому еще посылал Занкан письма и через кого. — Тимотэ молча кивнул господину и вышел. Какое-то время Абуласан хранил молчание, потом сказал: — Занкан мог послать царице письмо, тем более что он знает, ему поручено дело государственной важности.

— Тогда что тут удивительного, если он сообщит царице: человек, которого вельможи избрали вам в мужья, делающий под себя пьяница! — воскликнул Парнавазисдзе.

— Ежели Тамар узнает об этом, ты, Абуласан, обречен. Это была твоя идея противопоставить византийскому царевичу русского княжича, а мы тебя поддержали…

— Потому что доверяли мне! — В голосе Абуласана прозвучали злые нотки, он перестал сдерживаться. — Вы поддержали меня, потому что хотели уложить на лопатки Саурмана Павнели. Вы, конечно, предпочли бы византийца, ежели бы Саурмаг и Иванэ Палаванди не пели ему дифирамбов! Не надо попрекать меня, вы также были против, чтобы Алексей Комнин стал мужем нашей царицы!

— Уважаемые мужи! Сейчас надо шевелить мозгами, а не кричать друг на друга, — сказал Габаон.

— А я хочу сказать вот что: я хорошо знаю Зорабабели, он умудренный опытом человек и безусловно понимает, сообщи он царице о своей миссии, Абуласану…

— Опять Абуласан! — в сердцах прервал Парнавазисдзе Абуласан.

— Сам посуди! Он всех нас под монастырь подводит. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять это! — закончил свою мысль Парнавазисдзе.

— Может быть, именно потому он и сделал это. Когда дело касается царицы Тамар… — подал голос Джорджикисдзе.

— И ты полагаешь, чтобы угодить царице, он пожертвует нами? — Парнавазисдзе повернулся к Джорджикисдзе.

— Этот вопрос не ко мне, а к нему, — Джорджикисдзе указал на Абуласана, — он знает его получше меня.

— Надо подумать, надо подумать, — отозвался Абуласан.

— Может быть, стоило подумать много раньше? — иронически спросил Джорджикисдзе.

— Зададимся вопросом, — продолжал думать вслух Парнавазисдзе, — зачем Занкану затевать эти козни, он ведь понимает, предательство ему так просто не сойдет — у Абуласана много друзей. Измена повлечет за собой бурю, а буря — волны, которые многим перебьют хребет.

— Так что же, он этих волн испугался? — Джорджикисдзе перевел ироничный взгляд с Парнавазисдзе на Габаона, стоявшего возле большого шандала и закуривавшего трубку. — А покровительство царицы не защитит его от этих волн? Разве вы не знаете, уважаемые господа, что царица может защитить от любых волн?! Нас же… кто знает, что нас ждет…

— Царица… царское покровительство… Вы по-прежнему живете в прошлом, господа? Это раньше царь обладал такой силой, те времена давно миновали, чего вы так испугались… Царица будет делать то, что прикажем ей мы, вельможи, члены царского дарбази! — раздраженно воскликнул Абуласан.

Габаон выбил табак из трубки и спросил:

— Что происходит, уважаемые мужи, почему вы так горячитесь, почему так волнуетесь? Я знаю Зорабабели. Он человек осмотрительный, никогда не сделает того, что будет во вред другому. Однако допустим, он предал нас, допустим, написал царице письмо. Ну и что? Разве царица сегодня так могущественна, чтобы…

— О чем ты толкуешь! Разве для того ты подмял под себя весь царский дарбази, что хотел видеть мужем нашей царицы какого-то бражника? — прервал Габаона Джорджикисдзе.

— Нет, конечно нет, — усмехнулся Габаон, — я знал молодого Боголюбского прекрасным юношей, мне и во сне не могло присниться, что он станет поклонником Бахуса! Но кто сможет упрекнуть меня в этом?

— В том, что ты не увидел это во сне, тебя, конечно, никто не упрекнет, но… Это ведь означает, что… — Парнавазисдзе не закончил фразы.

— О Боголюбском надо забыть, и в этом случае Алексей Комнин станет нашим зятем. А Комнин — благодетелем наших недругов — Саурмага Павнели, Иванэ Палаванди и Тарханисдзе. И не Занкан перебьет нам хребет, а они! — возбужденно проговорил Абуласан.

— А мне кажется — Занкан, но их руками, — отозвался Джорджикисдзе.

Ответом было молчание. Страх заставил умолкнуть, замереть всех. В это время в зале появился Тимотэ.

— Гонец говорит, что письмо было послано только Абуласану, — негромко сказал он.

Какое-то время Абуласан бессмысленно смотрел на слугу, потом, как бы очнувшись, произнес:

— Как ты его спросил, Тимотэ? — Тимотэ непонимающе смотрел на хозяина. — Ладно, иди, — тихо проговорил Абуласан, и Тимотэ вышел из зала.

— Это ничего не значит. Возможно, гонец и не в курсе. Занкан мог послать письмо царице с другим курьером, — подал голос Джорджикисдзе.

— Может быть, и так, впрочем, возможно, и то… — Габаон не закончил фразы, поскольку Джорджикисдзе в этот момент обратился к Абуласану:

— Стало быть, письмо тебе принесли вечером?

— Ну да!

— Ежели Зорабабели послал к царице другого гонца, то он отправил бы его сперва к ней, а потом к тебе. К тебе он послал бы гонца из чувства долга. Так? — спросил Джорджикисдзе.

— Пожалуй, так, — после недолгого раздумья ответил Абуласан.

— Тогда царица должна была получить свое послание вчера утром, возможно, даже позавчера. А теперь подумаем, что предприняла бы царица, получив такое послание?

Вельможи предались размышлению.

— Попробуем предположить, — продолжал размышлять вслух Джорджикисдзе, — что тебя, Абуласан, должны были бы вызвать во дворец, ты ведь первый назвал Боголюбского, назвал и настоял на своем.

— Возможно, ты прав! — согласился с ним Абуласан.

— Тебе объявили бы, что Боголюбский не годится в мужья царице. Так?

— Наверное, так, — снова согласился Абуласан, — но…

— Тебя позвали?

— Нет!

— Как ты думаешь, почему?

— Ну откуда это ему знать? — вмешался Парнавазисдзе.

— Этого никто знать не может, но можно строить догадки! — Джорджикисдзе умолк на какое-то время, а потом сказал, — значит ли это то, что царица не получала никакого послания?

— Может быть, и значит, но… Возможно, она и получила письмо… Но почему царица должна вызывать Абуласана, почему должна посвящать его в свои дела? — Габаон выглядел раздраженным.

Все задумались.

— А я вот что скажу вам: царица может позвать Абуласана и сообщить ему: начатое вами дело провалилось, а может и не позвать, и это вовсе не значит, что она не получала письма. — Парнавазисдзе сделал паузу и продолжал: — Может быть, царица была занята более важными делами? Кто знает, что она делала вчера, сегодня?!

— Вчера? Вчера она совещалась с амирспасаларом Саргисом. Возможно, в Таоскари нас ждет сражение. Затем… она призвала казначея Кахабера Варданисдзе.

— Я же говорил, ей было некогда! — воскликнул Парнавазисдзе.

— Нет, визит Варданисдзе оказался кратким… Потом… потом она посетила покои мамиды[17] Русудан, там пообедала, весь день они провели вместе, вместе и молились.

— Весь день? — уточнил Джорджикисдзе.

— Да, весь день, — на миг задумавшись, отвечал Абуласан. — К ним ненадолго заходил Бакар Бакарисдзе. Больше никто. Оттуда она отправилась в опочивальню.

— Выходит, у царицы было достаточно времени! — воскликнул Джорджикисдзе.

— Это так, — подтвердил Абуласан.

— А сегодня?

Абуласан задумался:

— Утром она принимала Отаго Шервашидзе, цхумского эристави, они долго совещались, царица собирается строить пристань в Цхуми[18]. И пожалуй, больше никто во дворец не являлся. Обедала царица с мамидой Русудан. Она и сейчас у нее.

— А это означает, что царица не получала никакого послания, — заключил Джорджикисдзе.

— Похоже, так, но… — Парнавазисдзе поднялся с кресла, сделал несколько шагов, чтобы размяться, — царица очень любит мамиду, а Русудан — женщина мудрая. Может быть, и вчера, и сегодня они только и говорили что об этом письме. Тебя она не позвала, Абуласан, спешить ей некуда, надо сперва с мамидой посоветоваться, — и Парнавазисдзе уставился в точку на полу, а Габаон, воспользовавшись паузой, сказал:

— А там не о чем советоваться, если эта история дошла до ушей царицы…

— Безусловно, мамида непременно посоветует ей отказаться от Боголюбского. Да что там какой-то княжич, бражник и пачкун, выдворенный из своей земли, сам великий князь Киевский Изяслав Мстиславович оказался никудышным зятем царя Димитрия! И Русудан это известно лучше всех! Возможно, Тамар уже велела Занкану возвращаться домой — нечего, мол, тебе там делать.

Эти слова Парнавазисдзе вызвали целую бурю чувств у Абуласана:

— Это как же! Царский дарбази сказал свое слово, и царица не может пренебречь им! Она обязалась выполнять решения дарбази!

— Не думаю, что царица осмелится сделать это, — поддержал его Джорджикисдзе, — вряд ли!

Парнавазисдзе запустил руку в бороду, почесал подбородок:

— О восстании Кутлу-Арслана начинают забывать, а царица с каждым днем обретает все большую силу. Не исключено, что именно сторонники Кутлу-Арслана в один прекрасный день посадят нас за решетку.

— Получается, иудей нас предал? — воскликнул Джорджикисдзе. — Почему ты молчишь, Абуласан?

— Если он послал письмо царице — это предательство! Предательство требует отмщения, и о возмездии мы должны подумать сегодня же!

— Ежели он нас действительно предал, он заслуживает наказания, но… — похоже, Парнавазисдзе начал сомневаться.

— Вы не правы, достойные мужи, — спокойно произнес Габаон, — вы идете неверным путем.

— Это почему же? — Джорджикисдзе не понравилось, что решение о наказании откладывается.

— Мы послали Занкана Зорабабели в страну половцев за женихом для царицы Иверии. Так ведь? — Габаон оглядел своих единомышленников. — Он доехал до места, увидел Боголюбского, ну не понравился он ему — бражничает, ничем другим не занимается. Что делать Зорабабели? Везти Боголюбского в Грузию? Нет, он поступает по-иному, и, на мой взгляд, абсолютно верно. Он сообщает нам: я ехал за одним человеком, а встретил совершенно другого. Как быть? — спрашивает он нас и теперь ждет нашего указания — либо письменного согласия.

— Выходит, он умнее нас? — воскликнул Джорджикисдзе.

— Ну почему же! Зорабабели — человек осторожный, трезвомыслящий. Он не хочет, чтобы завтра его упрекнули в том, что он привез бражника, вот и спрашивает нас, нужен ли нашей царице такой муж, — уточнил Габаон.

— А почему он спрашивает и, если спрашивает, какого ответа ждет от нас?! — не унимался Джорджикисдзе.

Абуласан встал, подошел к шандалу и стал убирать потеки воска со свечи.

— Ну и пусть спрашивает: он и сам знает, иной — бражничает, другой глух, как тетерев, третий страдает половым бессилием, но все они властвуют. — Абуласан почистил свечу.

— А зачем предлагать царице в мужья пьяницу, — со злостью спросил Габаон, — кто возьмет на себя такой грех?!

— Тогда согласимся на византийского царевича и примем как спасение все те мучения, которым подвергнут нас его оруженосцы!

— А я хочу сказать вам другое — не исключено, что этот русский княжич и не пьяница вовсе и… — Джорджикисдзе прервал себя на полуслове.

— И Занкан все это придумал? — сощурив глаза, закончил за него Абуласан.

— Нет, Занкан не пошел бы на это, но… мы прекрасно знаем Иванэ Палаванди, человека жадного и жестокого, и коварный Саурмаг Павнели также прекрасно известен нам, равно как и знаменитый Тарханисдзе, которого на козе не объедешь, но мы не знаем, что они могли предпринять, чтобы заставить Занкана написать это письмо. Разве нельзя предположить, что они велели Занкану написать это письмо, чтобы напугать нас и принудить отказаться от Юрия Боголюбского?!

— Действительно, допустим, наши враги как-то надавили на него… сохранил бы Зорабабели верность нам и стране?

В зале воцарилась тишина. Вельможи предались размышлению. Горьким было это размышление: все четверо пытались представить себе, что может последовать за их отказом от Юрия Боголюбского как вероятного жениха для царицы Тамар и как изменится их жизнь.

— Клянусь Богом, не могу понять, что это значит — предаваться бражничеству? Как может человек избрать лучшим своим другом вино?! — воскликнул Парнавазисдзе после долгого молчания.

— Я тоже не слышал о таком — зачем, почему человек должен поступать так? — проговорил Габаон.

— А я вот слышал: есть люди, для которых вино дороже всего на свете, — подал голос Джорджикисдзе.

Подобные разговоры казались Абуласану пустыми, поэтому он поставил вопрос ребром:

— Как мы поступим, достойные мужи, что изберем: Боголюбского и победу или византийского царевича и нашу погибель?

— Ну кто же предпочтет погибель? Сперва надо решить другое — верим ли мы Зорабабели, можем ли мы считать его честным человеком? — произнес Габаон.

И вновь воцарилась тишина.

— Скажите свое слово, господа, ежели мы верим Зорабабели, то, получив его письмо, обязаны поступить так, как подобает истинным радетелям отечества, а ежели мы не верим ему, решим дело по-другому.

Никто не спешил прерывать молчание, никому не хотелось выдавать свои мысли.

— Может быть, ты скажешь, Абуласан?! Ты веришь Зорабабели или нет? — обратился Габаон к Абуласану. Тот молчал, не торопился с ответом. Но Габаон не отставал от него: — Мы ждем, Абуласан, говори! — Голос его звучал почти требовательно.

— Я-то верю Зорабабели! — не поднимая головы, сквозь зубы процедил Абуласан.

— Да хранит тебя Господь за правду! — ответил Габаон и повернулся к остальным. — А вы что скажете, господа?

Опять никто не спешил с ответом. Наконец заговорил Джорджикисдзе:

— Абуласан, естественно, доверяет Занкану, он избрал его послом!

— А ты? Ты доверяешь? Скажи!

Джорджикисдзе медлил с ответом.

— Молчишь! Стало быть, не доверяешь! — заключил Габаон.

Джорджикисдзе вновь промолчал. А Габаон упрямо ждал от него ответа.

— Стало быть, не доверяешь?! — повторил он.

— Я этого не говорил.

— Доверяешь?!

— Я и этого не говорил, и не приставай ко мне, ничего не хочу говорить.

— Воля твоя, юноша, и все же дай Бог тебе здоровья. Я скажу, что думаю: я верю Занкану и убежден, что за нашей спиной он ни с кем сговариваться бы не стал. Верю, что не писал письма царице, а нам сообщил, чему стал свидетелем, потому что это мы послали его туда. А ты что скажешь? — Габаон повернулся к Парнавазисдзе.

— Я его знаю и верю ему, он бы не стал позориться, — не раздумывая, отвечал Парнавазисдзе.

У Габаона заблестели глаза.

— Так в чем же дело?! Идея признать Боголюбского хоть и принадлежала Абуласану, но мы ее поддержали…

— Опять Абуласан! — отозвался тот с раздражением.

— Дай сказать, — спокойно продолжал Габаон, — сегодня мы вместе и должны быть вместе всегда. Вот и отправимся вчетвером к солнцеликой и расскажем ей все: дескать, от верного человека узнали, что Боголюбский совсем не тот, каким мы его представляли. Таково наше мнение. Ты сама рассуди и сделай выбор, а мы, большинство царского дарбази, поддержим тебя. — В зале в который уже раз воцарилось молчание. — Ну что скажете, уважаемые мужи, будем правдивы и пред царицей, и пред Богом!

— А перед самими собой? А перед собственными семьями? Это же означает изменить самим себе! Дадим по веревке Иванэ Палаванди, Тарханисдзе да еще попросим связать нам руки-ноги, — воскликнул Джорджикисдзе.

— Они обойдутся без нашей веревки, так скрутят, за всю жизнь не выкрутимся, — проговорил Абуласан.

— Иначе мы поступить не можем! Не выдавать же солнцеликую за делающего под себя бражника! Может быть, сперва откроемся Русудан-царице, сначала поговорим с ней, — поддержал Габаона Парнавазисдзе. — А Занкану прикажем немедленно возвращаться обратно.

Джорджикисдзе сидел набычившись, со злостью смотрел то на Габаона, то на Парнавазисдзе.

— Прекрасно, так и поступим. Пойдем к Русудан-царице, попросим прощения, потом падем в ноги Тамар, будем молить о милости и ее. Так и поступим, но… — Абуласан умолк на мгновение, — что потом? Это ведь самый простой выход из положения. А еще проще было бы не собирать вас здесь, не говорить о письме. Я позвал вас, чтобы услышать умные предложения, чтобы мы еще более сплотились. Нам предстоит большая война, и в этой войне в случае поражения мы можем потерять все.

— Чего ты хочешь, Абуласан? — В голосе Габаона звучало раздражение.

— Я хочу… — Абуласан уставился в точку на полу, — чтобы мы поступили следующим образом: на одну чашу весов положим Боголюбского, а на другую — последствия нашего возможного поражения. Проигрывать очень горько… Но еще горше, когда большинство царского дарбази станет посмешищем в глазах двора.

— Да, Абуласан, поражение никого не радует, но на другой чаше весов находится бражник-пачкун, которого мы хотим сделать мужем царицы! А это поражение всей Грузии. — Габаон уже не скрывал своего возмущения. Абуласан же осуждающе смотрел на него.

— Успокойся, вельможа, я знаю, тебе очень нравится быть членом царского дарбази, ты любишь пользоваться благами жизни, но завтра… Что будет завтра? Поддержишь Боголюбского, заслуги твои признают и, кто знает, во сколько их оценят… Не торопись… Сегодняшние твои средства завтра твою семью уже не удовлетворят, завтра ей понадобится больше… А больше… ты понимаешь, кто может дать тебе больше…

— Прекрати этот торг, Абуласан, не забывай, ты разговариваешь с Габаоном, а не с городским торговцем!

— Ежели не будешь думать о будущем, будучи сегодня вельможей, завтра можешь оказаться в роли просителя! — произнес Джорджикисдзе. — Поэтому не стоит гневаться.

— Да кто вы такие, грузинские вельможи или правители лавочников? Я вижу, вы все же хотите избрать мужем для царицы пачкуна и бражника! Я никогда не пойду на это… Хотя мне и нравится быть членом царского дарбази и прочие преимущества.

— И что ты собираешься делать? — спокойно осведомился Парнавазисдзе.

— Я покину вас. Ничего больше! — И Габаон направился к двери. — Я никогда не соглашусь навязать пропойцу в мужья царице Грузии! Всего вам хорошего! — Габаон открыл дверь.

И тут Абуласан очень пожалел, что собрал заговорщиков, он подскочил к двери, закрыл ее и спокойно сказал:

— Я советую тебе, даже прошу, не торопись, я чту тебя, потому и прошу. Уверен, сдержанность будет только на руку сторонникам Боголюбского. Давайте перестанем ругать торговый люд, они тянут лямку, руководствуясь интересами страны, и будем помнить о весах. Все надо тщательно взвесить. Сперва зададимся вопросом: кто такой Юрий Боголюбский? Ответь мне, Габаон!

— Православный христианин, и это большое его преимущество!

— Что еще нам известно о нем? Царских ли он кровей?

— Это так, — согласился Габаон.

— И это ведь тоже преимущество? — спросил Абуласан и, посчитав, что последовавшее молчание — знак согласия, продолжил: — Какие еще у него достоинства?

— Никаких достоинств больше! Никакого родства, изгнан из родной земли, единственный дядя — лютый его враг…

— Остановись! Подробно обсудим перечисленное, — прервал Габаона Джорджикисдзе и, встретив его изумленный взгляд, продолжил: — Не сердись на меня за то, что прервал тебя, но давай обсудим, хорошо это или плохо, что он — изгнанник, оставшийся без родственников?

— А тут и нечего обсуждать. Конечно же это плохо!

Джорджикисдзе, выдержав паузу, тихо произнес:

— Если мы хотим, чтобы царь был над всеми и распоряжался нашими судьбами, разумеется, это плохо. Но мы думаем, что царь должен исполнять решения дарбази, царь должен быть послушен дарбази. Такой Боголюбский нам подходит, — Джорджикисдзе помолчал и продолжил: — Именно такой, а не со сворой могущественных родственников.

— Что ты говоришь, юноша?! — почти с возмущением воскликнул Габаон, и в зале наступила тишина. Абуласан вернулся к своему креслу.

— Дорогой мой вельможа, — сказал он, опускаясь в кресло, — могущественный супруг с богатым родством только усилит власть царицы, и тебе, радетелю отечества, ничего другого не останется, как с улыбкой встречать любое царское повеление и беспрекословно выполнять его, но ежели… — тут Абуласан замолчал, устремив немигающий взгляд куда-то вдаль, и, немного погодя, продолжил: — Но если он пьяница и мот, кто должен позаботиться о стране, кому решать судьбу Грузии? Нам, вельможам, а не царице, — Абуласан снова сделал паузу, что-то обдумывая, — слабосильный бражник не сможет возглавить войско. И кто возьмет на себя эту миссию? Ты, Габаон, ты, Парнавазисдзе, ты, Джорджикисдзе, я… Такое служение стране принесет нам отраду и удовлетворение…

— Отраду и удовлетворение мне должен дарить Господь, а не поддержка княжича-пьяницы, — парировал Габаон и, открыв дверь, переступил было через порог, но остановился, — как посмеялась над нами судьба, как глупо мы ведем себя! Иноземцы душили нас — то арабы, то турки-сельджуки, а то и византийцы, являвшиеся нам ангелами смерти. Мы считали источником наших бед своих врагов, иноземцев, жаждущих поработить нас, отнять у нас нашу землю. Мы роптали, стенали, сетовали, даже в песнях сокрушались — со слезами на глазах и мечом в руках мечтали о свободе. И вот она пришла, желанная свобода. Еще вчера стонущие под чужим игом, как поступаем мы сегодня с собственной царицей?! Пока мы не признаемся себе, что причиной всех наших несчастий являемся мы сами, наша ненасытность, пренебрежение законами, ничего в нашей жизни не изменится.

Габаон неслышно прикрыл за собой дверь. Парнавазисдзе и Джорджикисдзе сидели, задумавшись, уставившись в пол. И вдруг тишину разорвал смех Абуласана. Парнавазисдзе поднял голову и удивленно посмотрел на него. То же сделал и Джорджикисдзе.

— Ты в порядке, амир? — спросил его Парнавазисдзе.

Абуласан, похоже, смеялся от души.

— Абуласан! В чем дело?

Абуласан наконец справился с собой.

— Я в порядке, в порядке! — с придыханием произнес он. — Я представил себе, что ежели, прибыв в Грузию, княжич возьмет себя в руки, преодолеет свой недуг и ловко примется за дела, как это расстроит Габаона! А наше торжество еще более растревожит ему душу!

Лица Джорджикисдзе и Парнавазисдзе расплылись в улыбке.

— Абуласан, мы должны знать, о каком торжестве ты толкуешь? — спросил Джорджикисдзе.

— А вот о каком: Господь еще не создавал идеального человека, у которого не было бы недостатков. Скольких властителей сожрал опий, сколькие стали жертвой страсти к охоте. Даже царь Давид, сочинявший псалмы, не был свободен от греха. Это дело не должно расстроиться из-за какого-то там пьянства. Пусть княжич приедет, познакомится со страной, станет супругом царицы, а там, глядишь, изменится в лучшую сторону. И мы, со своей стороны, подскажем, в Грузии, де, такое не пройдет, а коли мы откажемся от своего решения и станем притчей во языцех у меньшинства, все для нас пойдет прахом. Это же совершенно очевидно. Я уже не хочу говорить, как будет признателен нам супруг царицы.

— Ежели мы не уважим свой выбор, другие непременно поднимут нас на смех, — добавил Парнавазисдзе.

— Но чтобы не было такого: один ходишь в победителях, а мы… — предупреждающим тоном произнес Джорджикисдзе, выразительно глядя на Абуласана.

— Я уже сказал: мы все будем торжествовать, все вкусим отраду и удовлетворение.

— Да, ты это сказал, но отрада отраде рознь! Ты будешь развлекаться на пиру, а нас позовешь на остатки, так не пойдет! — Каждое слово Джорджикисдзе выговаривал по слогам.

— Габаон ушел, закрыл за собой двери, не пожелал участвовать в этом деле. Последуй мы за ним, и всем твоим хитросплетениям — конец, — говоря это, Парнавазисдзе улыбался, — поэтому забыть о чем-либо — значит испортить дело.

— Это моя забота, я дела не испорчу, я предпочитаю, чтобы мы были вместе.

— Согласен, будем вместе, я тоже не желаю, чтобы Иванэ Палаванди и Саурмаг Павнели проезжались на мой счет, но не хочу и того, чтобы ты предстал перед Боголюбским единственным его благодетелем, а мы, так сказать, сбоку припека, — сказал Джорджикисдзе.

— Я дал тебе повод говорить это?

— В том-то и дело, что дал! Восстание мы начинали вместе, рядом с Кутлу-Арсланом тоже стояли вместе, но ты один стал и амиром Картли, и правителем Тбилиси…

— Но я же вас не забыл!

— Я предпочитаю, чтобы сейчас же было оговорено, кто что получит, — упрямился Джорджикисдзе.

— Я же сказал, мы будем вместе!

— Ты-то сказал, Абуласан, ну а я вот что скажу: для меня что княжич росов, что византийский царевич — все едино, я выбрал Боголюбского не для того, чтобы ты почувствовал себя наверху блаженства.

— Ты рассуждаешь неверно, — обратился к Джорджикисдзе Парнавазисдзе, — что может сказать тебе сейчас амир? Сегодня главное не дать меньшинству царского дарбази взять верх над большинством — не допустить, чтобы византийский царевич стал супругом царицы. Надо немедля привезти Боголюбского и сыграть свадьбу. Это и будет нашей большой победой. А победа принесет отрадные сердцу плоды.

— Стало быть, ты, амир Картли, правитель Тбилиси, даешь слово, что не предстанешь перед Боголюбским единственным его благодетелем и результаты наших общих усилий мы разделим поровну?!

— Я уже сказал — все познают отраду и утешение! — Абуласан осенил себя крестом.

— Тогда по рукам! — И Джорджикисдзе, улыбаясь, протянул Абуласану правую руку. Абуласан ударил своей правой ладонью о его ладонь. — А ты? — повернулся Джорджикисдзе к Парнавазисдзе.

— Я, естественно, с вами, братья! — ответил тот, накрывая своей медвежьей лапой руки Абуласана и Джорджикисдзе.

— Вот так!

— Да благословит Господь наше решение!

— Так и будет, но Занкану надо дать знать, чтобы не тянул с этим делом. Царский дарбази так уважил его! Он должен выполнить данное ему поручение, — сказал Джорджикисдзе.

— Сейчас же отправим гонца назад, пошлем ему письмо, чтобы не тянул с этим делом. — У Парнавазисдзе загорелись глаза.

— Письмо? — Абуласан хлопнул в ладоши. Тут же возник Тимотэ.

— Гонца! — приказал Абуласан. Тимотэ вышел. — Теперь письмо! — Абуласам взял письмо от Занкана, поднес к свече и сжег его — не было никакого послания.

— Ты прав, он не должен был его присылать, не для того мы отправили его в половецкую землю, чтобы он нам слал оттуда письма! Ему поручили привезти княжича, больше ничего! — подал голос Джорджикисдзе.

Тимотэ ввел в зал Эуду.

— Стало быть, ты гонец Занкана? — спросил Абуласан.

— Я, ваша милость!

— Как поживает твой хозяин? Что делает?

— Кажись, неплохо, раз каждый день по гостям ходит. А больше ничего не знаю.

— Немедленно отправляйся назад, до темноты успеешь пройти порядочное расстояние.

— Я готов, ваша милость.

— Дело не терпит отлагательств, — Абуласан сделал паузу, чтобы придать большую выразительность своим словам, — ты понял, дело очень спешное!

— Мне было сказано, что вы пошлете со мной письмо.

— Я не люблю ни читать письма, ни писать их.

— Так и передам, ваша милость.

— Слушай меня, — Абуласан подошел к Эуде вплотную, — передавай своему хозяину, что хочешь, главное запомни пять слов, вместо письма пять слов. Понял?

— Но вы их не сказали, батоно, как я могу их запомнить?

— Не тяни с делом, Занкан! Хорошо запомни эти пять слов. Не тяни с делом, Занкан! Ну-ка повтори!

— Что же, я до хозяина пяти слов не донесу?

— Ты мне нравишься, гонец! Тимотэ, новые чувяки и архалук гонцу! — Абуласан повернулся к Эуде. — Торопись! У тебя впереди долгий путь. Тебе надо идти днем и ночью!

— Передай своему господину привет от меня. Скажи, член царского дарбази Вамех Джорджикисдзе с уважением вспоминает его!

— Так и скажу, батоно!

— Но главное — те пять слов, — сказал Абуласан, — а ну повтори их.

— Не тяни с делом, Занкан!

— Кто здесь говорил, что этот гонец не достоин новых чувяков и архалука?

— Достоин, достоин! — со смехом произнес Парнавазисдзе.

Абуласан повернулся к Тимотэ:

— Выбери для него в конюшне самого резвого коня и пошли с ним двух здоровых парней, пусть нигде не останавливаются! А мы перейдем в другую комнату и перекусим. Это письмо выбило меня из колеи, весь день маковой росинки во рту не было. — Абуласан проводил гостей в соседнюю комнату, где уже был накрыт стол на четыре персоны. — Пожалуйте, господа, благословим друг друга. Этот четвертый стул предназначался для Габаона, но… он сделал свой выбор, ничего не поделаешь, — говорил Абуласан, разливая вино по пиалам.

— Какой замечательный аромат у хлеба! — воскликнул Парнавазисдзе.

— А вино, вино как благоухает! — в тон ему произнес Джорджикисдзе. — Ох, ох! Не захочешь, оно само заставит тебя выпить!

— Благословенна наша земля, господа, благословенна! Взгляните на эту рыбу!

— Великолепная, великолепная! — с наслаждением произнес Парнавазисдзе, угощаясь.

— Вот почему зарились на нашу землю иноземцы, благословенная она, а царь Давид для многих превратил ее в могилу.

— Да и царь Деметрэ воздавал врагам по заслугам, а солнцеликая еще не то сделает с ними. Абуласан, мы ждем здравицы, горло пересохло!

Абуласан поднял пиалу:

— Слава нашей царице, солнцеликой Тамар! Под ее предводительством мы одолеем всех наших врагов!

— Мы им покажем!

— Слава царице!

Все трое опорожнили свои пиалы. Джорджикисдзе затянул «Мравалжамиэр». Абуласан и Парнавазисдзе стали вторить ему. Пели вдохновенно, с энтузиазмом.

Медведь

Эстер после смерти расстроила венчание Бачевы и Ушу, чего никогда не удалось бы сделать ей при жизни.

Слова «раби» Ушу разбили сердце Эстер, а потом, как говорили, она сорвалась с моста и упала в реку. Это еще более усиливало отчаяние Бачевы — уж она-то знала, почему разорвалось сердце несчастной. Бачева молча сидела на полу и оплакивала смерть своей пестуньи. Она решила горевать по ней семь дней, не смыкая глаз, как горевала бы родная дочь Эстер. Может быть, хотя бы таким образом она усидит здесь в течение семи дней и выдержит без Ушу целую неделю. Да, она сидела в своей комнате на полу и оплакивала Эстер, но мыслями была с Ушу: где он? что делает? куда ходит? Сердце подсказывало, что придет время, когда ей захочется встать и помчаться к нему. И настал момент, когда она поняла, что, если сейчас же не свидится с Ушу, не поговорит с ним, она задохнется. Но Бачева взяла себя в руки: «Не сейчас! Не сейчас!» — уговаривала она себя и осталась на полу, а сердце ее исполнилось гордости — она одержала над собой победу, подавила свое желание, душа няни Эстер сейчас важнее всего! Впрочем, чувствовала, долго так длиться не может.

Так прошли три нескончаемых дня и две еще более бесконечные ночи.

После того как с Бачевой прервалась всякая связь, Ушу не оставляла одна-единственная мысль: зачем он живет, какой смысл в его жизни? Он пытался понять, с какой целью явился на свет, какую функцию выполнял, но тщетно. Он тревожился, что скорбь Бачевы продлится целую вечность, хотя и сочувствовал ее решению оплакать няню.

Ушу не знал, чем заняться. Вернулся было к ранее начатому переводу сочинения греческого автора, но не сумел продвинуться дальше, да и как бы это удалось ему, если он не мог вникнуть в смысл прочитанного. Все его мысли были сейчас там, во дворце Занкана. Попытался было заняться правкой переведенного, но и из этого ничего не вышло.

Он не только не знал, куда себя деть, но и чувствовал упадок сил. Казалось, ноги не держат его, и он не мог объяснить себе свое состояние. Потом понял: он боится отца, Саурмага, боится, что тот, как обычно, будет стоять на своем, и это лишало его веры в себя. Гибель Эстер он воспринял как дурное предзнаменование: если бы в тот день за крещением последовало венчание, с отцом нечего было бы выяснять — Саурмаг оказался бы перед свершившимся фактом. Он гневался бы? Ну и пусть! Рвал и метал бы? На здоровье! Иудейка Бачева, она же христианка Сидония, так или иначе бывшая еврейка была бы уже его венчанной женой. А теперь… Теперь Саурмаг сделает все, чтобы помешать ему.

Саурмаг тоже пребывал в мрачном расположении духа. Узнав о крещении Бачевы, он понял, что теряет влияние на сына. Вспомнилось, как после возвращения Ушу из Византии, тот не раз высказывал свое несогласие с отцом. Порой даже резко заявлял об этом — ставил под сомнение правильность его действий и высказываний, но это были их личные споры. Он не мог себе представить, что его единственный сын изберет себе в жены еврейку и пойдет против его, Саурмага, воли. Узнав о крещении Бачевы и предполагаемом венчании, он пришел в ярость.

«Смерть этой еврейки, можно сказать, спасла нас, а то ведь Ушу ни во что не поставил ни меня, ни свою мать, ни Христа, ни ангелов дома… Получается, надо благодарить эту иудейку!» — думал он, наливаясь злобой.

Но внешне оставался спокойным. Ничего не говорил Ушу. А вечером решил оставить город и некоторое время пожить в родовом поместье. «Брошу его одного, может быть, придет в себя, одумается, а нет, так я буду ни при чем! Он поймет, что между нами все рушится».

С утра он приказал управляющему приготовиться к поездке в имение. А у Дареджан спросил, какую повозку она предпочитает, крытую или нет, — в дороге их может застать дождь.

— А Ушу, Ушу ведь поедет с нами? — был ответ Дареджан.

Саурмаг не обратил внимания на ее слова — и без того много забот. Но через некоторое время сказал жене:

— Скажи ему сама, может, тебя он послушает и поедет с нами. Что может быть сейчас лучше отдыха в поместье!

Дареджан, естественно, ничего не знала ни о Бачеве, ни о том, какой пожар полыхал в сердцах отца и сына.

— Когда это было, чтобы Ушу не слушал отца! — подивилась она.

Саурмаг посмотрел на нее с сожалением и пошел завтракать.

Появление Ушу в гостиной было полной неожиданностью как для Саурмага, так и для Дареджан. Саурмаг, не поднимая головы, продолжал есть.

— Что с тобой, сынок, на кого ты похож, посмотри, какие круги у тебя под глазами, — сказала Дареджан и ласково погладила по щеке сына, когда он наклонился к ней для поцелуя. В этот момент Саурмаг поднял глаза на Ушу — потухший неживой взгляд, бледное безжизненное лицо. Тяжело волоча ноги, он подошел к своему месту за столом. Саурмаг почувствовал — Ушу собирается что-то сказать. Понял и то, что он сейчас произнесет, — не такой он был отец, чтобы не знать намерений сына. Спорить с ним он не желал, поэтому решил опередить его.

— Хи-хи-хи, — захихикал вдруг Саурмаг, — чего только люди не придумают! Хоть женщина, хоть мужчина! Хи-хи-хи! Ты слышала, — обратился он к жене, — чтобы женщина отреклась от своей веры и ради всяких там лобызаний перешла бы в другую?! И такая женщина может быть опорой семьи?!

— Уй, что ты такое говоришь, батоно? — возмутилась Дареджан.

Ушу смотрел на отца. Саурмаг не понял, что выражал его взгляд — отвращение или изумление.

— Разве не так? Разве я лгу?! — снова захихикал Саурмаг и надкусил куриную ляжку. А Ушу не сводил с него пристального взгляда. Не выдержав его, Саурмаг перестал жевать и обернулся к сыну: — Разве я не прав? — тихо повторил он. В голосе его звучали и злость и досада.

Интонация, с которой были произнесены эти слова, бичом стегнула Ушу. Отец злился на него, распекал, угрожал, наконец. «Если не послушаешь меня, если мои слова для тебя не закон, увидишь, что тебя ждет, что с тобой будет» — вот каков был подтекст его слов. И именно тогда, когда Ушу должен был высказать отцу все, что он думает, именно тогда, когда он должен был смело встретить его взгляд, Ушу ничего не сказал и опустил глаза. Саурмаг наклонился над ним, — казалось, готовый к взлету, раскрывший крылья орел принял человеческий облик. Глаза его метали искры.

— Отвечай, разве я не прав? — опять же негромко, деля слова на слоги, спросил Саурмаг. Он смотрел на сына, сощурившись. Жестокий, ледяной холод его глаз стрелой пронзил сердце Ушу. Ничего не сказав, он тяжелым неспешным шагом направился к двери — он чувствовал, что задыхается.

— Почему ты так наскакиваешь на сына, батоно? Разве не жаль его?! — тихо спросила Дареджан.

Саурмаг недовольно посмотрел на жену и какое-то время не сводил с нее раздраженного взгляда, потом покачал головой и поднялся. Спешить было некуда, прятаться в поместье уже не имело смысла. Чего скрываться, когда все уже сказано и Ушу понял все именно так, как хотел Саурмаг. Чего же еще? Теперь уже пусть Ушу думает, пусть Ушу решает, как избавиться от этой еврейки.

Саурмагом владело чувство удовлетворения.

Ушу в это время бездумно стоял во дворе. Ком в горле душил его, затылок горел. Он должен вернуться в столовую и поговорить с отцом. Спокойно, не спеша дать ему понять, что тот не прав, что так вести себя нельзя… он берет грех на душу… Ушу должен вернуться и все это высказать отцу… Как горит затылок… и левая рука немеет… Спокойно объяснить ему, что…

Но Ушу продолжал стоять на месте, не в силах сделать и шага.

Никто не знает, сколько времени он простоял во дворе. Солнце дважды пряталось за облака и дважды появлялось вновь, заливая окрестности багровым светом. В это время во двор заглянул гонец от отца Ростома: отец Ростом с утра ждет Ушу, они ведь накануне договорились поохотиться на медведя.

Ушу воспрял духом.

Солнце стояло в зените, когда Ушу и отец Ростом отправились на охоту. Ушу взял с собой слугу. Была среда.

В пятницу двое крестьян, идя лесом в свое село, наткнулись на три трупа. Тут же неподалеку лежал заколотый кинжалом медведь.

— Вот те и на! Здоровенного косолапого укокошили! — воскликнул Вануа.

— Чё там косолапый, глянь-ка сюда! — Фидо стоял у колючих зарослей, где лежали тела слуги Ушу и отца Ростома.

— А вот и еще один! — Вануа увидел третье тело. Это был Ушу, в руке он сжимал кинжал.

Солнечные лучи весело отражались в загустевших каплях крови, окропивших листья и землю.

— Гляди-ка, кровавые следы, медведь, похоже, пошел туда! — крикнул Фидо.

— Их что, два было, что ли?!

Фидо сделал несколько шагов и замер как вкопанный — распростертый на земле медведь, почувствовав приближение человека, поднял голову и заревел. Затем приподнялся, встал и, шатаясь, пошел на Фидо и Вануа. Звериная сила исходила от него. Могучие лапы подпирали огромную тушу. Он истекал кровью и терял силы. Фидо и Вануа затаили дыхание. Медленно обнажили кинжалы.

— Какой здоровый! — прошептал Вануа.

— Обойди его, зайди сзади и, если пойдет на меня, врежь ему, — шепнул в ответ замеревший Фидо.

Вануа сделал несколько шагов в сторону. Вжался в дерево.

Медведь неумолимо надвигался на Фидо. Неожиданно он зашатался и остановился. И так и стоял, не двигаясь, глядя на Фидо с кинжалом в занесенной для удара руке. Почему он остановился — неужели испугался кинжала?

Вот он поднял лапу — сперва одну, потом другую — и снова пошел на Фидо, но, сделав несколько шагов, застыл на месте: лапы у него подкосились, и он беспомощно осел на землю. Впрочем, попытки подняться не оставил и все смотрел на Фидо, даже замахнулся на него лапой, но земля звала его к себе, земля не позволяла ему расправиться с вооруженным кинжалом человеком. И тело не слушалось его. Всегда сильная, тугая, послушная его воле туша превратилась в безвольную тряпку и никла к земле. Сперва отнялись задние лапы, те самые, которые пританцовывали, когда он играл со своими медвежатами. Передние в этих играх не участвовали. Передними он валил с ног безжалостных охотников. А вот задние! Когда он вставал на них, то был похож на огромную черную тучу.

Именно задние лапы отказали ему — они вдруг ослабли, обессилели, подогнулись, и медведь осел. Силы оставили его, и ему ничего не оставалось, как покориться судьбе, этим людям с кинжалами в руках с нахмуренными настороженными лицами. Ничего не поделаешь. Ему уже не подняться, не встать на ноги, как стоял он на протяжении многих лет. Куда подевалось его сильное, гибкое тело?! Оно превратилось в тяжелый мертвый груз, который пытался распластать его на земле. И он подчинился силе. Взор туманился. Душа стенала.

— Давай долбанем и выбьем из него дух! — крикнул Вануа Фидо.

— Погоди! — Фидо напряженно вглядывался в медведя. Тот подобрал под себя лапы, словно готовился к прыжку.

Медведь подвывал, нет, скорее, стонал. И время от времени жалобно вздыхал.

— Ну чего же ты ждешь? — Вануа терял терпение.

— Я не смогу его добить. — Фидо не отрывал глаз от медведя.

— Ты что такое говоришь, а эти три трупа для тебя ничего не значат?

— Ты когда-нибудь видел освежеванного медведя?

— Не чаше чем голую бабу.

— Медведь вроде человека, они ведь очень похожи на нас, погляди, как он стонет. Ну как помочь бедолаге? — Фидо снова взглянул на медведя. — Он и без нас помрет, пойдем уберем покойников.

И они пошли прочь.

Медведь снова вздохнул. Казалось, он молил о помощи, просил не оставлять его одного.

И Фидо вернулся к нему, еще раз внимательно взглянул на умирающего.

— Ну что мне с тобой делать, бедняга?! Мне тут надо за погибшими приглядеть, — проговорил он в раздумье.

— А каково убить троих? — подошедший Вануа взял камень и швырнул в медведя. — Подыхай тут теперь!

Медведь шумно вздохнул.

Вануа стоял над отцом Ростомом. Он думал о том, как им вдвоем с Фидо вынести на аробную дорогу трех покойников. В это время послышался возглас Фидо:

— Эй, Вануа, а этого вот медведь не задирал, он лежит тут здоровешенек, бедняга! — Фидо стоял над Ушу.

«Жизнь моя, радость моя!

Это письмо — сердце мое, а перо — душа моя. Сколько темных дел творится в этом мире! И этот мрак — испытание наших сердец, нашей верности друг другу. Я пишу тебе это послание в знак того, что ничто не поколеблет моей любви к тебе, ты — моя надежда и любовь. Мне кажется, целая вечность прошла с той поры, когда я видела тебя в последний раз. Силы мои на исходе. Да каких пор мне сидеть взаперти в этой крепости? Няня Эстер оставила нам мир и свои непрожитые дни. Мы будем помнить о ней всегда, ибо смысл жизни — в человеческой памяти.

С нетерпением жду завтрашнего утра. Завтра утром мы начнем то, что назовется нашей с тобой жизнью. Утром я буду у отца Ростома».

Бачева провела гусиным пером по губам. Думала, что еще приписать. Тут в комнату вошла Тинати. Лицо ее было залито слезами. Бачева едва смогла выговорить:

— Что случилось?

Тинати горько зарыдала, обняла Бачеву, оросила ей грудь слезами.

— Что случилось, Тинати?!

— Ушу… Ушу больше нет с нами. Я пришла, чтобы мы вместе оплакали его!

— Что-о? — комната поплыла перед глазами Бачевы, а потом завертелась, то ускоряя вращение, то замедляя. Она вертелась то в одну сторону, то в другую, Бачева потеряла сознание.

— Ты что это, Баче? Я пришла поплакать вместе с тобой!

В ту ночь Иохабед разбудили странные, непонятные звуки. Сердце у нее бешено колотилось. Открыв глаза, она села на кровати — ей показалось, она сейчас задохнется. Снова послышались эти звуки, Иохабед замерла, как могла, затаила прерывистое дыхание. От неожиданности Иохабед подскочила на кровати, нет, она не обманывалась, это была Бачева! Бачева смеялась! Иохабед не могла ошибиться — то смех Бачевы разрывал тишину ночи.

Иохабед хлопнула в ладоши, но никто не вошел в ее опочивальню. Она встала с постели, просунула ноги в персидские коши, накинула на плечи константинопольский халат, поправила волосы и открыла дверь. У двери стоял Шело — он не посмел войти в спальню хозяйки.

— Что, все вымерли? Никого не осталось? — Шело еще ниже опустил голову. — Кто там у Бачевы?

— У Бачевы никого нет. Была Тинати, потом выскочила из комнаты, бегом спустилась по лестнице, промчалась через двор и была такова, — отвечал Шело, не поднимая головы.

— Она сообщила ей о его смерти? — Улыбка промелькнула на губах у Иохабед. — И все же пойди посмотри, кто там с нею?

Вот уже неделя, как она не переступала порога комнаты дочери. И Бачева не выходила из нее.

Шело вернулся потрясенный, что-то бормоча под нос.

— Батоно… батоно… в комнате… в комнате никого нет… А Бачева голая на полу лежит…

— Что?! Лежит на полу?!

— Ну да, голая на полу лежит и… — Шело не закончил фразы.

— И?.. — Определенно во взгляде Иохабед было что-то звериное.

— Смеется, батоно, смеется! — почти крикнул Шело, и по его щекам покатились слезы. — Она не услышала, как я вошел, не услышала, как я позвал ее.

Иохабед стояла как громом пораженная и бессмысленно смотрела на Шело. Пыталась что-то сказать, но язык не слушался ее. Тогда она направилась в комнату дочери. Она не шла, а тащилась, как если бы оттягивала момент встречи с Бачевой. Ее спесь, высокомерие, казалось, поглотила ночная мгла.

До рассвета не выпускала Иохабед дочь из своих объятий, пыталась докричаться до нее: это я, твоя несчастная мать, взгляни на меня, но Бачева не слышала ее — она пребывала в своем собственном мире и смеялась, смеялась. Иохабед даже не заметила, как рассвело — она ничком лежала на полу рядом со своей дочерью.

Чужой среди своих

Занкан почти наверняка знал, какая судьба уготована браку царицы Тамар и Юрия Боголюбского. Обстановка, в которой росла будущая царица, характер грузинских феодалов были прекрасно известны ему, поэтому он был уверен: ничего хорошего из этого не выйдет.

«Многие из вельмож против этого брака, — думал он, — нынче Абуласан провел свое, а если завтра недруги одолеют его? Да и Боголюбский даст хороший повод для этого.

Как только узнают его поближе, начнутся насмешки, — Занкан уставился в точку на потолке, будто читал там, как грузинские вельможи начнут потешаться над супругом царицы, — а потом уже он сам станет притчей во языцех у всего народа, никто не пощадит его. В Картли не умеют щадить».

Занкан пребывал в мрачном расположении духа. Каким еще пороком, кроме пристрастия к бражничеству, наделен Юрий Боголюбский — пьянство ведь влечет за собой множество недугов? Не сегодня-завтра они обнаружатся у царя-супруга, которого привезет в Грузию иудей Занкан Зорабабели. Не исключено, что потомство у царской четы родится с такими пороками, что… — при этой мысли Занкана пробрала дрожь, — и кто будет знать, что Занкан Зорабабели привез русского княжича в Грузию по велению царского дарбази?! Человек тридцать-сорок или пятьдесят? Да хотя бы все сто! Завтра вся Грузия узнает, что Занкан привез мужа для царицы Тамар. А потом этот муж окажется бражником и носителем кучи болезней. А больной отец подарит Грузии больную дочь или сына — наследника престола. При этой мысли Занкана сперва бросило в жар, а потом прошиб озноб. Нет, нет, ложиться в постель нельзя, он взволнованно мерил комнату шагами, она казалась ему слишком маленькой… Еще шаг — и кажется, ударишься головой о стену. Шагов двадцать, тридцать в длину…

«Почему, почему должно было случиться такое?! Когда бывало, что иудей оказывался замешанным в унизительном, темном для Грузии деле?!» — Занкан искал выход из создавшейся ситуации, но тщетно. Да и как найти его? Сообщив Абуласану, а стало быть, царскому дарбази все, что он узнал о Боголюбском, Занкан стал готовиться в обратный путь. Он был уверен, что Абуласан прикажет ему немедленно оставить половецкую землю. Но в ответ он получил нарекание — почему тянешь с делом? И Занкану стало ясно, амир решил извлечь из замужества Тамар пользу для себя.

«Боже, спаси меня от позора перед всей страной, а страну — от позора перед остальным миром».

Занкан лег в постель и вновь предался своим невеселым думам.

«А не сообщить ли все самой царице? Наверное, так и следует сделать. Иначе нельзя! Но это означает… восстановить против себя царский дарбази, превратить их в своих врагов… Знатному купцу иметь во врагах царский дарбази?! Неразумие… Сама царица не враждует с царским дарбази, замуж выходит по его требованию… И мне превращать их в своих недругов? Есть ли другой выход? Впрочем… Так жертвовать царицей, ее будущим, ни во что не ставить честь и достоинство царства? Мой долг помешать… Нет… царским дарбази пренебрегать нельзя».

Занкан закрыл глаза, замер.

«А теперь взвесим, просчитаем, какая опасность мне может грозить от членов царского дарбази? — Ход мыслей Занкана резко изменился. — Это зависит прежде всего от того, кому мое решение придется не по нраву. Меньшинство дарбази будет в восторге… Итак, сообщив царице всю правду о Боголюбском, я обрадую меньшинство. А большинство будет рвать и метать. Объясни я им, чем руководствовался, неужели не найдутся среди них те, кто одобрит мои действия?»

Если он сообщит царице, какого содержания письмо послал Абуласану и какой ответ получил от него, ясно, что Абуласану не позавидуешь, он станет Занкану врагом номер один. А Абуласан — лукавый враг, он будет улыбаться, привечать, даже дружески обнимать и, так же улыбаясь, выроет тебе могилу. И сделает это чужими руками, а сам будет горько оплакивать тебя: «Что это с тобой приключилось, несчастный мой Занкан!» Занкан задумался об окружении Абуласана. Вспомнил всех его приближенных. Занкан хорошо знал: творя зло, человек выходит за рамки своей честности и порядочности. Поэтому он пытался угадать, как далеко простирается алчность каждого из них, насколько способны они выйти за эти пресловутые рамки. Сказал ведь один из них как-то Саурмагу: знаю, ты силен, но для меня это не помеха — ты не позволишь себе того, что я позволял себе, совесть тебя замучает, именно потому тебе не одолеть меня.

«И все же не все из большинства пойдут за Абуласаном, когда узнают правду о Боголюбском. Они не станут враждовать со мной… Но многие поддержат его, эти не знают ни рамок, ни границ», — и перед глазами Занкана встало лицо Стефанэ Амилахвари. Силен был Стефанэ, и родство имел внушительное, но что они с ним сделали, когда он отказался примкнуть к восстанию Кутлу-Арслана?! «Я не отступлюсь от своей царицы, — сказал Стефанэ, — помешать вам не смогу, но восставать против Тамар, только что благословенной на царство, не буду». А царица не защитила, не отстояла его!

«Эх, как легко жертвуют цари теми, кто верен им и предан!». Стало быть, если он сообщит царице правду, ему придется в корне изменить свою жизнь?!

В противном случае житья ему не дадут, уничтожат все, что он создавал в течение всей жизни, — он окажется в положении Амилахвари… Получается… он должен будет покинуть Грузию. Да, это так. Ежели он сообщит правду царице, ежели сделает попытку защитить ее, он должен будет оставить Грузию! На сколько времени? По крайней мере, лет на пять он должен будет исчезнуть, иначе не сохранит ни жены, ни детей, ни состояния! А может, и с жизнью расстаться. Он хорошо помнит судьбу Стефанэ Амилахвари! Занкана ждет та же участь, а может быть и хуже. Потому что к тому, что сделает Занкан, послав письмо к царице и вскрыв замысел Абуласана, добавится еще и то… еще и то, что Занкан иудей, не свой и потому, стало быть, оказался таким жестокосердным… И никто не скажет, что он хранил верность царице, не наш, скажут… И разорят, с землей сровняют, уничтожат… А выдержит ли он пять лет на чужбине? Вдали от родины? Уезжая из Тбилиси на долгие месяцы, он оставлял здесь свое сердце, но знал, что скоро вернется назад, вернется, когда только пожелает, как только закончит дела… А тут пять лет, может быть, даже семь, а то и больше!

«Боже великий, Создатель ты наш, я не Давид и не Соломон, ты должен направить меня на истинный путь, ты должен указать мне его — как поступить мне, чтобы не опозориться перед всей страной… — воззвал в душе к Господу Занкан и снова предался мыслям. — Ладно, ну сообщил я царице всю правду о Боголюбском, что последует за этим? Что предпримет Тамар? Накажет Абуласана и иже с ним, окажет им сопротивление или сделает вид, что ничего особенного не происходит? Конечно, она будет благодарна мне, свадьба, наверное, расстроится, Русудан — женщина умная, она поможет племяннице… Свадьба не состоится, и это хорошо, это хорошо, но… Тамар хорошо помнит и не скоро забудет, сколько матерей одели черное в результате восстания Кутлу-Арслана, сколько детей стало сиротами. Поэтому… Именно поэтому она может сделать вид, что ничего такого не происходит. Тамар не простит Абуласану, она отплатит ему, но на письмо Занкана не отреагирует. Сегодня ей не выгодно ссориться с большинством… Сегодня для нее предпочтительнее, чтобы они держали свои сабли в ножнах, а языки за зубами. Она — дочь Георгия, и этим все сказано. Эта ее черта хорошо мне известна. Абуласану — тоже. А теперь посмотрим, если Тамар никак не отреагирует на письмо, что будет делать Абуласан и иже с ним? Для них не секрет, что Тамар идет по пути отца, а уж характер Георгия они знали прекрасно. Тамар умеет выждать удобный момент, и они примут это к сведению. Как же поступят? Тут и спрашивать нечего — они будут драться за свою жизнь, за свое спасение, а единственный путь к спасению — это путь Кутлу-Арслана. Они знают и то, что сегодня у царицы есть более насущные проблемы. Поэтому постараются опередить царицу, ударить первыми… А иначе как они защитят себя? Они заявят ей: мы сделали тебя царицей, не будешь нам подчиняться, мы же тебя и уничтожим. Сегодня они в силе, и как бы из страха перед ними царица не спасовала, а непокорные феодалы сами заявят о себе… и бунт Кутлу-Арслана окажется сладким воспоминанием для Грузии… Итак, если я скажу правду, что из этого выйдет? Снова смута в стране, снова кровь и смерть. Надо подумать, надо крепко подумать, что лучше — правда или осторожность».

Устав ворочаться с боку на бок, Занкан поднялся с постели, вышел на балкон. Над землей половцев плыла тишина. Небо было усеяно звездами, как картлийские долины — красными маками.

«Хотелось бы знать, на что надеется Абуласан, приглашая в зятья Боголюбского? Он же знает, не сегодня-завтра о его пороке станет известно всем. Он должен это понимать». Занкан уже не смотрел на звезды. Он думал и так и этак, пробовал различные варианты, ни один, впрочем, не признал разумным. Начало светать, а он так и не нашел выхода.

Рассвело, когда он лег в постель и мгновенно заснул. Проснувшись, понял, что знает, что делать. Нет, это был не выход из создавшегося положения — выход был один: сегодня же уехать, по приезде в Тбилиси попросить у царицы приема… но то, что он решил, проснувшись (а может быть, во сне), казалось ему удачной лазейкой, потому что и царице, и Абуласану предоставлялась определенная свобода действий. И его освобождала от чувства вины.

Он позвал Эуду и послал его к Боголюбским сообщить, что Занкан просит принять его. В хорошем расположении духа сел на коня — причина для приподнятого настроения у него имелась: он нашел лучший на сегодняшний день выход. Да и погода выдалась великолепная!

Сначала он заглянул в синагогу — чтобы подать милостыню, а затем отправился к Боголюбским. Его сопровождали Эуда и Гучу.

Юрий Боголюбский встретил его как-то странно. Эта странность выражалась и в его одежде, и в поведении. На нем была дорогая из благородного меха накидка и высокая меховая же шапка, которую Занкан никогда не видел на княжиче.

Юрию очень шел княжеский наряд.

«Почему он так нарядился?» — удивился про себя Занкан, когда княжич пригласил его в большой зал. Княжич шел легкой походкой, слегка покачивая плечами. Полы меховой накидки развевались от быстрого шага. В высокой шапке, роскошной накидке широкоплечий Юрий выглядел еще более привлекательным. Он шел легкой, беспечной походкой человека, который не знает никаких забот, и малорослому, чуть полноватому Занкану не захотелось трусить за ним, что он и сделал — когда Боголюбский опустился в кресло и обернулся к Занкану, тот находился еще в середины зала и не спеша приближался к княжичу. На лице у Боголюбского появилось доброжелательное выражение. Занкан издали же заметил, что кресло, на котором сидел княжич, очень смахивало на трон, хотя, естественно, не было троном. Впрочем, Боголюбский восседал в кресле, положив руки на подлокотники так, как это свойственно могущественным правителям. Занкан приблизился к княжичу, посмотрел вокруг себя, сиденье, предназначенное для него, стояло в отдалении.

— Слушаю тебя, Занкан! — Боголюбский походил на государя, ждущего известия о поражении врага, — он обратил на гостя лучезарное лицо. Занкан еще раз посмотрел вокруг себя и, видя, что княжич не посылает за стулом, выразительно взглянул на него. Юрий, улыбаясь, смотрел на гостя. Занкан понял, что сиденье специально поставили в отдалении. Боголюбский рукой указал на него, мол, принеси и садись.

— Слушаю тебя, Занкан! — повторил он.

А Занкан стоял и думал, как ему быть: может быть, плюнуть на стул и говорить с княжичем стоя или же сесть тут же на пол и так продолжить беседу? Но он взял себя в руки, принес стул, сел и с улыбкой спросил:

— Что скажете, князь, если я приглашу вас в Грузию? Вас и госпожу княгиню?

Улыбка застыла на лице Юрия Боголюбского.

— Грузия — прекрасная стана, очень красивая, народ наш — гостеприимный, добрый, привлекательный, — продолжил Занкан. — Я уверен, путешествие в Грузию доставит вам огромное удовольствие.

Боголюбский с изумлением смотрел на Занкана.

— Путешествие? В Грузию?

— Будьте нашим гостем, погостите у нас столько, сколько пожелаете.

Бросив враждебный взгляд на Занкана, Боголюбский встал. Несколько мгновений стоял молча. Потом произнес:

— Мне не до путешествий, у меня нет времени на это! — и направился к двери. Однако, не дойдя до нее, остановился. — А я думал, вы действительно друг нашей семьи. — Он посмотрел на Занкана и пошел дальше — поникнув плечами, опустив голову. Полы дорогой накидки вяло трепыхались.

А Занкан не мог подняться со своего сиденья — колени подвели, — чтобы покинуть зал. Он должен уйти, убраться отсюда, но… уходить, пожалуй, не следует, ежели он уйдет, что скажет Абуласану, другим членам царского дарбази? Они же велели привезти княжича… Но почему Юрий так раздражен? Почему так резко изменилось его настроение? Почему его так оскорбило приглашение посетить Грузию? Ах!.. — тут неожиданная мысль пронзила Занкана — княжич ждал иного предложения, а не какого-то там приглашения погостить! Именно так! Каждый раз он так привечал Занкана, а сегодня вообще облачился в парадное платье, и вдруг приглашение погостить все изменило! Получается, что… княжич ждал совершенного иного предложения?! Чего же он ждал?!

Занкан предался размышлениям, пытался постичь суть происходящего, чего же ждал услышать Боголюбский? Но тщетно. Предложение военной помощи? Вряд ли! Он не только не способен вернуть себе княжество, но и думать об этом — на это у него нет сил.

Занкан продолжал сидеть на стуле. Он не сделает ни шагу из этого дома, пока не выяснит для себя, чего ждал изгнанный из родной земли княжич от могущественного соседа, одолевшего своих врагов. Он должен понять, должен, но, увы, ничего не шло на ум. Его мысль следовала за росом: что он думает, чего ждет, но с какой бы стороны Занкан не подходил к вопросу, мысль его натыкалась на преграду, вертелась на одном месте — ни вперед, ни назад.

Занкан прикрыл глаза и спросил себя еще раз: чего ждал от него княжич? Он так и сидел, замерев на стуле без спинки, знал, что не упадет, спинкой ему служила вертевшаяся в голове мысль, она же поддерживала его по бокам. Не открывая глаз, он еще раз спросил себя и услышал в ответ такое, что опешил на миг — как это раньше ему не пришло в голову!

«Боголюбский ждал от тебя именно того, ради чего ты был послан в землю половецкую!»

Занкан так и не понял, был ли этот ответ логическим продолжением вопроса, или кто-то свыше продиктовал его ему. Главное, что это был ответ на мучивший его вопрос, и все встало на свои места.

«Боголюбский ждал от тебя именно того, ради чего ты был послан в землю половецкую!»

«Да, да, именно так, как же я не догадался об этом раньше?! Что затуманило мне мозги! Но как? Каким образом? Стало быть… Стало быть, княжич был прекрасно осведомлен о цели моего прибытия в землю половцев! И ждал того, что я должен был ему сказать! Ждал предложения стать мужем царицы Грузии… ждал, когда я озвучу решение царского дарбази. А я…

Эх, Абуласан, Абуласан!»

Занкан будто прозрел. В ушах прозвучало восклицание Абуласана: «Это необходимо для Грузии!» Тогда он никак не мог понять этого, а сейчас, словно невидимая рука сорвала с его глаз покров, он начинал видеть и понимать. Тогда один этот возглас вдруг заставил умолкнуть галдящее, бушующее, враждебное меньшинство! Похоже, Занкан уже подбирался к решению задачи.

«Если это так важно для Грузии, я конечно же постараюсь, но…»

Перед глазами у него встало лицо Абуласана, он не мог простить себе, до чего был наивен, сколько упустил из виду, недопонял. А Абуласан, как видно, не сомневался, что Занкан не догадается о его намерениях, но… Но не тут-то было! «Амир Тбилиси не желает, чтобы супругом царицы Грузии стал византийский царевич. Амир не желает этого потому, что Комнин поддерживает Саурмага, Тарханисдзе и других представителей меньшинства. Абуласан вошел в сговор с русским княжичем. Есть у него власть, вот он и провел свое! Что ж, его воля, с кем хочет, с тем и вступает в сговор… Но при чем тут Занкан? Почему надо вмешивать Занкана?!» И мысль его потекла подобно ручейку. А ручеек журча струился, то омывая камешки, то ударяясь о валун, а то и замедлял свой бег, чтобы набраться новых сил. Ручеек сворачивал то вправо, то влево, пытаясь высвободить зацепившиеся за камни мысли, потому они и прыгали, вертелись, пытаясь вырваться из плена и понестись по течению.

«А тебя вмешали, потому что… ты хорошо знаешь семью Боголюбских, часто бывал у них, и, стало быть, они тебе доверяют! Разве они не доверились бы любому другому, будь он членом царского дарбази? Нет, нет, тебе они верят больше, чем кому бы то ни было, это, во-первых, а во-вторых, и это главное, ты, Занкан, знатный купец, еврей по национальности… А еврей в Грузии человек свой, не чужой, свой… Для грузина ты неинородный, для него ты свой, хотя какой-то налет, совсем-совсем маленький, инородного, чужого все же имеется, в общем, ты инородный для своих, но доброжелательный, верный, мужественный, умеющий держать свое слово… Да, да, именно так, свой среди чужих и немножечко чужой среди своих… И если тебя используют сегодня как щит… Щит? Именно как щит! Но почему? „Щитом ты понадобился Грузии, грузинам“… Но разве Абуласан — вся Грузия? Ежели этот выбор оправдает себя и княжич принесет благо царице и Грузии, что может быть лучше?.. Это будет еще одной победой страны… А ежели не оправдает? Ежели мои подозрения небеспочвенны? Что будет со страной и каков будет мой вклад в ее разорение? Ты прав, Занкан, мыслишь здраво — ты здесь потому, что этот княжич не принесет стране никакой пользы, поэтому ты и есть щит Абуласана и других! Я знаю, я уверен, этот человек не сослужит никакой службы… И ни царица, ни вельможи не смирятся с его бражничеством! Вот для этого ты и нужен, чужой среди своих, для этого ты и должен подставить свою спину под лозу.

Не обманывай себя, Занкан, хоть самому себе признайся, ты чужой среди своих и должен нести на плечах это бремя… Должен нести… Иного пути у тебя нет… как у чужого, ставшего своим для этой страны, для этого народа!»

«Но почему я должен быть чужим среди своих, — возразил сам себе Занкан, — разве же я вчера пришел на эту землю? Сколько крови, пота пролито мною на нее, те, кто пришли вчера, позавчера, стали своими, хозяевами, а я опять гость? Это так, мой Занкан, ты живешь здесь с незапамятных времен, пролил на эту землю и пот, и кровь, никто этого не отрицает, но ты иудей и иудеем остаешься… Ты служишь своему Господу… А это — христианская страна… Бог даровал эту землю христианам, поэтому пусть тебя не коробит, что ты оказался чужим среди своих! Тем не менее я убежден, этот человек никакого добра Грузии не принесет!»

Воображаемый оппонент Занкана пожал плечами и после паузы выдал: «Возможно, ты и прав, но тебя никто не просил решать судьбу Грузии. От тебя просят жертвы, жертвы иудея».

А Занкан решил поступить иначе — пригласить Боголюбского в Грузию, но не как будущего супруга царицы, а как желанного гостя. Пусть поживет среди нас, пообвыкнет, познакомится со страной, да и наш народ приглядится к нему, узнает поближе. У царского дарбази, у самой царицы появится возможность выбора. И если они решат этот вопрос положительно, какой тогда спрос с Занкана! Главное, он будет ни при чем, но… ничего из этой затеи не вышло. «Абуласан, Абуласан! Получается, это тяжкое бремя нести мне одному… Никуда не денешься».

Занкан тяжело поднялся, пошел вслед за Боголюбским. Он вошел в трапезную и при мимолетном взгляде на Боголюбского понял, что тот уже принял на грудь.

— Вы еще здесь? — скривил лицо Боголюбский.

— Как бы вы не были нетерпеливы, ваша светлость, вы остаетесь дорогим мне человеком. Прошу позвать госпожу княгиню.

Юрий Боголюбский улыбнулся детской улыбкой, взгляд его опустел, стал ничего не выражающим, движения странно замедлились. Улыбка не сходила с лица. «Как можно предлагать этого человека в мужья царице?!» — подумал Занкан, погружаясь в мрачные раздумья. Он даже не заметил, как в трапезную вошла Екатерина Ивановна.

— Я слушаю вас. — Голос княгини вывел его из задумчивости.

Не уловив в нем обычной приветливости, Занкан понял, что и княгиня в курсе дела.

— Прошу вас, уважаемая Екатерина Ивановна, и сына вашего Юрия Боголюбского посетить Грузию, быть моими гостями. Я передал свою просьбу княжичу, но не сказал главного: в Грузии правит великая царица, славная своей красотой и умом, Тамар. Ее почитает весь Восток. Государственные мужи желают видеть в вашем сыне супруга нашей царицы, ежели на то будет ваша воля, княгиня, — Занкан склонил перед ней голову, — и ежели будет желание княжича, — Занкан повернулся к Юрию Боголюбскому и снова склонил голову.

— Ура! Наконец-то! — крикнул Юрий и наполнил кубок. Но княгиня не позволила осушить его.

— Мне непонятно, кто это — государственные мужи?

— Что тут непонятного? Все предельно ясно! — воскликнул княжич.

Но Екатерина Ивановна пропустила восклицание сына мимо ушей.

— Отвечайте, Занкан!

— Желание видеть вашего сына супругом царицы Тамар, — не спеша начал Занкан, — высказали члены царского дарбази. А они, к вашему сведению, являются государственными мужами, влиятельными правителями Грузии.

— Это интересно, — произнесла бывшая государыня, — теперь все ясно, — добавила она и после паузы осведомилась: — Читать и писать они умеют?

А Занкан думал сейчас только об одном, скорее мечтал: «Что, если Господь внушит ей мысль, которая убережет мою царицу и страну от тысячи бед! Что, если ей не понравится мое предложение и она откажет мне?!»

— Они люди грамотные? — переспросила княгиня.

— Ну как вам сказать, — быстро ответил Занкан, — некоторые из них — да.

Лишившаяся трона государыня многозначительно покачала головой.

— Да-а, — протянула она, — это плохо, очень плохо… А царица? Что она говорит по этому поводу?

Занкан не ожидал этого вопроса. Сказать, что царица подчиняется воле царского дарбази и все практически решено, нет, Занкан этого не скажет. Занкан сейчас должен произнести то, за чем последует нужный ему ответ, и тем самым отвести от своей родины и своей царицы тысячи напастей.

— Царица… вам не хуже моего известно, что значит царица, почитаемая всем Востоком, славная своей красотой. Я — обыкновенный купец, откуда мне знать, что таится в душе сильных мира сего, — он помолчал и затем продолжил: — Царице, наверное, посоветуют, подскажут, что Боголюбский — лучшая партия. Да, так и будет, ей дадут такой совет, а там увидим. — Занкан был доволен собой — на оба вопроса он дал такой ответ, который, по его мнению, должен был повлечь за собой отказ. «Господи, сделай так, чтобы я не опозорился перед своей страной, а страна — перед остальным миром!»

Княгиня глянула Занкану прямо в глаза. И он вздрогнул. Изреченная ложь заставила его вздрогнуть, но ему так хотелось, чтобы ее приняли за правду, что он выдержал взгляд княгини: «Может быть, Господу будет угодно и княгиня откажет…»

А княгиня многозначительно покачала головой и холодно произнесла:

— Мы, представители правящего дома, не разделяем ваших мыслей…

«Неужели Господь услышал меня?» — мелькнуло в голове у Занкана, и неожиданная радость овладела им.

— И не можем принять вашего предложения погостить у вас, — продолжала княгиня, — мы с удовольствием отправимся в Грузию, чтобы породниться с царской семьей, поедем я как ее гость, а мой сын как будущий супруг!

«Господь остался глух к моим мольбам. Он не вмешивается в грязные дела», — в отчаянии подумал Занкан.

Княгиня встала и удалилась, и по всему ее виду Занкан заключил: в этом доме у него уже нет друзей.

Пространство и время

Он был потрясен. Вдруг почувствовал себя беспомощным, слабым человеком. Ему казалось, ноги больше не держат его. Бессилие усугубляло ощущение тщеты и суетности всего на свете. Потому он так полюбил книгу пророка Иеремии. Практически не расставался с ней, читал днем и ночью, как если бы стояли траурные дни месяца Ава. Занкан находился в глубокой скорби и печали, и Плач Иеремии — причитание смятенных неистовых душ — еще раз убеждал его в том, что страдание — неизменный спутник человека. Это открытие, естественно, мало утешало, но примиряло с муками, поскольку он обнаружил некую закономерность — счастливого во всех отношениях человека не существует, страдания и муки сопутствуют ему и помогают постичь величие Создателя. В последнее время Занкан с поразительным равнодушием оглядывал дворец, доставшийся ему в наследство от предков, трезвым разумом оценивал свое богатство и то, во сколько раз оно возрастет для Мордехая и Бачевы. Когда он представлял себе это, сердце его сжималось — ужасная болезнь Бачевы, ее полная отрешенность от всего и по-прежнему бессмысленный взгляд ставили под сомнение, сможет ли она распорядиться своим богатством. До и нужно ли оно ей? Вкус богатства доступен лишь тому, кто, не щадя себя, работает на него, борется, ищет.

Бачева же была далека от всего этого. Нуждалась ли она в богатстве? Знала ли, что она владелица несметного состояния, или думала, что за душой у нее нет ничего? Естественно, этот вопрос неотступно преследовал Занкана, но главной причиной его чувства беспомощности, безнадежности было то, что он терял надежду продлиться во времени. Он не мог надеяться лишь на сына, уехавшего в Византию Мордехая. Еврейское потомство приносит еврейская женщина. Он знал, если род его не продлится и у него не будет потомства, опасности для существования во времени еврейского народа в целом не возникнет, из таких, как он, и такие, как он, составляют диаспору еврейского народа, а жизнь в диаспоре чревата тем, что стряслось с Бачевой. Вот и с семьей Хахиашвили произошла трагедия: их старший сын Цхаку, отправившийся на учебу в Константинополь, привез оттуда большеглазую гречанку и, представив ее родителям — Малке и Иосифу, сказал: «Моя жена».

Поэтому-то он и тревожился по поводу того, что для еврейского народа было едва ли не основным — существование во времени. Евреи никогда — ни до Занкана, ни во времена Занкана, ни после него — не стремились к существованию в пространстве. Несмотря на то что евреи неоднократно становились жертвами завоевателей пространства, сами они все же предпочитали существование во времени — Бог вечен, и завет, положенный между Богом и евреями, подразумевает вечное богослужение, т. е. существование евреев во времени. В глубине души он порой думал, что эта близость к Богу, постоянное пребывание в поле его зрения приносит им только страдания, но тот же Бог печется об их существовании во времени. Он ведет их, непокорных, неугомонных, во времени так, как отец — своих детей. Тонкими прутьями искусных наездников судьба забросила в мир забвения завоевателей чужих пространств, в том числе и тех, что Господь даровал евреям, и это еще более убедило их: одно из условий вечности — именно существование во времени. Занкан же не видел его для себя, и это угнетало его. Он запирался в своей комнате, душа его причитала, как причитали, сидя на берегу Вавилона, его пленные предки. Плач Иеремии помогал развеять эту тоску — такова жизнь, — но со временем, когда он попривык к терниям на своем пути, Занкана потянуло к псалмам Давида — он знал свою беду, пора причитаний прошла, пришла пора надежды. Псалмы Давида дарили надежду. Правда, облегчение было пока мимолетным, но ведь было же, это давало возможность перевести дух, а другого ему не надо — он только о том и думал, как помочь дочери и самому себе. Сколько дней, сколько мучительных темных ночей провел он, думая об этом. Но ничего не смог придумать. У него было все, чтобы решить проблему, и, найди он путь ее решения, от нее не осталось бы и следа, но тревожило то, что он никак не мог найти этот путь.

Обессиленный, подавленный, разочаровавшийся в своих надеждах, Занкан время от времени входил в комнату дочери, присаживался рядом и нежно, очень нежно гладил ее по волосам. Бачева же сидела, бессмысленно уставясь либо в пол, либо в потолок. Ни одним словом не откликалась на слова отца. Занкан даже не был уверен, что она чувствует его ласку. Пару раз он наивно попытался по-детски поиграть с ней — взлохматил ей волосы, пощекотал под мышками, но эта натянутая шутливая игра лишь убедила его в серьезности заболевания Бачевы — она никак не отреагировала на нее, даже не поняла, что с ней шутили. Потом он призвал на помощь Тинати — может быть, подруге детства удастся разрушить возведенную Бачевой преграду между ее внутренним и внешним миром. Он преисполнился надежды, как потерпевший крушение, который в бушующем море хватается за обломок своего тонущего судна, но легкая волна выбила опору из рук — Тинати помогла Бачеве не больше, чем Иохабед или Занкан, она никак не откликнулась на ее присутствие. Он не сердился на дочь за то, что она сменила веру, ему было бесконечно жаль ее. Он и себя жалел — как не сберег свое бесценное сокровище, свою самую заветную драгоценность, которая покинула его, ушла, как вода из горсти, выпала из общего ритма жизни, потеряла шанс продлиться во времени. Он и не помнил, сколько времени прошло в мучительных, горестных раздумьях, сколько раз зашло солнце и взошла луна, сколько раз она истаяла и вновь засияло солнце, сколько раз тбилисские фазаны испили родниковой воды, сколько времени он не выходил из дома, даже в трапезную не заглядывал и с Иохабед не общался — не было никакой уверенности, что она сможет облегчить боль его смятенной души. Он лежал на тахте в своей комнате, находя облегчение в чтении псалмов и молитвах. С тех пор как ему исполнилось тринадцать и он стал, по еврейским традициями, членом общества, он не выпускал из рук Торы и филактерия и сейчас, когда ему было так тяжело, он находил утешение именно в молитвах и псалмах Давида. Молитва умиротворяла, псалмы давали надежду, хотя он знал, надо искать не утешения и надежды на завтрашний день, а в первую очередь позаботиться о здоровье дочери. Сегодня же, в этот час, в эту минуту.

Его горе разделил именно тот человек, от которого он менее всего ожидал этого — как-то утром Шело объявил о приходе хахама Абрама, и у Занкана сжалось сердце. Что сказать духовному наставнику, который почитал его распорядителем судеб множества людей, а он не мог уследить за своей дочерью?! Но хахам Абрам, войдя в комнату, сказал:

— Не забывай, ты — человек, а человек жив Господом: Бог возвышает тебя, а умаляя себя, ты потакаешь дьяволу. Жизнь человека — повседневная борьба с дьяволом, мы не должны унижать и губить себя.

Они посидели и поговорили. Хахам Абрам в основном вел разговор о невзгодах жизни царя Давида. А вечером вдвоем отправились в синагогу. Занкана встретили как обычно — никто не прятал глаз, все вели себя так, словно ничего не случилось. По окончании молитвы, выходя из молельни, жали ему руку, желали спокойной ночи. И лишь Бено Какитела и Иорам Базаза задержались возле него. Бено долго не выпускал из своих руку руку Занкана.

— Надеюсь, ты в порядке, дорогой Занкан, это так?! — Ирония, звучавшая в его словах, больно отозвалась в сердце Занкана, но это была ерунда в сравнении с тем, что последовало далее. — Увы, мой Занкан, увы, какая замечательная у тебя еврейская семья, и дочь какая необыкновенная! — Он собирался было отойти от Занкана, как Иорам Базаза ухватил его за локоть, остановил. Бено погрузил руку в бороду и медленно протянул: — Занкан, ты человек мудрый, знаешь Тору, нусхури[19], наверняка ты помнишь, какой мудрец сказал: жизнь что лестница, кто-то поднимается, кто-то спускается?

Занкан покачал головой: нет, не помню. А Бено Какитела с лукавым выражением на лице смотрел на Занкана, который пытался сдержать рвущуюся наружу ироничную улыбку.

— Чего не хочешь, того не помнишь, да? — ввернул свое слово Иорам.

— Желаю вам спокойной ночи, — и Занкан повернулся к ним спиной.

Выйдя в дверь молельни, Иорам возмущенно говорил верующим: гордец этот ваш Занкан Зорабабели, даже не пожелал разговаривать с нами. Люди слушали и кивали ему, молча соглашаясь.

С этого дня Занкан оставался в молельне после молитвы и вел долгие беседы с хахамом Абрамом.

Эти беседы вернули его к самому себе, к нему возвратилась способность действовать.

Как-то после утренней молитвы Занкан возвращался домой. Любуясь фазанами, сгрудившимися у ручейка вдоль дороги, он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Не оборачиваясь, проследил за полетом фазанов, вспугнутых чем-то и с криками опустившихся на берег Куры, и боковым зрением увидел всадника на коне. Баха Опимари широко улыбался Занкану. Соскочив с коня, он поспешил ему навстречу, приложился к плечу.

— Давно же мы не виделись с тобой, — с укором произнес улыбающийся Занкан, — не показываешь своих картин!

— Дом Опимари всегда открыт для Зорабабели! Да хоть сейчас поехали, посмотрим!

— Поехали!

Они миновали Петхаин, спустились в Куре. Кура ярилась, шумела, чайки с криками носились над мутной водой. Они вошли в наполненную светом мастерскую Бахи.

Занкан бывал здесь неоднократно. В петхаинском доме и в Арагвиспира у него висело несколько работ Бахи вместе с картинами, привезенными из Константинополя. Мастерская Бахи была хорошо знакома ему, но на этот раз только он вошел, как им овладело странное благостное чувство. Он не сразу понял, откуда оно взялось, но, осмотревшись, увидел новую работу Бахи — портрет царицы Тамар в царском одеянии, от которого исходила какая-то завораживающая духовность. Как зачарованный смотрел Занкан на лицо царицы, осененное Божественным лучом. Исходивший от нее покой воспринимался как сила, рождающая веру.

Занкан опустился на тахту и, сощурившись, смотрел на работу, возвышающуюся почти до самого потолка.

— Ты придал глазам царицы удивительный взор, — наконец произнес он, — впрочем, что взор, ты из тех мастеров, что дарят царям вечную жизнь. Пройдет время, не станет царицы, не станет и нас, а последующие поколения будут помнить и любить Тамар благодаря улыбке, взгляду, который ты даровал ей.

Он умолк. Снова уставился на портрет. Молчание нарушил Баха.

— Попробуй хотя бы фрукты, — сказал он Занкану. — Знаю, ничего другого в доме христианина ты есть не станешь.

— С удовольствием. Я еще не завтракал.

Баха вынес блюдо с фруктами. Занкан взял грушу, и в это время в поле его зрения попала картина, на которой был изображен юноша. Небольшая работа боком стояла возле портрета Тамар, как бы пытаясь укрыться за полой платья царицы. Занкан подошел и поставил полотно так, чтобы можно было лучше рассмотреть его: лицо юноши было исполнено печали. Печаль была настолько ощутима, казалось, она затягивала тебя.

— Молодой человек с умным взглядом, но почему столько боли и скорби? — спросил Занкан.

Баха ответил не сразу. Он, в свою очередь, смотрел на портрет юноши так, словно увидел его впервые.

— Он был моим другом, — сказал он погодя.

— Был?

— Его нет с нами.

Сердце у Занкана вдруг забилось.

— Я не узнаю его, кто это? — В голосе его чувствовалось волнение.

Выразительное молчание, последовавшее затем, убедило его в том, что догадка его верна. И Баха, похоже, все знал.

— Это Ушу, батоно Занкан, Ушу, сын Саурмага, — наконец сказал Баха, но Занкану и так все было ясно.

«Ушу, Ушу, Ушу, Саурмаг, Саурмаг… Ушу, сын Саурмага! — набатом звучало у него в голове, сам же он сидел, замерев, плотно сжав губы. — Человек, перевернувший мою жизнь, это из-за него все пошло кувырком», — продолжал звучать набат, и его звон принес с собою мысль, которую Занкан так тщетно искал для себя. Вот она — явилась вслед за тревожным звоном колокола, звучавшим у него в голове! Занкан был не тем человеком, кто легко принимает решение — он должен все осмыслить, взвесить, проверить. А тут он принял решение мгновенно и, не колеблясь, сказал:

— Это полотно должно принадлежать мне, — он указал рукой еще на одно, — и это тоже, они мне нужны, Баха!

Бачева полулежала на тахте, уставившись в потолок. Платье на ней задралось, оголив бедра, из-за расстегнутого лифа выглядывала грудь. Когда Эуда вошел в комнату с картинами в руках, она даже не шевельнулась. Люди входили в ее комнату, выходили — Бачева этого не замечала.

Взгляд Эуды воровато скользнул по обнаженной груди девушки, ее чувственным бедрам. У Эуды перехватило дыхание. Показалось, комната поплыла перед глазами. Он остановился, зажмурился, но продолжал видеть грудь и бедра Бачевы. Эуда открыл глаза, поставил картины у стены и вышел вон. Занкан ждал его за дверью. Эуда взял следующие две работы.

— Постой! — остановил его Занкан.

Эуда остановился. Занкан бесстрастно оглядел работы, которые парень держал в руках. На одном из полотен раскинулось безбрежное изумрудное поле. Шаловливый ветерок ерошил траву. Казалось, полю нет конца и края. Далеко на горизонте стояло отягченное плодами пестрое дерево. Эта картина говорила Занкану о бесконечности мира, о том, как много нужно работать, учиться, проливать пот, чтобы сорвать желанный плод. Бывало, глядя на картину, он размышлял о третьем дне творения. «Наверное, такими вот были первозданная твердь и первозданные воды, наверное, также дышала и колыхалась изумрудная трава. И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод… И стало так». Проведя какое-то время наедине с этой картиной, он обычно предавался молитвам.

Вторая работа — «Орел» — принадлежала кисти константинопольского художника. Он привез ее, как и первую, из Византии, когда Бачеве было два года. Дом художника стоял на берегу моря, усеянном журавлями, слетевшими сюда в поисках корма. Занкан с трудом отыскал дорогу к дому художника. И все это время его сопровождал журавлиный крик и хлопанье крыльев. Когда Занкан спросил у художника, какую из его новых работ стоит перевезти через два моря, художник показал ему орла: эта картина, сказал он, заслуживает того, чтобы ее перевезли не через два, а через пять морей. Сказал это, скривив губы, и вернулся к своей работе. А оценил свою работу так: «За одну серебряную монету в горах Анатолии можно приобрести двух живых орлят, а за моего орла и пятисот монет мало. Живой орел умирает, а мой будет жить вечно».

Занкан какое-то время не отрывал глаз от картины, а потом сказал:

— Я удивляюсь, что ты ее оценил…

Занкан молча прохаживался по коридору, а Эуда мысленно рвался в комнату Бачевы. Перед глазами у него были бедра и обнаженная грудь Бачевы. Сердце истово билось.

— А теперь иди, — наконец сказал Занкан, и Эуда, подхватив картины, поспешил в комнату Бачевы. Бачева лежала в той же позе. Эуда зажмурился. «Разве это дело?! Ее бы оседлать сейчас и шпокать, шпокать безостановочно, иначе в чувство не приведешь!» Он положил картины на пол, подошел к тахте, не сводя глаз с ее розовых ног и рук и, затаив дыхание, осторожно погладил по бедру. Бачева даже не шевельнулась. А Эуду пробрала дрожь, и он медленно еще раз провел рукой по бедру девушки, заглядывая при этом ей в глаза. Но оцепенелый взгляд Бачевы ни о чем не говорил. Эуду бросило в холодный пот, он опустил руку и с сожалением взглянул на девушку. Бачева не осознавала даже его присутствия.

Парень вспомнил тот день, когда он, подхватив Бачеву на руки, мчался с ней к парому — каким горячим, возбуждающим было ее тело, но в тот день он не думал об этом, тогда его волновало совсем другое, поэтому возбуждающее ее тепло только мешало ему.

Эуда вернулся к картинам, приставил к стене и направился к выходу.

Занкан вопросительно взглянул на него. Эуда покачал головой.

— А теперь занеси эти две! — и Занкан указал на работы Опимари. Одна из них была портретом Ушу. Эуда молча взял картины и вошел в комнату Бачевы. Занкан затаил дыхание, превратился в слух. Ждал, что будет, — произойдет ли то, на что он так надеялся: сможет ли изображение Ушу потрясти ее застывшее сознание? Не дыша, он вслушивался в тишину, и казалось ему, она длится вечность. Он было подумал без всякой надежды, что и этот путь ни к чему не ведет, как вдруг раздался отчаянный вопль Бачевы.

Эуда стремглав выскочил из комнаты.

— Я ничего… Я ничего не сделал… Я просто выходил… Что она увидела?.. Ничего плохого я…

А сердце у Занкана полнилось несказанной радостью, он облегченно вздохнул и сказал покрасневшему, вспотевшему Эуде:

— А теперь занеси эти две и понаблюдай за ней.

Эуда отправился выполнять указание хозяина. В коридоре появилась Иохабед.

— Что происходит, батоно, почему кричала Бачева?! — спокойно осведомилась вечно невозмутимая Иохабед.

— Иди в свою комнату, Иохабед, в свое время все узнаешь, — ответил Занкан.

Иохабед покорилась.

— Она плачет, батоно, горько плачет! — сообщил хозяину приятную весть Эуда, появившись в коридоре. Для Занкана плач Бачевы звучал сладостной музыкой, пожалуй, он никогда не испытывал такой радости.

Эуда видел, как менялось выражение лица Занкана — даже взгляд у него зажегся. Он вдруг направился во двор сказать Шело, чтобы пригласили Тинати, — пусть поговорит с Бачевой. Но не успел он сделать и пары шагов, как неожиданно услышал голос Эуды:

— Я обманул тебя в прошлом году!

Занкан резко обернулся, мрачно уставился ему прямо в глаза. Опешивший Эуда потупил голову.

— В прошлом году, когда ты пришел к нам, я сказал, что похитил твою дочь из-за денег, я обманул тебя. — Эуда умолк.

— Слушаю тебя, — коротко и сухо произнес Занкан.

— Она мне нравилась, потому и похитил! — Эуда не узнавал собственного голоса, интонации. Словно говорил не он, а кто-то другой.

«Будь благословенно имя твое Господи! Это еще что?!»

Откровение Эуды Занкан посчитал еще одним знаком существования во времени. Он внимательно взглянул на него и подумал: «Благо, для чего эта ложь понадобилась». И повернувшись, продолжил свой путь.

Бачева никогда не видела портретов.

Отец часто привозил из Константинополя полотна, иные висели у них в Тбилиси, иные в доме на берегу Черной Арагви, но портретов среди них не было. Создание портретов считалось богохульством, ибо изображение лика человеческого означает превращение его в идола, и по этой причине в домах Занкана не было подобных работ.

Она полулежала на тахте без единой мысли в голове, уставясь в потолок, когда Эуда внес в комнату два полотна. Нет, полотен она не видела, глаза ее все еще были вперены в потолок, но всем своим телом она вдруг ощутила, что в комнате происходит что-то необычное. Бачева медленно опустила глаза и наткнулась на лик Ушу. Ужас голодным зубастым волком набросился на нее, и она отчаянно закричала. Застывшие мысли пришли в движение. И как только они пришли в движение, первая ее мысль была: «Все это проделки бесов», — и она повернулась лицом к стене. Но лик Ушу по-прежнему стоял перед глазами. Ушу смотрел на нее укоризненно и что-то выговаривал ей. И она снова повернулась к нему лицом, в изумлении уставилась на портрет и больше уже не отворачивалась: потому что Ушу упрекал ее за то, что она бежит от него. И в тот же миг из ее глаз хлынули слезы.

Сколько времени прошло со смерти Ушу! Сегодня дочь Занкана впервые заплакала по любимому. Доныне ее как бы не было среди живых. Потрясение, которое пережила столица Грузии несколько месяцев назад, только сейчас встряхнуло ее пробудившееся сознание, и тот, в чьих объятиях она представляла себя в своих сладких девичьих грезах, умер для нее в этот миг.

Бачева горько причитала.

Занкану доставлял наслаждение горький плач дочери. Эти минуты, этот день казался ему самым счастливым в его жизни. На глазах выступили слезы счастья — он возблагодарил Господа за то, что тот услышал его мольбы. Занкан спустился во двор и приказал Шело немедленно послать кого-нибудь к Тинати и передать ей, что Занкан просит ее приехать. Он не вернулся в дом и ждал Тинати во дворе, хотя шел мелкий дождь, и мокрые фазаны — украшение двора — выглядели жалким образом. Тинати не заставила себя долго ждать — она примчалась на своем коне и взволнованно крикнула поспешившему ей навстречу Занкану:

— Что случилось?

Занкан спокойно отвечал:

— Бачева плачет, ей станет легче, если ты побудешь с ней. — Он проводил Тинати до дверей комнаты дочери, а сам, в какой-то мере умиротворенный, отправился к себе.

Вечером, когда зашло солнце и замершие в сгущающихся сумерках окрестности как бы слились с небесами, Занкан взял Бачеву за руку и сошел с нею во двор. Здесь он попросил ее накормить фазанов, и Бачева молча принялась выполнять просьбу отца.

А Занкан призвал к себе Эуду.

— Обманул, говоришь? — спросил он сухо.

— Да, батоно, я не из-за денег ее похитил, нравилась она мне, я ее в жены хотел.

Занкан молчал. Смотрел то на Эуду, то на стол.

— Сколько тебе лет?

— Думаю в Песах двадцать один стукнет, а может, двадцать два.

«Много воды утекло», — подумал Занкан. Он сидел, уставясь в стол, и думал о необходимости существования во времени. «Это самое главное. Остальное — в руках Божьих. Но с парнем надо поработать».

— Скажи-ка мне, Эуда, сколько у тебя за душой?

Эуда растерянно смотрел на хозяина — он не понял вопроса.

— Сколько у тебя денег? В кармане или что-то отложено? Десять, сто монет?

— Сто? О чем ты говоришь, батоно?! Или десять? Я даже не видел столько монет вместе. — Эуда от души рассмеялся, что свидетельствовало о его искренности.

Занкан молчал — мысленно прорабатывал неожиданный шанс продлиться в времени.

— Как ты думаешь, Эуда, на что требуется больше ума — чтобы заработать деньги или потратить их? — наконец спросил он у Эуды.

Эуда громко рассмеялся в ответ.

— Чтобы потратить деньги, большого ума не требуется! А вот заработать их гораздо труднее. Для этого мозги нужны. А тратить — вынул из кармана, и все дела!

Занкан молча смотрел на Эуду. Потом сказал:

— Но деньги зарабатывали и хамори[20].

Эуда расхохотался:

— Богатого хамори я что-то не встречал!

— И не встретишь, во-первых, потому, что, сколько бы денег он ни заработал, ему никогда не быть богатым, а во-вторых, потому, что мы, евреи, ищем глупцов среди бедняков, а не среди тех, кому повезло.

— Повезло? А почему повезло? Может быть, дело в том…

«Нет, он не дурак. Почувствуй он силу, возьмет быка за рога!» — подумал Занкан.

— Стало быть, как ты говоришь, ты похитил мою дочь не из-за денег, а потому что она тебе нравилась? — спросил он тихо.

— Это так, — растерянно отвечал Эуда.

— Да?! — В голосе Занкана прозвучало удивление, словно он только что узнал об этом. Он даже не взглянул на Эуду, взгляд его был устремлен во двор. Потом не спеша повернулся к парню и, пристально глядя ему в глаза, сказал: — А теперь скажи мне, Эуда, почему ты обманул меня утром и продолжаешь обманывать сейчас, утверждая, что тебе нравится моя дочь?

Эуда ответил не сразу. Занкан почувствовал, парень смотрит на него как на ровню.

— Да, ты прав, я обманул тебя! — Эуда говорил медленно, почти цедил сквозь зубы. — Но сейчас дело обстоит по-другому, и, если смогу, наверняка похищу ее.

— Почему, — так же тихо спросил Занкан, — тебе так предпочтительнее?

— Я так хочу! — Голос Эуды звучал твердо. — Мне нравится она, и я ее похищу — мне плевать, что она тут с кем-то связалась. Кто слыхал про женский ум?! — И он направился к двери.

Занкан спокойно смотрел ему вслед. Когда он вышел, Занкан откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Какое-то время сидел, погрузившись в свои мысли. Потом встал, позвал Шело и велел привести Эуду. Через несколько минут Эуда вновь стоял перед ним.

— Стало быть, ты сказал… А что ты сказал? Я ничего не понял, похоже, ты был раздражен.

Эуда молча смотрел на Занкана. А Занкану нравилось, что он не спешит с ответом.

— Ты знатный человек, батоно, но я все же скажу: мне нравится твоя дочь…

— Ты же знаешь, что с ней случилось? Она крестилась, даже хотела венчаться, оказывается…

Эуда как-то странно скривил лицо:

— Ну и что?

— А то, что это знает весь город… Иные ее даже не признают за еврейку.

— Мне плевать! — Лицо Эуды выражало презрение. — Через неделю… через неделю она все забудет… А почему, собственно, она не еврейка?

— Многие так говорят…

«Он больше не злится, говорит то, что думает», — подумал Занкан.

— Я говорю тебе, Занкан, я сделаю все, чтобы через неделю она все забыла, она позабудет и купание в Куре, а если вспомнит, то со смехом.

Занкан открыл ящик стола, вынул оттуда небольшой кошель и высыпал на стол серебро. Потом не говоря ни слова, подошел к окну.

Эуда с изумлением смотрел на хозяина.

— Мы сделаем так, Эуда, — наконец заговорил он, — деньги, что лежат на столе, отныне твои! Тысяча серебряных монет. Таких денег в городе и у десяти человек не наберется. С этой минуты ты богат. Я даю тебе шесть месяцев. Иди куда хочешь, делай что хочешь… Пусть будет даже год…

— Почему ты даешь мне эти деньги? — тихо спросил Эуда.

Занкан помолчал, потом сделал несколько шагов к нему, обошел и, оказавшись у него за спиной, сказал:

— Я испытываю тебя, Эуда, и не скрываю, что испытываю. Бедный человек жалок, а богатый, денежный человек каждый день подвергается опасности… и деньги выявляют его мужество. Деньги — огромная сила. А испытание состоит в том, как ты используешь свои деньги, свою силу, для чего… Эти деньги твои. Тебе не придется возвращать даже пятака. Я не спрошу и того, на что ты их потратил. — Занкан подошел к столу, собрал серебро и опустил в кошель. — Я потребую от тебя отчета, не денег, — сказал Занкан, открывая двери, — впрочем, можешь и не отчитываться. Все будет и без того ясно. Не скроется! А о Бачеве поговорим позднее, через полгода или через год.

Занкан сунул Эуде кошель в руки и вышел из комнаты.

Эуда какое-то время стоял, не шевелясь. В руках у него были огромные деньги. «Ну вот я богат, а теперь что?» — думал он.

Сердце юной девушки

Стояло лето. В Арагвиспири созревала ежевика. В субботу утром Бачева сидела в своей комнате и читала Книгу Руфь. Занкан со слугами молился в молельной комнате, Иохабед перед зеркалом наносила на лицо румяна. В комнату Бачевы через окно влетело письмо. Бачева изумленно уставилась на листок бумаги, похоже, она испугалась и какое-то время не подходила к нему. Наконец решилась, встала, подняла с пола листок, со страхом раскрыла и стала читать.

«Письмо ангелу моей жизни от меня!

Именно так, Бачева, ты — ангел моей жизни, кабы не ты, моя жизнь ничего не стоила. Я знаю, ты ни разу не взглянула в мою сторону, и тебе безразлично, что я считаю тебя ангелом своей жизни, для тебя я — пустое место. Ну и что, меня это совсем не волнует! Я — твой раб, пыль с твоих ног! Главное — это ты, главное то, что ты существуешь, дышишь, смеешься, говоришь.

Таких, как ты, подстерегает множество опасностей. Молю тебя, будь осторожна, береги себя, ибо от твоего благополучия зависит моя жизнь. Я живу для того, чтобы любоваться тобой. Хотя бы издали.

Тот, чьим ангелом жизни является Бачева, дочь Занкана и Иохабед».

Слезы выступили на глазах у Бачевы — ей вспомнилось время, когда Ушу засыпал ее письмами. С тех пор, казалось Бачеве, прошла целая вечность. Она утерла слезы и перечитала письмо. Потом прочла еще раз и задумалась. Кто же написал его?

Царь-супруг

Подобного ликования не помнила столица Грузии. Это ведь не шутка — супругом царицы Грузии должен стать иноземец! И этот иноземец не забирает к себе невесту, а сам прибывает в Грузию! Все праздновали приезд Юрия Боголюбского в Грузию — и стар, и млад, и богач, и бедняк. Бедняки особенно. Именно неимущие обычно связывают свои надежды с новыми правителями, каждый из них полагает, что новый царь будет из кожи лезть ради него. Народ ликовал: русский князь берет в супруги царицу Грузии, солнцеликую Тамар! Весь мир смотрит на нас, весь мир говорит о нас! Ликование чувствовалось повсюду — на площадях и базарах, в караван-сараях и богатых хоромах. Впрочем, радуясь, большинство интересовалось, а где находится эта Русь и какие они — росы: черные, как арабы, или светлые, как мы? Были и такие, кто утверждал, что росы те же скифы, но где живут скифы, севернее или южнее Персии, — сказать никто не мог.

Царский двор держал под надзором все, что творилось в городе. Соглядатаи рыскали по базарам, площадям, караван-сараям и доносили своему начальству все, что видели своими глазами и слышали своими ушами, начальство передавало сведения помощникам амирспасалара[21], иначе как он мог отойти ко сну, не зная всего до мельчайших подробностей. Городские новости и слухи услужливо докладывали и мамиде Русудан — ей хорошо было известно, что нравилось грузинам в Юрие Боголюбском. Утром за завтраком она сообщала племяннице все, что узнавала накануне, и как-то раз добавила:

— Ты была права, когда говорила, что следует сперва хорошо узнать его, вот видишь, народ раньше тебя узнал, каков он, и, мне кажется, даже полюбил его.

Тамар в ответ только покачала головой. «Узнал или с чужих слов повторяет?» — подумала она, но ничего не сказала. Да и что ей было возразить? Боголюбский оказался красивым, стройным, привлекательным молодым человеком. А народ придавал внешности большое значение.

День свадьбы назначила мамида Русудан. Сколько времени уже княжич гостит в Тбилиси, сказала она, откладывать венчание не имеет смысла, и назначила день, тем более что Абуласан уже дважды докладывал ей, для венчания все готово, и народ ждет не дождется, когда царица изволит выйти замуж. Но прежде чем состоялось венчание, опять же по инициативе мамиды Русудан, Юрию Боголюбскому сменили имя на Георгий. Крестными были Парнавазисдзе и Абуласан. Надо было видеть, с каким благоговением на лице стоял Парнавазисдзе рядом с будущим супругом царицы. А вот в душе у Палаванди царила стужа. Выходя из церкви, он хлопнул по плечу Тарханисдзе, вздохнул и прошептал:

— Не тужи, и у нас во дворе зацветет миндаль!

Абуласан решил, что венчание должны праздновать все — Грузия выходила замуж за свое будущее! Это вызывало у Палаванди искренний смех.

— Абуласан хочет, чтобы рос стал зятем каждой улицы, каждого проселка, может, он и сам пойдет за него! — язвил он.

Так или иначе, свадебные торжества начались. Каждый квартал Тбилиси старался внести свою лепту в общее веселье. За Курой в Исани ликовали арабы, на этом берегу — в Харпухи, Петхаине, Ортачала — веселились грузины, иудеи, армяне и представители иных народностей.

Свадебные торжества длились две недели. Люди праздновали, угощались, радовались друг другу. Угар безудержного веселья был настолько велик, что Екатерина Ивановна — отныне уже мать царя-супруга, почти царица — воскликнула: «Как прекрасна была бы Грузия, не живи в ней сразу столько грузин!» Эти слова дошли до ушей, но не до сознания грузин. Те, кто понял, что имела в виду мать царя-супруга, лишь усмехнулись в бороду. Вот и все!

Да что там простодушное восклицание Екатерины Ивановны, полной жизни миловидной русской женщины! Грузинские вельможи в угаре веселья и свадебных торжеств не обратили внимания и на то, что творилось у них под носом, в Шавш-Кларджети. А дело в том, что у границ Грузии собрались вражеские полчища. Противнику хорошо было известно о торжествах в царском дворе. Знал он и то, с каким самозабвением предаются обычно веселью грузинские вельможи. Вот он и подсчитал, сколько времени будет праздновать Грузия свадьбу царицы, и на третий день после венчания, когда ликование грузин достигло зенита и всем казалось, что жизнь прекрасна и удивительна, враг напал на Шавш-Кларджети. Сперва сровняли с землей весь край, а потом начали грабить и вывозить то, что стоило грабить и вывозить. Гузан Таоскарели узнал об этом через неделю на свадебных торжествах.

Тут уж ему стало не до торжеств. Не дождавшись предложений о помощи, он велел снарядить коня и отправился в путь. А вельможи продолжали пировать.

Гузан Таоскарели собрал месхов и начал готовиться к борьбе с турками. Он спешил, думал покончить с ними дня за два, освободить занятые земли и вернуться к окончанию свадебных торжеств. Но турки оказались проворнее его, пока он составлял планы их уничтожения, они напали на Гузана, разбили его войско, а самого взяли в плен. Говорили, полководец Боцо чудом избежал пленения.

Это известие вызвало переполох при дворе. Царица была мрачнее тучи. Амирспасалар приступил к серьезным приготовлениям, но царь-супруг заявил, что нарушителей границ Грузии должна карать царская рука, а правая рука царицы Грузии — он, супруг ее. Оставив и молодую жену, и вельмож, еще не очухавшихся от угара веселья, в полной растерянности, он двинулся к Шавш-Кларджети, не взяв с собой ни амирспасалара, ни большого войска. Всего с тремя сотнями молодых воинов намеревался он выдворить из пределов Грузии врага.

Георгий Боголюбский разбил лагерь в лесу и объявил своим воинам, что здесь они будут дожидаться врага. Воины рыли во множестве ямы и рвы и проводили учения. Из предков Тамар Боголюбскому более других был по душе ее великий дед Давид IV, который во главе небольших отрядов налетал на врага и разбивал его наголову. Грузия небольшая страна, говорил он, и войско у нее должно быть небольшим, но всесторонне обученным. Врага он ждал обычно именно в лесу. Судя по тому, как турки одолели войско Таоскарели, они не стали бы ждать продвижения грузин и пожелали бы скрестить мечи здесь же, в лесу. Потому Боголюбский и заставлял своих воинов рыть огромные ямы и муштровал их до упаду. Воины изучили лес до мельчайших подробностей, не говоря уже о ямах, крытых ветками и сучьями. Они особо отмечали их, дабы самим не угодить в них. Боголюбский разделил свой отряд на две части, первая не скрывала своего пребывания в лесу — днями напролет военные учения, шум, гам, ночами гульба у костра, пение, споры. Вторая часть находилась в отдалении и, укрывшись в чаше леса, вела себя тише воды ниже травы. Их пребывание там должно было оставаться тайной не только для турок, но и для зверей, обитающих поблизости. Сам Боголюбский находился среди затаившихся воинов, но и от тех, кто приманивал турок, ни на минуту не отходил — он создал еще одного Боголюбского в лесу. Он нашел себе двойника, подгримировал и принарядил его и нарек царем-супругом Георгием Боголюбским. Двойник оказался талантливым актером и вел себя, как подобало истинному Боголюбскому, и соратники порой ошибались, кто из них настоящий царь-супруг.

Турки, естественно, решили расправиться с грузинами в самом лесу, но не спешили, полагая, что этот сброд им не опасен, однако, прослышав, что отрядом грузин руководит новоиспеченный супруг царицы, с боевым кличем понеслись к лесу. Вряд ли они так торопились бы, знай, что победы им не видать и возврата из леса не будет. Короче говоря, люди видели, как турки ворвались в лес, но как они выходили из лесу, не видел никто. Для многих так и осталось загадкой, каким образом Боголюбский одолел полчище турок. Гибель соплеменников привела в еще большее остервенение бритоголовое, голое по пояс, почти дикое воинство турок. Они решили раз и навсегда покончить с войском грузин, а Боголюбского заточить вместе с Гузаном и таким образом поздравить грузинскую царицу с замужеством. Несметные полчища турок ворвались в лес, но не нашли там ни царя-супруга, ни грузинских воинов. В лесу не оказалось ни души. Тогда турки подожгли лес, он был им как кость в горле — там то прятались беглецы, то готовились к ответным действиям воины. А в это время, пока турки рыскали по лесу, Боголюбский со своим отрядом осаждал турецкую крепость. Царю-супругу не пришлось проливать кровь и пот — крепость защищала горстка воинов. Через пару часов в руках у него были ключи от крепости, оставшиеся в живых валялись на земле, а убитые — в овраге.

Гузан Таоскарели не верил своим глазам — царь-супруг осадил крепость, чтобы вызволить его из неволи, вот какого царя подарил грузинам Господь. Сидя в колодце, он не смел дотронуться до брошенной ему веревки, пока Боголюбский не крикнул сверху: «Это я, Георгий, зову тебя!»

Рассыпаясь в благодарностях и не скупясь на хвалу, Гузан рвался в сторону леса, чтобы добить турецкие отряды, но супруг царицы предложил другой план: окружить лес, закрыть все ходы-выходы из него и взять турок в осаду. Будут молить о пощаде, не задерживая, не убивая, дать им выйти из лесу и отпустить.

Через три дня турки попросили открыть им коридор: мы, де, хотим покинуть вашу страну, ничего вашего нам не надо. И им позволили уйти.

Боголюбский оставил Гузана в крепости, сам же вновь раскинул лагерь в лесу. До захода солнца продолжал обучать воинов, вегерамиже веселился от души. Царь-супруг поражал всех своим фиглярством. Он так подражал животным — хоть лисе, хоть медведю, — что воины смеялись до упаду. Царь-супруг Грузии то топал вразвалку, как медведь, то завывал, как шакал, то пел дроздом, а то заливался свистом, как соловей. Веселье било ключом — воины пели, пили, плясали. Выпив, Боголюбский пускался в пляс, и тут ему не было равных. Он поигрывал каждой частью своего тела так, что воины давились от смеха. С особенным изяществом вертел своим задом, вилял им, как женщина, как бы говоря, вот он ваш, дарю его вам. Иные из воинов, в том числе и неотесанные деревенские парни, неловко ежились, отводили глаза от царя-супруга, а плясун Боголюбский не знал удержу. Но наступал день, и царь-супруг не появлялся на людях. Не выходил из шатра по нескольку дней. Никто не знал, что он ест или пьет. Соратники дивились такому его поведению и терялись в догадках, не обидели ли они друга-царя. Наконец он выползал из шатра — с потухшим взглядом, мрачный, истощенный, будто не он несколько дней назад плясал самозабвенно.

Эти вечеринки в лесу начались после бегства турок из Шавш-Кларджети. Недели через три Боголюбский осведомился, дошли ли турки до своей страны и, услышав в ответ, что они, наверное, давно восседают на мутаках[22] в своих домах, приказал: ранний отбой. Еще не рассвело, когда заиграли в горн, весь отряд мгновенно был поднят на ноги, и воины отправились по следам турок: Боголюбский намеревался разгромить врага в его же логове, сполна вернуть награбленное, чтобы ему неповадно было совершать набеги на Грузию.

И когда турки были повержены, разбиты наголову и богатые трофеи были отправлены в Шавшети, а оттуда в Тбилиси, возликовала вся страна от края и до края.

Георгий Боголюбский увеличил число данников Грузии.

Однако новоявленный царь-супруг не спешил возвращаться в столицу. Большую часть времени он проводил в лесу, утоляя свою тоску по русским лесам или иные какие-то свое желания — кто знает?! Но так и ни разу не заскучал по той, что превратилась в ожидание в своем дворце. Одно было ясно: он муштровал воинов в лесу и вселял в них боевой дух, те его боготворили, возносили за зоркость глаза, владение мечом, умение сидеть в седле, неуязвимость, в которой были убеждены.

Но что он делал, уединяясь на несколько дней в своем шатре, отказываясь от общения? Почему удалялся от людей и жил, как сыч? Для чего держал в шатре столько живности — шакалов, лис, тетеревов? Этого никто понять не мог.

Царица Тамар, казалось бы, должна была переживать счастливые дни — все вокруг пели осанну ее супругу, но лицо ее скорее выражало печаль, нежели радость. Прежде улыбчивая, светящаяся, сладкоречивая, она с мрачным видом молча трапезничала с мамидой Русудан. Иногда даже была странно рассеяна, чего за ней никогда не замечалось.

— Что-то тебя беспокоит, — говорила мамида и с улыбкой добавляла: — Дело обычное, скоро пройдет.

Но время, которое мамида считала началом беременности, миновало, прошло еще столько же, а свидетельств, что царица собирается стать матерью, не прибавилось, и мамида прекратила свои намеки, она видела: во взгляде Тамар все больше тоски.

Короткие зимние дни медленно тянулись друг за другом. По улицам Тбилиси гулял холодный ветер. Тамар день ото дня становилась все печальнее и печальнее.

Диомидэ

Абуласан хорошо знал: после победы в большой войне жизнь становится скучной.

Зима подошла к концу, а снег ни разу так и не выпал. В столице Грузии вновь зашумели холодные ветры, а у Абуласана участились приступы головокружения. Это очень озаботило правителя Тбилиси и амира Картли. Разговаривая с тем или иным вельможей — не важно, стоял он или сидел в кресле, — он чувствовал, как все вокруг начинает раскачиваться, вращаться, и опора уходит у него из-под ног. При этом он принимался размахивать руками, как бы пытаясь за что-то ухватиться, чем приводил собеседника в изумление.

Саурмаг Павнели заперся в доме, ни к кому не ходил, никого не принимал, да и вряд ли бы кому было приятно общение с этим разгневанным на судьбу человеком. Иванэ Палаванди с присущей ему иронией говорил о царе-супруге: внешне он превосходен, прекрасно владеет мечом, ничего не скажешь, но… дай-то Бог, чтобы он оказался достойным мужем и правителем страны!

Тарханисдзе же твердил только одно: посмотрим, посмотрим, посмотрим.

Абуласан приуныл: неужели все сделано, неужели никаких дел не осталось?! Он даже себе не признавался, какая обида на Юрия Боголюбского копилась у него в сердце: «Ужель я зря старался, ужель я сделал его царем, чтобы он наплевал на меня?!» Но вскоре ему был пожалован титул эриставт эристави[23], и, если бы не приступы головокружения, он чувствовал бы себя в меру счастливым. А через несколько дней появился царский курьер, объявивший, что великая царица наутро ждет его.

Войдя в зал, Абуласан увидел Боголюбского, с самодовольной улыбкой взиравшего на него. Царь-супруг приветственно хлопнул его по плечу и обернулся к дверям — в зал входила Тамар.

— Я назначаю тебя мечурчлетухуцеси — главным казначеем страны, — с мрачным видом изрекла царица.

Абуласан преклонил перед ней колени, и в глазах Тамар сверкнула молния.

— Надеюсь, ты используешь во благо страны свою новую должность, — продолжала царица, передавая Абуласану грамоту так, словно это был не лист бумаги, а колючий еж, от которого ей хотелось поскорее избавиться.

С тех пор прошло довольно много времени, вот и зима подошла к концу, и для Абуласана уже не составляло секрета, кого обрадовало его назначение главным казначеем, а у кого вызвало раздражение.

Абуласан сидел у очага, которому он поверял свои сокровенные мысли, и оценивал достоуважаемых при дворе вельмож. Пытался заглянуть в душу каждому, сопоставить их слова с их же делами.

Кахабер Варданисдзе — бывший главный казначей — на торжественном приеме у царицы ничем не выдал своих чувств. Будто у него отобрали не казну, а простую иголку. Известив о новом назначении Абуласана, царица обернулась к Варданисдзе и, тепло улыбнувшись ему, спросила, не желает ли он сказать несколько слов. Кахабер Варданисдзе покорно склонил голову.

— Нет, — ответил он, — кроме того, что я служил вам верою и правдой, пока на то была воля ваша, и, если я заслужил чем-то ваше неудовольствие, вы уж простите меня.

Он подошел к царице, преклонил колени и склонил голову. Царица отвела взор, не хотела встречаться взглядом с отставным казначеем. В этот момент раздался громкий смех царя-супруга Георгия Боголюбского, и все обернулись к нему. И Абуласан вновь увидел просверк молнии в глазах царицы.

— Мне нечего тебе прощать, — как ни в чем не бывало произнесла Тамар, — я, царица Грузии, благодарна тебе за верную службу.

Через несколько дней Кахабер Варданисдзе запряг арбы, нагрузил их домашним скарбом и уехал в родовое поместье. С тех пор его не видели не только при дворе, но и вообще в Тбилиси. Именно это и тревожило Абуласана. Почему молчит бывший казначей? Что он готовит своему преемнику?

Абуласан позвал Тимотэ. Тимотэ тут же возник на пороге.

— Где Диомидэ, почему до сих пор его нет? — спросил Абуласан.

— Мы отыскали его, он скоро будет, батоно, — отвечал Тимотэ. Абуласан кивком головы отпустил слугу и вновь предался своим мыслям.

Сколько воды утекло с тех пор, как царица вручила Абуласану грамоту о его назначении главным казначеем — зима, весна, лето, уже и осень подходила к концу, а царица ни разу не призвала его к себе. Ни разу даже не побеседовала с ним, будто ни стране, ни ей самой не требовался казначей. Без казначея действительно не обходится ни один день, но вместо Абуласана во дворец призывали Парнавазисдзе. Абуласан сам избрал его своим заместителем, когда Георгий Боголюбский спросил его, кого бы он хотел видеть в товарищах казначея. А этот товарищ неожиданно превратился в его замену. Именно с него, Парнавазисдзе, спрашивала царица то, что должна была спросить с главного казначея, именно ему приказывала то, что должна была приказать главному казначею.

Боголюбский по-прежнему оставался приветлив при редких встречах. А однажды вдруг самолично пожаловал к нему домой. Абуласан немедленно вызвал к себе нового правителя Тбилиси Джорджикисдзе и своего помощника Парнавазисдзе. Они славно попировали и повеселились. Через несколько дней царь-супруг при встрече сказал ему:

— Я хочу быть твоим другом, потому и пожаловал к тебе, а ты приглашаешь к себе других. Я посещу тебя, если никого больше не будет. К чему эти лишние люди, бесконечные разговоры и всякие песни?! — Абуласану почему-то вспомнились строки из письма Занкана, а царь-супруг огляделся по сторонам и, как бы давая кому-то обещание, изрек: — В Грузии установится порядок, непременно установится!

Раз в неделю, по крайней мере, царь-супруг посещал Абуласана. Он не пожелал сидеть в гостиной за круглым византийским столом, предпочитая винный погреб, пропитанный запахами чеснока и солений, где обычно собирались абуласановские слуги, конюхи, пекари. Абуласан не находил себе места от смущения, ему так не нравились эти посиделки с царем-супругом в марани[24], что кусок, не говоря уже о вине, не шел в горло. А гостю было все нипочем — ест или нет хозяин, а если пьет, то почему не говорит тостов… Пока он был трезв, без конца повторял, что научит грузин управлять государством, что наведет в Грузии порядок, но стоило ему опорожнить пару кубков, как начинал со всем соглашаться, с губ уже не сходила улыбка и выражение блаженства на лице вызывало зависть. В эти минуты он был добрым и ласковым собутыльником.

Как-то раз Абуласан доверительным тоном заговорил о том, что пора бы уже оценить вклад Габаона в общее дело, Боголюбский ответил, завтра же ему воздастся по заслугам, но ни назавтра, ни на другой день, ни позднее он так и не вспомнил об этом разговоре.

Габаон, правда, бросил их, не проявил стойкости, которая требовалась в такое время, но ведь и не выдал, не осрамил перед всем миром, и Абуласан не раз обещал Габаону, как только покончит с неотложными делами, позаботиться и о нем. На что Габаон с улыбкой отвечал:

— Мое терпение иссякает, так-то!

Визиты царя-супруга давали ему ощущение определенного превосходства над другими, но он понимал и всю опасность этих посещений: что скажет царица или как посмотрят вельможи на тот факт, что царь-супруг пьянствует в его марани? Страх был небеспочвенным. Это подтверждала и обида Джорджикисдзе, нового правителя Тбилиси: «Интересно, почему вы пренебрегаете мною, может быть, я пить не умею, или беседу поддержать не смогу, или спеть не спою»? Главный казначей пропустил это замечание мимо ушей, он ничего не скрывал от Джорджикисдзе — тот прекрасно знал о недуге Боголюбского, — но говорить об этом не хотелось. Совсем иная мысль вызвала у него сердцебиение: ежели о посиделках в марани известно Джорджикисдзе, стало быть, слух о них дошел и до других ушей! А что, если и до ушей царицы?! Что он ответит ей?!

Абуласан почувствовал холодный пот на лбу.

Вот уже и сумерки сгустились, а Диомидэ все нет. Вроде нашли его…

Абуласан протянул руку к колокольчику, чтобы вызвать Тимотэ, поднял голову и увидел перед собой Диомидэ. Тот так тихо вошел в зал, что Абуласан ничего не услышал. Лицо Диомидэ было столь бесстрастно, а взгляд так невыразителен, что не только главный казначей, но и тайный соглядатай, вроде Диомидэ, ничего не смог бы прочесть на нем. Диомидэ, не отрывая глаз, смотрел на огонь в очаге. Абуласан оглядел его с ног до головы и почувствовал вдруг головокружение. Вот Диомидэ закружился вокруг своей оси. Боже, как он вертится! Нет, это зал вертится, а Диомидэ…

Абуласан вжался в кресло, закрыл глаза.

«Щеки у него — кровь с молоком, голова у такого не закружится», — подумал Абуласан и велел Диомидэ подойти поближе. Головокружение прошло, и он открыл глаза.

— Ничего не изменилось после нашей последней встречи, больше сообщить нечего, — тихо проговорил Диомидэ.

— Даром хлеб ешь?

— Ничего не происходит, так что…

После короткой паузы Абуласан спросил:

— А Кахабер Варданисдзе? И о нем тоже ничего?

— Ничего, батоно, сидит в своем имении, ни к кому не ходит, и к нему никто не захаживает.

— Никто из вельмож? — поразился Абуласан.

Диомидэ отрицательно покачал головой.

— Что это может значить? Возможно, к чему-то готовится, потому и осторожничает?!

«Разве не он был казначеем, когда Кутлу-Арслан чуть не поставил всю страну с ног на голову?» — подумал Абуласан, а вслух сказал:

— И все же что ты думаешь? Почему молчишь?

— Молчу, чтобы не ответить необдуманно.

— И все же?

— Мне кажется… он разочаровался в людях. Преданность его не оценили…

Абуласан ничего не ответил. Он тоже думал об этом. Эта мысль портила ему настроение. А стоит ли этот преходящий мир того, чтобы обрекать себя на мучения?! Но вслух произнес:

— Постарел, что ли?

— Не думаю. Он по-прежнему крепок. — Диомидэ умолк, а потом добавил: — Это свидетельствует скорее о мудрости, но не о старости.

Абуласан улыбнулся.

— А царь-супруг? — В голосе Абуласана звучало нетерпение.

— На той неделе я не мог утверждать с уверенностью, но сейчас могу — у царя-супруга появился новый друг — вельможа Тарханисдзе.

— Тарханисдзе? — от неожиданности Абуласан сорвался на крик. — О чем ты говоришь?!

— Дважды в неделю переодетый крестьянином он посещает Тарханисдзе.

Абуласан уставился на трепещущее в очаге пламя. Лазутчик принес плохие известия. Он должен что-то делать, должен что-то придумать. Разворошив поленья, спросил:

— К кому еще наведывается царь-супруг? — не получив ответа, повернулся к Диомидэ. Тот стоял, пряча глаза, и Абуласан понял, он уходит от ответа. — Ты что-то скрываешь?!

— Я не знаю наверняка, потому и молчу. Дай мне время.

Абуласан пронзил его взглядом и сурово произнес:

— Почему ты прячешь глаза, Диомидэ? Может быть, ты забыл, что этот человек — супруг нашей царицы? Я должен знать все.

Абуласан почувствовал, что Диомидэ прошиб пот. На лбу у него проступили капельки влаги величиной с ноготь. Диомидэ вынул из кармана кусок чесучи и утер лоб.

— Скрываемая беда подтачивает человека, Диомидэ! — со значением произнес Абуласан и выжидающе уставился на него.

— Дай мне срок, совсем небольшой, я должен знать точно.

Абуласан какое-то время не отводил от него взгляда, потом проговорил:

— Пусть будет по-твоему, только знай, либо эта скрываемая тобою беда сломит тебя, либо за ее сокрытие сломят тебя.

Абуласан знал, и знал хорошо, пока Диомидэ не утвердится в своих догадках, от него и слова не вытянешь. Этот человек с ничего не выражающим взглядом, похоже, знал о Боголюбском такое, что дружба с Тарханисдзе выглядела невинной забавой, но что именно он знал? Что такого натворил Боголюбский? Абуласан почувствовал приближение опасности, сердцебиение участилось, но он ни чем не выдал себя. Диомидэ и без того погружен в тяжелые раздумья, как бы не спугнуть его окончательно.

— Будь осторожен, Диомидэ, — спокойно произнес он, но в голосе прозвучала сухость. Диомидэ вытирал вспотевшее лицо. — Что еще скажешь? — как бы между прочим спросил Абуласан.

— Что сказать… — протянул Диомидэ, вытирая шею.

— Приди в себя, Диомидэ, что с тобой?

— Нет, ничего… А еще могу сказать, что Какитела пытается втереться в доверие к царю-супругу.

— А это еще кто? — поразился Абуласан, потому что впервые слышал эту фамилию. — Какитела…

— Иудей… Бено Какитела.

— Иудей? — и в ожидании более подробной информации Абуласан воззрился на Диомидэ.

— Он возраста Занкана, может быть, немножко моложе. Какое-то время работал на него, потом встал на ноги и имеет свое большое дело. Ловкий тип!

— А какое отношение он имеет к царю-супругу? Как он вообще возник возле него?

Диомидэ ответил не сразу.

— Мне кажется, — после паузы заговорил он, — он хочет показать иудеям, что близок к царю-супругу, чтобы они опасались его.

— А что царь-супруг?

— Он не отказывает ему в приеме, сколько раз Какитела заявлялся к нему с подношениями, столько раз он принимал и Какителу, и подношения.

— Иудея я понимаю: всякий нуждается в царской опеке, но… царю-супругу зачем этот Какитела? — задумчиво проговорил Абуласан. — Не бросай этого дела, продолжай наблюдение. — Абуласан снова задумался, потом спросил: — А чем там занят главный иудей?

— Скорбит, весь в заботах о больной дочери. Ни с кем не общается, кроме своего раби. По утрам и вечерам посещает молельню. А в молельню, кроме иудеев, никто не ходит.

— А во дворце? С Боголюбским встречался?

— До сего дня нет. Ну а сегодня… вам самим известно.

— Посещал ли он дворец после того, как возвратил мне фирман?

— В придворной книге нет его росписи. Не был ни разу.

Некоторое время назад главный казначей послал Занкану фирман, в котором говорилось, что за верную службу стране он освобождается от пошлины сроком на пять лет. На другой день Занкан вернул фирман со словами: «Верная служба родине не разменивается на деньги».

Вспомнив об этом, Абуласан улыбнулся.

— Ладно, Диомидэ, иди. Но держи ухо востро… — Абуласан умолк, потом махнул рукой, отпуская верного слугу.

Диомидэ склонил перед хозяином голову и стал пятиться к двери, чтобы не показывать ему спину.

— Погоди! — остановил его Абуласан.

Диомидэ замер, потом приблизился к Абуласану.

— Узнай мне, этот, как его, Ка…

— Какитела, Бено Какитела, батоно!

— Узнай, в каких отношениях находятся сейчас этот Бено Какитела и Занкан, водят ли дружбу или… В общем узнай это для меня! — И он отпустил его кивком головы.

Диомидэ вышел из зала.

А Абуласан вновь погрузился в свои мысли.

Утренний совет у царицы Тамар очень расстроил Абуласана.

Царица все еще занята подготовкой строительства пристани в Цхуми, призывает к себе достойных людей, советуется, взвешивает, примеривается. Сегодня у нее были наиболее влиятельные купцы, ее интересовало их мнение, будет ли способствовать развитию торговли и товарообмена строительство новой пристани. Джваншир, известный негоциант из осов[25], заявил, что Цхумскую пристань должна строить не царица, а они, купцы, им следует взять на себя расходы. Пристань будет принадлежать купцам, а казне — выплачиваться пошлина.

Царица внимательно посмотрела на Джваншира. Многим купцам его идея пришлась по душе. И только Эртацминдели заметил:

— Нет, это нанесет ущерб царскому достоинству.

Тут сказал свое слово Занкан, сын Мордехая, Зорабабели:

— У купцов вряд ли найдется столько свободного золота, сколько потребуется для строительства пристани. А если и найдется, было бы неразумно нам строить ее: потраченные деньги мы начнем возвращать себе лет эдак через тридцать — сорок. А это, согласитесь, большой срок. Далее, мы люди непокорные, строптивые. Начнем строительство, пойдут споры, кто главный, споры перерастут в серьезное противостояние, — Занкан сделал паузу, взглянул на царицу, почтительно склонил голову и продолжал, — если в пристани есть такая уж необходимость, ее должно строить государство. Причин для этого три: первая — оно построит быстрее и дешевле, чем мы, вторая — борясь за первенство, мы потеряем немало времени, денег и сил, третья — прибыль должно получать государство. Несметное богатство — один вред как для человека, так и для мира.

Царица ничего не сказала. Молча ждала, пока выскажутся остальные.

— Почему ты поставил под сомнение строительство пристани, — спросил Эртацминдели, — ты сомневаешься в ее необходимости?

Занкан ответил не сразу. Он снова почтительно склонил голову перед царицей и сказал:

— Пристань — это хорошо, она будет способствовать сообщению, увеличит ввоз товаров и их вывоз, но… — Занкан умолк на мгновение, бросил на царицу почтительный взгляд и продолжил: — Но многие зарятся на нашу землю, многим нравится грузинская земля. Пристань откроет в Грузию путь не только купцам, но и врагам нашим… Поэтому, может быть, лучше не спешить с ее строительством… — Тамар с большим вниманием слушала Занкана, полуприкрыв глаза.

Эртацминдели немедленно опротестовал доводы Занкана: каких таких врагов должна привлечь новая пристань и разве без нее не имели мы их предостаточно? Эртацминдели поддержал и негоциант из осов.

Когда главный казначей объявил, что благодарит всех присутствующих, время беседы с царицей истекло, все поднялись и в ожидании ухода царицы почтительно склонили головы. Но царица не спешила уходить.

— Почему я не вижу тебя во дворце, Занкан?

Занкан еще ниже опустил голову.

— Куда бы ни позвала меня моя царица для службы ей, я буду там немедленно, — почтительно ответил он.

Казалось, взор Тамар проникает ему в самую душу. Абуласан настороженно наблюдал за сценой, видел, как царица сверлит купца взглядом, но последующие слова Занкана повергли его в смятение:

— Но, увы, нам не всегда удается служить достойно царице — либо нам не хватает для этого мужества, либо обстоятельства оказываются сильнее нас.

Царица повернулась к Абуласану:

— Ты слышал, Абуласан, Занкан утверждает, что не всегда удается верой и правдой служить царице — люди мешают. Что думает по этому поводу большинство царского дарбази? Почему он сказал это?

Царица смотрела на него с убийственной усмешкой, но Абуласан выдавил угодливую улыбку и прошелестел в ответ:

— Это обычай иудеев, у них и в книгах записано: никогда не высказывайте свои мысли прямо.

Царица не сводила с Абуласана тяжелого взгляда. Абуласан, не выдержав его, неловко поежился. А царица, словно ждала этого, отвернулась и направилась к выходу. Купцы стояли, опустив головы, пока она не покинула зал. Когда главный казначей поднял глаза, Занкана в зале уже не было.

Это случилось сегодня до обеда, и Абуласан, сидя перед очагом и поверяя ему сокровенные свои мысли, при воспоминании об убийственной усмешке царицы, чувствовал, как ускоряется у него пульс.

Неудивительно, что его мучают приступы головокружения. Пока он жил беззаботной жизнью правителя города, его ничто не беспокоило, но стоило ему стать придворным, как начались мучительные головокружения. Оставим все прочее, одни только странности главного военачальника могут доконать его. Главный казначей никак не поймет, что заставляет военачальника Саргиса Мхаргрдзели льстить ему: всевластный, высоко ценимый царицей Тамар, любимый страной, на западе и востоке которой его почитают за богочеловека, он при виде Абуласана щенком повизгивал от восторга, с сияющим лицом обнимал его, справлялся о здоровье. По какой причине могущественный амирспасалар юлит перед ним? Нет, это явно не к добру. Он определенно что-то затаил против него. Но что? На это у Абуласана не было ответа.

«Будем считать, он уважает меня, доверяет мне и потому так ласков со мной… Ладно, допустим, что это так… Но если это так, почему он буравит меня взглядом, где бы мы ни были — хоть на пиру, хоть на совете у царицы?»

Абуласан уставился на пламя в очаге. Пламя, казалось, гудело совсем о другом: Абуласан — ничто для крестника Палаванди, выученика Саурмага! Он — их человек, это они посоветовали царице назначить его на должность военачальника! Вот и сошлось! Образовалась троица: Палаванди, Саурмаг, Мхаргрдзели!

«Все трое во мне души не чают… Тем более когда я на коне! Мое имя не дает им спать по ночам, а днями лишает покоя». Абуласан закрыл глаза. Острое сожаление кольнуло его — как он проморгал продвижение Мхаргрдзели на военном поприще!.. Он бы остановил его, конечно же остановил бы… Разве Палаванди или тот же Саурмаг скажут что-нибудь лестное о Боголюбском?! О, Абуласан прекрасно знает, какого мнения о нем эта троица!

Он встал, нервно зашагал из угла в угол, горькая мысль заставила его яростно метаться по комнате. Буравящий взгляд амирспасалара не давал ему покоя. Буравящий взгляд и странная ласковость. Ведь этот человек, амирспасалар Саргис Мхаргрдзели, известен своим умением заманивать врага в нужные ему ущелья и там уничтожать. Он мастер заманивать.

Абуласан замер посреди зала. Снова уставился на гудящий огонь.

«Мастер заманивать… Мастер заманивать! — Казалось, языки пламени выкрикивают эти слова, хотят донести до слуха Абуласана. — Мастер заманивать!»

Все знали об этом таланте Саргиса Мхаргрдзели, и все же многие становились его жертвами. Как ему это удавалось? И почему этот всевластный, всесильный и коварный человек угодничает перед Абуласаном?

«Юлит щенком, потому что на самом деле хищник», — заключил главный казначей.

— Знаешь, почему он так ведет себя? Он никого не любит, никого не уважает… — сказал как-то Абуласану Парнавазисдзе, — он думает только о себе и своей выгоде. Он со всеми мил, чтобы ни с кем не сближаться, и никого не воспринимает всерьез… Ну-ка попробуй заговори с ним о том, что тебя волнует, он тут же сделает все, чтобы отделаться от тебя.

Главный казначей остановился возле кресла и снова посмотрел на гудящее в камине пламя.

Парнавазисдзе, правда, успокаивал его, но Парнавазисдзе смотрит на все со своей колокольни. От Абуласана же ничто не укроется, он нутром чувствует, что дело обстоит не так, как кажется Парнавазисдзе.

Острый слух Абуласана уловил чье-то дыхание за спиной. Резко обернувшись, он увидел Диомидэ, с гримасой на лице смотревшего на него.

— Почему вернулся? Какие-нибудь новости?

— Мои новости подрывают устои государства и семьи…

— Ты что это ходишь вокруг да около, разве так говорят с господином? — Абуласан сдвинул брови и опустился в кресло.

Диомидэ не спешил отвечать.

— Я не сказал ничего, думал, удостоверюсь еще раз, но от этого ведь ничего не изменится. Скажу сейчас, иного выхода не вижу, — он говорил медленно, с расстановкой, — царь-супруг Грузии Юрий Боголюбский стал посещать татар[26].

Абуласан невольно улыбнулся — последние слова Диомидэ произнес подчеркнуто пугающим тоном.

— Ну и что? Стал посещать и пусть посещает, если на то есть его воля! Что тут такого? — Но тут до его сознания дошел ужасный, чудовищный смысл сказанного Диомидэ, и с несвойственным ему дрожанием в голосе он спросил: — Зачем, почему он ходит к татарам?

— Царь-супруг Грузии водится с мужиками, замеченными в скотоложстве, батоно! — понизил голос Диомидэ.

Абуласан хотел одним рывком вскочить с кресла, как это делал обычно, и крикнуть: ты что несешь?! Ты что говоришь?! Но он не смог не то что вскочить, но вообще подняться с кресла — ноги отказали ему, не смог даже приподнять поясницу, он, Абуласан, славный своим умением владеть мечом.

— Ты… подойди поближе, Диомидэ… — только и смог выговорить он и, вцепившись в руку Диомидэ, все же поднялся на ноги, — ты что плетешь, что ты плетешь! — тихо возмутился он. Диомидэ молча смотрел ему в глаза. И Абуласан смотрел в глаза Диомидэ, но, когда слуга не отвел своего взгляда, он бессильно опустился в кресло.

А Диомидэ продолжал:

— Я принес плохие вести, батоно, он ходит к этим татарам-извращенцам потому, что… животных любит… они ему овцу подают… у него в женах то овца, то татарин, то заяц… на худой конец курица. А те помогают.

— Что ты говоришь, Диомидэ, что ты говоришь! — Абуласан хотел крикнуть, но из горла вырвалось какое-то шамканье.

Абуласан закрыл глаза, опустил голову на спинку кресла. Он явственно видел, как его скакун несется к пропасти.

Сердце юной девушки

Через несколько недель опять же субботним утром, когда Бачева была занята чтением, Занкан молился, а Иохабед белила лицо и румянила щеки, в окно комнаты Бачевы, в которое врывался грохот Арагви, влетело письмо. Бачева вскочила с тахты и бросилась к окну. Но никого не увидела. Арагви билась о валуны, брызги почти достигали окна Бачевы.

Бачева подняла письмо и принялась за чтение.

«Письмо от меня ангелу моей жизни!

Любовь моя, жизнь всякого сущего — эдем, рай в сравнении с моей жизнью. Причина этому — ты, ангел мой. Все здравствуют, беседуют, размахивают мечом, а я ни жив ни мертв, поскольку не чувствую твоей близости, я могу жить только вблизи от тебя, только возле тебя, придет ли момент, когда ты коснешься меня и скажешь: ты должен жить для меня, ради меня, а я должна жить только для тебя. Смею надеяться, что так и будет. Если хочешь, чтобы я жил для тебя, напиши мне письмо, всего несколько слов: „Любовь — это жизнь“. На левом берегу Арагви есть валун, положи свою записку на него, а сверху — камень, на котором я начертал твоя имя — Бачева.

Тот, чьей жизни ангелом является Бачева, дочь Занкана и Иохабед».

Бачева легко нашла валун на том берегу Арагви. На нем лежал плоский камень с выцарапанным ее именем. Бачева подержала камень в руке, а потом выбросила в реку.

К желанному упокоению

Год не проходил без того, чтобы Петхаин не провожал 10–15 человек, решивших отправиться к месту своего последнего упокоения. Бывало, число их доходило и до 70 — например, во времена Давида Строителя. Идущие умирать примыкали к торговым караванам. Но безопаснее всего было путешествовать с отрядами воинов — борцов за освобождение Гроба Господня, которые порой появлялись в Грузии, — разбойники редко нападали на людей в латах.

Караваны отправлялись в дальний путь на рассвете. Идущих умирать на Земле обетованной провожал весь Петхаин. Жители собирались после полудня, нагруженные провизией и всякой снедью — кто нес вино, кто копченого гуся, кто хлеб только что из тонэ[27], кто медовый пирог, кто ахалцихские купаты. Словом, несли, что имели. И в основном те, кто был небогат. Но отправление к месту последнего упокоения было настолько значительным событием, что никому не хотелось оставаться в стороне.

Провожающие несли не только провизию, но и подарки. Едой угощались сами, молились, пили, веселились. А идущих умирать поздравляли с тем, что они упокоятся в священной иерусалимской земле. Каждый высказывал свое мнение по этому поводу, иным нравилось это решение, иные молча покачивали головой, но в глубине души все завидовали смельчакам, решившим завершить свой жизненный путь на святой земле.

Люди богатые несли подарки — в основном серебро. Прощаясь, они незаметно совали его в карман. На еду богачи не разменивались (и не угощались), считая, что идущим к своим могилам нужны не пышные проводы, а съестное в дорогу, серебро же накормило бы их в пути, напоило да еще уберегло бы от опасностей — а опасность их поджидала на каждом шагу. Так считали люди зажиточные, те, кто нес серебро, а большинство жителей Петхаина придерживалось иного взгляда — бывало, те, кого провожали, уже находились в пути, а петхаинцы продолжали трапезничать в поле перед их домами и с чашей в руках благословляли ушедших.

Шебетико положил на импровизированный стол свою лепту — вяленое мясо гуся, соленые огурцы и орехи, — наполнил чашу и произнес:

— Слушайте, дети Израиля, что я вам скажу: в Иерусалим отправляются счастливые умные люди. Глупые и дурные остаются здесь. Почему они остаются? Потому что дураки! А почему дураки? Потому что им лень шевелить мозгами, а ежели пошевелят, может быть, что-нибудь да поймут.

— Истинную правду говоришь, Шебетико, выходит, ты отсюда ни ногой.

Шебетико поднял брови и остановил Шашо.

— Погоди, дай мне выпить.

Татало не слышал ни монолога Шебетико, ни реплики Шашо и крикнул Шебетико:

— Ну выпьешь ты наконец или нет? Или болтать предпочтительнее?

— Дорогой Татало, конечно же чаша предпочтительнее, но то, что Иерусалим предпочтительнее всего, ты, надеюсь, это знаешь? — Он выпил и, перевернув чашу, сказал: — Вот так, чтобы у вас врагов не осталось и чтобы Иошуа с миром дошел до Иерусалима! — и, обернувшись к Шашо, спросил: — Что ты там говорил?!

— Чтобы и ты удостоился чести пойти по следам Иошуа!

— Амен! — сказал Шебетико и сощурил глаза — вино начинало действовать.

— А мне ты ничего не пожелаешь? — спросил Татало.

— Дай Бог тебе в свое время оказаться на иерусалимской земле!

Это был почти обязательный ритуал. На проводы приходили по двум причинам: первая — пожелать уходящим мирной дороги и вторая, главная, — подстегнуть, вдохновить друг друга на своевременное отбытие в Иерусалим.

Те, кто уходил, чтобы быть похороненным в иерусалимской земле, считались не только богобоязненными, но и счастливыми людьми.

— В восемнадцать лет — красивая хула, в старости — иерусалимская земля! Кому это выпадет, кто такой счастливчик?! — говаривали мечтатели.

Многие оказывались достойными этой участи, многие уходили, и больше всего из Кизики, Ахалцихэ и Тбилиси.

Кое-кто уже затягивал песню. На проводах пели большей частью свадебные песни.

— Иерусалимская земля, иерусалимская земля! — раздался грустный голос молодого парня Пепо. В Петхаине никто не продавал иерусалимской земли.

— Ладно, не ори в ухо! — рассердился на Пепо Шебетико.

— Купи, дяденька, настоящая!

— К чему мне она, парень, я сам туда собираюсь! — воскликнул Татало.

— Но не все же отправятся туда, вот я и привез ее!

— Почему не отправимся, конечно же отправимся. Создатель всем поможет! — поддержали Татало остальные и решили не покупать иерусалимской земли.

— А коли не успеешь, дядечка? Видел же, как вмиг откинул копыта Элибо!

— Да уберите вы этого парня отсюда! — взревел Шебетико.

Пепо отстал от них и направился к пирующим под развесистым дубом. Они сидели на расстеленной бурке и уже порядком захмелели.

— Купите иерусалимскую землю, не всем удастся отправиться туда, смерть всегда приходит неожиданно!

— Ну если я скажу, чтоб у тебя язык отсох, ведь буду права! — вознегодовала Хава.

— Ну почему ты злишься, купи иерусалимскую землю, всякое может случиться, пусть на всякий случай будет у тебя!

— Поди сюда, сынок, — подозвала парня Хана, жена хромоногого Аронико, — ты, пожалуй, прав! Иерусалим для меня здесь, никуда отсюда уходить я не собираюсь. Дай мне землю! — Парень протянул ей один мешочек. — Что это?! Нас девять душ в семье, три мешочка, по крайней мере, у меня должно быть, кто его знает, что случится!

Пепо, обрадовавшись, протянул ей три мешочка.

Ханиному примеру последовали и остальные женщины.

Парню удалось сбыть почти пятнадцать мешочков земли.

— Земля еды не просит, пусть лежит, — говорили женщины, — если доведется милостью Божией отправиться в Иерусалим, понесем эту землю с собой.

— Купите иерусалимскую землю, не упустите момент, — кричал Пепо уже бодрым голосом, — все покупают, берите, что осталось!

— Клянусь отцом, тут что-то не так! — Иакоб не мог скрыть своего удивления. — Где, скажите на милость, в Иерусалиме земля? Там сроду, окромя песка, ничего не было. Какую же землю он продает — петхаинскую? Поди сюда, парень. — Он позвал Пепо, желая удостовериться, какой землей тот торгует, но именно в этот момент из своей землянки показался Иошуа с хурджином. В одной его половине были сложены Торы, цицити, в другой — небольшой свиток переписанной в Грузии Торы.

Иошуа повернулся лицом к своей землянке, обвел ее грустным взглядом и направился к провожающим. Те вскочили на ноги.

— Мирной тебе дороги, Иошуа!

И затянули песню. Иошуа подошел к одной группе провожающих, снял с плеча хурджин и сказал:

— Если спросите меня, сколько мне лет, я вам не смогу ответить. Но по моим расчетам Пятикнижие Моисеево я прочел не менее пятидесяти раз. И коли Господь даровал мне столько лет жизни, я решил, пусть мое немощное тело погребут в иерусалимской земле. Ежели Создатель позволит мне дойти до Земли обетованной, стало быть, я делаю великое дело, а ежели нет… ну что ж, даже Моисею не было дано войти в нее, а кто я в сравнении с ним?! Я всегда сеял мир, живите с миром! — Иошуа оглядел своих соплеменников. Даже при мерклом свете лучины на их лицах читалось благоговение перед человеком, отправляющимся в Иерусалим.

Мирная, безмятежная тбилисская ночь угасала. Свет лучины, похоже, пугал стрекоз — их стрекот доносился откуда-то снизу.

— Я благодарен вам, люди, — продолжал Иошуа, — мы вместе тянули лямку, вместе служили Создателю, целую жизнь прожили вместе! Были у нас и счастливые денечки, хорошее было время. Все мы, кто живет в Тбилиси, преданно служим Создателю, потому Он милостив к городу. Дай Бог вам сил и здоровья, оставайтесь с миром!

Иошуа перекинул через плечо суму и пошел по дороге. Вслед ему понеслась песня, которую затянули провожающие, иные пустились в пляс и взяли его в круг, как берут в круг новобрачных свадебные дружки. Так с пением и плясками они проводили его до берега Куры — караванщики уже готовились к отправлению. Кто держал в руке лучину, кто свечу. И сверху, с Петхаинского холма, казалось, что у Куры собираются звезды. Песни и пляски провожающих нарушили тишину тбилисской ночи, и, когда еврейский квартал остался позади, в окнах и дворах появились заспанные горожане. Глахуа Матабели поинтересовался, что празднуют иудеи. Ему ответили: никакого праздника нет, просто провожаем Иошуа, идущего умирать на иерусалимской земле. Пораженный Глахуа воскликнул:

— Что вы дурака валяете в этакую рань?! Где это видано, чтобы человек своим ходом шел умирать? — Но, убедившись, что никто не шутит, крикнул соседу: — Ты только погляди, иудеи провожают живого человека, который идет в Иерусалим, чтобы быть там похороненным.

— Счастливее того, кого похоронят в Иерусалиме, среди нас нет! — отвечали иудеи.

Народ высыпал на улочку.

— Где это слыхано, люди, чтобы человек сам шел умирать?! — крикнул Датуа.

— Уходишь, не прощаясь, Иошуа, а ведь трапезничали вместе и врага гнали сообща?!

Иошуа улыбнулся, остановился. Снял с плеча хурджин и обнял Глахуа.

— Я же ведь не султан или там вельможа, чтобы заранее объявлять о своем уходе!

Датуа, в свою очередь, обнял Иошуа:

— Какое время тебе умирать, куда спешишь?

— Когда Создатель пожелает забрать меня к себе, я должен быть готов, дорогой Датуа!

— Но ты же в порядке?! Жизнь есть жизнь, а смерть — это смерть. Будем здоровы, и да здравствует жизнь!

В руке у Автандила появилась миска с вином.

— Неужто ты идешь умирать? — никак не мог оправиться от изумления Датуа.

— Смерть мне не подвластна, но хочу ее встретить на иерусалимской земле.

— Странные вы люди, смерть встречаете, где пожелаете!

— Нам не дано такого счастья — родиться и умереть на своей земле!

— И все же, почему идешь умирать раньше времени? — Автандил вышел из двора.

— Так он не умирает раньше времени, он уходит, чтобы там встретить смерть!

— Какой ты понятливый, Датуа! — крикнул Татало.

— Эх, разве вся жизнь — это не подготовка к смерти! — проворчал Глахуа.

— Глядите, светает! А рассвет — это жизнь! Человек отправляется на родную землю, при чем тут смерть! — прокричал Автандил и приложился к миске.

А Датуа сказал:

— Бог тебе в помощь, Иошуа, здесь ты был хорошим человеком и там будешь таким же. Счастливой тебе дороги.

Глахуа засмеялся. Все оглянулись на него, а он смеялся и смеялся, все никак не мог остановиться.

— Ну, говори, в чем дело, человек спешит! — Датуа не терпелось еще раз опорожнить миску, и ему показалось, что из-за Глахуа он теряет время.

— Ах, он спешит, говоришь? Значит, еще и спешит?! — Глахуа готов был лопнуть от смеха. — А кто мне скажет, куда он спешит?

— Уми… — Автандил не закончил слова, — на клад… но и этот вариант пришелся ему не по душе, — откуда мне знать, короче, спешит, гляди, рассвело уже!

Глахуа сделал над собой усилие, взял в руки миску.

— До сегодняшнего дня я знал, что человек бежит от смерти, — начал он, — а сегодня на рассвете я в первый раз увидел, как человек идет к своей смерти. Теперь она будет от тебя прятаться, Иошуа! Ну ты молодец! — Глахуа опорожнил миску и еще раз обнял Иошуа. Датуа и Автандил последовали его примеру.

При мерцающем свете лучины было видно, как одинокая слеза скатилась по щеке Иошуа и затерялась в белой бороде.

— Будьте здоровы, да хранит вас Бог и умножает ваших друзей! — сказал Иошуа, отпил вино из миски, нагнулся и принялся ковырять землю.

— Ты что делаешь, Иошуа, золото, что ли, зарыл здесь? — спросил кто-то. Иошуа не ответил. Стало тихо. Восток розовел, луна спряталась в тучи, но они так быстро скользили по небу, будто старались убежать от нее, однако им это не удавалось — луна словно притягивала их.

Иошуа наскреб горсть земли, вынул из сумы небольшой мешочек и высыпал в него землю, снова набрал горсть и снова высыпал в мешочек, потом завязал его и спрятал в хурджин.

Чей-то вздох нарушил воцарившуюся тишину.

Потом еще кто-то вздохнул и сказал:

— Э-эх, вот такова она, жизнь!

Иошуа оперся на растопыренные пальцы и тяжело поднялся на ноги. Перевесил хурджин через плечо и молча продолжил свой путь вниз, к берегу Куры. Провожающие последовали за ним, уже никто не пел, не танцевал.

Люди шли, молча опустив головы, туда, где стояли караванщики. И на этот раз шествие действительно походило на траурную процессию.

А на берегу Куры караван торговцев уже готовился в путь. Вокруг царила предотъездная суета. Пришла пора прощания. Провожающие молча обнимали Иошуа, у кого была возможность, дарили ему серебро.

Тут показался Занкан, он направился к Иошуа, но его опередил неизвестно откуда взявшийся Какитела. Какитела твердой походкой уверенного в себе человека подошел к Иошуа, пожал ему руку и ссыпал ему в карман серебряные монеты. Настал момент уступить место оказавшемуся за ним Занкану, но Какитела не спешил отходить от Иошуа, он оглянулся по сторонам, увидел в отдалении Иорама Базаза и подозвал к себе. Иорам издали же оценил ситуацию, понял, для чего зовет его Какитела, и не торопясь направился к нему. Подошел, пожал руку Иошуа, стал что-то говорить ему. Иошуа, в свою очередь, понял уловку Какителы и Базазы — они как бы говорили Занкану: плевали мы на тебя, кто ты такой! Старались разозлить, вывести из себя, короче, устроить неприятность. Иошуа почувствовал себя неловко, украдкой бросил взгляд на спокойное, невозмутимое лицо Зорабабели — с легкой улыбкой на губах он стоял, дожидаясь, когда освободится Иошуа. А Базаза продолжал что-то говорить. Иошуа терпеливо выжидал, когда закончится этот маленький праздник мести. Наконец, кивнув Базазе, он сделал несколько шагов к Занкану.

— Да благословит тебя Господь, Занкан, может быть, из моего парня действительно выйдет толк, и он станет на путь истинный. Благослови тебя Бог!

— Мирного тебе пути, Иошуа! — Занкан ссыпал ему в карман серебро и удалился.

— Оставляю сына на твое попечение, Занкан!

— Все мы ходим под Богом, ты это знаешь!

Раздался звон бубенцов. Все было готово к отбытию, когда появился хахам Абрам. Он успел пожелать Иошуа доброго пути, и караван тронулся.

Иошуа с хурджином через плечо, чуть сгорбленный в плечах, утративший былую остроту зрения, некогда состоятельный, а затем обнищавший, уже не ищущий земных наслаждений, медленным шагом ступил на дальнюю дорогу к своей могиле. В хурджине у него лежали тфилин, талит, Торы, небольшой свиток переписанной Торы и две горсти грузинской земли. Провожающие с завистью смотрели ему вслед — у него хватило мужества отправиться в дальний путь с таким багажом. Если такое возможно, какой же смысл во всей этой жизненной суете?

Всходило солнце, и люди молча стали расходиться. Большинство направилось в сторону синагоги — наступало время утренней молитвы.

Сердце юной девушки

Бачева с нетерпением ждала появления очередного письма. Семья Зорабабели возвратилась в город, а письма все не было, и Бачева утешала себя тем, что неизвестный автор любовных посланий, вероятно, не знает, что она переехала в город. Наступила осень, похолодало, но окно ее комнаты было постоянно открыто. Выходя из комнаты, она тут же спешила назад и, войдя, шарила глазами по полу.

А письма все не было.

И Новый год — Рош Хашана — прошел в ожидании письма. Настали дни оценки собственных деяний, покаяния, но Бачева думала не о своих грехах, а о том, кто посылал ей письма. И вот в субботу утром в праздник Сукот, когда Занкан молился в синагоге, Иохабед занималась своим обычным делом перед зеркалом, а Бачева увлеченно читала повесть о трагической любви меджнуна к Лейле и уже отчаялась получить очередное послание, она почувствовала, как что-то плавно опустилось на пол. Резко обернувшись, увидела письмо. Сердце ее забилось, на лбу выступили капельки пота. Приятно было смотреть на листок бумаги на полу. Это зрелище доставляло ей удовольствие. И, словно желая продлить его, она с улыбкой смотрела на письмо, потом не спеша поднялась и стала читать:

«Письмо от меня ангелу моей жизни!

Грешен я — в праздник Кипура в синагоге вместо того, чтобы молить Господа простить мне мои грехи, я говорил с тобой, лишь ты стояла перед моим глазами. Простит ли Господь мне этот грех? Доколе мне мучиться? Покуда ты не прикажешь мне: „Приди ко мне!“, я так и буду жить затворником. Я жду этого дня, жду, когда наконец ты это скажешь, ангел мой! Когда мы будем вместе?! И надеяться ли мне на это? Ты думаешь, ты камень выбросила в реку? Это меня ты бросила в Арагви, тебе не было жаль меня? Ты не пощадила меня потому, что не хочешь знать меня, или потому, что еще не свыклась с мыслью, что я всегда буду рядом с тобой?! Я жажду жизни! А моя жизнь в твоих руках! Если ты даришь мне жизнь, сегодня же после полудня, когда Занкан уйдет в синагогу, перейди через мост. Это будет знаком того, что ты даруешь мне жизнь, поскольку она возможна только рядом с тобой, вместе с тобой.

Тот, чья жизнь — Бачева, дочь Занкана и Иохабед».

Бачева схватила все письма, полученные ею за это время, выбежала из комнаты и помчалась к Тинати.

После полудня, когда Занкан отправился в молельню, по мосту через Куру прошествовала Тинати. Она внимательно оглядывала окрестности. Никого. Возвращаясь назад, остановилась и долго смотрела на воду.

Перед бурей

Абуласан держал ухо востро. Он чувствовал, в стране грядут большие перемены, и готовился к ним. Со всеми, кого главный казначей считал достойным, он вел проникновенные беседы. Впрочем, и с теми, кого он не считал таковыми, он тоже вел сладкоречивые разговоры. Ему рассказывали новости с гор и долин, говорили о чести и совести, об опасностях войны и о том, как день от дня теряла свою мощь Византия. Естественно, он заводил разговор и о Георгие Боголюбском. Никто не отзывался непочтительно о царе-супруге, напротив, его хвалили за смелость — ходит, де, по лесам, распугивает врагов Грузии, они даже не смеют приблизиться к ее границам.

А это значило, время бури еще не пришло.

Абуласан не сомневался, что она грянет, не сегодня, так завтра, и все сметет на своем пути. И бурю эту поднимут не для того, чтобы причинить вред Георгию Боголюбскому, а для того, чтобы положить конец их союзу, его, Абуласана, и Георгия. Они не успокоятся, пока не разрушат этот союз.

Каждый вечер Абуласан садился у очага и думал о грядущей буре — как она пройдет, какую сторону затронет, что развеет в прах. Как далеко зайдут сеятели ветра?

Абуласан хотел владеть ситуацией, знать наверняка, откуда завтра ждать опасности и от кого. Хотя бы приблизительно предвидеть масштабы бури.

«Согласен, царь-супруг недужен. Непристоен. Ну и что? Что теперь делать? Кричать об этом на весь мир или молчать в тряпочку и самим справиться с бедой? Сколько царей мы знаем больных, никчемных, но их никто не позорит. Разве в сегодняшней Византии не процветает разврат. Женщины мечтают о мужчинах, те же так милуют друг друга, что…» — в очаге треснуло поленце, Абуласан взглянул на пламя, его языки ласкали друг друга, то отдаляясь и уменьшаясь, то сплетаясь, как юноша и девушка, в тесных объятьях. Абуласан прекрасно знал, что в Грузии не смирятся с этим пороком царя-супруга, никогда не смирятся. Он понимал и тщетность своих раздумий. Поэтому, сидя холодным вечером у камина, пытался представить себе, что последует за бурей.

«Стало быть, царица Тамар… она не хотела Боголюбского, но мы тем не менее выдали ее замуж за него, мы сделали это, мы привезли Боголюбского — это первое. Второе: Палаванди, Саурмаг, Тарханисдзе и иже с ними, которые были против Боголюбского, потому что мы ратовали за него, предлагали в зятья Алексея Комнина… Но я победил… Настоял на своем… Сейчас же… почти два года прошло, как Боголюбский живет в Грузии… а царица прислушивается к ним, амирспасаларом назначила их человека… Да, главный военачальник из их лагеря… Кто еще? Кто еще? Те, кто стоит за ними, и те, кто завтра встанет с ними, как только почувствует их силу. И если это действительно так, то… А что, мой меч совсем затупел?..»

И снова поленце так треснуло в очаге, что Абуласан вздрогнул. Он с упреком посмотрел на пламя, сощурившись, долго не отрывал от него глаз.

«Я привез Боголюбского, это моя идея. Потому-то сегодня я — главный казначей… но я отвлекся, расслабился, не то не бывать Мхаргрдзели амирспасаларом… Поэтому… А откуда мне было знать, что он с изъяном… откуда, откуда было знать…» — и тут Абуласан вздрогнул, как если бы его укусила змея. Он вспомнил Занкана Зорабабели, его письмо!

«Иудей Зорабабели! Зорабабели!»

Главный казначей вновь погрузился в свои мысли. С Зорабабели по-прежнему не поговоришь. Он избегает Абуласана, не общается с ним. Привез человека, тот стал царем-супругом, но и с ним не знается. А это значит… Абуласан понимал, что это значит, но за Зорабабели все же следует присмотреть.

«Тоже мне важная персона, будто не понимает, почему я выбрал именно его для переговоров с будущим царем!»

Кладбище

Занкан шел, погруженный в свои мысли. Гучу и Джачу следовали за ним на некотором расстоянии.

На перепутье остановился. Направо — дорога на синагогу, налево — на кладбище. Заметив невдалеке Бено Какителу — тот медленно, тяжело шел в его сторону, — Занкан решил подождать его.

— Как поживаешь, Бено? Надеюсь, у тебя все в порядке? — спокойно с улыбкой спросил он, когда тот подошел. Огорошенный теплым приветствием Занкана, Бено не нашелся, что ответить, а Занкан продолжал: — Ты, верно, слышал, на кладбище забрела скотина и несколько могил разворочено. Надо чем-то помочь. Это наше общее дело. Может быть, пойдем вместе, посмотрим?

Бено Какитела непременно взялся бы за общественное дело, хотя бы только потому, что такими делами обычно занимался Занкан. Но тут ошарашенный ласковым тоном Занкана мгновенно подумал: «Похоже, я его прижал к ногтю, что значит эта его улыбка и радушие, как не знак покорности?!» И с видом побежденного невежды высокомерно ответил:

— Вообще-то люди просили меня уладить это дело, я как раз туда и направлялся, и ты… — хотел добавить «можешь пойти со мной», но пощадил, как ему казалось, приниженного Занкана и закончил более мирно: — Если хочешь, можешь идти, воля твоя!

Занкан сдержал улыбку и направился к кладбищу.

Бено же не тронулся с места — ему не улыбалось плестись за Занканом. Но и не пойти он не мог, ведь он только что сказал ему, что идет на кладбище.

Опять же Занкан выручил его, он обернулся и как бы между прочим проговорил:

— Хорошая погода — повезло Иошуа. Дай Бог ему с миром дойти до Иерусалима.

— Так и будет, — сказал Бено и последовал за Занканом. Тот подождал, пока Какитела нагонит его, чтобы вместе продолжить путь.

— Вообще-то мне непонятно, почему умирать человек должен идти в Иерусалим, — спокойно начал беседу Занкан, — он должен отправляться туда гораздо раньше, пожить там, посмотреть, что да как.

— Так все дело в войне, — тоном бывалого человека отвечал Какитела, — христиане не хотят, чтобы могила Христа находилась в руках мусульман, вот и воюют.

— Да, война — дело скверное, очень скверное, но мне кажется, битвы закончились, наступил мир. Не хотелось бы тебе туда прогуляться? — как бы между прочим осведомился Занкан.

— Нет! — сразу же ответил Какитела, но тут же прикусил язык. — А ты что, собираешься?

— Раз не хочешь, не надо, а то могли бы вместе обмозговать это дело.

— Вместе? — Бено был потрясен и не скрывал своего удивления.

— Ну да, вместе, а что? — улыбаясь, откликнулся Занкан.

— Нет, ничего.

— Отправились бы с семьями, переправились бы через море, должны же мы знать, что это за земля такая, в которой покойники не гниют. Должны же мы познакомиться с этой страной!

— Пожалуй, ты прав, — глухо отвечал Какитела.

Между тем они подошли к кладбищу.

— Вот и наш последний приют! — сказал Занкан и, повернувшись к Бено, с улыбкой произнес: — Ты же не забываешь, что под конец мы пройдем, вернее, нас пронесут через эту калитку? — Бено молча смотрел на Занкана — его смутил простой, домашний тон, которым были произнесены эти слова. А Занкан повторил свой вопрос: — Ты же не забываешь, что под конец очутишься здесь? Впрочем, это, конечно, произойдет помимо твоей воли. Четыре человека принесут тебя сюда и бросят в яму. Ты ведь помнишь об этом?

— Конечно, — отвечал оробевший Какитела.

Занкан засмеялся и прошел через мостик.

— Позволь мне усомниться… Ты забываешь об этом, мой Бено, пока порхаешь по этой земле, забываешь, что придет момент и четыре человека опустят тебя в землю. Чья это могила? — Занкан задержал взгляд на могильном камне и прочитал надпись на нем: — Так это ж наш раби — Мануах бен Ирмиагу! Мудрый был человек, большой знаток Торы, замечательный учитель! Смотри, Бено, смотри внимательно, все еврейство Грузии внимало его речам. И что же? Черви, наверное, давно обглодали его маленькое тельце. Какой человек лежит в земле, а ты тут воображаешь нечто из себя!

Занкан нагнулся, положил камень на могилу Мануаха бен Ирмиагу и продолжил путь. Бено Какитела молча следовал за ним. Занкан прошел мимо нескольких могил и остановился у следующей.

— А помнишь этого человека? Нет, ты его не будешь помнить. Тогда я отправил тебя в Аран. Там ты зарабатывал деньги для меня и для себя, но, похоже, тебе досталось побольше. Этот человек постоянно ругался в синагоге. Все ему не нравилось, всех он поучал, знаешь почему? — Бено молча смотрел на Занкана. — Ну как ты думаешь?

— Ничего я не думаю, — наконец проговорил Бено.

— Сказать?

Бено Какитела настороженно смотрел на Занкана, он выжидал, взвешивал каждое его слово.

— Скажи, — после паузы произнес он.

— У него завелись деньги, вернее, деньжата, а ты знаешь, когда нищий набьет мошну, что с ним случается? Все должны его слушать, все должны следовать его примеру, — Занкан с улыбкой смотрел на Бено, — от имущего человека требуется большая выдержка, а он заимел денежки и вообразил себя богатым. Нет, брат, по-настоящему богат тот, у кого есть и золото, и скромность, и знание о том, что хорошо и что плохо, и при этом он никогда не забывает, что придет время и четыре человека понесут его к месту последнего отдохновения. Что, что ты сказал?

— Ничего.

Занкан почувствовал, Бено прячет от него глаза. «Как бы мне палку не перегнуть», — подумал он и подошел к следующей могиле. Несколько минут молча стоял перед ней, потом, улыбнувшись Бено, сказал:

— Ты вот умный человек, Бено, все тебя знают, уважают, тебе, верно, известно, что есть главное в жизни?

Бено Какитела испытующе смотрел на Занкана, пытаясь понять, почему Зорабабели спрашивает его о том, что ему, наверное, хорошо известно, но, не увидев ничего подозрительного ни в его лице, ни в тоне, каким были произнесены эти слова, ответил:

— Семья.

Зорабабели выдержал паузу, а потом раздумчиво, словно говорил с собой, произнес:

— Возможно, ты и прав… Но с другой стороны, жена, к слову, она ведь может влюбиться в другого и уйти к нему, а ты останешься ни с чем… Дети? У детей со временем появятся свои дети и… они забудут старших… Нет, знаешь, я не думаю… да, жена и дети — это большие ценности, но, а впрочем, нет, не знаю…

— Имущество! — выпалил неожиданно Какитела и в ожидании ответа уставился на Занкана. А тот не спешил с ответом, раздумывал.

— О-о… это тоже большое благо, очень большое… Хорошая семья, хорошее состояние. Тут не возразишь! Но и это, по-моему, не главное… Имущество можно потерять, могут отнять, пустить по миру… нет… И потом, какая польза от него, когда ты окажешься здесь? Вот, погляди, кто здесь лежит. — Занкан повернулся к могиле, возле которой стоял. — Мататиаху, наша гордость Мататиаху… Знаешь, сколько золота у него было?! Мало, кто мог похвастать таким богатством! И что он взял с собой?! Ему понадобилась могила той же длины, что и нищему Кобии, его закоченевшее тело бросили в могилу так же, как тело нищего Кобии, и засыпали землей, ровно в том же количестве, что и нищего Кобию… Даже, по-моему, земли ему досталось поменьше — стоял мороз, и окаменелые комья с трудом поддавались лопате, — Занкан замолчал, уставился в одну точку, — не знаю, не знаю, Бено…

— И все же что есть главное, Занкан? — холодно спросил Бено и воззрился на собеседника. Бено вдруг взяло зло, что все его доводы Занкан ни во что не поставил, это привело в раздражение, тем более что соображения Занкана казались ему не лишенными логики.

— Главное… — начал думать вслух Занкан, — что есть главное? Господь? Родина? Семья? Семья — это потомство, твоя жизнь в будущем. Жизнь твоего народа… Семья… Пожалуй, где-то здесь надо искать главное… Кроме того, главное — честь и достоинство твоего народа, твоей страны… — Занкан умолк, согнул веточку куста. — Не знаю, что из всего этого главное, — и снова замолчал, уставившись вдаль, отпустил ветку, она с шумом выпрямилась, задрожала, и он снова схватил ее. — Хочешь, дам тебе совет, Бено, мне кажется, он содержит истину, которую мы ищем. Один римлянин пристал к раби Гилелу: объясни, что такое проповедует ваша Тора, что вы молитесь на нее? Кляузный человек был этот римлянин, он стал на одну ногу и потребовал от раби объяснить суть Торы, пока не устанет стоять на ней. Гилел ответил: «Никогда не делай человеку то, что может больно обидеть тебя, ежели так же поступят с тобой!» Что скажешь на это, Бено, ты слушаешь меня? — И Занкан, почти скандируя, повторил: — Никогда не делай человеку то, что может больно обидеть тебя, ежели так же поступят с тобой. По-моему, мудро. А ты как думаешь? Стало быть, что получаем в итоге? Никому не делай подлости… Это первое, а второе… Лучше общаться с прокаженным, нежели с подлецом.

На кладбище воцарилась тишина. Было слышно, как пролетела муха, потом каркнула ворона, и Бено вдруг осознал эту ужасную тишину. Даже горделиво восходящее солнце не утешало. Бено пробрала дрожь.

— Как тихо! — прошептал он.

— Вековечная тишина для тех, кто сеял вражду, мой Бено, впрочем, сильные мира сего — не исключение. Взгляни, — Занкан наклонился над могилой, возле которой стоял, — знаешь, кто здесь покоится? Мамитвалашвили Иехискиэл. Пусть земля ему будет пухом. Настоящий был орел! Не слышал о нем? Соратник самого Давида Великого. Он и в Дидгорском сражении был рядом с ним. Левой метал копья, правой размахивал саблей — пять голов слетало зараз.

— Пять?! — удивился Какитела.

— А ты думаешь, почему Давид Великий избрал его в соратники? Пятеро убитых валялось на земле, а его что убило? Небольшая ржавая игла.

— Игла?

— Размером с мой палец. Он снял лапти и прошелся по двору в носках, и игла вонзилась ему в ногу… а на другой день он помер. Вот здесь, где я стою сейчас, стоял Давид Великий, пришедший проститься с ним.

Глаза Бено высекли искру.

— Ты спросил меня, Занкан, и я тебе ответил, а теперь спрошу я.

— Слушаю тебя.

— Как тебе удается так устраивать свою жизнь: либо ты стоишь на том месте, где стоял царь, либо царь стоит там, где стоял ты, либо ты что-то говоришь царице, либо царица что-то говорит тебе. Почему такое случается?

Занкан улыбнулся, помолчал, потом ответил:

— Поверишь ли, не знаю… Ничего не могу сказать…

— Почему не можешь, — в голосе Бено звучала злость, — я о тебе спрашиваю, ни о ком другом!

— Это не от меня зависит. Может быть, следует спросить у царицы? Но лучше других об это осведомлен Создатель. Спроси у него, может быть, он ответит тебе.

Бено пристально смотрел на Занкана. Лицо его медленно заливала краска. Ничего не сказав Занкану, он повернулся и пошел к выходу. Занкан какое-то время смотрел ему вслед.

— Погоди минутку, Бено! — остановил он его.

Занкан не повысил голоса, но Бено услышал его. Остановился. Занкан медленно, не спеша направился к нему. Шел не торопясь не потому, что ему нравилось заставлять Бено ждать, он думал о том, что сказать Бено, как развеять чувство вражды, угнездившееся в его душе. Занкан знал, вражду можно победить, только лишь превратив врага в друга.

— Бено, слышишь, как шелестит листва на дереве, это ведь обычное явление, правда? — Бено поднял взгляд на пирамидальный тополь, возвышавшийся между могил. — Останови этот шелест хотя бы на пять минут, сможешь? Ты ведь богатый человек, многое тебе подвластно, прикажи листьям затихнуть! — Бено продолжал внимать листве, потом посмотрел на Занкана. — Скажи мне, Бено, ты можешь остановить этот шелест? — Занкан увидел в его глазах ненависть, и, глубоко вздохнув, взял его правую руку в свои руки. — Я рассказал тебе о Гилеле, теперь скажу о себе: не дай Господи мне сделать кому-либо подлость. Пусть подличают другие, если им это нравится, пусть даже по отношению ко мне подличают, Бено, я себя этим не унижу, — он умолк, — почему, спросишь ты. Да потому, что я верю — этим миром правит Создатель.

Бено вырвал свою руку из рук Занкана и почти бегом направился к выходу.

Занкан попытался превратить врага в друга, но у него ничего не получилось. Он видел, Какитела покидает кладбище в ярости.

Выйдя из синагоги, Занкан не спеша направлялся домой. В ручейке вдоль дороги плескались фазаны. Он остановился полюбоваться на них. В это время послышался чей-то зов:

— Занкан!

Он обернулся. Гучу и Джачу с саблями наголо стояли по бокам какого-то незнакомца, скрывавшего лицо концом чалмы. Занкан молча смотрел на него.

— Хочу поговорить с тобой, Занкан, приватно, принес тебе тайную весть, вели людям отпустить меня.

— Почему прячешь лицо?

— Должен сообщить тебе нечто такое, что тебе незачем знать, кто я, — незнакомец пытался говорить с еврейским акцентом.

— А что, если я велю им содрать с тебя этот покров?

— Занкан не сделает такой глупости.

«Похоже, этот человек ждал меня у дома и пошел мне навстречу, — подумал Занкан, — откуда он явился в этакую рань? Царский двор только просыпается. С торговых рядов? Тогда он пришел бы в синагогу и не закрывал своего лица. Стало быть, все-таки придворный? Похоже, не молод. Значит, и пославший его не юнец. И поскольку он заявился в такую рань, весть не из приятных. Царский двор… Царица, Боголюбский или Абуласан? Нет, не царица. Царица не послала бы человека, прячущего свое лицо. Кто же его послал? Боголюбский? Абуласан? С Боголюбским у меня давно никаких связей. Да и с Абуласаном тоже… Стало быть… И все же от кого он? Посланный или подосланный?»

Занкан сделал знак Гучу и Джачу отпустить незнакомца. Тот быстро подошел к нему и зашептал:

— Занкан, спасайся, немедленно беги из города!

— Почему? — спокойно осведомился Занкан. А в голове сверкнула мысль: «Он не еврей, пытается говорить по-нашему. Выходит, хочет сбить меня с толку. Почему ему нужно, чтобы я сбежал из города?»

— Тебе сейчас нужно думать, как избежать опасности. Уноси ноги!

Занкан молча смотрел на незнакомца. Молчание затягивалось. Человек, прячущий лицо, не уточнял, почему Занкан должен бежать.

— Ты не говоришь, что мне грозит. Стало быть, ты лжешь!

Незнакомец ответил не сразу, а когда заговорил, говорил медленно, с нажимом.

— Царица изгоняет Боголюбского из страны. Царь-супруг оказался замешанным в мужеложстве — вчера он схватил Тарханисдзе за крайнюю плоть — был пьян вдрызг. Тарханисдзе ударил его, а потом пришел с повинной к амирспасалару: делайте со мной, что хотите, я поднял руку на царя-супруга.

У Занкана перехватило дыхание, столь велико было его потрясение. Какое-то время он ловил воздух открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова.

— Да, но… при чем тут… я, — выдавил он, обретя дар речи.

— Ты привез этого растленного человека в Грузию. Все только и говорят о тебе: «Что он с нами сделал, кого привез?!»

В ушах у Занкана зашумело, потом загрохотало морским прибоем, и все тело взмокло. Он закрыл глаза, пытаясь ослабить грохот в ушах, но море продолжало бушевать.

— Люди амирспасалара вот-вот заявятся к тебе домой, спасайся, Занкан!

К Занкану возвратилась способность соображать. Он стоял и думал. А потом решительно ответил:

— Кто бы ты ни был, благодарю тебя за участие, да благословит тебя Господь. Возможно, ты спас мне жизнь.

— Не теряй времени, Занкан! Во дворце только о тебе и говорят!

— Все понятно. Будь здоров. Мне надо поспешить.

Незнакомец повернулся и почти бегом удалился. Занкан подозвал к себе Гучу и Джачу.

— Идите за этим человеком. Узнаете, кто он, немедленно сообщите, не узнаете, вообще не появляйтесь.

И пошел к дому.

«Все это происки вельмож. Похоже, они одолели Абуласана. Избавляются от него… Взялись сперва за Боголюбского… Изгоняют… Потом за Абуласана — ты захотел, чтобы он стал мужем царицы… Да, но царица? Кто лучше нее может знать Боголюбского?! Стало быть…»

Занкан вошел во двор, не спеша пересек его и поднялся в дом.

Запершись в своем покое, принялся мерить его шагами.

«О страсти к бражничеству уже никто не говорит, он, оказывается, еще и мужеложством балуется! Бедная царица! Боже, за что ей такое?! Конечно же, солнцеликая не пожелает такого мужа. Изгонит! И что будет делать сейчас Абуласан?! Как он оправдается, как? Кто знает истину? Я? Я-то ее знаю, но что это изменит? И что будет, если я скажу правду? „Ал тихие нахон, тихие хахам!“ И в самом деле, лучше быть мудрым, нежели правдивым! Желай мне добра незнакомец, он не стал бы прятать лицо… Кому-то нужно, чтобы я бежал из города. Предал царицу, вот и бежал от праведного возмездия… Но кому это нужно? Я поступил правильно, прикинувшись перед незнакомцем трусом, готовым дать деру. Виноват, потому и бегу. От царицы мне опасность не грозит. Да, я привез Боголюбского, но она знает, я это сделал по поручению царского дарбази. Правда, она сказала, сперва следует узнать, что он из себя представляет, но дарбази настоял на своем… Царица знает, и то, что по приезде в Тбилиси я ни разу не виделся с Боголюбским. Так кто же мне роет яму? Я и с Абуласаном не общался… И это царице наверняка известно. Ей, верно, и то известно, почему не общался. Я понял это по тому, как она смотрела на меня. Как будто сочувствовала мне. Но почему? Почему царица сочувствовала мне?»

Мысль перетекала одна в другую, Занкан почувствовал усталость. И все же откуда ему ждать опасности? Он встал, прошелся по комнате. «Кто же мне роет яму? Похоже, тот, кому не нужна моя правда, тот, кто боится ее».

Занкан позвал Шело, велел готовить арбы и предупредить госпожу и Бачеву, что через полчаса они уезжают из города. Сам же снова предался мыслям, пытаясь предугадать развитие событий. Как поступит Абуласан? Раскается ли в содеянном и признается ли во всем царице? Вряд ли.

Тут на пороге появились Джачу и Гучу. Лица их блестели от возбуждения.

— Мужчина, прячущий свое лицо, привел нас к главному казначею Абуласану, батоно, — сказал Гучу, — его зовут Диомидэ.

Занкан ничего не ответил. Не выразил ни удивления, ни удовлетворения. Такой прием обидел Гучу и Джачу. Поэтому следующее сообщение Джачу сделал безучастно:

— Он оставался там какое-то время, а потом пошел к Бено Какителе.

Это известие поразило Занкана. Он резко поднял голову и просил:

— К кому пошел? Что ты сказал?

— К Бено Какителе. Оставался там долго. И уже не прятал лица.

— К Бено Какителе? — Занкан не мог справиться со своим изумлением.

— Да, господин. И долго оставался там.

— Хорошо, — произнес через некоторое время Занкан, — далеко не уходите, будьте поблизости.

Занкан снова задумался. Через некоторое время снова позвал Шело, передал ему записку и велел отнести к амирспасалару.

— Скажи, чтобы немедленно передали самому Саргису Мхаргрдзели, — наказал он. А в записке было всего несколько слов: «Ежели вы сочтете нужным видеть меня, извольте знать, я покорно сижу дома или нахожусь в молельне. Преданный раб солнцеликой царицы Тамар иудей Занкан Зорабабели». И все.

Вечерняя молитва

К полудню ветер усилился — носился, как сумасшедший, по берегу Куры, а в Петхаине выл голодным волком. Народ, собравшийся вечером в синагоге, не мог скрыть своего удивления:

— Не ветер, а настоящий ураган!

— Не рано ли похолодало?!

— Да-а, даже крыши срывает!

Однако, несмотря на сильный ветер, верующие, по обыкновению, собрались в синагоге — как всегда, с наступлением вечера уставшие от дневных забот люди на цыпочках входили в молельню и до начала молитвы предавались либо разговорам, либо чтению псалмов. В разговорах обсуждали случившееся за день или слушали рассказы купцов, прибывших издалека. Хахам Абрам обвел взглядом паству. Молельня была почти полна. Потом посмотрел на солнце — оно уже порядком склонилось к западу. Именно в это время раздался нервный возглас Иорама Базазы:

— Что будем делать, хахам Абрам, не начнем?!

Раби взошел на возвышение и начал молитву. Народ поднялся и стал вторить ему. Хахам молился, как обычно, не спеша, его бархатный голос разливался по всей молельне, принося утешение молящимся. Впрочем, в тот вечер возглас Базазы нарушил обычный покой раби — он понял, после молитвы надо ждать неприятностей. Он смотрел со своего возвышения на Базазу — тот стоял с мрачным видом, глаза горели злобой. Хахам почти механически произносил текст молитвы, думал, как ему поступить по ее завершении, чтобы предотвратить свару.

Так ничего и не придумав, он бросил взгляд на то место, где обычно сидел Иошуа, и лицо его прояснилось — теперь он знал, что делать. Иошуа был покровителем вдов и сирот. Именно он собирал деньги для них у паствы. Вдохновившись неожиданно пришедшей мыслью, раби Абрам уверенно продолжил молитву, паства вторила ему. Хахам понимал, что Иорам ждет не дождется окончания минхи[28].

Он проявлял беспокойство во время молитвы, а когда раби закончил ее, быстро закрыл Тору и направился к возвышению. Но хахам Абрам, не дожидаясь, пока тот подойдет к нему, произнес:

— Добрый вечер, уважаемые, пусть этот день с миром окончится для вас, и Господь дарует вам новое утро. Сегодня мы проводили еще одного благородного сына Израилева — Иошуа бен Давида, дай Бог ему доброго пути. Но мы должны продолжать заботиться о вдовах и сиротах, помогать им…

— Хахам Абрам! — крикнул идущий к возвышению Базаза.

— Минуточку, дорогой Иорам, сегодня мы должны собрать цедаку, это главное, — с улыбкой отвечал хахам Абрам, — изволь вернуться на свое место!

— Есть дело поважнее цедаки, — Базаза уже собирался взойти на возвышение. «Плохо дело!» — пронеслось в голове у хахама, и для большей убедительности он произнес нараспев, как если бы читал молитву:

— Никогда, никогда, люди, не ставьте ничего выше заботы о вдовах и сиротах. Измученные, исстрадавшиеся души вдов и сирот взывают к небесам, говорят с небесами. Ежели мы забудем о них, мы никогда ничего не добьемся. Ежели вдовы и сироты голодны, ни один из вас, люди, не может есть в свое удовольствие. Сперва позаботьтесь о вдовах и сиротах, потом радейте о своих семьях!

Но это не остановило Базазу. Он взошел на возвышение и обратился к духовному отцу евреев:

— Нынче дело обстоит так, хахам Абрам, ежели мы не проявим благоразумия, то к десяткам вдов и сирот, возможно, прибавятся и наши жены с детьми. У меня плохие вести, дай мне сказать! — И прежде чем хахам Абрам сообразил, что ответить, обратился к пастве: — Досточтимые и достохвальные люди! Нам грозит огромная опасность, и это привело меня сюда, на это возвышение. — В молельне воцарилась мертвая тишина — верующих потрясло это вступление. — Дело вот в чем: в любую минуту сюда или в наши дома может ворваться разъяренный люд и все тут перебить. — Иорам умолк, перевел дух и продолжал: — Плохи наши дела, люди, давайте встанем…

— Не томи уже, говори, в чем дело! — крикнул Намтала.

— Что случилось, Иорам, почему ты нас пугаешь? — это был Исакия, «Петхум».

— А ну спускайся оттуда! Когда это было, чтобы врывались в молельню?! — Иаков понял, Базаза что-то затевает.

Иорам поднял правую руку:

— Успокойтесь, люди, сейчас вы все поймете, а когда поймете, увидите, что натворили наши же соплеменники, — Базаза повысил голос, — и снова наши, наш человек пожертвовал всеми нами, и снова наш человек, иудей, способствует истреблению еврейства Грузии! Вы, верно, слышали, что царя-супруга привезли из дальней страны. Наша великая царица взяла его в мужья, но, увы! Царь-супруг, оказывается, любит мальчиков, мужчин. Царице подсунули извращенца!

Поднялся страшный шум.

— Что ты болтаешь, Базаза?!

— Он не в своем уме!

— И это выяснилось сейчас? Он уже два года как царь-супруг!

— Как ты смеешь говорить такое о царице?

— Умолкни, сейчас же умолкни!

— Люди, послушайте меня! — В голосе Иорама прозвучали нотки злости: — Вы можете верить или не верить, но сегодня утром царица Грузии Тамар велела изгнать Боголюбского из страны, — голос его сорвался на крик, и он гневно оглядел собравшихся, — царица изгнала своего супруга, и все грузины сейчас задаются вопросом, кто привез в Грузию такого зятя, кто избрал его супругом царицы? Кто обрек Грузию на подобную участь, как вы думаете, кто? — крикнул Базаза, глядя на потрясенную паству. — Вы прекрасно знаете, кто довел нас до такой беды, это Занкан Зорабабели, Занкан Зорабабели не пощадил Грузию! Занкан ничем не брезгует, лишь бы возвыситься над нами, он одурачил царицу Грузии, а с нами что сделает, люди?! Он ввел в обман нашу царицу и собирается уничтожить всех нас! Грузины говорят, что наказать надо не одного человека, а все еврейство Грузии! Идите, спешите позаботиться о своих семьях, возможно, именно в этот момент ваши дома разоряют!

На какой-то миг воцарилось молчание, а потом все зашумели, загалдели, бросились к выходу. Хахам Абрам взглянул на Занкана — правая рука с Торой лежала на колене, левая упиралась в бок. Он сидел, выпрямившись. В глазах стояла печаль.

— Люди! — крикнул Базаза. — Куда вы бежите?! — Остававшиеся в молельне повернулись к Иораму. — Вы что, хотите схватиться с отчаявшимися, опозоренными грузинами? А что потом? Ну переломаем друг другу руки и ноги! А дальше? Уйдем с этой земли? Соберем манатки — и айда куда глаза глядят?! И все это из-за одного человека, Занкана Зорабабели?!

— А что нам делать?

— Как нам быть?

— Где выход, Иорам?

— Есть выход, который принесет нам мир, а мир — это спасение, так было всегда, так и будет!

— Говори!

— Объясни, посоветуй!

— Спаси нас, Иорам, и Господь воздаст тебе! — кричали Базазе насмерть перепуганные евреи, а хахам потрясенный смотрел на свою паству и не узнавал ее — она никогда не выглядела такой глупой и беспомощной.

Базаза, похоже, был очень доволен собой — он почувствовал, что стал полновластным хозяином толпы. В эти минуты все верующие были покорными ему овцами. Это придало ему сил, и он во весь голос заявил:

— Есть путь к спасению: мы сейчас же, немедленно должны отказаться от Занкана Зорабабели и объявить во всеуслышание, что Занкан Зорабабели отныне не является членом нашей общины! Если мы сейчас же отречемся от него, мы сможем предотвратить столкновение, сможем отвести от наших семей угрозу разорения. Это единственный путь, евреи!

Хахам Абрам почувствовал слабость в коленях.

— Не нужен он нам, мы отказываемся от него! — крикнул кто-то.

— Пусть немедленно убирается отсюда! — поддержал его другой.

Базаза горящими глазами обводил молельню.

— Весь город должен немедленно узнать, что Занкан отныне не наш соплеменник! Так и только так спасем мы наши семьи! Отсечение, отсечение!

— Мы же сказали, что отказываемся от него! — Намтала, поднявшись, махал Иораму рукой. — Не тяните с решением, дети Израилевы. — Голос его дрожал от нервного напряжения.

Из другой группы верующих вышел Давитиа, худой мужчина лет сорока.

— Ты там, сядь на свое место! — крикнул он Намтале и повернулся к Базазе. — Минуточку, Иорам, ты не тот человек, по чьему слову верующие будут принимать решение — отсекать там кого-то или не отсекать. А ну слазь оттуда! Сколько поколений нашего народа прожили на этой земле, и, что, ни один иудей никогда ни в чем не ошибался? Когда это было, чтобы наши семьи разоряли? Ежели Занкан Зорабабели сделал что-то не так, значит, нам надо поступить еще хуже? Мы же все сыны Израилевы, мы должны поддержать человека, который ничего, кроме добра, не делал!

— Что ты там несешь? — взъярился Базаза. — Что, нам жертвовать семьями?!

— Иорам Базаза, — улыбнулся Давитиа, — мы все прекрасно знаем, где собака зарыта!

И тут к возвышению направился Бено Какитела. Поднявшись, он оглядел молельню и спокойно заговорил:

— Уважаемые верующие, Давитиа абсолютно прав, не надо торопиться, решать с бухты-барахты, чтобы потом нас не засмеяли люди. Занкан оказал медвежью услугу Грузии и всему грузинскому еврейству. Сегодня вся страна гневается на нас, и мы должны что-то делать, любым способом смыть с себя этот позор. Мне нравятся слова Давитиа. Не будем спешить, не будем изгонять Занкана Зорабабели из общины — за ним числится немало добрых дел. Попросим его самому отказаться от нас, уехать из Тбилиси сегодня же, по своей воле. Нам будет больно, но это будет сделано во имя покоя всех евреев!

Раздались возгласы:

— Правильно!

— Так, пожалуй, будет лучше!

— Мы не посмеем оскорбить его!

— Дай Бог вам добра и благоденствия! — продолжал Какитела. — Вы правы, мы не можем оскорбить его! Мы ничего не решаем, Занкан сам откажется от нас, сам объявит, что не является членом нашей общины. Дай Бог ему всего самого хорошего, но пусть он будет вдали от нас!

— Ты не прав, Бено, — Базаза все никак не мог угомониться, — ежели Зорабабели уйдет от нас по своей воле, какое же это наказание?! А мы должны наказать его, все должны увидеть, община наказывает тех, кто ее ни во что не ставит.

— Мы должны все решить миром, — возразил Бено Какитела, — ежели он решит по-другому, наше слово останется за нами.

В молельне поднялся невообразимый гам. Люди что-то кричали, спорили, переругивались. Но все услышали слова Давитиа: «Вообразили себя важными птицами? Только почему вы думаете, что мы перед вами желторотые птенцы?» Услышали этот возглас Давитиа и Бено с Какителой — но перед ними сейчас стоял вопрос гораздо важнее, чем достойный отпор ему. Они смотрели на взволнованных, что-то кричавших верующих и думали, что еще следует предпринять для окончательной победы.

Хахам Абрам, оттесненный в уголок на возвышении, держал в руке молитвенник с загнутым внутрь указательными пальцем. Именно с этой страницы он должен был продолжить чтение. Раби сидел, опустив голову, одолеваемый грустными мыслями: «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и подобию Нашему». Кому это сказал Создатель, по образу и подобию Нашему создадим человека? Ангелам? Написано, что ангелам. Главное тут, по нашему образу и подобию… Стало быть, человек создан по Божьему и ангельскому подобию! Где это подобие? Я что-то не вижу его! Похоже, не удался Создателю человек!

Занкан Зорабабели тоже держал в руке молитвенник. Опираясь другой рукой о колено, он грустно размышлял:

«Раби Натан говорит, когда Бог создавал человека, мир принадлежал животным. И Бог, обратившись к ангелам и всем живым тварям, созданным им, сказал: сотворим человека по образу Нашему и подобию! Пусть каждый из Нас отдаст частицу себя человеку. И каждая Божья тварь отдала человеку частицу своей души: муравей и коза, пресмыкающееся и лев, орел и канарейка, слон и ящерица, рыба и крот, медведь и блоха, дятел и еж, и ангелы сотворили человека по их образу и подобию»…

— Занкан Зорабабели, — вдруг услышал Занкан четкий голос Какителы, — тебе дается право удалиться, уйти из нашей общины, дабы в народе воцарился мир.

А хахам Абрам в это время думал: «Кто, кто, кроме меня, виновен в том, что моя паства такая, какая она есть, и кто, как не я, должен был изменить ее? Но Господь не дал мне такой силы».

Холодный голос Базазы отскакивал от стен молельни:

— Занкан Зорабабели, ты всегда хотел возвышаться над нами. Это привело к тому, что ты предал Грузию, предал еврейство Грузии и восстановил против него остальную Грузию. Теперь же ты должен спасти евреев, должен удалиться из общины по своему желанию, сейчас же, немедля, оставить город.

«И ходят по земле люди, в душах которых живут львы, — размышлял между тем Занкан, — ходят и такие, в ком больше от змеи, нежели от ангела, и такие, в ком больше от ангела, чем от козла, больше от волка, чем от голубя. Что делать Какителе, если в душе у него больше зависти, чем добра, или Базазе, или этим трусливым верующим? Они ведь бояться за своих жен и детей, их ведь пугают разбоем»…

— Занкан Зорабабели, люди в последний раз обращаются к тебе и просят уйти, оставить город, спасти наши жизни и дать евреям покой, — взывал с возвышения Какитела.

— Мы ждем от тебя ответа, Занкан, ты должен сам уйти от нас, ты, чья дочь отказалась от нашей веры, ты, предавший нашу царицу и ни во что не поставивший все грузинское еврейство, оставишь ли ты нас по своей воле? — вторил ему Иорам.

О, как тяжело было хахаму подняться на ноги, с каким трудом встал он со своего места!

— Правоверные! Досточтимые правоверные! Это я так говорю, и мы все знаем, что это значит! А чтим ли мы на самом деле Господа, выполняем ли его заповеди? Я не стану отвечать на этот вопрос. Пусть каждый из вас спросит себя, следует ли он заветам Господа? — Хахам Абрам сделал паузу, глубоко вдохнул воздух и уверенно продолжил: — Пусть никто не думает, что нас не было среди них, кто стоял у Синайской горы, когда Моисей получил из рук Господа его заповеди. Эти заповеди приняли все поколения евреев — те, кто жил до Моисея, и те, кто будет жить после нас. Мы все поклялись следовать им. Поэтому сегодня пусть каждый из вас спросит себя, кому вы служите — Господу или сатане, — хахам Абрам раскрыл молитвенник, — люди, я прочту вам сейчас текст, который сыны Израилевы повторяют трижды в день, пусть каждый из вас заглянет в свою душу и подумает, что означают эти слова: «Господи, Боже мой, отврати от языка моего и от уст моих злые коварные слова, пусть умолкнет душа моя за мои проклятья!» Задумайтесь над этими словами, люди! Думайте всю ночь, весь день, думайте: кто я есть, что делаю, куда иду. Пришло время молитвы, все небо давно уже в звездах!

И только он хотел начать вечернюю молитву, как Базаза отчаянно закричал:

— Нет, нет, прекратите!

Хахам обернулся к Какителе и Базазе и предостерегающим тоном произнес:

— На этом закончим, пришло время молитвы!

Глаза Какителы налились гневом, а Базаза, уже не сдерживаясь, кричал:

— Люди, вы слышали, мы не хотели причинять Занкану вред, мы пощадили его, но он не внял нам, не захотел спасти еврейство Грузии. А теперь мы сами выпроводим его! Чего хочет от нас этот предатель, пусть убирается, наконец! Занкан уходи, дай нам покой! — Базаза почти охрип от крика.

— Что они воду мутят весь вечер, не надоело?! — с неудовольствием проговорил кто-то, и в наступившей вдруг тишине все отчетливо услышали эти слова. Базазе только это и надо было.

— Что значит надоело?! Как я могу молчать, когда его имя у всех на устах — и у грузин, и у иудеев! Никто не помнит о нас, мы — ничто, все говорят только о нем!

Базаза орал, но от волнения плохо выговаривал слова, и говорить становилось все труднее — рот его напоминал высохший летом ручей. Последние слова он почти прохрипел. И тут последовала реплика Давитиа.

— Ну чего вы хотите от бедняги, ну забыли его, не говорят о нем, вот он и бесится! — со смехом, будто что-то рассказывал соседу, произнес он.

Раздался чей-то смешок. В другом углу молельни кто-то рассмеялся в ответ — рассмеялся так заразительно, что Давитиа не удержался и тоже прыснул. А потом, словно смешинка попала ему в рот, стал давиться от смеха. Сидящие вокруг, не в силах удержаться, заулыбались, кто-то громко хохотнул, и зал вдруг прорвало — смеялись все, смеялись от души. Хахам Абрам смотрел на смеющуюся до упаду паству, и сердце его наполнялось усладой, рот непроизвольно растягивался в улыбке, и, уже не сдерживаясь, да и не хотелось ему сдерживаться, он присоединился к от души хохочущей пастве.

Смех окружающих вернул Занкана к действительности. Пораженный, он оглядывался вокруг.

— Люди, никто ни во что не ставит их, каково, а? — крикнул кто-то (Занкан не увидел, кто), и новый взрыв хохота потряс молельню. Занкан еле сдержал улыбку.

— Что происходит? — прохрипел Базаза. Он никак не мог понять причины этого безудержного смеха. Раскрыв рот, смотрел на верующих. Потом повернулся к Какителе и спросил: — Бено, что происходит?

Бено Какитела сошел с возвышения. Иорам Базаза поплелся за ним. Они шли, опустив плечи, с мрачными лицами и никак не вписывались в общий настрой молельни. Смех, как грузинская народная песня, царил в ней, то угасая, то вновь усиливаясь. Можно было подумать, весь Петхаин хохочет, а эти двое едва волочили ноги, и вслед им несся дружный гогот.

В тот вечер самым счастливым человеком, даже счастливее Занкана, был хахам Абрам.

«Как я ошибался, — думал он, — что зря молился столько лет с этой паствой, у меня замечательная паства!» — Он смеялся почти до слез, а что может быть слаще слез от смеха!

Закончив сумеречную молитву, просветленные верующие со смехом высыпали во двор. Они возвращались домой в прекрасном расположении духа. В это время их внимание привлекли несколько незнакомцев, стоящих во дворе. Они не были похожи на иудеев — так одевались обычно латники амирспасалара. Один из них, самый высокий, подошел к Занкану.

— Батоно Занкан, мы столько времени ждем вас.

Занкан с улыбкой отвечал незнакомцу:

— Я не знал об этом.

— Вас ожидает амирспасалар. Мы пришли за вами.

— Пошли! — и Занкан удалился с латниками.

Сердце юной девушки

«Даже не знаю, что мне делать! Я думаю не о том, как мне жить, а жить ли мне вообще! Я знаю, почему ты отвергаешь меня, ты — высоко, на вершине, а я — где-то там, в преисподней. Но разве солнце не светит одинаково и большому, и малому? Разве не всем дарит свои лучи? Я не смею стыдить Тинати — она кажется мне ангелом, — потому что она — хранительница тайн твоей души, но в тот день я жаждал увидеть не ее, а тебя. Появись ты на этом мосту, это значило бы, что ты даешь мне надежду на жизнь, ты позволишь мне дышать. А сейчас я не знаю — какой смысл в моем существовании, зачем мне жить, если тебя не будет рядом со мной?

Завтра я еще раз подожду твоего появления на мосту, еще раз испытаю судьбу — если не увижу, когда солнце будет в зените…

Отныне либо ты даруешь мне жизнь, либо отбираешь ее. Я согласен на любой твой приговор, ибо ты есть и всегда будешь повелительницей моей души.

Тот, чьей жизнью является

Бачева, дочь Занкана и Иохабед».

На другой день, когда солнце стояло в зените, Бачева прошла по мосту через Куру. Она не смотрела в сторону реки. Шла, опустив глаза, почему-то ждала, что ее окликнут: «Баче, послушай меня!» Она остановилась бы тогда и покорно подняла бы глаза на позвавшего ее.

Но никто не окликнул ее, и она, опечаленная, дошла до конца моста. Через некоторое время она прошла по нему в обратную сторону, так и не подняв головы. Хотя ей очень хотелось увидеть его.

Домой она вернулась в дурном настроении.

Господи, поспеши на помощь мне[29]

Небо было усеяно звездами, расплывшаяся в улыбке луна красила пыльные улочки города в серебряный цвет.

Занкан был неприятно поражен. Только они вышли со двора синагоги, как он оказался в окружении четырех латников. Самый высокий шел впереди, второй следовал за ним, а остальные двое пристроились по бокам, почти плечо к плечу. «Что-то не так, — подумал Занкан, — когда это было, чтобы за мной присылали четырех латников». Латник, идущий перед ним, волочил правую ногу, поднимая клубы пыли. «Похоже, его беспокоит рана, интересно, где его ранили? Наверное, бился под началом Боголюбского». Воспоминание о Боголюбском резануло сознание, и тут его осенило: а может быть, эти люди вовсе не от амирспасалара — как он легкомысленно согласился следовать за ними!

Занкан посмотрел вокруг — Гучу и Джачу не было видно, а ведь они должны следовать за ним повсюду. «Они никогда меня не бросали!» — Занкан был в недоумении. Он замедлил шаг, внимательно огляделся. Идущий сзади почти прилип к нему. «Не замедляй шага», — прохрипел он ему прямо в ухо. Занкан услышал его дыхание. Он повернул было голову, чтобы взглядом сказать ему: не липни ко мне, твоя грудь обжигает мне лопатки, но тут же под ухом раздалось сипение: «Я сказал, не замедляй шага!» Он произнес эти слова так нервно, что Занкан оторопел, зацепил ногу за ногу и чуть не упал.

— Ну! — в хриплом голосе уже звучала угроза.

Занкан снова посмотрел вокруг. Верующие уже разбрелись по улочкам, ведущим к их домам. На противоположной стороне ковылял какой-то старичок. «Ежели они не от амирспасалара и ведут меня Бог знает куда, кто-то ведь должен знать об этом!» Как позвать старичка? Что сказать ему? Похоже, он еврей, но кто это? Как его зовут?

— Сын Израилев! — неожиданно громко произнес Занкан. — Посмотри сюда! — В голосе его звучало волнение.

— Что прикажешь, Занкан, дорогой, это я Гершон Давитиашвили! — счастливый от того, что Занкан узнал его и зовет к себе, Гершон поспешил на противоположную сторону улочки. Но стоило ему сделать несколько шагов, как высокий обнажил саблю и крикнул:

— Ни с места!

— Скорее, скорее! — завопил хрипун и, толкнув Занкана, схватил его под руку. — Давай хватай его, бегом! — крикнул он тому, кто шел сбоку.

Занкан решил не сопротивляться, его стражи, похоже, были готовы на все — они здорово перепугались. Поэтому он побежал вместе с латниками, но успел бросить взгляд на Гершона — тот стоял, оторопев, молча глядя ему вслед. Один из латников, скорее всего хрипун, поднял руку и ребром ладони нанес Занкану удар в шею. Занкан потерял сознание.

— Что ты натворил, осел! — воскликнул латник справа. — Лучше бы тебе убить себя, чем его!

— Не беспокойся, поддержи его! — ответил высокий и поднял Занкана на руки. — Да помогите же, видите, какой он тяжеленный!

— Люди, сыны Израилевы, выходите, выходите из своих домов! — Гершон наконец обрел дар речи.

— Вот кто осел, теперь он преследует нас! — прорычал высокий.

— Сюда, сюда свернем!

— Люди, иудеи! Выходите, все выходите! — Голос Гершона преследовал их. Похитители ускорили шаг, свернули направо и растворились в темноте.

— Вы оставайтесь здесь, — приказал высокий двум латникам, — проследите, чтобы этот старый осел не помешал нам.

Занкана внесли в хижину из речного камня и уложили на тахту.

— Доложи!

— Сейчас! — ответил высокий и вышел.

Хрипун уставился на Занкана, даже похлопал по щеке, пытаясь привести его в чувство.

— Давай просыпайся, хватит спать!

Вошел высокий, на лице его играла улыбка.

— Остался доволен, хорошие вы, говорит, ребята, и ушел.

— Ушел? Куда?

Высокий удивленно посмотрел на хрипуна. Откуда ему знать, куда и зачем ушел большой господин.

— Он вышел с другой стороны, — тихо, словно для себя, проговорил он, — узнал, что мы его принесли, улыбнулся и вышел.

Занкан лежал на тахте с закрытыми глазами, до него доходили лишь обрывки разговора латников. Немного погодя один из них поинтересовался, как долго они будут сидеть без дела, и не сказал ли господин, что делать с пленником. Ответа не последовало. Занкан превратился в слух — ему хотелось знать, что его ждет.

— Ну что будем делать? Ждать, пока он придет в себя?

— Не болтай, он мне сказал, что делать, и я сделаю так, как он приказал мне, — ответствовал второй.

«Похоже, этот высокий за главного», — подумал Занкан, он все еще не открывал глаз. Ему надо подумать и в первую очередь вызнать, кто организовал его похищение; он стал перебирать в памяти все, что случилось сегодня, — утренняя встреча с человеком, прячущим лицо. Как его звали? Как? Ах да, Диомидэ… Что хотел от него этот абуласановский прислужник? Чтобы он немедленно уехал из города. Почему Абуласану потребовалось, чтобы Занкан покинул Тбилиси? Потом этот Диомидэ обработал Какителу и Базазу. Когда он появился в синагоге, те попытались навесить на него ярлык предателя царицы и всей Грузии и снова потребовали его отъезда из Тбилиси. Похоже, пребывание Занкана в городе кому-то очень мешает. Пока Занкан в городе, Абуласан боится… Чего? Занкан замер, пытаясь проникнуть в замысел Абуласана. С какой целью устроил он этот спектакль?

Занкану не впервой находиться перед лицом опасности, но прежде тучи, нависавшие над ним, были похожи одна на другую, как капли воды, и все они — будь это в караванном пути или в городе — развеивались одним мановением руки с зажатыми в ней серебряными монетами. Серебро тушило любые пожары. А сейчас? Он еще не знал, перед какого рода опасностью стоит, что от него хотят — жизнь или серебро. Ежели Занкан — пленник Абуласана, а Занкан был уверен, что именно так обстоит дело, цена серебру — ломаный грош. Как же ему уцелеть? Как унести ноги? Начнем сначала: Абуласан замыслил убрать Занкана из города, чтобы некому было опровергнуть его слова.

Деньги обычно спасают человека, но сегодня деньги — прах, серебро, что железо, которое рвет карман. В Грузии слово порой имеет большую цену, нежели деньги. В Грузии слово порой дороже серебра.

В комнате раздался какой-то шум. Занкан почувствовал, кто-то вышел и хлопнул дверью. Он открыл глаза, посмотрел по сторонам. Высокий вынул кинжал из ножен и теперь водил им по ногтю большого пальца, проверяя остроту лезвия. Занкан кашлянул. Высокий бросил на него безразличный взгляд и вернулся к своему занятию. Занкан зажмурился. «Нетрудно догадаться, что хочет сказать своим поведением этот верзила: будешь упрямиться, не выполнишь нашей воли… сегодня правда ведет на кладбище… Я должен подчиниться… правда подождет, придет время, и эта правда станет всем нужна… Сегодня же спасительница — ложь… Надо сделать все, чтобы приблизить время правды, но… Сегодня же мудрость — в вымысле, да, во вранье». Занкан еще сильнее зажмурил глаза, сморщил лоб и затаил дыхание: ему вдруг пришла в голову ужасная мысль — его ложь станет подтверждением того, что он был вдохновителем идеи приглашения Боголюбского в Грузию… «Они хотят выставить дело так, будто я подал Абуласану эту идею… Абуласан хочет взвалить на меня свой грех, который позором ляжет на мое потомство… И вина моя перед Грузией не искупится никогда».

— И долго упрашивал тебя этот рос сохранить его доброе имя? — не отрывая глаз от острия кинжала, спросил вдруг высокий.

«Ну вот, началось, — подумал Занкан, — кинжал готов, отточен наславу, скажу правду — пырнут в сердце, солгу — обесчестят. Выбирай, Занкан, или нож в сердце, или ложь, которая позором ляжет на тебя и твоих внуков». И тут он услышал чей-то таинственный голос: «Ищи то, что лежит между кинжалом и ложью». Что лежит между ложью и кинжалом?

— Чего молчишь? А впрочем, правильно делаешь, тебе есть о чем поразмыслить, да и куда торопиться. Небось знаешь, жив останешься, коли скажешь правду, почему ты скрыл от всех недуг Боголюбского. Велика твоя вина, ох, как велика, ты не только обманул нашу царицу, солнцеликую и добродетельную Тамар, ты пнул под зад всю Грузию, и как ты понимаешь, никто тебе этого не простит, — высокий говорил медленно, как будто адресовал слова не Занкану, а самому себе. — Да-а, злое дело не утаишь, — продолжил он после паузы, — но я удивляюсь тебе. Все считали тебя умным, осмотрительным, а на деле что оказалось? Или тебя считали мозговитым, потому что ты богат?

Занкан слушал высокого, не открывая глаз. Слова его камешками брякались о его голову, подпрыгивали вокруг нее, как если бы водили хоровод. «А говорят, деньги — это сила! Сила — кинжал или тот, у кого он в руке».

Занкан услышал, высокий поднялся со своего места. С какой целью? Сухое сено, разбросанное на полу, зашуршало, а потом раздался звук закрывающейся двери. Занкан открыл глаза. Успел увидеть спину высокого, выходящего из комнаты. Услышал, как опустился засов. Какое-то время он лежал, не шевелясь. Потом сел и осмотрелся. Полом служила хорошо утрамбованная черная земля, поверх нее лежала солома, местами сплошь покрывавшая землю, местами — нет. Окон в стенах не было. Над очагом дымилась лучина, освещавшая комнату мерклым светом. Занкан встал. Стены землянки были возведены из речных камней — круглых, плоских, остроконечных. Строители выбирали такие, которые казались влажными, будто их только что вынули из воды. Черный от сажи очаг напоминал злобного старца. Занкан почувствовал, что его пробирает дрожь. Подошел к двери, приложил к ней ухо, прислушался. Снаружи — ни звука. Он вернулся к тахте, собирался уже сесть, как открылась дверь, и в комнату вошел высокий, а с ним и хрипун.

— Такие вот дела, Занкан, люди хотят знать, как этот рос уговорил тебя скрыть его недуг, идем, расскажешь все в подробностях. А потом каждый пойдет своей дорогой.

Занкан стоял, глядя перед собой остановившимся взглядом.

— Ты слышал, что я сказал?

Занкан молча опустился на тахту и заложил ногу за ногу.

— Пошли? — сказал высокий.

— Чего тянуть, закончим! — отозвался хрипун.

Занкан молчал.

— Ну?! — высокий уже не скрывал своего раздражения.

— Пить хочу, — наконец произнес Занкан, и столько упрека (даже осуждения) было в его словах, что высокий понял, никуда он не пойдет и ничего говорить не будет. Но тем не менее знаком приказал второму принести воды. Хрипун вышел.

«К кому они собираются меня вести? — думал между тем Занкан. — Перед кем я должен отчитаться, будто знал о недуге Боголюбского и скрыл его? Перед царицей? Возможно. Перед амирспасаларом? Тоже возможно, потому что…»

— Ну как поступим, Занкан-батоно? — прервал его мысли высокий.

Появился хрипун с кувшином в руках.

— Из колодца вода, смотри какая холодная!

Занкан приложился к кувшину. Он пил не спеша, вода была такой холодной, что обжигала горло. Он даже не чувствовал ее вкуса. Пил и думал, что предпримет высокий. «Наверное, будет выполнять то, что ему приказали, а что ему приказали?»

— Довольно, Занкан, я же вижу, ты уже напился. К чему тянуть? У нас масса дел.

Занкан поставил кувшин на пол и посмотрел высокому прямо в глаза. «Ежели они ведут меня к царице или амирспасалару, это будет безобидная ложь, они прекрасно понимают это сами, и назавтра я смогу все в подробностях рассказать им обоим».

— Слушаю, батоно Занкан! — сказал высокий.

«Но скорее всего, меня поведут на заседание царского дарбази, и там я должен буду признаться, что это я посоветовал Абуласану избрать Боголюбского в зятья и не успокоился, пока не добился своего. Наверное, они ждут от меня этого…»

— Я слушаю!

«Но я ведь могу рассказать и то, как меня похитили, ударили так, что я лишился сознания, потом стали наставлять, как и что мне говорить, что помешает мне сказать правду, этот верзила и хрипун будут уже не властны надо мной. А впрочем, они начнут кричать, что я все придумал, придумал, чтобы избежать справедливого гнева всей Грузии, и поверят им, а не мне, может быть, не все, но большинство поверит…»

— Послушай меня, Занкан, этих людей интересует, как этот рос склонил тебя на свою сторону, что ты получил взамен за то, что скрыл его недуг и нанес удар нашей стране! — Голос высокого напоминал Занкану воронье карканье.

«Абуласан может прибегнуть и к другому средству: соберет народ — в основном горожан, — внедрит в нее своих людей, они и будут изнутри управлять толпой, и перед лицом этой массы заставит меня сказать то, что ему нужно… Все так устроит, что… царица и амирспасалар… узнают, но не от него, а от толпы, как Занкан предал свою царицу и свою страну…»

— Похоже, он вместе с водой проглотил свой язык! Ты будешь говорить?! — разозлился хрипун.

Высокий повернулся к нему:

— Дай ему подумать, это не так-то просто сделать! — Потом обратился к Занкану: — Вспомни все, Занкан, особенно, какую цену заплатил Боголюбский за твое молчание. — Тут он снова обратился к хрипуну: — Разве сам ты не был покорным слугой роса? Впрочем, обещай он мне столько благ, и я бы не отказался!

«Нельзя лгать ни царице, ни амирспасалару… Возьми я на себя всю вину, я развяжу тем самым руки Абуласану. А сколько еще вреда может он принести Грузии! Надо было с самого начала отказать ему, помешать проворачивать свои делишки…»

— Занкан! — рявкнул высокий, потеряв терпение и грозно сверкнув глазами.

Занкан снова уставился на него укоряющим взглядом.

— Я тебе прямо скажу, — тихо, со значением произнес тот, — ежели ты не выполнишь волю господина…

«Началось», — подумал Занкан и сощурил глаза.

Высокий дрогнул под этим взглядом.

— Я не хотел этого, Занкан, о тебе я ничего, кроме хорошего, не слыхал, и Господь свидетель, я этого не хотел.

Занкан улыбнулся, и высокий увидел в его улыбке жалость к нему. Наступила пауза.

— Занкан! — произнес высокий и, не услышав ответа, повторил: — Занкан-батоно!

Занкан продолжал смотреть на него с состраданием даже тогда, когда высокий сделал несколько шагов к нему и занес правую руку. В глазах Занкана мелькнул ужас. «Поспеши мне на помощь, Господи, Спаситель мой!»

Высокий нанес ему косой удар по шее, и Занкан без чувств рухнул на тахту.

— Раздень его и брось в колодец! — нехотя приказал он.

— Раздеть, что он невеста? Так и брошу, в одежде теплее будет!

— Как хочешь, можешь не раздевать, только убери его отсюда.

Хрипун взвалил Занкана на спину, вынес во двор, подошел к колодцу и бросил вниз.

Плюхнувшись в ледяную воду, Занкан тут же пришел в себя. Почувствовал под ногами землю, скорее камни. Дно колодца было усеяно валунами. Он попытался встать на один из них. Нога заскользила по склизкой, поросшей мхом поверхности, но он не упал, успел ухватиться за стенку колодца.

Вода доходила ему до колен, вокруг царила кромешная тьма — хоть закрывай глаза, хоть открывай — все одно.

— Э-ээ! — закричал Занкан.

— Чего-нибудь желаете, Занкан-батоно? — раздался сверху голос высокого.

— Иха! Чего он хочет? — Это уже голос хрипуна.

— Что вы творите, Бога не боитесь? — крикнул Занкан и тут же разозлился на себя — разве можно заговаривать с ними о Боге?

— Вот этот молодой человек последит за тобой. Коли вспомнишь, как Боголюбский просил тебя сохранить его честь, позови. Ты должен вспомнить и то, что получил за эту услугу. А нет, так кричи сколько влезет, ты упал в колодец, и никто тебя не услышит, а если и услышит… — высокий рассмеялся.

Занкан напряг всю свою волю. Он раскрыл руки, пытаясь определить ширину колодца. Правая уперлась в камни, левая — в корни дерева. Он замер. Ежели корни крепкие, может быть, удастся вылезти?!

«Интересно, что это за дерево?» Стал шарить по стене, нашарил корни, они были мелкие, ломкие. «Здесь должен быть и толстый корень». Он продолжал шарить, но не нашел. Стало холодно. «Поспеши мне на помощь, Господи, Спаситель мой!»

Холод лютым зверем накинулся на него. Он стал притоптывать ногами по мшистому камню и не переставал взывать к Господу: «Поспеши мне на помощь, Господи, Спаситель мой! Поспеши мне на помощь, Господи, Спаситель мой! Поспеши мне на помощь, Господи, Спаситель мой!»

— Что ты бормочешь? — крикнул сверху хрипун.

— Хуша лекезрати, адонаи, текушати!

— Что? Я не понял!

Занкан успокоился, а в спокойствии — сила.

— Дрожишь? — спросил хрипун.

— Не очень… А вот ты зря убиваешь себя на этом холоде… зря студишь яички, молодому человеку это ни к чему.

— Что ты там говоришь, я не слышу!

— Молодому человеку негоже студить яички, это очень вредно! Ну, бросили вы меня в колодец, а дальше что? Что будете делать теперь? — Он умолк.

«Что другое остается Абуласану? Либо лишить меня жизни, либо же отдать себя на заклание, в лучшем случае покинуть Грузию… В Грузии ему уже не жить… Но собой так не жертвуют… Поспеши мне на помощь, Господи, Спаситель мой!»

Мечурчлетухуцеси

Когда высокий привлекательный, исполненный гордости и высокомерия Абуласан, с таким изяществом носивший грузинский национальный костюм вошел к амирспасалару Саргису Мхаргрдзели, тот, подавив улыбку, отодвинул мутаки, встал с тахты и предложил гостю кресло. Сам снова опустился на тахту, придвинул к себе мутаку и, опершись о нее локтем, воззрился на главного казначея. На губах его блуждала едва заметная улыбка, но взгляд говорил о том, что он весь внимание. Абуласан не заставил себя ждать — сдвинув брови, он осведомился, какая судьба ждет Занкана Зорабабели, какова будет кара за то, что он, можно сказать, одурачил царский дарбази и саму царицу.

— Ты ведь помнишь, — доверительно напомнил он, — как он предстал перед вельможами, как нахваливал русского княжича, утверждая, что о лучшем зяте и помечтать нельзя, но ты не знаешь, как он превозносил Боголюбского в беседах со мной!

Амирспасалар, который вдруг прикрыл глаза, так что у Абуласана невольно закралось сомнение, уж не задремал ли он, вскинул голову и сказал, да, он не знает об этом и, может быть, Абуласан расскажет ему поподробнее, но, не дождавшись ответа гостя, выпрямился, положил мутаку на колени и спросил:

— Разве это он пел хвалу Боголюбскому?

— А откуда мы прознали об этом росе! Зорабабели ездит по разным странам, повсюду имеет своих людей, он и привез нам известие о нем. Сперва внушил мне симпатию к нему, а потом стал умолять меня дать ему выступить перед дарбази: такую радостную весть сообщу, что вы, де, расщедритесь на пять деревень — не меньше — в подарок мне.

Амирспасалар какое-то время не отрывал от Абуласана пристального взгляда, затем опустил голову и долго не поднимал глаз, словно внимательно изучал каждый цветок на паласе. Главный казначей опять было подумал — не задремал ли он, но амирспасалар поднял голову и как бы между прочим заметил:

— Что-то я стал забывчив, уже и не вспомню, по-моему, ты знал Зорабабели со времен Двинского сражения, в котором ты снискал себе славу. Он и тогда любил приврать?

Абуласан улыбнулся, поправил платье и проникновенным тоном произнес:

— Вас обычно мало волнуют заслуги других людей, я принимал участие не только в Двинском сражении, но и в тысяче других, верой и правдой служил своему отечеству. Молодые люди сегодня думают, что только они могут размахивать саблями, а у людей постарше она проржавела. А кто создавал это огромное государство? Сегодня об этом не помнят! — На лице Саргиса Мхаргрдзели вновь промелькнула улыбка, так настораживающая Абуласана.

— Почему же ты ему поверил, Абуласан, сам говоришь, почти не знал его, почему же ты так легко доверился незнакомому человеку?

Абуласан поднялся и стал над амирспасаларом, подавив сухощавого невысокого Мхаргрдзели своими габаритами.

— О-о, это хороший вопрос, амирспасалар, — Абуласан, по обыкновению, не спешил, — хороший, но разве ты не знаешь, кто еще претендовал на руку нашей солнцеликой царицы? Алексей Комнин — племянник императора, изгнанный из Византии, но тем не менее византиец. Стало быть, снова отдавать Грузию на милость Византии? Не хватит ли? Византийцы только и могут, что повелевать и указывать, я не забыл ни Василия Второго, ни Константина Восьмого! Довольно, сколько терзали они грузинскую землю! Мы ничем не хуже их, и сабля у нас так же остра, и мысль мудра! А кто такие росы сегодня? Слабосильные, никому не ведомые… впрочем, завтра, возможно, Русь заявит о себе как новая Византия.

— Ты правильно мыслил, Абуласан, если все так и было, все верно! — с улыбкой отвечал амирспасалар. Он хотел было похлопать его по плечу, но до плеча не достал и похлопал пониже лопаток.

— Конечно, так и было! Нам надо действовать, Саргис! Я слышал, Зорабабели бежал из города, думает укрыться от гнева царицы. Надо спешить, может быть, он еще не успел выбраться за пределы города, надо послать людей, найти его!

— А где искать? Может быть, посоветуешь, где именно? — Амирспасалар устремил на него такой простодушный взгляд, что Абуласан замер — ему очень хотелось разгадать его намерения. «Неужели он не искал его? Неужели ему все равно? Не может быть, не может быть, чтобы он не знал о его исчезновении, но почему он притворяется, что бездействует?» Абуласан не знал, что ответить амирспасалару. «Я должен заставить его искать беглеца, пусть ищет, пусть потрудится, пусть его люди собьются с ног. Он, он сам должен объявить: предатель родины, царицы сбежал, затаился».

— Укрылся, верно, среди своих соплеменников, где же еще! — наконец ответил Абуласан, а про себя подумал: «Хорошо бы перетрясти дома нескольких иудеев… Чем сильнее они перетрусят, тем активнее будут действовать против Зорабабели».

— Ежели он сбежал, тут уж ничего не поделаешь, — услышал он обреченный голос амирспасалара. Тот все еще производил впечатление дремлющего человека. Главный казначей Грузии, способный предугадать умысел кота, никак не смог понять намерений амирспасалара.

— Нет, мы должны найти его, должны вернуть, он обязан ответить за свои действия перед царицей и царским дарбази. — Амирспасалар широко зевнул. «Он дурачит меня, — подумал Абуласан, — по всему видно, дурачит». Абуласан ничего не понимал. А вслух сказал: — Ежели Боголюбский страдал каким-либо недугом, его имя вообще не должно было упоминаться в царском дарбази, а ежели об этом стало известно позднее, Занкан обязан был поставить нас в известность.

— Ты прав, — коротко согласился амирспасалар и снова зевнул, а потом лениво добавил: — Может быть, ты его поищешь?

«Почему он это сказал? — мелькнуло в голове у главного казначея. — Сам не хочет искать? Не хочет или делает вид, что не хочет?»

— Согласен, батоно, — после паузы проговорил Абуласан, — ежели он не оставил город, я его найду, но ваши люди справятся с этим гораздо быстрее! Не зря вы несете на своих плечах всю мощь нашей страны!

— Ну о чем ты говоришь, какая еще там мощь! Мы обыкновенные люди. — Саргис Мхаргрдзели снова зевнул. «Что-то часто он зевает, — подумал Абуласан, — уж не спазм ли у него?» — Ладно, раз ты считаешь, что лучше этим заняться мне, пошлю своих людей. Стало быть, ты говоришь, что он находится среди иудеев? — продолжил амирспасалар.

— Мне сказали, что он исчез из города — скрывается от гнева царицы, но я думаю, а вдруг он еще в городе? А ежели в городе, наверняка прячется у своих.

Амирспасалар закрыл глаза. Через некоторое время открыл и сказал:

— А не может быть наоборот? Он знает, среди евреев его легко найти, и предпочел укрыться у своих грузинских друзей?

— Может быть, и так. Скорее всего, так и есть! Он уж постарался бы запутать след, но я все же думаю, что он среди иудеев.

— А может, он у тебя? — спросил вдруг амирспасалар, широко открыв глаза и с улыбкой глядя на Абуласана.

— Нет! — вскрикнул пораженный Абуласан.

— Что ж, нет так нет, — тихо проговорил амирспасалар и поднялся. Какое-то время постоял молча, затем сказал: — Только вот ты посидишь пока здесь в переднем покое, — и, взяв Абуласана под руку, он не спеша препроводил его туда.

Выкупленный или отбитый?

Занкан Зорабабели потерял счет времени, он не знал, сколько часов прошло с тех пор, как его бросили в колодец. Было темно — хоть глаз выколи, наверху ни звезд, ни луны.

Он вновь обратился к Господу. Мысль о Боге придавала ему силы. Он чувствовал себя не таким одиноким, зарождалась надежда на спасение.

Вдруг издали донесся какой-то шум, казалось, где-то вдали, за горами бушевала огромная толпа народу. Гул становился все отчетливее. Он перестал призывать Бога и прислушался. Звук шагов, негромкие выкрики, отдельные фразы — все говорило о том, что толпа людей подступила к калитке. У Занкана сжалось сердце.

— Выходите, вы, разбойники! — послышался чей-то голос.

— Выдайте нам Занкана, не то разнесем здесь все в щепки!

Наступила тишина, но ненадолго.

— Разбойники! Головорезы!

— Всех перебьем!

И в дверь домика, сложенного из речной гальки, полетел первый камень. Потом они посыпались, как град во время грозы.

Занкан понял, евреи пришли вызволять его, но по голосу никого не узнавал.

Что-то упало ему на голову, он поднял глаза, но ничего не увидел.

— Хватайся за веревку, быстрее! — Это был высокий.

Занкан схватился за веревку. Его вмиг вытащили из колодца.

— Нагнись, нагнись, я сказал, а то получишь камень в голову! — Занкан пригнулся. — Сюда, сюда, бегом, бегом! — приказал высокий и рванул за дом. В руке у высокого сверкнул кинжал. «Надо подчиняться, иначе мне конец, — подумал Занкан, — но толпа ведь знает, что я здесь?!»

— Быстрее, тебе говорят! — хрипун сзади толкнул его в спину, Занкан увидел, что и у него в руке кинжал. «Убьют, тело спрячут, потом скажут, никого здесь не было!» — пронеслось у него в голове.

Они забежали за дом. «Здесь тоже есть выход?» — подумал Занкан, и тут раздался рев толпы:

— Вон они!

— Разбойники, куда тащите Занкана?!

— Они окружили нас! — прошептал высокий.

— Похоже на то, — откликнулся хрипун.

— Сюда, бегом, бегом! — приказал высокий и, схватив Занкана за рукав, бросился к дому.

Мерклый свет лучины по-прежнему освещал комнату.

— Ну что, явились твои спасители? — с улыбкой произнес высокий.

— Ничего, скоро и к нам подойдет подмога, переждем здесь.

В комнату ввалились два латника, те самые, которых высокий оставил сторожить подступы к дому.

— На что это похоже? Так вы нас охраняли? — взвился высокий.

— А что нам было делать, нас поймали, связали, целая армия напала на нас!

— Раззявы!

— Плохи дела, если мы сейчас же не выпустим Занкана, они все здесь разнесут, и нам не поздоровится.

— Они послали человека к амирспасалару, Занкана, де, похитили, помогите!

— К амирспасалару?! — Высокий со злостью вонзил кинжал в столешницу.

— Прирежем его сейчас же! — прорычал хрипун.

— Дурак, не смей его трогать! — крикнул высокий и, обращаясь к остальным двум, спросил: — Сколько их там?

— Дом окружен с четырех сторон, но во двор они не заходят, ждут людей амирспасалара. Ежели, говорят, выдадите нам Занкана, мы вас не тронем. Надо спешить!

— Уходи, — высокий открыл настежь двери, — давай убирайся!

— Ты что — спятил? — хрипун бросился к двери, захлопнул ее. — А господину что ответишь?

— Заткнись, придурок! — высокий отшвырнул хрипуна на тахту и вновь повернулся к Занкану: — Я сказал тебе, иудей, уходи!

Занкан не трогался с места. Высокий подскочил к нему, схватил за руку и стал тащить к двери:

— Убирайся, еще есть время, сгинь отсюда!

— Нет, — спокойно отвечал Занкан.

— Что-о? — опешил высокий. — Что ты сказал?

— Сегодня ты лишил меня свободы и теперь уверен, что моя жизнь принадлежит тебе. Если сейчас я получу свободу с их помощью, — Занкан протянул руку в сторону двора, за оградой которого толпилась масса людей, — завтра ты попытаешься вернуть себе то, что эти люди у тебя отняли.

Высокий ничего не понимал. Он смотрел на Занкана в полном недоумении.

— Чего ты хочешь, иудей?

— Хочу купить свою свободу!

— Чего-о?

— Продай мне мою свободу!

— Их вправду не поймешь! — Высокий повернулся к хрипуну: — Что ему нужно?

Хрипун поднялся с тахты.

— Я уже сказал тебе, что нужно делать: прирежем его здесь же и дадим деру. Его нельзя оставлять в живых.

— А я сказал: нет! Такой грех на себя не возьму!

— А господину что скажешь? Какой ответ дашь?!

— Не знаю, но убивать не стану!

— Оставишь его в живых, навредишь господину…

— Поспеши мне на помощь, Господи…

— Если мы его прирежем, он ничего уже не скажет…

— Уходи, иудей, не испытывай судьбу! — Занкан не шевельнулся. Высокий бросился к нему: — Убирайся, сгинь отсюда!

— Я не желаю, чтобы ты завтра пытался вернуть себе то, что сегодня отнимает у тебя этот народ.

— Нет, никто тебя больше не тронет!

— Продайте мне мою свободу. Сколько серебра хотите? Я предпочитаю отнятому купленное.

— Люди амирспасалара вот-вот будут здесь! — В голосе латника звучала тревога.

— Не уходит он, так уйдем мы! Поспешим!

Высокий бросился к двери, распахнул ее и крикнул в темноту:

— Эй, иудеи! Оставляем вам вашего Занкана, а мы уходим, дайте нам пройти!

Именно в этот момент хрипун рванулся к Занкану. В занесенной руке у него сверкнул кинжал, но Занкан был начеку, он сделал несколько шагов ему навстречу и схватил хрипуна за правую руку. Тот не ждал этого выпада, и Занкан скрутил ему руку, как белье после стирки.

— Прирежьте его, прирежьте, говорю вам! — кричал хрипун.

— Идиот! — Высокий вырвал у него из руки кинжал.

— Мы вам свое сказали, остальное нас не касается, — один из латников направился к двери, но выйти не успел, в комнату ворвались люди амирспасалара.

— Ни с места! Не шевелиться!

Латники амирспасалара мгновенно приставили всем к горлу кинжалы, никто даже пикнуть не успел.

— Кто из вас Занкан? — спросил один из латников.

— Я, — тихо ответил Занкан и наконец отпустил хрипуна.

Люди амирспасалара разоружили высокого и его компанию и приказали им следовать за ними.

Латники пошли впереди пленных. В дверях высокий остановился и обернулся к Занкану:

— И все же я не жалею, что не убил тебя.

Они вышли, и Занкан остался в комнате один. Мерклый свет лучины уже не казался таким зловещим. С его одежды все еще стекала вода.

— Занкан, Занкан! — звали его иудеи.

— Где ты, Занкан, покажись!

А у Занкана не было сил сделать шаг к двери.

Амирспасалар

Абуласану, похоже, придется провести всю ночь в переднем покое. Он должен знать, что происходит здесь. Удобно устроившись в кресле, он видел всех посетителей амирспасалара. Вот прошествовал молодой человек в рясе. «Странный человек, этот амирспасалар! То рясофоры ходят к нему, то монахини!» Но тут его внимание привлекло выражение лица амирспасалара — еще несколько минут назад зевающий, почти дремлющий Саргис Мхаргрдзели сурово отчитывал молодого рясофора — глаза его, казалось, метали искры. Но вдруг лицо его озарилось улыбкой. «Кого он увидел?» — подумал Абуласан и приметил в конце коридора чью-то фигуру. В бледном свете свечей, укрепленных на стенах, он не мог узнать идущего. Абуласан напряженно вглядывался в медленно приближавшуюся фигуру. И тут его как громом поразило. Он даже приподнялся в кресле, но чья-то рука легла ему на плечо. Над ним стояли два молодых человека в рясах. И один из них не просто положил ему руку на плечо, а надавил с такой силой, что у главного казначея потемнело в глазах. Тем не менее он продолжал вглядываться в фигуру. Да, это был он, Занкан Зорабабели!

Высоко подняв голову, широко улыбаясь, Занкан приближался к амирспасалару. Амирспасалар также с улыбкой приветствовал его. Зорабабели покорно склонил перед ним голову, приложился к его плечу. Амирспасалар, в свою очередь, приложился к плечу Занкана, что-то сказал, а потом точно так же взял его под руку, как некоторое время назад — Абуласана.

Оба направились в конец коридора. Шли не спеша, о чем-то беседуя, порой даже останавливаясь ненадолго. Дойдя до конца коридора, повернули обратно и направились к приемному покою, где над головой главного казначея Грузии стояли два молодых рясофора.

«Что за черт, где я нахожусь, в Сиони или во владениях амирспасалара?» — вертелось в голове у Абуласана. Он злился на себя, не время сейчас думать об этих глупостях, черт с ними, с этими рясофорами, но никакая другая мысль не шла в голову.

Беседующие подошли к приемному покою и на пороге остановились, беседа продолжалась, негромкая, неторопливая. На лицах отражались то улыбки, то удивление.

С чем только не сталкивался Абуласан в течение своей долгой и тревожной жизни, какие только испытания не преодолевал, но такое бессилие, такую растерянность и полное отсутствие способности соображать он никогда не испытывал. Бессилие едва не подвигло его на дерзость — он решил наброситься на тех двоих, что стояли на пороге покоя, и разрубить кинжалом на куски. Он глазами измерил расстояние, разделявшее их, даже провел рукой по рукояти кинжала. И уже собрался было вскочить и с гиканьем, как на поле боя, наброситься на сладко беседующих хозяина и гостя, как молодой человек в рясе с улыбкой спросил:

— Что? — и ничего больше. Второй, стоящий слева, промолчал, только бросил на Абуласана презрительный взгляд.

«Не скрывает своего презрения. И руку держит на рукояти кинжала. Знак того, что боится меня. А трус страшнее храбреца — храбрец не действует сгоряча, а на что может толкнуть страх, никому не ведомо. Этот, — Абуласан посмотрел в другую сторону, — стоит молча, не шевелясь, не поймешь, трус он или храбрец».

Молодой человек, державший руку на кинжале, которого Абуласан причислил к трусам, улыбнулся ему. Абуласан ответил улыбкой на улыбку… и неожиданно принял такое решение, что в иной ситуации оно очень развеселило бы его. Сунув руку за пазуху, он нащупал мошну, полную серебра, и развязал ее. «Кто польстится на серебро, тот мне не страшен. Я справлюсь с тем, кто останется со мной. А если оба бросятся за серебром? Прекрасно! Амирспасалар и иудей будут моими!» — Абуласан вынул из-за пазухи мошну и бросил на пол. Она упала в пяти шагах от него и горсть монет рассыпалась по полу. Ни один из его стражей не дрогнул. Они только с улыбкой переглянулись.

— Серебро! — беспомощно протянул Абуласан.

— Сейчас соберешь или попозже? — тихо спросил тот, кто держал руку на рукояти кинжала. Абуласан не шевельнулся. Он сидел неподвижно, уставившись в одну точку, еле сдерживая ярость, словно то, что сейчас происходило в этом доме, его не касалось. В бледно освещенном коридоре показались два силуэта, которые, приближаясь, сливались в одно целое. Кто они?

Абуласан напряг зрение. Вот они приблизились, медленно, шаг за шагом. Ах! Абуласан узнал Парнавазисдзе и Джорджикисдзе. Вельмож сопровождали два молодых рясофора. Вельможи выглядели потерянными, поникшими. Абуласан почувствовал головокружение. Комната медленно поплыла, потом закружилась. Молодые люди в рясах как будто стали пританцовывать. Главный казначей прикрыл глаза, схватился за ручки кресла и взмолился Господу: не дай мне упасть! Нет, лучше он заколет себя, пронзит кинжалом, чем допустит, чтобы амирспасалар и Занкан увидели его распростертым на полу! Да и соратники его находятся здесь же!

Сколько времени он держал глаза закрытыми? Он не мог сказать… Наконец открыл их, но лучше бы он продолжал пребывать во мраке. Убеленный сединами Парнавазисдзе в полной растерянности медленно снимал с себя пояс с саблей и кинжалом, вот он снял его и, не поднимая головы, передал парням амирспасалара. Джорджикисдзе же стоял, заложив руки за спину, насмешливо глядя на Парнавазисдзе. Амирспасалар негромко произнес несколько слов — Абуласан не расслышал, но увидел, как Джорджикисдзе, убрав с лица насмешливую улыбку, начал снимать с себя пояс с оружием. Рясофоры куда-то унесли сабли и кинжалы соратников Абуласана. А амирспасалар протянул руку Занкану.

«Похоже, прощаются, — подумал Абуласан и бросил косые взгляды на молодых людей, стоявших по бокам, — может быть, настал момент обнажить саблю? Оружие унесено. Если я крикну, Джорджикисдзе не будет стоять сложа руки. Я возьму на себя амирспасалара и Зорабабели, обоих свяжем…»

И, недолго думая, Абуласан с оглушительным криком «Бей его!» вскочил с места, выхватил саблю и с воплем помчался на амирспасалара. Тот повернулся к нему лицом, на губах у него играла усмешка — его обрадовало, что главный казначей голодным диким зверем с занесенной саблей несется на него, но Абуласан так и не добежал до амирспасалара — один из рясофоров сорвался с места и прыгнул ему на спину — тот самый, кто стальными пальцами недавно впился ему в плечо. И сейчас он поступил точно так же, чертов сын! Вскочил ему на спину и, как гиена, схватил его за горло.

Нет, не добежал Абуласан до амирспасалара, у самых дверей рухнул на колени, как бык с вырванным горлом. Не выдержал наскока молодого парня в рясе, его железной хватки. Лежа на полу, он увидел, как Саргис Мхаргрдзели вкладывает кинжал в ножны, а Занкан с грустью смотрит на него. Нога парня в рясе давила ему на спину, прижимая к полу, когда Саргис Мхаргрдзели прощался с Занканом.

Шаги Зорабабели стихли в конце коридора, и воцарилась тишина. Вельможи продолжали стоять молча, опустив головы. Амирспасалар бросил долгий взгляд на лежавшего на полу Абуласана — глубоко сидящие глаза его метали искры гнева. «Ты же умирал, как хотел спать, все зевал и зевал, как столетний старец… Чуяло мое сердце, ты хитрый лис, но я не поверил самому себе».

До слуха Абуласана донесся голос амирспасалара:

— Поднимите его!

Абуласан присоединился к своим понурившимся соратникам, но стал в стороне и головы не опустил.

— Бросьте их в яму!

Абуласан окинул надменным взглядом Джорджикисдзе и Парнавазисдзе.

— Чего носы повесили! Мы остановили Византию на пороге Грузии!

Амирспасалар улыбнулся, услышав его:

— Бедная Византия!

— Дай мне поговорить с царицей!

— Царица не священник, чтобы выслушивать твою исповедь!

— Я, главный казначей Грузии, желаю видеть царицу!

— Ты уже не главный казначей. Ты предатель Грузии! — Амирспасалар перевел взгляд на понурившихся вельмож. — Царица вовсе не желает наказывать вас, но она твердо уверена: государство, не карающее своих предателей, больно, а царице нужна здоровая Грузия, — и он снова обернулся к Абуласану: — Пояс с оружием сам снимешь?

— Никогда!

— А я советую снять самому, так будет проще.

— С меня снимут оружие предатели Грузии, и я напомню тебе об этом, когда ты станешь бывшим и будешь валяться у меня в ногах.

Амирспасалар сделал знак молодому рясофору. Тот подошел к нему, подождал, но Абуласан даже не дрогнул. Тогда он взялся за его пояс, не отрывая при этом от него пристального взгляда. Абуласан не двигался. Смотрел перед собой застывшими глазами. Рясофор снял с него оружие и стал в сторонке.

— Увести, приговор будет завтра! А этого — в яму с водой, — амирспасалар указал на Абуласана.

По знаку рясофоров пленные, волоча ноги, пошли по коридору. Сделав несколько шагов, Парнавазисдзе остановился.

— Амирспасалар Саргис! — Мхаргрдзели повернулся к нему. — Могу я передать несколько слов для царицы?

— Говори! — после паузы тихо ответил амирспасалар.

Парнавазисдзе заговорил не сразу.

— Старый Парнавазисдзе, — наконец негромко произнес он, — переживший правление не одного истинного государя, поздравляет царицу Тамар с действительным восшествием на престол. Доныне царский двор был вынужден мириться со своеволием непокорных вельмож. Сегодня Тамар положила этому конец.

По лицу Абуласана скользнула ироническая улыбка. Парнавазисдзе бросил на него враждебный взгляд и продолжил путь. Он шел, заложив руки за спину, шел тяжело, так, словно, кроме него, никого в коридоре не было.

Джорджикисдзе следовал за ним, высоко подняв голову.

Перед мысленным взором Абуласана предстали его предки с отсеченными головами, выколотыми глазами, вырванными языками, и он чувствовал, как тоненькая струйка холодного пота стекает у него по спине.

Потаенные мысли

Дни для Бачевы походили один на другой, как мысли бедняка. Дни потеряли для нее всю прелесть. Любовь к жизни выскользнула в полуоткрытую дверь, и теперь она бессмысленно поскрипывала под порывами ветра. Да, дни стали безликими и безрадостными, но главное заключалось в том, что жизнь потеряла смысл. За безысходным рассветом следовала безысходная ночь. Бачева уже не видела разницы между ними. Зачем светает или зачем спускается ночь — Бачева не знала, разве только чувствовала, что с наступлением сумерек усиливались грусть и тоска — одиночество в сгущающихся сумерках давит гораздо сильнее. Но день, пожалуй, лучше ночи, днем светит солнышко, на улицах — прохожие, по утрам и на закате дня округа оглашается голосами, смехом, шутками идущих в синагогу верующих и возвращающихся из нее… Главное, что слышны голоса. Человеческие голоса… Дважды в день она крошит корм фазанам. Это — основная забота Бачевы. Это развлекает ее — голодные фазаны такие жалкие! Голодные? Разве она не кормит их дважды в день? Ненасытные, жадные фазаны! Клюют, как заведенные — не дай Бог, другому что-то останется! Вот фазан подскакивает к рядом стоящему с серым крылом, тоже жадно клюющему, и больно клюет его в голову — не ешь, мол, это все мое! Бачева гневно наблюдает за этой сценой, когда с верхнего балкона раздается безмятежный голос Иохабед:

— Как ты сегодня чувствуешь себя, детка?

«Как должна себя чувствовать, так и чувствую», — думает Бачева, а вслух произносит:

— Спасибо Господу, хорошо.

Сюда, фазаны, сюда!

Пока Тинати не вышла замуж, она как-то скрашивала ее жизнь — то сама залетит к ней ласточкой, то Бачева заглядывает к ней. Тинати живет сейчас не в городе, а в имении мужа — Рати Сурамели, для ребенка, считает он, полезнее жить в деревне. У Тинати на руках круглолицый улыбающийся крепыш, Бачева думает, что она уже ждет и второго ребенка. Потому и не появляется в городе — ездить верхом для женщин в положении небезопасно.

«Лапушка!» — беззвучно позвала Бачева незнакомое дитя и ласково улыбнулась ему. Она испытывала зависть к Тинати — у той был ребенок!

«Наверное, сколько у нее с ним забот, небось из сил выбивается — помыть, покормить грудью…» — Бачеву пробрала приятная дрожь.

Единственное спасение ей виделось в ребенке!

В ребенке, но не в муже! Ей казалось, муж у нее уже был… Был, покинул ее, оставил без ребенка.

Нет, у Бачевы хватает забот — подать милостыню бедным, связать что-нибудь, покормить фазанов, а еще мысли, мысли о том, почему ее религия — вера и служение одному Богу — так раскололась, почему в один прекрасный день люди назвали ее разными именами.

Первое письмо от незнакомца пробудило в ней интерес к жизни. Кто-то следит за ней, думает о ней, стало быть, она существует. Бачева воспряла духом и стала ждать второго письма. Но оно запаздывало, и это встревожило ее. Кто-то смеется над ней, хохочет, держится за бока! Она снова сникла, втянула голову в плечи, а потом пришло второе письмо, и вновь появилась уверенность в себе. Да, она продолжала вязать, подавать милостыню бедным, кормить фазанов, но у нее появилась сокровенная мысль — кто шлет ей письма? Когда она вновь почувствовала вкус к жизни, она как бы воссоединилась с Ушу — он был постоянно рядом…

В пятницу вечером, в канун субботы Бачева как обычно зажгла свечу в память об Ушу и помолилась за его душу. Необыкновенная услада объяла ее. На ужин она явилась с чувством исполненного долга: «Не может быть, чтобы мои молитвы не дошли до Ушу». Эта мысль бодрила ее, поднимала дух, но при этом она не забывала о любовных письмах. Несколько раз именно в пятницу за вечерней трапезой Занкан начинал разговор о ее будущем: пора подумать о замужестве. Бачева молча слушала отца. Она его понимала — он хотел внука, что предопределяло его существование во времени. А Иохабед раздражали разговоры мужа. «Разве так это делается? Дочери объявляют: поздравь меня дочка, я выдал тебя замуж за сына такого-то и такого-то, отныне он твой суженый, Бог даст, скоро и свадьбу сыграем». А что делает Занкан? Занкан спрашивает дочь, когда ее можно будет выдать замуж!

Иохабед знала, Бачева никогда не захочет устроить свою судьбу, но и против воли отца не пойдет, как разграбленный, раздавленный человек избирает своим уделом покорность, а не исполнение желаний. Скажи ей Занкан: «Поздравь меня, дочка, ты помолвлена с сыном…» — он мог назвать любое имя — и она покорно склонила бы голову. Перед Пасхой во время ужина Занкан сказал:

— Я должен сосватать тебя ювелиру Даниэлу, что скажешь на это?

Бачева покорно отвечала:

— Воля твоя, отец, как ты захочешь, так… — Она умолкла, и Занкан поинтересовался, почему она прервала себя: — Дай мне немножко времени, я буду тебе очень благодарна, совсем немножечко, отец.

Иохабед вспыхнула от гнева: когда это было, чтобы отец спрашивал у дочери, выдавать ее замуж или нет!

— Сватай и все тут!

А Занкан тихо и спокойно спросил:

— Сколько времени тебе нужно, дочка?

— Нисколько! Хватит уже! У ее ровесниц уже по трое детей!

Бачева, опустив голову, уставилась в тарелку, но Занкан видел, как глаза его дочери наполняются слезами. Он перестал есть и сказал:

— Ладно, дочка, пусть будет по-твоему. Подождем еще немного! — Беседа на этом закончилась, а с нею и ужин.

Это произошло весной, перед Пасхой. После этого никто не вспоминал золотых дел мастера Даниэла. Говорили о других, другие предлагали Занкану породниться и жить в вечной дружбе. Не сегодня-завтра эти разговоры окончатся, не сегодня-завтра все завершится возгласом: «Да дарует Бог счастье жениху и невесте!» Доколе это продлится?! Многие хотят породниться с Занканом, многим нравится Бачева, очень многим. У евреев столько забот: праздники, молитвы, как принять друзей и врагов, как добыть кусок хлеба — очень скоро в городе забыли об Ушу. Вспоминая о крещении Бачевы, махали рукой: «Ерунда, по глупости все вышло, она ведь не пропускает ни одной субботней молитвы!»

Да, Бачева чувствует, что очень скоро ее пребывание с Ушу в мире раздумий закончится. Скоро придет день, когда Занкан ей скажет: «Поздравь меня, дочка, я выдал тебя замуж, отныне твой муж, сын такого-то и такого-то. Будьте счастливы!» И что делать потом Бачеве? Ее ночи уже не будут принадлежать ей. Ее уделом станут покорность и молчание. Да, покорность и молчание.

Как только птицы слетались к своим гнездам, Бачева и Ушу запирались в комнате, беседовали о разном, порой девушке казалось, что она по-прежнему прижимается к его груди, как в тот очень, очень, очень счастливый день, когда разбойник Эуда похитил ее, а Ушу настиг его на пароме.

«Мама права, — думала Бачева, — у моих ровесниц уже по двое-трое детей… Если бы у меня был хотя бы один…» Бачева была почти уверена, будь у нее ребенок, никто не затевал бы разговора о замужестве. Ну кто захотел бы жениться на такой!

И эта мысль прибавляла ей силы.

Прыжок непокорного вельможи

Сколько времени Абуласан не чувствовал себя таким свободным человеком. Сегодня он осознает не только то, чего избежал — присущее ему бесстрашие уберегло его, — но и то, что он обрел внутреннюю свободу. Правда, он потерял все, вчерашний главный казначей одного из сильнейших государств Передней Азии, ныне он гонимый человек — рясофоры амирспасалара, его соглядатаи, лихорадочно ищут его по всей Грузии: в горах и долах, лесах и ущельях, в хижинах и замках феодалов, в церквах и монастырях. Абуласан уверен, что и в Византию посланы люди — не скрывается ли он там, а он здесь, в нескольких саженях от дома амирспасалара и отнюдь не считает себя побежденным. Таким свободным, полным сил и энергии он не был даже тогда, когда управлял Тбилиси, когда был главным амиром Картли. Сейчас все встало на свои места и обрело свое название: кто есть враг и кто должен опасаться Абуласана. Он так и не почувствовал вкуса своей должности главного казначея. Рысий взгляд амирспасалара неотступно следовал за ним. У него даже появились приступы головокружения — когда это было, чтобы крепконогий, как волк, Абуласан испытывал головокружение? Сейчас же Абуласан — причина ночных кошмаров амирспасалара. О, бывший главный казначей прекрасно знает, какой пожар бушует в душе Саргиса Мхаргрдзели: обретший свободу Абуласан — меч, нацеленный в сердце амирспасалара. То ли еще будет! Дайте время, Абуласан соберется с силами, оглянется вокруг, соберет своих единомышленников — бунт Кутлу-Арслана покажется им детской забавой! Саргис Мхаргрдзели знает это, потому и ищет его по всей Грузии!

«Эх, Кутлу-Арслан, все беды из-за тебя, доверься ты мне, и Тамар сегодня была бы не государыней, а царицей-куколкой! Не послушал ты меня, вот она и стала грозным правителем, но… — Абуласан вздохнул, уперся взглядом в стену и снова предался своим мыслям. — Надо выставить ее перед вельможами льстивой покорной дочерью Георгия. Она хочет пинать феодалов? Трон ей достался волею Господа? Завтра она посчитает жизнь милостью Божьей — так поступал ее великий дед, из страха перед ним вельможи… — И перед мысленным взором Абуласана вновь предстали его предки с выколотыми глазами, вырванными языками и та ночь, когда его котенком швырнули под ноги амирспасалару… — Сколько времени миновало с тех пор? Весна, лето, осень, зима… От стыда все тело его покрылось испариной. Его бросили в теплую реку пота со связанными руками и ногами… Этот пот заливал ему глаза, и он не мог открыть их. Веки были словно свинцом налитые… Он даже не пытался подняться на ноги. Известный на всю страну грозный Абуласан не сделал даже попытки встать! А это значило, что он согласен умереть — жизнь в позоре гроша ломаного не стоит! Человек, который шел от победы к победе, не желал жить в унижении! Как язвительны были улыбки этих рясофоров… И амирспасалар улыбался, естественно, ядовито, уничтожающе… И этот Зорабабели, наверное, тоже прятал улыбку. Абуласан не хочет такой жизни, он рожден совсем для другого… И эта другая жизнь есть, он жил ею. Не-ет, он должен подняться, должен, Абуласан так легко не покорится врагу… Он встанет, хотя для того, чтобы…

И Абуласан поднялся, но не потому, что боялся смерти… Нет! Он поднялся для борьбы, он должен бороться… Должен одолеть врага! На этой земле нет места его врагам… На этой земле, под этим небом… Под этим лазоревым небом… Он не уступит врагу этой буйной красоты… Смириться и оставить все вокруг на радость врагу?! Если Абуласан не встанет, Тамар превратится в полную владычицу этой страны… И Саргис Мхаргрдзели тоже… Ну уж нет! Эта страна вельмож, она должна принадлежать им».

Абуласан поднялся, чтобы продолжить дело, начатое Кутлу-Арсланом, — в ту роковую ночь им изменило счастье или не хватило сил? В ту ночь люди Тамар оказались сильнее, они схватили Кутлу-Арслана на мосту. Почему он не прыгнул в реку?! Прыгни он с моста, они приказали бы Хуашак Цокали и Краваи Джакели — этим двум госпожам — как должна вести себя Тамар, и та безусловно бы подчинилась… Впрочем, она и без того выполнила волю бунтовщиков — не стала перечить им и вышла замуж за неугодного ей Боголюбского. А потом… Абуласан иной породы — воле врага не подчиняется. Когда рясофоры вывели его на улицу и они приблизились к реке, Абуласан уже знал, что будет делать.

Ямы были вырыты в окрестностях Исани. Туда бросали изменников царицы. В одном из дворов было вырыто десять ям глубиной пять метров. В некоторых ямах появилась вода. Абуласан знал, его бросят именно в такую… если успеют. Дорога к ним ведет вдоль берега Куры, поросшего колючим кустарником. У поместья Амилахвари поворачивает налево, вверх. Стало быть, он должен сделать свое дело до поворота у владений Амилахвари… «И луна как будто благоволит мне, прячется в облаках. — Он приставил ко лбу руку козырьком. — Луна закуталась в облака, как замерший человек — в одеяло. Отлично, отлично!»

Парнавазисдзе стал кашлять. Похоже, нервничает! На что способны эти двое? Кто из них может постоять за себя? Пожалуй, Джорджикисдзе… Как дать ему знать? А следует ли делать это? Как бы все не испортил. Нет, надо думать о себе. Настал момент, когда надо думать только о себе!

И Абуласан побежал к Куре. Шаг, два, три и на четвертый он прыгнул… Рясофор со стальными пальцами успел схватить его за полу платья, но поздно, Абуласан был уже в прыжке и летел в Куру… Прежде чем рухнуть в холодную воду, он глубоко вдохнул воздух. Чрезвычайная ситуация утроила его силы. Он прыгнул с такой высоты, потом плыл против течения, а когда выбрался на берег, не знал, куда идти — вверх или вниз. Стоял и думал, к кому податься? Кому доверить свою жизнь и свою честь? Злоба душила его, но у него не было чувства бесприютности. Оно и не могло возникнуть у него на родной земле! Но к кому идти главному казначею Грузии, в данный момент гонимому, ищущему пристанища? Вон, на холме справа дворец управляющего царским хозяйством Вардана Дадиани, он безусловно пригреет Абуласана, укроет его, но все знают, их связывает крепкое родство, пусть некровное, а по крещению, и, возможно, Абуласана будут искать в первую очередь у него… Нет, сегодня ночью идти к Дадиани не стоит. Чуть поодаль обитает Бешкенисдзе, его приятель, но в такое приятельство Абуласан не верит… Тот и амирспасалару клянется в дружбе… Ростомашвили? Вон их дом. Ростомашвили — искатели счастья, будто им чего-то не хватает! Они подадут его амирспасалару на блюдечке и на том же блюдечке что-нибудь унесут взамен… Так куда же идти Абуласану?

Вода ручьями стекала с его платья. Он услышал ржанье коня. Спрятался за валун, притаился. Конь снова заржал. И только тут до Абуласана дошло, что ржанье доносилось со двора Саурмага Павнели. «Саурмаг — мой враг, соперник и недоброжелатель… У него меня никто не станет искать!» Времени на раздумье не оставалось, вскоре люди амирспасалара начнут обследовать каждый камень на берегу Куры, если уже не обследуют. Абуласан побежал к дому Саурмага. Набухшая от воды одежда сковывала движения, но он без приключений добрался до ворот. Прежде чем постучать, перевел дух, подумал еще раз — не ошибается ли он, возлагая большие надежды на порядочность Саурмага?

Вдали показались всадники с факелами в руках. «Меня ищут!» — подумал он и постучал в ворота. Показался слуга, Абуласан велел доложить хозяину, что того хочет видеть Абуласан. В ожидании Саурмага перевел дух, выжал на себе платье, провел рукой по мокрым волосам.

— Вряд ли это главный казначей, Анания, — послышался голос Саурмага, — и потом, что ему нужно от меня, слишком важная он персона!

— Я уже не главный казначей, — сказал Абуласан Саурмагу, когда тот подошел к нему, — я спасаюсь от убийц амирспасалара и прошу приютить меня.

Саурмаг рассмеялся:

— Это ты кому-нибудь другому расскажи, в жизни ты никому ничего не уступал, и хочешь, чтобы я поверил твоим словам?

— Я ищу у тебя убежища! — тихо произнес Абуласан, и до ушей Саурмага как будто только сейчас дошел смысл сказанного. Глаза его сперва радостно вспыхнули, потом в них отразилось изумление.

— Что ты сказал? Ищешь убежища? — Куда подевалась ирония Павнели, он пытливо вглядывался в гостя. Только сейчас он обратил внимание на лужу у его ног — вода все еще стекала с одежды. И все-таки ему не верилось, он подошел к Абуласану вплотную, приказал слуге посветить лучиной и внимательно вгляделся в лицо ночного гостя. — Как же так? Быстро же они тебя раскусили?! — сказал он и замолчал, продолжая внимательно вглядываться в Абуласана. — Стало быть, ты гоним? Заходи, чего тут стоять, переоденься, а то простудишься, поди, не молод уже!

— Не молод? Видел бы ты, как я плыл против течения.

— Верю, верю, в тебе такой бес сидит, ты бы поплыл, это уж точно. — Он схватил Абуласана за запястье и пошел впереди него. — Ты весь мокрый, недолго и простудиться, — рослый Саурмаг с седыми волосами до плеч шел, согнувшись в плечах. В первой же комнате, куда они вошли, он выложил перед гостем белье. — Раздевайся и переоденься, быстро, а то завтра ты не будешь не то что главным казначеем, никем не будешь, умрешь от простуды. Я выхожу, а ты раздевайся и переодевайся. Одежда и нижнее белье мои! — Он вышел из комнаты волоча ноги — горе сделало свое дело.

Абуласан провел в семье Саурмага неделю. Об Ушу за это время не было сказано ни слова, равно как и о вражде между ними. Гостю оказывали уважение, а прощаясь, Саурмаг с улыбкой сказал:

— Ты человек неверный, но никто не говорил, что глупый. И то, что ты пришел ко мне, свидетельствует о твоем уме. Тебя повсюду ищут. Я скрыл от амирспасалара, что ты у меня. Пусть Бог простит мне этот грех! Знаю, прятать врага государства дрянное дело, но… что уж тут говорить. Больше не появляйся — укрывать того, кто дробит страну, не стану. — Он пошел к выходу и, повернувшись, на прощанье сказал: — И вообще не попадайся мне на пути, Абуласан!

— Знаю, знаю, ты мне враг, но благородный человек! — засмеялся Абуласан в ответ.

Люди Вардана Дадиани окружили Абуласана, и они пустились в дальний путь во владения Дадиани. Вскачь перешли через Лихи. Нигде не останавливались. Переплыв Дзирулу, соскочили с коней и только тогда сказали: «Теперь нам ничего не грозит».

К Одиши шли уже не спеша — напряжение спало.

Иллюзия

Эуда ехал до Хертвиси неделю. Даже больше. В дороге останавливался на ночь, там и менял коней. Только рассветет, отправлялся в путь. Так спешил в город, словно вез умирающему лекарство, и, запоздай он, тот отдаст Богу душу. Сознание того, что через несколько дней он увидит Бачеву, придавало ему сил. В Хертвиси он остановился у Исрелико. Здесь обычно останавливался Занкан по дороге в Трапезунд. Он любил пообщаться с местным еврейством.

Возвращавшийся из Византии Эуда провел в Хертвиси ночь без сна. Радость предстоящей встречи не давала ему расслабиться. Его ждала Бачева, ее девичье сердце билось в ожидании его. И это ожидание было для Эуды важнее всего на свете.

Эуда очень изменился. За те шестнадцать месяцев, что его не было в городе, жизнь раскрыла перед ним множество своих тайн. А познание этих тайн сделало его мудрее и добрее. За минувший год вчерашний бобыль, а сегодня окрыленный богатством человек, сильный и гибкий в общении с людьми, он мгновенно разобрался в тонкостях товарообмена. Теперь он мог войти к Занкану с гордо поднятой головой и вернуть ему его серебро, и это не обеднило бы Эуду — его дело приносило ему прибыль. Он с сожалением вспоминал прошлое, порой испытывая запоздалый стыд, — сколько времени потрачено зря! Неужели он жил такой жизнью? Тогда он понятия не имел, как сладка жизнь, не знал, что такое любовь, а потому не сознавал, как велика ее сила.

В Ацкури он не стал задерживаться — до рассвета пустился в путь. Каждый шаг коня приближал его к Бачеве, и от радости у него перехватывало дыхание. До Начармагеви добрался не скоро — шел проливной дождь, порой с ранним снегом, и коню требовалась передышка. На следующее утро небо очистилось, выглянуло солнце, кроны деревьев, казалось, соперничали в разноцветий. Но в основном преобладал желтый цвет. А праздничное настроение создавала листва цвета калины. Сердце Эуды исполнилось еще большей радости. Он предвкушал наслаждение, которое испытает Бачева, увидев его. И Занкан обрадуется и не будет возражать против помолвки. Через неделю они отпразднуют ее и со свадьбой тянуть не станут. А как только сыграют свадьбу, они с Бачевой отправятся обратно в Византию.

Во вторник после полудня он приехал в город. Ясное дело, он не захотел даже думать о землянке, которую покинул Иошуа, и о марани Занкана, где часто оставался на ночь. Ту ночь он провел у соседа Ицхакуны, с которым подружился когда-то. Ицхаку на был его ровесником, имел жену и двоих детей, знал грамоту, любил книги. С детства овладел еврейской грамотой, а когда подрос, для него не составило никакого труда выучиться читать и писать по-грузински. Он был умным, трудолюбивым парнем, и при необходимости весь Петхаин прибегал к его помощи — он писал и читал за всех.

Ицхакуна был поверенным сердечных тайн Эуды. Это он писал письма Бачеве, как писал бы ей Эуда. В ту ночь Ицхакуна подробно рассказал своему другу о содержании писем, а история появления Бачевы на мосту окончательно убедила Эуду, что его свадьба с Бачевой дело недалекого будущего.

На другой день он погулял по городу, зашел в синагогу, не в ту, куда ходил Занкан, а в маленькую молельню, где собирались на молитву неимущие. Порасспросил о знакомых, раздал милостыню, а когда солнце стало клониться к западу, направился по главной дороге своей жизни (он так и подумал про себя: моя главная дорога жизни).

Когда Эуда вошел во двор, дочь Занкана кормила фазанов. Шаровары и блузка из зеленого атласа так подчеркивали фигуру девушки, что у Эуды перехватило дыхание. Бачева, похоже, оправилась от болезни, округлилась, грудь наполнилась. Она стояла среди фазанов, выставив вперед правую ногу, что еще более подчеркивало их длину и стройность. Сколько раз на чужбине, оценивая мужским взглядом женщин самых разных национальностей, Эуда приходил к одной и той же мысли: привлекательнее Бачевы нет никого на белом свете. Цвет атласных шаровар подчеркивал цвет глаз Бачевы, и Эуде казалось, что все вокруг обрело зеленый оттенок. Дочь Занкана напряженно вглядывалась в вошедшего, потом перевела взгляд на слугу, открывшего ему калитку, знаком приказала ему уйти и снова уставилась на Эуду. «Неужели я так изменился, — подумал Эуда, — или зеленоглазые женщины так забывчивы?»

Затянувшееся молчание было мучительным для парня, но вот лицо Бачевы осветилось улыбкой, и в ней было столько тепла, что Эуда почувствовал себя наверху блаженства. Он убедился, что действовал правильно, пытаясь завоевать сердце Бачевы. Ее улыбка подтверждала это. А искрящийся взгляд наполнял душу такой отрадой, что сердце молодого человека не могло не исполниться надежды.

— Где ты пропадал, Эуда? Совсем забыл меня? — тихо спросила Бачева. Сколько ласки было в ее голосе и словах! «Вот пришел, чтобы не расставаться с тобой», — хотел сказать в ответ Эуда, вернее, сказал, но не вслух, про себя. Душа Эуды отвечала Бачеве, душа надрывалась, хотела докричаться до нее, но ни один звук не вылетел у него из горла. Он онемел от радости: «Бачева поняла меня, Бачева пойдет за меня». Что, как не согласие, выражает тепло ее глаз! Вот какие мысли вертелись в голове у Эуды, потому-то он и не издал ни звука. Потому не смог сказать ей те слова, что целый год твердил в своей душе. «Что с тобой, разбойник, — одернул он себя мысленно, — ты что, язык проглотил?» Теперь перед ним стояла другая проблема, не то, назвав себя разбойником, он непременно подумал бы: «Жил без любви, потому и был разбойником», — но подобная мысль не пришла ему в голову. Он не стал копаться в себе — надо было решать эту другую проблему.

Бачева разбросала корм для фазанов (те ринулись клевать зерно) и направилась к лестнице. Поднявшись на несколько ступенек, она обернулась:

— Может быть, зайдешь ко мне, Эуда, я одна в целом доме — мама с папой уехали в Занави, там у родственников справляют свадьбу. Слугам холодно, и они забились в марани. — На губах у нее играла лукавая улыбка женщины, которая скрывает некую тайну.

Эуда пошел за Бачевой. Он не видел ничего, кроме соблазнительного тела девушки.

Когда Эуда вошел во двор, Бачева как обычно кормила фазанов. Гость сделал несколько шагов по направлению к ней, его сверкающий взгляд, казалось, проник ей в самую душу, она даже немножко растерялась.

«Это он писал мне письма, он!»

Она не знала, как ей быть. Застыла в странной позе с протянутыми к фазанам руками и бессмысленно смотрела на Эуду. Но это длилось какое-то мгновение — Эуда подсказал ей, как повести себя, вернее, взгляд Эуды, исполненный нежности. В этой нежности нетрудно было прочесть и почтение. Бачева была поражена: как легко, как неожиданно просто все разрешилось само собой, все, что так угнетало ее. Но прежде чем принять окончательное решение, дочь Занкана еще раз все продумала, взвесила, оценила и вновь изумилась: «Ужель так просто может разрешиться то, что так мучило меня?!» И когда она поняла, как ей надо себя вести, она улыбнулась Эуде. «Надо покорить его, подчинить себе, очаровать, чтобы он утратил способность соображать, и он ни о чем не догадается». Она тут же поняла, как подействовала на Эуду ее улыбка и с поразительной нежностью и теплотой произнесла:

— Где ты пропадал, Эуда? Совсем забыл меня?

Эуда хотел что-то ответить, но язык не слушался его. А взгляд полон нежности и ласки. Когда сердце мужчины заглушает голос разума, желание женщины становится неодолимым. В эти минуты душа Эуды трепетала от страсти, а разум спал. Дочь Занкана выставила вперед правую ногу, посмотрела на Эуду спокойным светлым взглядом и улыбнулась на этот раз более самоуверенно.

— Может быть, зайдешь ко мне, Эуда, я одна в целом доме — мама с папой уехали в Занави, там у родственников справляют свадьбу. Слугам холодно, и они забились в марани. — На губах у нее играла лукавая улыбка женщины, которая скрывает некую тайну.

Ей нетрудно было улыбаться ему или произносить завлекающие слова, ибо она делала то, что очень хотела. Эуда пошел за Бачевой. Он ничего не видел вокруг, кроме соблазнительного ее тела. Войдя в комнату, Бачева сбросила свою накидку на пол и протянула Эуде руку.

— Заходи, заходи, не стесняйся, — тихо с улыбкой произнесла она, всем своим видом как бы говоря: «Об этом будем знать только мы с тобой».

Эуда вошел в комнату, и она шепотом, все с той же интонацией спросила:

— Это ты писал мне письма? — И бывший разбойник, а ныне удачливый купец не смог произнести ни слова. Он был потрясен от того, что оказался с Бачевой наедине. Глупо кивал головой, молча заглядывал Бачеве в глаза. Неожиданно он подхватил ее на руки, прижал к своей груди и выдохнул:

— Ты моя, ты будешь моей!

И приник к ее губам. Он целовал Бачеву так, как никогда, никогда не целовал ни одну женщину, расстегнул ей блузку, зарылся лицом в ее грудь. У дочери Занкана перехватило дыхание от нахлынувшего блаженства.

— Я люблю тебя, Баче, очень люблю! — шептал Эуда, покрывая поцелуями ее груди. Он накрыл их своими ладонями, жаркие, сладострастные, и ему показалось, что он держит в руках весь мир. Он раздел ее, потом разделся сам, и они нырнули под соболиное покрывало. Бачева вскрикнула. Нет, она не звала на помощь, этот вскрик вырвался у нее от неожиданного наслаждения, которого она дотоле не знала.

А потом стемнело. Улицы и переулки погрузились во тьму. Тишину нарушали лишь порывы холодного ветра. Слуги Занкана открыли двери в птичник, подождали, пока птицы усядутся на насест, и отправились спать. Лишь двое в доме не спали. Голые, с раскрасневшимися лицами, они лежали под соболиным покрывалом, прижавшись друг к другу. Оба были безмерно счастливы. Он — от сознания того, что Бачева, оказывается, ждала его и принадлежит ему навеки, удивляло лишь стремительное развитие событий, но радость победы пьянила и туманила разум. Она — от того, что сделала то, что хотела, решила проблему существования во времени. Этот юноша, что лежал с нею и заставлял ее трепетать от наслаждения, казалось, был рожден именно для того, чтобы угадать и так прекрасно исполнить ее желание. Именно поэтому дочь Занкана не понимала странности своего решения.

Ночь, одурманенная ласками, незаметно растворилась в сумерках рассвета. Едва рассвело, Бачева поднялась с постели, задумчиво, не спеша стала одеваться. Выражение ее лица было таким сосредоточенным, словно она провела ночь не в любовных утехах, а обсуждала важный, наболевший вопрос. Одевшись, села в кресло, какое-то время смотрела на спящего Эуду, а потом холодно произнесла:

— Вставай, Эуда, и одевайся, рассвело уже!

Эуда открыл глаза (сухой голос Бачевы неприятно поразил его) и уставился на девушку. Нет, после такой ночи он никак не ожидал услышать подобных слов, да еще произнесенных чужим голосом. Он удивленно смотрел на Бачеву. Та встала, медленно подошла к Эуде и, глядя ему прямо в глаза, сказала:

— Большое спасибо тебе, Эуда, ты хороший парень, но прошу тебя, отныне забудь дорогу к этому дому. И не пытайся видеть меня. Ты знаешь: мое сердце принадлежит другому.

И стремительным шагом вышла из комнаты, оставив сидящего на постели Эуду в состоянии, близком к шоку. Он не сразу осознал сказанное Бачевой, а когда осознал, почувствовал себя побитым щенком, и неведомое ему ранее чувство полной беспомощности овладело им.

Бачева же удалилась в комнату Иохабед, разделась и легла в постель матери. Она чувствовала себя безмерно счастливой: была уверена, что проведенная с Эудой ночь даст свои плоды, она непременно забеременеет, у нее будет свое дитя, и Ушу снова будет с ней, и Занкан останется довольным.

С этими мыслями она сладко заснула. Никогда сон ее не был так безмятежен, а пробуждение так тревожно. Она проснулась, и ее как громом поразило (может быть, эта мысль и разбудила ее?): «Эуда любит меня! Эуда от меня без ума!»

Сбор

Страна позабыла об Абуласане. А он словно стал частицей этих восхитительных зеленых гор, лесов, услаждающих слух одишских песен. Но целью жизни Абуласана никогда не являлось лицезрение кудрявых дубрав и наслаждение одишскими или кахетинскими песнями. И это безделие Абуласан не простит царице. Потому он постоянно что-то обдумывает, раскидывает умом. Смотрит ли на лес или горы, слушает ли разговоры или песни одишских парней, и все думает, думает.

Вот на смену весне снова пришло лето, стали вянуть листья, а на полях затянули свои песни хлебопашцы.

Абуласан в курсе всего, что творится при царском дворе. Знает он и то, чем занят Боголюбский, живущий в Карну-городе. Вернее, он ничем не занят, просто не в состоянии чем-либо заняться. Поди, уже и забыл, что был когда-то царем-супругом. И вспоминать не хотел, так погряз в своих пьянках и разгулах. А Абуласан все не мог успокоится и Боголюбскому не давал покоя, при малейшей возможности письменно или устно внушал ему: ты не царь-супруг, ты истинный царь Грузии. Грузинский народ не забывает тебя, он помнит не только твои заслуги перед страной, но и твою доброту по отношению к каждому человеку.

Боголюбский понимал, что двигало Абуласаном. Он или не отвечал ему, или передавал, что ни на кого не таит зла в душе. Царица Тамар одарила его золотом и серебром, и он живет, не зная забот. На что картлийский вельможа отвечал, что грузинский народ не простит ему того, что он не исполнил его сокровенного желания, надо взяться за ум и сделать все, чтобы не разделить судьбы отца — остаться без трона.

Он пребывал в деревне, но жизнь всей Грузии была у него как на ладони. В один прекрасный день он решил, что пришло время, плод созрел и послал гонца в Тао к Гузану Таоскарели: ждите меня через две недели после Пасхи. Терпение его было на исходе: царский двор претерпевал изменения. Тамар снова вышла замуж, и ее супруг Давид Сослан на глазах обретал силу. И амирспасалар был уже другой — Гамрекел Торели.

Абуласана встречали сам Гузан Таоскарели, долговязый тощий седовласый мужчина с серыми глазами, военачальник Самцхе Боцо и управляющий хозяйством царского двора Вардан Дадиани. Окинув их взглядом, Абуласан подумал: «Четверть Грузии, если не больше, присутствует здесь, а по мощи — больше половины, пора приступать к делу!»

— Кто из вас собирается объявлять себя рабом царицы Тамар и молча запереться в своем имении?

Вопрос был явно неуместный, вельможи удивленно переглянулись.

— Ежели кто-то поклялся быть рабом благословенной нами на царство Тамар, его воля. Я — за войну, за свержение Тамар, посягнувшей на власть вельмож, — четко произнес военачальник Самцхе Боцо, — а амирспасалара следует вздернуть на этом суку.

— Кутлу-Арслан поспешил и проиграл, — вступил Гузан Таоскарели, — мы спокойно все обсудим и рассудим.

Три дня совещались феодалы Одиши, Имерети, Кларджети, Шавшети, Самцхе. На четвертый день Абуласан подвел итог:

— Пришла пора послать гонца в Карну-город. Георгий Боголюбский ждет от нас весточки. Он должен возглавить поход на Тбилиси.

— Да свершится воля Божья. Тамар должна заплатить за насилие над вельможами, — управляющий хозяйством царского двора говорил спокойно, внушительно.

Непокорные феодалы Грузии затевали еще один бунт, еще одну междоусобную войну.

История, рассказанная восьмидесятилетним Эудой

своему правнуку на третий день после похорон Бачевы

— На рассвете Бачева сбежала от меня, как бегут от прокаженного. Радость сменило горе. Я знал, мне нельзя было там оставаться, но я не мог подняться с постели — силы отказали мне. И все же я встал и покинул этот дом. Петхаин выглядел безжизненным, невзрачным. Я бессмысленно бродил по его улочкам, не понимая, зачем живу на этом свете. Умри я сейчас, что изменилось бы в этом городе, на этой улочке? Пожалел бы кто-нибудь обо мне? Я чувствовал себя самым бесприютным человеком на свете. Забылся сном тут же на улице, прислонившись к колесу арбы. Холод разбудил меня.

Я рассказываю тебе все это с одной целью, сынок: Грузия моей молодости была совсем иной — сильной, могущественной, подавляющей своих врагов. В какую страну я не приезжал бы, я ходил с гордо поднятой головой. Нынче… нынче колесо фортуны Грузии вертится вспять. Враг одолел нашу страну. Нас ожидает немало злоключений. В такой стране, как сегодняшняя Грузия, хлеб не преломишь, не подвергая себя опасности. Я обучу тебя Торе, научу грузинской грамоте, ты должен знать, как защитить себя, не попадать в переделки. Есть два способа избежать опасности: надо быть уверенным в себе и уметь думать. Умение думать — большая сила… Я очень верил в себя и стал размышлять, почему, зачем твоя прабабка так поступила со мной. Ясное дело, того парня она не забыла, сама мне сказала об этом. Отсюда напрашивался вывод: у нее не было никакого желания выходить замуж. Использовав меня, она отрезала себе все пути к замужеству. А откажись она выходить замуж, она нанесла бы Занкану смертельный удар. Что или кто мог утешить Занкана в том случае, если бы Бачева решила остаться старой девой? Внук? Но Бачева не учла, что внук-безотцовщина был бы еще большей трагедией для Занкана. Твоя прабабка выросла без всяких забот и думала прожить свою жизнь, не выходя замуж, с мыслями о первой своей любви.

Но мне-то было каково! Я обожал Бачеву и только о том и думал, как завоевать ее.

Слишком поздно я догадался, что Бачева хотела от меня ребенка. И потом, ежели она забеременеет, а почему она не должна была забеременеть, это значит, что мы сидим на одном верблюде. Да, спиной друг к другу, не глядя друг другу в глаза, но наш верблюд уже тронулся в путь.

Когда я додумался до этого, я воспрял духом. И уже не сомневался, один правильный шаг, и все завершится миром. Тогда я стал думать об этом шаге. Но параллельно занимался делами: купил дом, обставил его и стал ждать удобного момента. Но и этот момент должен был организовать я сам. Так я и поступил: накануне праздника принятия Торы я направился к дому Занкана. Знал, Занкану не понравится то, что я собирался сделать, но таким образом я спасал Занкана и добивался своей цели.

Шело порядком постарел, облысел. «Хочу видеть Занкана», — сказал я ему. Пораженный, он смотрел на меня.

«Так поздно горожане не ходят в гости — луна уже отужинала», — сказал он. Это значило, что хозяева собираются ложиться спать. Но Занкан пожелал побеседовать со мной.

— Ты купил в Исани дом, стоящий гораздо ближе к царскому дворцу, нежели к синагоге. Почему? — входя в покой, с улыбкой осведомился он.

— Я открою в Исани новую синагогу, — с улыбкой же отвечал я, почтительно приветствуя его.

На мгновение лицо Занкана омрачилось.

— Бог тебе в помощь, — тихо сказал он и сощурил один глаз, — деньги — большое благо.

Я догадался, мои слова не понравились Занкану, но что именно пришлось ему не по душе, не понимал.

— Нет, нет, ничего особенного, — он снова улыбнулся и опустился на тахту, — а услышь твои слова бедняк?

Я понял, мне не хватало Занканова присмотра. Обескураженный, я вынул из-за пазухи кошель, полный серебра, и положил его на стол.

— Занкан-батоно, я пришел отблагодарить тебя. С Божьей и твоей помощью я занялся делом, выгодным делом. И сегодня уже ни в чем не нуждаюсь. Возвращаю тебе твои деньги полностью до последней монеты.

Занкан не шевельнулся.

— Сядь, Эуда, — сказал он, немного погодя, я опустился в кресло, а Занкан продолжал: — Я же сказал, деньги возвращать не надо, возьми их обратно.

Но я стоял на своем, не хочу, говорю, быть кому-нибудь должен. Занкан недовольно покачал головой.

— Обижаешь, ничего ты не понял. Я дал серебро не тебе. Оно было отложено на общееврейские дела. Необходимо помогать молодым людям становиться на ноги, протягивать им руку помощи. Это серебро ты должен не возвращать мне, а отложить на благие дела.

— Как? Каким образом?

— Найди молодого парня, который сегодня находится в том же положении, что ты год назад. Я постарался не зря, может, и тебе повезет, и с Божьей помощью еще одни человек встанет на ноги.

— А не повезет?

Занкан пожал плечами.

— Попытайся во второй раз, в третий, в десятый, надо пытаться, пока не повезет, — он замолчал, потом тихо добавил: — Ты ведь не первый для меня и не десятый. Надо всегда пытаться.

Я взял кошель и спрятал его за пазуху. Сейчас надо или уйти, или начать разговор о Бачеве. Я не стал садиться.

— Уже поздно, Занкан, я пойду, попытаюсь последовать твоему совету.

— Спокойной ночи, — сказал Занкан и посмотрел мне прямо в глаза.

Надо было уходить, что я и сделал. Но в дверях я все же задержался и сказал:

— Доверься мне, Занкан, я постараюсь не делать того, что тебе может не понравиться.

— Бог в помощь! — улыбнулся Занкан.

Выйдя от Занкана, я направился к Бачеве, как будто у нас была договоренность, что после визита к ее отцу я непременно зайду к ней. Шел к ней, уверенный, что, задержись я хоть на минуту, я уже никогда не рискну войти в ее комнату, а это значило, что я своего не добьюсь.

Я смело открыл дверь ее комнаты. Бачева вязала.

— Как поживаешь, Баче?

На миг она оторопела. Потом вскочила, попятилась, схватила стул и выставила его вперед, словно обороняясь. От чего она оборонялась?

— Я же сказала тебе, я же сказала! — крикнула она. — Чего ты хочешь?

— Сядь, Баче! — Чем сильнее было ее волнение, тем спокойнее я чувствовал себя. Я опустился в кресло. — Беременная женщина не должна делать резких движений. Это опасно!

— Зачем ты сюда явился? Что тебе нужно? — Она снова попятилась.

Я улыбнулся. Впервые видел Бачеву такой напуганной. Зеленые глаза ее метали искры.

— Сядь, я пришел поговорить. Только и всего.

Она не смела сесть. Со страхом смотрела на меня. Никаких признаков беременности, только лицо в каких-то пятнах.

— Не бойся, я не собираюсь сводить счеты.

Она села.

— Как ты думаешь, что лучше: сказать тебе, что я очень люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой, или навсегда оставить эту мысль и исчезнуть из твоей жизни? Ты поступила со мной дурно. Боишься меня как огня, сама это чувствуешь.

— Я сказала тебе, чтобы ты не приходил сюда, не пытался увидеться со мной.

— Баче, что будет лучше, — спокойно повторил я, — попросить твоей руки или навсегда отказаться от тебя? Что ты мне советуешь?

Бачева смотрела в пол. Не издавала ни звука.

— Я жду ответа.

Бачева подняла голову, посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

— Ты знаешь все… Я тебе сказала.

Я не торопился с ответом. Дал ей возможность произнести эти слова и унять то чувство, которое заставляло ее их произнести. Знал, что мой бесстрастный взгляд успокаивает ее.

— Твоя история, Баче, ничего для меня не значит, ерунда все это. У тебя никаких забот, никаких других чувств, никакой другой боли, вот ты и думаешь, что снова с ним… Семья, супружеская жизнь развеет эту блажь. Вот увидишь. Ты живой человек, а жизнь… — Глаза Бачевы гневно блеснули, ей не понравились мои слова, но меня это не остановило, и я закончил то, что хотел сказать: — Баче, давай поженимся. После той ночи прошло уже два месяца…

— Восемьдесят дней, почти три месяца! — воскликнула Бачева.

Я улыбнулся. Моя уловка удалась, теперь я знал, я стал неотъемлемой частью Бачевы. Она не могла забыть меня.

— Да, ты права, почти три месяца, и я все больше убеждаюсь, что должен зайти к Занкану и просить твоей руки.

— Нет! — вырвалось у Бачевы.

Я не стал давить на нее, но не смог сдержать улыбки. Я понимал, почему она кричала, — она пыталась убедить себя, а не меня.

— Послушай меня, Баче, я, Эуда бен Иошуа, сейчас войду к Занкану Зорабабели и скажу, что женюсь на тебе.

— Нет, нет, нет! — крикнула Бачева и повернулась ко мне спиной.

Я перевел дух и спокойно продолжал:

— Я люблю тебя, Баче, я засыпаю с мыслью о тебе и просыпаюсь с мыслью о тебе. Ты придала смысл моей жизни.

— Замолчи, замолчи, замолчи! — кричала Бачева.

Слова застыли у меня на губах. К горлу подкатил ком.

В глаза мне бросился портрет Ушу. Я решил разорвать его на куски. Это он встал непреодолимой стеной между мной и Бачевой, он разлучал нас. Я поднялся. Медленно сделал несколько шагов. В глазах Ушу стояла печаль, казалось, они о чем-то молили меня. Да, да, определенно он что-то просил у меня. Я поднял голову, Бачева, затаив дыхание, с ужасом наблюдала за мной. Что спасло меня, что уберегло? По сей день не могу понять — но я вдруг осознал, разорви я в клочки этот портрет, и я навсегда потеряю Бачеву. Она возненавидела бы меня. Сейчас она меня не любит, но и не питает ко мне ненависти, даже думала обо мне. Порви я портрет, и она возненавидит меня навеки. Поэтому, взяв в руки портрет, я внимательно посмотрел на него и сказал: «Хорош, очень хорош», а потом вернул на место. Бачева перевела дух. В ее глазах я прочел что-то похожее на благодарность. А я, почувствовав превосходство, тихо сказал:

— Запомни, Бачева, ты будешь моей женой. Может быть, это случится через неделю, может быть, через месяц, а может быть, этой ночью.

В глазах твоей прабабушки появился страх.

— Не бойся, Баче, я верю, мы будет счастливы, — успокоил я ее и вышел из комнаты. Мне был известен каждый уголок в доме Занкана, я знал, скоро все отойдут ко сну, поэтому направился в гостиную византийского стиля, закрыл двери и опустился на подушки.

Впереди была долгая ночь. Это сейчас я то и дело забываюсь сном, а в молодости засыпал, когда хотел, и просыпался, когда нужно было. Всегда просыпался со вторыми петухами. И сейчас я немедля погрузился в сон. Когда запели вторые петухи, был уже на ногах. Попросил у Бога помощи и на цыпочках вышел из гостиной. Неслышно открыл дверь в комнату Бачевы. Завязал ей рот так, что она даже не почувствовала. Проснулась, когда я связывал ей руки. Стала бороться, выскальзывать, но было уже поздно. Я завернул ее в ее же одеяло, перекинул через плечо, как хурджин, и бегом бросился вон. Бачева пыталась освободиться, била меня ногами в бока, пару раз угодила коленом в грудь, но мне все было нипочем. Пока я добежал до коня, раза два предупредил ее, что беременной женщине вредно так вертеться. Но она не успокаивалась. Конь был на месте. Его ржанье нарушило тишину ночи.

Привез я твою прабабушку домой, внес в спальню, развязал ее и сказал;

— Поздравляю, ты дома!

— Немедленно отпусти меня!

— Беременной женщине вредно кричать и прыгать. Вот твоя одежда, все новое, доброй ночи. — Я запер ее дверь и пошел к себе. Так я женился на твоей прабабушке. Наступала суббота.

— А потом? — спросил правнук.

— А что потом? Жили, поживали, а позавчера мы похоронили ее.

…На другой день, проснувшись, Бачева окинула взглядом свои новые наряды, выбрала один из них, надела на себя и, похоже, осталась довольна. Эуда наблюдал за ней в замочную скважину, видел, как она подошла к столу, на котором лежали блюда с сушеными фруктами, угостилась.

Эуда не зашел к Бачеве и следующей ночью — выдержал характер.

На третий день Бачева не спешила вставать с постели. Сощурив глаза, разглядывала потолок. Потом оделась, распустила волосы, причесалась, поела сухофрукты и принялась читать Песни песней Соломоновы. Эуда предусмотрительно положил книгу на столик.

День пробежал незаметно. Над городом сгустились сумерки, птицы устремились к своим гнездам, Бачева предалась сну. Ее разбудил Эуда. Он на цыпочках вошел в комнату, поставил лучину на стол и расстегнул халат. Какое-то время он пристально смотрел в глаза испуганной Бачеве. Бачева укрылась с головой одеялом. Эуда заглянул в раскрытую книгу и стал читать:

— «…Как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедер твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника; живот твой — круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино», — Эуда читал сперва про себя, а потом — вслух. Его голос достиг ушей дрожавшей под одеялом Бачевы и подействовал на нее успокоительно. Она выпрямилась в постели, откинула одеяло и взглянула на Эуду. А Эуда продолжал: — «Чрево твое — ворох пшеницы, обставленный лилиями, два сосца твои, как два козленка, двойни серны; шея твоя, как столп из слоновой кости, глаза твои — озерки Есевонские… Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная, твоею миловидностью! Этот стан твой похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти… Влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее…» — Эуда медленно закрыл книгу, провел рукой по обложке, сработанной мастером, погасил лучину, снял халат и направился к Бачеве.

И взял Эуда Бачеву.

Была ночь трепетней ласки, познания рядом лежавшего.

Наутро за завтраком Бачева спросила Эуду:

— А как же Занкан?

— Пойду и все расскажу ему.

— Все? — со значением спросила Бачева, а потом добавила: — Вместе пойдем.

— Нет, ты останешься дома, — сказал Эуда и окинул Бачеву беглым взглядом. Та ничего не ответила. Когда молчание стало знаком согласия, Эуда произнес: — Хорошо, пойдем вместе. Занкана нельзя огорчать. До свадьбы все должно быть так, как должно быть.

Венчание на царство, или Царица жива, да здравствует царь!

Сегодня епископ Кутатели в тех летах, в каких Моисей предстал перед фараоном Египта. Тяжелые дни настали для епископа — поэтому он возносит молитвы ночи напролет. И восход солнца встречает с молитвой на устах — молит Господа о мире в стране и о благополучии царицы Тамар. Доныне молитва была для него и в радость, и в удовольствие. А радость и удовольствие не утомляют, придают сил и энергии дряхлеющему телу.

Вот солнце клонится к западу, и епископ готов погнаться за ним, остановить, только бы оно ни заходило, только бы не оставляло нас, но знает епископ, что все усилия его тщетны — солнце не остановить, оно зайдет за горизонт, как бы он не противился этому, а наутро взойдет, непременно взойдет, и этот день не принесет добра Грузии.

Епископ вышел на балкон. Довольный своим величием оранжевый венец мира склонялся в сторону моря. Епископ же мечтал, чтобы он оставался на месте, чтобы день длился вечно, но солнцу было безразлично желание епископа — оно медленно закатывалось к морю, оставляя этого благочестивого человека, отягченного болью каждой частицы своего тщедушного тела, в полном одиночестве среди людей, поправших Божьи заповеди.

Окрестности погружались в сумерки.

«Завтра смертоносный сумрак поглотит мою родину». Что делать? Как быть епископу Кутатели, ежели молитва не имеет силы? Солнце село, облака почернели — все вокруг окрасилось в унылый серый цвет, а потом растворилось в непроглядном мраке, но сидящий на балконе епископ так и не нашел спасительной мысли.

«Нет, никакого венчания на царство завтра быть не может!» — в этом епископ абсолютно уверен, но как справиться со столькими сторонниками Боголюбского, что он должен сделать, чтобы в стране, где царствует Тамар, не возводили на престол чужеземца.

Как они встречали его — словно Мессия явился в страну иверов! От побережья до Кутаиси его сопровождали восторженные возгласы толпы, будто оказывали почести Давиду Строителю.

«Почему, зачем, Господи, Боже мой, подданные Тамар солнцеликой склоняют колени перед чужаком?»

Этим утром Гузан Таоскарели, грозно глядя на епископа, изрек:

— Мы должны благословить на царство Боголюбского и наречь его Георгием. Георгий — царь Грузии!

У епископа сжалось сердце — он должен объявить царем того, кого царица Тамар изгнала из Грузии, щедро одарила золотом и серебром и многими другими дарами, лишь бы он с миром покинул Грузию!

— Он должен въехать в город не как бывший супруг — у нее уже есть новый муж, сын Джадорна, Давид Сослан, — мы его повесим на первом же суку, — а как новый царь Георгий Боголюбский, — заявил Таоскарели, — разве мало крови и пота пролил он во имя Грузии!

— Что ты говоришь, Гузан, как это возможно?

Гузан молча воззрился на епископа. В его взгляде читался гнев.

— Страной иверов должны править вельможи, а царь с улыбкой на устах — скромно восседать на троне. Тамар нас ни во что не ставит. Завтра мы провозгласим царем улыбчивого и сговорчивого Боголюбского. Будешь возражать — епископом станет другой, тот, кто не побоится венчать Боголюбского на царство.

— Я буду молиться за вас, Таоскарели!

— У нас нет времени на молитвы, мы идем походом на столицу и вести нас должен царь!

Епископ осенил себя крестом:

— Я непременно буду молиться за вас, Таоскарели!

Епископ и без того догадывался, что вельможи готовились к походу на Тбилиси.

Все отступники собрались здесь, в Гегути, — Гузан Таоскарели, эриставтэристави Кларджети и Шавшети, Боцо Джакели, военачальник Самцхе, бывший главный казначей Грузии Абуласан, он не отстает от Боголюбского ни на шаг. Управляющий хозяйством царского двора Вардан Дадиани взял на себя заботу о войске.

Войско собирают и в Самцхе-Джавахети. Именно оттуда пойдут войной на Тамар. Епископ все прекрасно видит и понимает, что для Грузии наступают черные дни.

Епископ спустился с балкона и направился к Гегутскому полю. Здесь стояли лагерем имеры и одишцы. Настоятель гегутской церкви великан Кваркварэ с двумя священниками последовали за епископом. «Венчание Боголюбского на царство означает, что я благословляю поход на Тбилиси, ужели Господь допустит это? Я должен благословить Боголюбского на истребление своих сыновей и внуков?!» Епископ остановился. «Какой спрос с чужака? Это мои дети призвали его, разве он осмелился бы ступить на грузинскую землю, кабы не предательская природа моих детей? Когда врагу удавалось одерживать над нами победу? Только тогда, когда мы этого сами желали».

Епископ продолжил путь. Воины разожгли костры. Лунный свет заливал окрестности. Возле одного из костров собрались воины из Кулаши. Пилхазуна, играя кинжалом, спросил Бечу из Цхенисцклиспири:

— Карели вправду близко от Тбилиси? Мы попадем в Карели?

— Как ты надоел, сдался тебе этот Карели!

— Спрашиваешь, там у меня брат и сестра, родные!

— Стало быть, ты не имеретинец, ты тамошний, что ты тут делаешь? — засмеялся Очиа.

Бечу же покачал головой:

— Да, мы будем в Карели, если, конечно, в дороге не погибнем!

— У царицы Тамар новый амирспасалар, говорят, сабля ему не нужна, валит с ног одним взглядом, — сказал Очиа.

— Весь Кулаши станет жертвой его взгляда! — проговорил Сино.

— Как только придем в Карели, я к брату сбегу, знаю, где найти его — на базаре.

— Беги, сынок, беги, увидеть брата — что может быть лучше!

— А это правда, — тихо спросил Сино у Очиа, — что амирспасалару сабля не нужна?

— Его сабля изрыгает огонь, взмахнет ею раз, и полвойска надо везти на кладбище.

— А далеко до Карели? За неделю придем туда? — снова повернулся к Бечу Пилхазуна — он метнул кинжал в пенек, подброшенный в огонь, — на четыре пальца вошел, на четыре пальца!

Весь Кулаши знал, что Бечу прошел три войны, про него говорили — мир у него лежит на ладони. Потому Пилхазуна и обращался с вопросами именно к нему.

— Ладно, Пилхазуна, отстань от меня, дай мне о своем подумать.

Пилхазуна хотя и входил в отряд кулашцев, но родом был из Восточной Грузии. Родился он в Брети. Когда тамошний князь выдал свою дочь за кулашца Микеладзе, он дал ей в приданое крепостных — две осетинские, пять грузинских и три еврейские семьи. Селитесь и приносите там пользу. У отца Пилхазуны Иеремии было девять детей, семерых он взял с собой в Кулаши, двоих оставил в Карели: дочь была уже замужем, сын обучался у хромого Иехискела ювелирному делу и тоже обзавелся семьей. Тогда Пилхазуна был мальчишкой лет двенадцати и ни днем, ни ночью не выходил из отцовской кузницы ни в Брети, ни в Кулаши — Иеремия и в Кулаши открыл свою кузницу. Семья не умещалась в избе, и Пилхазуна спал в кузнице. Он стал таким искусным мастером, что Микеладзе частенько говаривал: «Это ж какие золотые руки принесла жена в приданое!» Выковывая кинжал, Пилхазуна получал огромное наслаждение. Все остальное — серпы, косы, подковы и подобное — подсовывал отцу. Он делал такие рукояти, что и Микеладзе, и его гости, и ближайшие соседи глаз не могли отвести от них. Приходили даже из Джихаиши: так велик был спрос на кинжалы Пилхазуны. Да что там джихаишцы, сами Лорткипанидзе украшали свои пояса кинжалами работы Пилхазуны.

Кинжал стал неотъемлемой частью Пилхазуны. Он постоянно поигрывал им, подбрасывал в воздух, ловил, ставил острием на мизинец и мог досчитать до двухсот — кинжал не шелохнулся бы. Вокруг кузницы не осталось дерева, не изрезанного кинжалами Пилхазуны. Он швырял кинжал в дерево сперва с десяти шагов, потом с пятнадцати и даже двадцати — а тот в полете вертелся, крутился, вращался и так вонзался в дерево, словно его притягивало магнитом. Недавно, когда ему исполнилось семнадцать лет, во время празднования Песаха он метнул кинжал в дерево и тот вошел в него на глубину трех пальцев. В лесу он убивал шакалов и лис с двадцати — двадцати пяти шагов и нередко попадал в шею. Недавно конопатый Глахуна попросил его помочь ему: козу, де, надо зарезать, а бегать за ней, связывать ноги, тащить домой — на это у меня давно силенок не хватает. Пилхазуна метнул свой кинжал, он угодил козе прямо в шею. Коза рухнула наземь.

— А сколько времени мы пробудем в Карели? — спросил Пилхазуна.

— Да не приставай ты со своим Карели, ты что, на прогулку отправляешься или на войну?! — взорвался Бечу.

Пилхазуна хотел было ответить, но Очиа сделал ему знак помолчать. И глазами указал на приближавшегося к их костру Кутатели.

— Мамочки, посмотри, кто идет за епископом — человек-гора! — воскликнул пораженный Пилхазуна.

За худым тщедушным епископом следовал настоятель гегутской церкви Кваркварэ. Епископ не спеша прошел мимо воинов и направился в сторону одишцев. Одишцы слаженно пели. Их грустная песнь еще более расстроила епископа. Он остановился и какое-то время смотрел на поющих. Их песня надрывала ему душу, он повернулся и пошел назад, к церкви, бросив на ходу Кваркварэ:

— Созови верующих, эту ночь мы должны провести в молениях Господу, чтобы он отвел от нас беды и напасти.

Всю ночь в гегутской церкви не смолкали молитвы.

Настало воскресенье, которого так опасался епископ Кутатели.

В гегутскую церковь хлынули толпы народа. Чужака благословляют на царство — люди хотели видеть нового царя. Ко дворцу же никого не пускали, зеваки толпились на улицах в надежде, что новый царь проедет по ним и они смогут лицезреть его. Боголюбскому же было не до прогулок по улочкам Гегути — он развлекался со сладкоречивым пышнозадым молодым человеком, который приехал с ним из Карну-города. У этого юноши была странная манера — порой он не снисходил до разговора с будущим царем Грузии и заявлял о своих желаниях движением головы, взглядом или щелканьем пальцев, и будущий царь спешил удовлетворить их, казалось, этого юношу он предпочитал всем красавицам мира, а тот, лучистоглазый и когда нужно сладкоречивый, как муж-тиран держал Боголюбского в своем подчинении.

Когда Боголюбский с благодарностями пожимал руки грузинским феодалам, явившимся поздравить его, молодой человек стоял рядом, время от времени делая ему какие-то знаки — похоже, то хвалил, то бранил будущего царя. А числу желавших засвидетельствовать свою преданность будущему царю, казалось, не будет конца — они все шли и шли. Уставший от долгого стояния на ногах, измученный жарой Боголюбский позвал к себе Абуласана.

— Я никого из них не знаю, пусть они тебе свидетельствуют свою преданность, ты их лучше запомнишь, — сказал он.

На что Абуласан немедленно ответил:

— Это ты должен объявить народу сам. Народ должен знать, что ты и я неразделимы, мы одно целое.

Боголюбский не стал медлить, он объявил во всеуслышание, что посоветовал ему Абуласан, и вышел из зала. Навстречу ему шел Гузан Таоскарели.

— Когда пожелаете венчаться на царство?

— Откуда мне знать, спроси у него! — Боголюбский, улыбаясь, раскрыл руки.

Запах вина ударил в нос Гузану Таоскарели. Глаза у царя блестели, на лице блуждала ухмылка.

— Абуласана?! — Таоскарели не мог скрыть своего гнева.

А Боголюбский снова улыбнулся, как провинившийся ребенок.

— Царь — ты! Я желаю знать твою волю! — процедил сквозь зубы Таоскарели. Но разговаривать с Боголюбским не имело смысла. Нахмурившись, он подошел к Абуласану: — Царь позорит нас, Абуласан!

Но тот в эту минуту думал совсем о другом. Царь только что произнес знаменательные слова: то, что вам есть сказать мне, говорите Абуласану, это одно и то же. Поэтому он спокойно кивнул головой Гузану и прошептал:

— Не волнуйся, Гузан, поскольку царь настаивает, чтобы я был вторым лицом, о чем только что объявил народу, я обо всем позабочусь.

Спокойствие Абуласана привело Гузана в раздражение, да и новая роль его пришлась ему не по душе.

— Грузины этого не потерпят, Абуласан, — тихо сказал он, — пойдут на нас с дубинами.

Абуласан улыбнулся в ответ:

— Господи, народ глотал и не такое. Ты видишь, они становятся в очередь, чтобы поздравить его! Или ты думаешь, они ничего не знают? Не волнуйся и не торопись с выводами, Гузан, все будет хорошо. Сейчас главное, чтобы венчание на царство прошло без сучка и задоринки.

Когда солнце стало клониться к западу и церковный хор затянул «Господи, помилуй», молодой человек, сопровождавший Боголюбского, стал проявлять нетерпение: «Не пришло ли время венчания?»

Позвали епископа. Через некоторое время Абуласану доложили — епископа нигде нет. Абуласан гневно сверкнул глазами и приказал немедленно найти его и привести к нему. Были тщательно обысканы церковь, резиденция епископа, но его не нашли.

Епископ Деметресдзе, узнав, что епископ Кутатели пропал и люди Абуласана остервенело ищут его, возликовал в душе. «Я всегда считал его истинным христианином, любящим свое отечество», — подумал он, с презрением оглядывая выстроившихся в ряд желающих засвидетельствовать свое почтение новому царю. Неожиданно ему пришла в голову мысль, что не найди они Кутатели, венчать Боголюбского на царство призовут его. Епископ стал размышлять, как незаметно улизнуть из зала, где должен был свершиться этот грех. «Я всегда надеюсь на Бога», — сказал он самому себе и спокойно, не торопясь, направился к выходу. Он шел, упершись взглядом в пол, мечтая, чтобы никто не спросил его, куда и зачем он уходит. Он не смог бы ответить на этот вопрос, а лгать ему не хотелось. Проходя мимо группы вельмож с сияющими лицами, он заметил Вардана Дадиани, и у него перехватило дыхание. Спасибо Господу, Вардан Дадиани был увлечен беседой и не обратил на епископа Деметресдзе никакого внимания, в противном случае непременно заинтересовался бы, куда направляет стопы епископ, когда венчание на царство вот-вот должно начаться.

В притворе Деметресдзе с облегчением вздохнул. Оглядел толпы людей, заполнивших церковный двор и прилегающие к нему улочки: «Да простит Отец наш небесный всем это вероломство», — проговорил он про себя.

Абуласан приказал к каждой группе ищущих епископа приставить по два таосца. «Обыскать весь Гегути и его окрестности и привести ко мне епископа, не то его измену посчитаю вашей!» Обыскали дом епископа, даже его хлев, но тщетно, шарили везде, где можно было укрыться человеку, но увы! Бывший главный казначей рвал и метал:

— Сколько же предателей в одной маленькой стране!

На что Гузан Таоскарели цинично ответил:

— Потому-то так мало нас, истинно любящих свою страну!

Абуласан хотел еще что-то сказать о засилье предателей, но, увидев настоятеля гегутской церкви Кваркварэ, громко обратился к нему:

— Митрополит Кваркварэ, венчай на царство Боголюбского Георгия, исполни волю народа.

— Ну что вы, батоно, я не митрополит! — Голос Кваркварэ дрожал.

— С этой минуты, Кваркварэ, ты митрополит, такова воля царя Грузии, не будем терять время! — Абуласан обратился к собравшимся: — Господа, митрополит Кваркварэ начинает венчание, внимайте и верьте митрополиту Кваркварэ.

Кваркварэ расправил плечи, выпрямил спину, стал еще больше, еще шире. Когда хор стал славить царя и хмельного Боголюбского ввели в зал, Кваркварэ с сияющим лицом поспешил ему навстречу. А потом голос его загремел, гулко отдаваясь под сводами. Новоявленный митрополит хорошо знал свое дело, так что юноша с лучистым взглядом был очарован им. Похоже, и самому Кваркварэ нравился собственный голос, может, потому и затянулось благословение. Кваркварэ был пьян от радости — какой счастливый день выпал ему сегодня, он и мечтать о таком не мог — уже митрополит! Наконец он возложил на Боголюбского венец. И продолжал благословение.

— Ну довольно, отец, у нас много дел, — прервал его вдруг Боголюбский, — мы только теряем время, — и, взяв под руку своего молодого человека, направился в соседний зал. За ним последовали вельможи. А Боголюбский, отныне законный царь Грузии, уже приступил к царской трапезе и ревниво следил за тем, кто с кем рядом садится.

Наконец все расселись, и теперь внимание переключилось на молодого человека.

— Замечательный юноша!

— Сразу видно византийское воспитание!

— Говорят, он очень умен и благочестив.

— Говорят, он заправляет всеми делами Византии, ни шага не предпринимают, не посоветовавшись с ним.

— Да, да, я тоже слышал, — подтвердил один из вельмож.

Григол Лорткипанидзе, человек в летах, известный своим остроумием, как бы между прочим, наивно спросил:

— Скажите на милость, кто этот молодой человек, который постоянно находится рядом с царем? Он состоит с ним в родстве?

Вельможи переглянулись. Никто ничего не сказал. Не получив ответа, князь удивленно повел глазами и слово в слово повторил свой вопрос, но ему не дали его закончить. С разных сторон посыпалось:

— Погоди, Григол-батоно!

— Поистине царский стол!

— Шутка-то неуместная!

— А кто сказал, что я шутил?! Я спрашиваю, в каких родственных связях они находятся? Если можете, ответьте.

— Это не предмет для шуток, я потом тебе все объясню…

В это время Гузан Таоскарели затянул громовым басом «Слава царю, царю слава». Юноша Боголюбского залился краской, взгляд у него заблестел и, обратившись к царю, он восторженно произнес:

— Какой сильный, какой красивый народ! — и мечтательно прикрыл глаза.

По знаку Абуласана Вардан Дадиани наполнил рог и начал произносить здравицу новоявленному царю. Вельможи повскакали с мест. Дадиани так проникновенно, так вдохновенно говорил о преданности Грузии, о любви к ней, что мог вышибить слезу у непосвященного. После Вардана тост произнес военачальник Самцхе Боцо Джакели. Юноша-грек снова повернулся к царю:

— В конце концов ты царь или нет? Царь ты или нет?

Боголюбский окинул его надменным взглядом, а тот продолжал:

— Ежели ты царь, вели им говорить тише, почему они так кричат?!

— Я не только скажу, я языки у них повырываю, дай время, милый.

Этот диалог не ускользнул от слуха Гузана Таоскарели, и он прошептал Абуласану на ухо:

— Похоже, мы не нравимся молодому греку, он восстанавливает царя против нас.

— Не нравимся? — Абуласан улыбнулся. — Ничего не поделаешь, князь, ничего не поделаешь.

Гузан Таоскарели сперва улыбнулся, а потом от души расхохотался.

В Гегути

Георгий Боголюбский все чаше мечтал о возвращении в Тбилиси. Пару раз даже выразил неудовольствие, почему откладывается поход на столицу. Тоска по Тбилиси усилилась после того, как рядом с ним уже не было юноши, вывезенного из Карну-города. Оставшись один, он чувствовал приступы отчаяния, особенно по ночам. Соратники — Абуласан, Гузан Таоскарели, Вардан Дадиани и спасалар Боцо Джакели — целыми днями вертелись вокруг него, диктуя, что ему делать: этому дадим, у этого отберем, этого вздернем, а этим наведем на всех ужас. А с наступлением вечера он оставался один. Днем — царь, вечером — одинокий человек. А для заговорщиков — несмышленое дитя, которому надо спеть колыбельную, подоткнуть одеяло, усыпить, а самим заняться важными делами. Молодых людей к царю не подпускали. После того как на Боголюбского надели венец, луна менялась дважды, и он не видел во дворце ни одного молодого человека. В вине ему не отказывали. Вина было столько, хоть купайся в нем, но… «Когда рядом нет родственной души, вино теряет вкус. Жизнь без друга бессмысленна. Убив его, они обрекли меня на одиночество».

Сегодня утром он спросил:

— Не пора ли идти на город, я задыхаюсь в Гегути!

Абуласан нахмурился:

— Поход на город требует большой подготовки. Тамар так просто трон не уступит. Ты должен быть таким царем, чтобы народ стал слагать песни о тебе, и гораздо больше, чем слагает о Тамар. Оставим все в стороне, ты думаешь, я не скучаю по своим внукам, а ведь я даже не знаю, где они укрываются! — Слова его звучали буднично, но интонация… Боголюбский понял, Абуласан отчитал его.

Эх, времена, когда он был царем-супругом, были гораздо веселее — переодетый, он тайно посещал места, которые ему нравились, общался с теми, кто был ему по душе. В неделю трижды, по крайней мере, гостил у татар. А эти твердят сейчас о каких-то песнях, которые должны слагать в его честь. Боголюбский поражался, как грузины, у которых столько внешних и внутренних врагов, не исчезли с лица земли.

«Сколько у них ненавистников и дома, и за его пределами, а им бы только попировать. Живут, будто их окружают друзья, а не зложелатели. Только сядут за стол, затягивают песню и поют так, что и враг заслушается. Вкладывают в свои песни столько страсти, словно решается вопрос жизни или смерти. Любят вино и застольные разговоры. На заходящее солнце смотрят, как на единственное дитя, отправляющееся на войну, а восход воспринимают как явление Божье. Они и дождь любят, посвящают ему песни».

С тех пор как он воцарился в Гегути, он подметил еще одну черту этого народа. «Предатели! Как они отступились от собственной царицы! Как долго они будут верны мне?»

Одно утешало: сегодня они верны не ему, Боголюбскому, а собственному вероломству, они сторожат собственную измену. Поэтому он должен обставить их прежде, чем они допетрят, что больше в нем не нуждаются. Здесь, в Гегути, его ничего больше не ждет, вот когда в городе он завладеет настоящим троном, тогда…

Боголюбский прекрасно понимает, что из его сторонников, по крайней мере, двое станут его головной болью — Абуласан и Гузан Таоскарели. Впрочем… не надо забывать и о Вардане Дадиани. Ладно, Вардан был управляющим хозяйством царского двора, он сделает его главным казначеем, подарит земли… Расширит его владения… Что касается Гузана… Самолюбив, тут тоже надо расширять владения, привык быть первым… Пожалуй, все, Гузану больше не надо… А вот Абуласан, с ним что делать? Был главным казначеем, будет ли амирспасаларство ему по плечу? Нет, он хочет царствовать над царем… Но Боголюбский уже не ребенок, его поздно воспитывать… Вот кто его головная боль… Что уготовить Абуласану? Судьбу грека? Славный был парень! Сидел бы себе в Карну-городе, но нет, он предпочел следовать за ним, а тут… ему ничего не нравилось… Вздумал царствовать над царем. Все же не надо было соглашаться так быстро, надо было прежде выбрать нового… поспешил. Стало быть, Абуласан! О, он не прочь поцарствовать… ежели Боголюбский ничего не придумает, Абуласан разделит судьбу молодого грека. Тот был молод, нашел могилу на чужбине, этот уже пожил, и в последний путь его с почетом проводят близкие и родные. Разве это мало?! Немногие удостаиваются такой почести! Чудаки! Хотят сделать из него царя, о котором сложат больше песней, чем о Тамар. Как они любят эти песни! Они еще не вышли из первобытного состояния — отсюда и их измены. Надо опередить их! А что другое сделал его дядя?! Отнял у его отца не только город, но и жизнь. Надо указать им на их место.

Боголюбский поднялся, подошел к иконе, осенил себя крестом и стал думать о том, о чем даже не заикался, тем более в присутствии заговорщиков. Узнай они, какая буря бушует в сердце Боголюбского, они разорвали бы его на части. Не для этого они возвели его на престол… Их бесит любое упоминание о Тамар. А для Боголюбского она — глоток свежего воздуха! Сама мысль о ней. Душой он с Тамар, а вот плотью… «К черту всех этих Абуласанов и Боцо! Порублю им головы и верну Тамар… Тамар!»

Боголюбский пойдет на все, преодолеет все свои недуги, лишь бы вернуть Тамар!

В зале появился Гузан Таоскарели.

«Какой надменный вид, почему он так близко подходит ко мне?!»

Боголюбский смерил его взглядом — представителен, широк в плечах, но ему ничего не стоит уложить его на лопатки.

Эх, это с женщинами Боголюбский слаб, а в представительности и осанистости он мало кому уступает, только вот в объятиях Бахуса сознание его меркнет.

— Что происходит, Гузан, почему войско не готово, мы ведь даем время Тамар!

— Войско готово, царь, но мы тронемся только после того, как народ присягнет тебе на верность.

«Господи, ну что за люди, хлебу они предпочитают разговоры о хлебе», — в тоске подумал новый царь, а вслух произнес:

— А для чего эта клятва в верности?

— Присягнувший грузин более предан, ибо он раб своего слова!

Боголюбский рассмеялся.

— Но они ведь уже присягали Тамар!

— Тамар — это прошлое, она уже пять лет на троне, даже больше! Ты — новый царь. Новый царь приносит народу надежду. Тебе присягнули уже Сванети, Абхазети, Гурия, Рача, Таквери, Самцхэ, Джавахети — почти вся Западная Грузия.

— Кто же остался?

— Одиши. Завтра тебе поклянутся в верности одишцы. Я отправлюсь в Джавахети. А потом пойдем на город.

— Владетель Одиши Вардан Дадиани рядом с нами, — с усмешкой заметил Боголюбский, — и так все ясно, к чему дополнительные клятвы, — он помолчал, потом спросил: — А кто не признал меня царем, кто не присягнул на верность?

Гузан Таоскарели не смог сдержать улыбки:

— Кто не присягнул тебе, тот приникнет к родной земле, как дитя к матери.

Боголюбский поднялся, нервно заходил из угла в угол.

— Мне это не нравится, Гузан, — он остановился перед Таоскарели и вперил в него взгляд, — все они либо трусы, либо предатели. Сегодня они предали Тамар, завтра предадут меня. Какой смысл в этих клятвах?!

Гузан Таоскарели почувствовал раздражение.

— Слово «предательство» имеется не только в грузинском языке, царь, оно присутствует во всех языках. Похоже, ты ни во что не ставишь наши старания.

Боголюбский рассмеялся. Похлопал Гузана по плечу:

— Да ладно, это я сказал так, к слову, я вас очень ценю!

Гузан был прав. Почти вся Западная Грузия присягнула на верность новому царю: коли наш господин велит нам сделать это, стало быть, так нужно, рассуждали люди. Посему эта клятва свидетельствовала лишь о коварстве вельмож и князей, именно они в действительности отступились от царицы Тамар. Сегодня поддержать Боголюбского значило иметь возможность вдоволь зачерпнуть для себя из царской бочки меда. Это придавало силы бунтовщикам. Ни Абуласан, ни Гузан, ни Боцо, ни Вардан и близко не подпускали к себе посланников царицы, прибывших с миссией мира. Устами своих посланцев Тамар требовала не проливать крови грузин, предлагала сесть за стол переговоров и решить все наболевшие вопросы. Но заговорщики и слушать не хотели. «Точно так же она поступила во время восстания Кутлу-Арслана: усадила за стол, на словах пошла на массу уступок, успокоила нас, а потом показала где раки зимуют».

А Гузан Таоскарели прямо заявил:

— Нам не о чем разговаривать с бывшей царицей Тамар, а вот истинному царю, который знает цену вельможам, мы будем служить верой и правдой. Мы не собираемся проливать кровь грузин. Истинные грузины — вся Грузия — клянутся нам в верности! Зачем проливать кровь! Через неделю мы двинемся к городу, и никто не сможет преградить нам путь. А если кто преградит — одураченный вами, — обнажит меч, от меча же и погибнет.

На это епископ Кутатели, один из посланцев Тамар, осенив себя крестом, заметил:

— Народ встанет на защиту своей царицы, Гузан, вот увидишь.

Через неделю заговорщики отпустили царских посланцев во главе с епископом.

— Этот человек был царем-супругом Грузии, и нет ничего удивительного, что мы присягнули ему на верность, — сказали они, — бывшая царица Тамар перешла в стан наших недоброжелателей и изгнала своего супруга. Он вернулся и желает повернуть к Господу измученную страну.

Епископ не выдержал и ответил с несвойственной ему резкостью:

— Ежели вы избрали своей участью служение сатане, гнев Господен не замедлит обрушиться на вас. Советую одуматься и отказаться от своих намерений, спасите свои души, несчастные!

— Ты думаешь, мы забыли, как тебя словно корова языком слизнула в день венчания на царство? Так что лучше брось ты это посредничество!

И епископ удалился ни с чем. Тревога не покидала его. Он искал выхода из создавшейся ситуации, но не находил его. Это и лишало его покоя. А когда он узнал, что Гузан отправился в Джавахети, а вместе с ним и Боцо, а Дадиани отбыл в Одиши, он решил переговорить с Боголюбским и заявился во дворец.

— Должен сообщить тебе, раб Божий, что ты совершаешь большой грех. Кто, как не ты, знает, что грузины любят свою царицу, будут драться за нее, и прольется кровь, — взял быка за рога епископ, — поэтому царица Грузии, солнцеликая Тамар просит одуматься тебя.

— Любят царицу Тамар? Любят Тамар, а в верности клянутся мне? — с русским простодушием воскликнул Боголюбский.

— Не испытывай народа твоего! — отвечал епископ.

— Но это так, мне они клянутся в верности! Я тебя слушаю, продолжай.

— Истинная царица Грузии солнцеликая Тамар, родом Багратиони, просит тебя не проливать крови грузин, сядем и поговорим, предлагает она. Господь всегда на стороне тех, кто стремится к миру.

Боголюбский вызвал Абуласана. До его прихода он говорил о том, сколько сделал для Грузии, когда был царем-супругом, сколько воевал и сколько земель присоединил к стране. А теперь епископ утверждает, что народ пойдет за Тамар?!

— Неужели ты не знаешь, что больше половины Грузии присягнуло мне на верность? — дивился Боголюбский. Когда появился Абуласан, Боголюбский со смехом сказал, что посланец царицы просит заключить с ней мир. Абуласан бросил на епископа враждебный взгляд, а Боголюбский между тем продолжал: — Кто на сегодня Тамар? Никто! Я — царь Грузии, а она жена Сослана, но я тем не менее согласен, не надо войны, не надо кровопролития, но с одним условием.

— С каким же, — с готовностью спросил епископ, — все лучше кровопролития!

— Пусть разойдется с Сосланом и вернется ко мне! Мы снова поженимся.

Епископ изменился в лице. Абуласан же бросил на Боголюбского гневный взгляд и процедил сквозь зубы:

— Отказываешься от царства?

— Нет, не отказываюсь, но пусть она вернется ко мне!

— Ей нужен муж, царицей она считает себя! — осуждающим тоном произнес Абуласан и повернулся к епископу: — Ну ты все понял?

Епископ покинул царские палаты разочарованным. Абуласан проводил его и доверительным тоном сказал на прощанье:

— Повторяю в последний раз: явитесь сюда еще раз как посланцы Тамар, вырвем вам эти волосы и бороду, а кресты обломаем о ваши головы. Вы так и не поняли, что творится в стране?

Епископ проводил взглядом Абуласана, перекрестился и проговорил про себя: «Да простит тебя Бог».

В тот же день был послан гонец к Гузану и Боцо: медлить нельзя. Встречаемся у Начармагеви.

Спустя время амирспасалар Гамрекел Торели докладывал царице Тамар:

— Гузан и Боцо с большим войском идут через Самцхэ-Джавахети. Абуласан и Вардан Дадиани пройдут через Лихи. У Начармагеви они встретятся. Оттуда двинутся на город.

Супруг царицы Давид заметил:

— Надо спешить, это войско не должно покинуть пределов Джавахети, их следует остановить там же. Я отправляюсь туда, а ты, — он обратился к Торели, — встретишь Абуласана и Дадиани.

Воцарилось молчание. Последнее слово было за Тамар. А царица молчала.

— Какие новости от епископа? — наконец спросила она.

— Бунтовщики стоят на своем, — ответил Торели, — и предупредили святого отца, если он вновь заговорит о мире, они вырвут у него бороду, а крест обломают о его голову.

На лице Тамар не дрогнул ни один мускул. Тяжело вздохнув, она тихо сказала:

— Стало быть, война? — и снова замолчала. Задумалась. — Вы говорите, Гузан и Боцо более сильны? — вдруг спросила она.

— Похоже на то, — не совсем уверенно отвечал амирспасалар, — их войско больше, а Абуласан и Дадиани будут пополнять его в дороге — от Гегути до Начармагеви.

— Если мы втянем их в мелкие стычки, войска они не пополнят. Возможно даже, к Начармагеви они и половины, что имеют, не приведут, — Тамар говорила медленно, словно размышляла вслух. — Это дело доверьте Захарии Мхаргрдзели. А вы оба завтра же с утра отправляйтесь в Джавахети. Там же и уничтожьте Гузана Таоскарели и Боцо. Помните, вас ждут нелегкие бои.

— Дай мне подумать до вечера, царица! — попросил амирспасалар.

— Думать не возбраняется, а утром отправляйтесь в Джавахети. — Царица поднялась, какое-то время постояла, задумавшись, потом медленным шагом направилась к мамиде Русудан. Тяжелыми были шаги царицы — она понимала, перед какой опасностью оказалась ее страна. Венец Багратиони висел на волоске.

На перевале

На узкой горной тропинке войско растянулось длинной цепочкой и медленно ползло вверх. Начавшийся дождь, естественно, не остановил его. Ноги воинов утопали в грязи, и продвигаться вперед становилось все труднее, особенно когда непролазная тропа, казалось, соприкоснулась с небом.

Гордо восседавшие на конях Абуласан и Дадиани шли во главе войска. Их десятники тоже верхом подскакивали к участникам похода, окриками подстегивали их идти быстрее, словно это были вьючные животные. На крутом подъеме у воинов скользили ноги по грязи, потому-то Бечу из Цхенисцклиспири возмущенно крикнул в ответ:

— Чего понукаешь, я же не ишак!

Не такие крутые склоны приходилось преодолевать Бечу из Цхенисцклиспири и, возможно, даже более непролазные, но он шутя справлялся с подъемом — жажда победы над врагом вела его вперед. А сегодня? Он еле идет, ноги как будто не слушаются его. «Куда и зачем направляется Бечу из Цхенисцклиспири?» — не раз спрашивал он самого себя. Ответа не было. Да, он еле тащился, потому-то его отряд и оказался в хвосте.

— Давай шевелись! — рыкнул он на Очиа.

Кто-то спросил:

— Куда мы идем, обратно в Имерети?

— Ты что, гор не видишь, в Картли переходим! — скрежеща зубами, отвечал Бечу. И добавил: — Вот здесь не сегодня-завтра сцепимся мы друг с другом!

— А чего у тебя душа не на месте, тебе-то что?! — раздался чей-то возглас. Пилхазуна только-только хотел спросить, попадут ли они в Карели до вечера, как увидел исказившееся от гнева лицо Бечу, и слова замерли у него на губах.

— Кто это сказал? — строго спросил Бечу, упершись руками в бока.

Все молчали.

— Кто сказал, что мне с того, что грузины будут убивать друг друга?! У кого язык повернулся произнести такое?!

— Не сердись, Бечу, это я сказал, чтобы ты не переживал, мы ж понятия не имеем, куда идем!

— Эй, войско-то ушло, давайте догонять, — крикнул Очиа. Бечу покачал головой, и отряд продолжил путь. Тропа поднималась все выше и выше — едва заметно, черепашьим шагом, как-то уныло, как уныло было облако, висевшее справа над ущельем. Шел мелкий тоскливый дождь, казалось, облака и в самом деле плакали.

Справа бездна, слева — небольшая гора. Облака временами рассеивались, и Пилхазуна видел, какой глубины пропасть разверзается справа от него. Сердце начинало учащенно биться, и он старался держаться левой стороны. «Еще поскользнусь, — думал он, — сорвусь в бездну, косточек моих не соберут».

На возвышенности слева росли деревья, корни которых вылезали наружу. Поскользнувшись, Пилхазуна ухватился за один из них, подтянулся и встал. Именно с этой горы вдруг рухнуло срубленное или сломанное дерево, оно заскрипело, застонало, как старый человек, поднимающийся с постели, и понеслось прямо на тропу. Впереди идущие подняли крик, предупреждая задних об опасности — дерево падало, сметая все на своем пути. Люди из кулашского отряда сперва остановились, а потом подались назад — дерево с грохотом упало на тропу, подминая под себя и молодые деревца, и застряло на ней, ломая ветви.

Многоствольное, с густой листвой — оно полностью скрыло идущих впереди, войско словно разделили на две части непроницаемой завесой.

— Это западня! — крикнул Бечу. — Сабли наголо, или нас истребят.

Пилхазуна увидел на горке людей. Они быстро приближались, бесшумно передвигаясь, словно на цыпочках. Ловко сбежав с горы, врезались в отряд кулашцев. Наблюдая за схваткой, Пилхазуна вертел в руке кинжал, но не знал, что с ним делать, казалось, он перестал соображать. Какой-то кудрявый парень метнулся к Бечу. Пилхазуна решил поспешить к нему на помощь, но Бечу был начеку, схватил парня за грудки и поднял вверх, как мешок с сеном.

— Остановитесь, остановитесь, что вы творите?! — кричал Бечу, крутя парня над головой.

А лязг скрестившихся сабель все нарастал. Раздался чей-то стон.

— Ты убил меня?

— Боже мой!

— Пилхазуна, на помощь! — послышался голос Очиа.

Кто-то повалил Очиа наземь и нещадно бил его ногами.

Пилхазуна не стал медлить — метнул нож, и тот, кто лупцевал Очиа, взвыл от боли, зашатался, как пьяный, и упал на колени.

— Как ты, Очиа, живой? — Пилхазуна бросился к Очиа.

— Разойдись! В сторону! — закричал Бечу и швырнул кудрявого на ветви павшего дерева.

— Пилхазуна? — вдруг обрел голос стоявший на коленях обидчик Очиа. — А ну посмотри на меня, парень.

Пилхазуна, услышав его голос, вздрогнул, медленно повернул голову, но лица воина не было видно — он не в силах был поднять голову.

— Ты — мой Пилхазуна?

У Пилхазуны перехватило дыхание. Он приблизился к умирающему, поднял ему голову и взревел:

— Намталиа, брат!

Пилхазуна сжал в объятиях брата, Намталиа бессильно опустил голову ему на плечо и прошептал:

— Умираю, брат!

Потрясенный Очиа, затаив дыхание, наблюдал за сценой.

— Господи, зачем ты дал дожить мне до этого дня, — прошептал он в ужасе, а потом крикнул: — Эй, Бечу, помоги, Бечу, брат брата убил!

Бечу, бледный, спотыкающийся, шел в их сторону. «Несчастный, несчастный», — шептал он про себя. Вытащил кинжал из Намталиа, поднял рубаху, осмотрел рану. Затем вынул из-за пазухи кусок чесучи, перевязал Намталиа и осторожно опустил на землю. Намталиа агонизировал. Бечу стало ясно, что его старания напрасны.

Пилхазуна катался по земле и, рыдая, твердил одно слово:

— Мама, мама, мамочка! — Потом подполз к брату, обнял его, умолял подать голос, говорил, как он мечтал увидеть его, услышать его голос, но Намталиа молчал. Тело его остывало, и лицо постепенно покрывалось желтизной.

Бечу перекрестился. Ему хотелось кричать, он и кричал:

— Остановитесь, несчастные, тут брат брата убил! — но никто его не услышал — вся его сила куда-то испарилась, тело обмякло, голос пропал. Да и кто бы его услышал в этом лязганье сабель, крике, ругани, которые постепенно все усиливались. На земле валялись мертвые и умирающие, они, естественно, не могли отползти в сторону, поэтому еще живые с саблями наголо буквально шли по ним, чтобы убивать или быть убитыми. Они топтали несчастных, порой отшвыривали ногами, как какой-то чурбан. А вываленные в грязи агонизирующие или бездыханные воины лежали на земле, и невозможно было отличить еще живых от мертвых.

Крики, вопли, стоны, лязганье сабель становились все сильнее, но сражающиеся не слышали ничего. Одна-единственная мысль руководила их действиями — прикончить, вышибить дух, убить. И великан Бечу из Цхенисцклиспири, со славой прошедший через три войны, рухнул у тела Намталиа, а Пилхазуна, не верящий своим глазам, бросился к нему и затряс как прошлогодний саженец.

— Помоги, Бечу, — кричал он, всхлипывая, — помоги, ты же столько воевал, помоги Намталиа! — и он тряс его, требуя немедленной помощи. — Что я скажу отцу, отцу что скажу? — Пилхазуна повернулся к брату, развязал перевязанную у щиколотки штанину и высыпал на землю каштаны. — Гляди, Намталиа, это для тебя собирал отец, говорил, ты очень любишь каштаны.

— Слава Георгию — царю Грузии! — заорал кто-то.

— Слава царице Тамар! — закричали ему, и битва разгорелась с новой силой.

Передовому отряду войска наконец удалось сбросить в пропасть дерево, перекрывшее тропу, и они поспешили на помощь своим. Напавшие уступали им в численности и предпочли отступить, их ждали другие сражения.

Все стихло. Но труба звала вперед. Время не ждало.

— Торопитесь! Торопитесь! — призывал один из десятников.

— Не мешкайте, трогайтесь! — кричал второй.

Войско двинулось дальше, вскоре дорога стала спускаться вниз, к окрестностям Картли. Чтобы подбодрить воинов, запевала затянул дорожную.

А на туманном перевале остались вывалянные в грязи мертвые. Могильная тишина царила на перевале. Время от времени ее нарушали отчаянные причитания склонившегося над телом брата Пилхазуны. В тумане тонули две фигуры — покоящегося на земле Намталиа и склонившегося над ним Пилхазуны. А когда туман чуть рассеялся, можно было увидеть и третью фигуру — Очиа опустился на колени рядом с Пилхазуной.

— Что будем делать? — спросил он. — Где похороним твоего брата — на Западе или на Востоке? Куда понесем — к родителям или к жене? И там — Грузия, и здесь Грузия, померкшая для Намталиа родина! Отвечай, парень, куда понесем — на Запад или Восток? — повторил свой вопрос Очиа и осенил себя крестом.

Летняя резиденция царицы

Люди, посланные разведать обстановку в Картли, встретили Абуласана и Дадиани сперва у Сурами, а потом на берегу Лиахви: никто не осуждает нас, о Тамар и не вспоминают, феодалы заперлись в своих поместьях и помалкивают. Последнее известие не очень-то обрадовало Абуласана. «Я хорошо знаю, как они умеют помалкивать, — подумал он, — набирают в рот воды, а в это время вынашивают в сердце злые замысли».

У Лиахви их встретил управитель Начармагеви и с радостью объявил обоим: летний дворец царицы в Начармагеви ждет их. Говоря это, управитель часто моргал и улыбался, всем своим видом как бы говоря, я ваш с головы до ног, забудьте о том, что я служил царице, я всегда мечтал об этом дне.

— Веди нас во дворец! — приказал Абуласан и пришпорил коня. Вардан Дадиани последовал за ним. У них была договоренность: после победы над войском Тамар в Джавахети Боголюбский, Гузан Таоскарели и спасалар Боцо должны прибыть сюда, в Начармагеви. А отсюда уже все вместе пойдут на город.

Абуласан ликовал в душе, и для этого у него была причина — он вступал в любимый дворец царицы, который отныне будет в его распоряжении. Одна мысль, впрочем, отравляла ему радость: молчание вельмож настораживало его. Никто не встретил их ни у Сурами, ни у Лиахви.

«Сидят, верно, в своих дворцах и скрипят зубами. В таком случае необходимо поставить их на место. Так и поступим… Побеседую кое с кем, и ежели они против нас, повыбиваем им зубы и повырываем сердца. Вот тогда все поумнеют, будут плясать под мою дуду!»

Абуласан так ушел в свои мысли, что не заметил, как они приблизились к Начармагевскому летнему дворцу. Недоступной его взору осталась и красота сверкавших под лучами уставшего осеннего солнца окрестностей Начармагеви.

А вот и дворец! Синий балкон с балясинами легким кушаком опоясывал здание — весь открытый солнцу. Бывший главный казначей мысленно обвел взглядом его залы: если столичный дворец был обставлен в византийском стиле, то здесь стояла мебель, безупречно выполненная грузинскими мастерами. Ее заказывал еще царь Георгий. И кресты с иконами были работы грузинских ювелиров.

Абуласан молча любовался дворцом. Он может сейчас войти и улечься в постель, в которой спал царь Георгий. И покои Тамар и Сослана — в его распоряжении!

— Почему медлишь, Абуласан, войдем, отдохнем после долгого перехода!

А Абуласан, сощурив глаза, все смотрел на дворец и никак не мог понять, любит он или ненавидит это строение. Прежде он имел право входить сюда лишь в случае, если его призывала царица, а если его никто не звал и он никому не был нужен, его и близко к нему не подпускали. Сегодня же он войдет во дворец по своей воле, по своему желанию…

— Управитель! — позвал Абуласан неожиданно так громко, что лошадь Дадиани прянула в сторону. Дадиани натянул поводья.

Управитель хоть и носил с трудом свое громоздкое тело, но возник перед Абуласаном мгновенно, едва не врезался в коня. Абуласан молча отстраненно смотрел на него.

— Слушаю, господин!

Абуласан почти прикрыл глаза.

— В Начармагеви, полагаю, быков, волов и коров предостаточно?

— Конечно, батоно, конечно, все будет готово, вы только маленько передохните!

Абуласан поднял брови.

— Все волы, лошади, коровы, свиньи, особенно свиньи…

— Да, господин, да…

Абуласан сверкнул глазами и прервал управителя.

— Всех животных и птиц, даже кур с цыплятами, индеек, уток, свиней, впрочем, о свиньях я уже говорил, всех согнать сюда!

Вардан Дадиани насторожился, с нескрываемым удивлением смотрел на Абуласана. И управитель ничего не понимал. Это читалось в его взгляде.

— Возьми с собой пятьдесят, хочешь, семьдесят воинов, и весь скот и птицу, что имеются в Начармагеви, — Абуласан помолчал, оглядел дворец, а потом, почти разделяя слова на слоги, закончил, — сгоните сюда! — Управитель растерянно смотрел на нового владетеля Грузии, ничего не понимая. — Чего уставился, дурак, шевелись, выполняй приказ! Я буду ждать здесь!

Управитель немедленно ретировался. Дадиани хотел было что-то спросить, но Абуласан опередил его:

— Не обижайся, Вардан, мы поживем в башне ее мамиды Русудан, вон там. Надеюсь, мы задержимся здесь не более чем на неделю.

И пока управитель не пригнал огромное количество скота и птицы к летнему дворцу царицы, Абуласан действительно не сдвинулся с места, несмотря на то что за это время земля, похоже, вдвое увеличила скорость вращения вокруг своей оси, и он чувствовал такую боль в затылке, что в глазах у него темнело, и он едва сдерживал стон.

Воины загнали скот и птицу во двор, и Абуласан приказал:

— Откройте все двери, все окна, пусть входят во дворец! — На лице у него играла довольная улыбка.

Измотанные, обливающиеся потом воины гонялись за обезумевшими животными и птицами, а те, словно сговорившись, не желали входить во дворец. Особенно трудно было заставить их подняться по лестнице. И только к вечеру удалось всех до единого водворить в покои дворца. И тогда раздался громовый голос Абуласана:

— А теперь принесите им корм, сено и прочее и накрепко закройте все окна и двери, — он повернулся к управителю, — ты понял, что я сказал?!

— Конечно, понял, сейчас все будет исполнено, батоно!

— Животные и птицы тоже живые существа, — сказал Абуласан Дадиани, — путь и они хотя бы несколько дней поживут по-царски, — и улыбнулся.

Скотину и птицу заперли во дворце, а недовольные хозяева толпились за оградою дворца, шумели, ругались.

— Через неделю царь Грузии Боголюбский прибудет в Начармагеви, — успокоил их Абуласан, — и вы получите назад свой домашний скот и птицу, да еще и подарки в придачу.

Абуласан не встречал такого непонятного, непостижимого человека, как Диомидэ. Никто никогда не знал, где он находится, где проводит ночи, да и спит ли вообще? Где его искать, как найти? Он появлялся тогда, когда сам считал нужным. Нет, Абуласан должен выяснить, чем занят этот человек, с кем водится… А то получается… Впрочем, нельзя отрицать одного: Диомидэ появляется именно тогда, когда в нем есть необходимость. Сам чувствует, что нужен хозяину.

Абуласан поднялся с кресла. Надо узнать, нашли ли Диомидэ, а если нашли, почему его до сих пор нет. Он сделал несколько шагов к двери и почувствовал головокружение — комната закружилась, земля, похоже, ускорила вращение. Абуласан преодолел себя, вернулся к креслу, вцепился в него и, закрыв глаза, медленно опустился на корточки. Сейчас он не упадет, и это главное. Боже, с какой скоростью вертится эта проклятая башня Русудан!

Не открывая глаз, Абуласан сел на пол, башня крутилась все медленнее и медленнее и наконец остановилась. Абуласан открыл глаза, огляделся. Каждая вещь стояла на своем месте. Без движения. Абуласан поднялся — надо все-таки узнать, где до сих пор Диомидэ? Но… кто это? Диомидэ собственной персоной — стоит, поджав губы, нахмурив лоб, весь в черном.

— Как ты умеешь входить бесшумно, Диомидэ, где ты пропал?

— Шуметь не в моем стиле, батоно!

— С чем пожаловал?

— Похоже, и царица Тамар туда направляется, — не поднимая головы, тихо проговорил лазутчик.

— Куда туда?

— В Джавахети — тайно с малой свитой она покинула город.

— Покинула город? Сбежала? — радостно воскликнул Абуласан, но тут же понял, что поторопился со столь явным изъявлением чувств, и степенно продолжил: — Возможно, она и не убегала, а просто куда-то отправилась по делам? — Преждевременную его радость развеивал холодный, полный сомнения взгляд Диомидэ. — Куда она могла отправиться? — спросил он как бы самого себя, не сводя при этом пристального взгляда с Диомидэ.

— В Джавахети, батоно, в Джавахети!

— А кто защищает город? — быстро спросил Абуласан, которого уже не интересовала царица. Он уже начал рассчитывать варианты.

— Защитников у города предостаточно, батоно.

А Абуласан уже лихорадочно думал, как ему поступить — остаться ли до конца верным своей натуре и, не дожидаясь Гузана и Боцо, напасть на город, первым войти во дворец и самому устлать коврами путь Боголюбского к трону. Это сделает его могущественным и опасным для всех человеком.

— Мне кажется, их даже слишком много, батоно!

— Много? А откуда они взялись? — Абуласан, по обыкновению, сощурил глаза.

— В город хлынули кахетинцы, тушинцы, не говоря уже о картлийцах — мы должны, де, защитить царицу.

Абуласан задумался. Нехорошую весть сообщил Диомидэ. Недовольство кахетинцев, картлийцев и тушинцев ничего хорошего не сулило. Их примеру могли последовать и жители других уголков Грузии. Весть об этом скоро облетит всю страну… Надо спешить, завтра же идти на город, но как? Не потеряй он воинов в дороге — кто ранен в мелких стычках, кто погиб, а кто и вовсе сбежал, не желая драться против братьев-грузин, — еще можно бы думать о вторжении в город и занятии дворца.

— А что в Картли? Каковы там настроения? Сможем ли мы пополнить войско? — раздумчиво спросил Абуласан.

Диомидэ не отвечал.

— Нелегко будет, — наконец выдавил он.

Нет, нет, так не годится, нельзя упускать время, а то и те силы, которыми он сейчас располагает, очень сильно поубавятся.

— Когда амирспасалар и Сослан прибудут в Джавахети?

— Они уже там вместе с войском. Возможно, и царица уже там…

— Бывшая царица, Диомидэ, наш нынешний царь — Георгий Боголюбский.

Диомидэ покачал головой:

— Да, бывшая царица уже там либо сегодня будет там.

— Стало быть, не сегодня-завтра состоится сражение?

— Это уж точно, но…

Абуласан понял, Диомидэ что-то скрывает от него, умалчивает о чем-то, и глаза его зажглись гневом.

А Диомидэ, заметив это, проговорил:

— Лучше бы раньше начать сражение, хотя бы потому, что оно было бы уже закончено.

Абуласан смотрел на своего лазутчика с подозрением. Ему очень хотелось знать, что он передумал сообщать ему, но не желал выклянчивать сведения у своего слуги.

— Пошли к Гузану человека, — приказал он, — пусть предупредит его, что бывшая царица находится в Джавахети. Это первое. Второе: когда битва закончится, пусть перекроет Тамар дорогу в столицу. Тамар не должна вернуться в Тбилиси, ей остается одна дорога — в Константинополь. Пусть бежит туда!

— Слушаю, господин.

— Что еще?

Диомидэ опустил голову:

— Ничего больше. — Не услышав никаких других распоряжений, он, все еще не поднимая головы и не поворачиваясь к Абуласану спиной, пятясь, стал удаляться. А Абуласан, все так же сощурившись, продолжал смотреть на него и, когда тот дошел до двери, надменно спросил:

— Почему ты сказал «но»… Что ты утаил от меня, Диомидэ?

Диомидэ выпрямился, но взглядом упирался в пол.

— Воины бегут, батоно, прячутся от Гузана Таоскарели, не хотят воевать против царицы Тамар.

— А кто их спрашивает, разве это их дело? Они что, восстают против своего господина? — вскричал вдруг Абуласан, но тут же понял, не следовало этого делать. Криком делу не поможешь. Он замер, лицо у него застыло, взгляд опустел. Он хранил молчание до тех пор, пока Диомидэ не заговорил:

— Вам Занкан Зорабабели не нужен, батоно?

Абуласан не ответил, и Диомидэ решил, что он не услышал его, потому и повторил свой вопрос.

— А зачем мне Зорабабели? — раздался в ответ холодный насмешливый голос Абуласана.

— Коли пожелаете, сегодня же доставлю.

— Тоже мне, доставит гурию, иди! Немедленно пошли гонца к Гузану!

Диомидэ все так же, пятясь, дошел до двери и вышел вон.

Но как только он закрыл за собой дверь, Абуласана осенила новая мысль.

«Зорабабели! Он ведь был там… Он видел, как меня валяли по полу… Приспешник Тамар!» — Абуласан бросился к двери, открыл ее и так громко крикнул:

— Вернуть Диомидэ! — что слуги сломя голову бросились выполнять приказ.

Через несколько минут Диомидэ вновь стоял перед Абуласаном.

— Где Зорабабели?

— Не знаю, господин, я его не видел.

— Ты же только что собирался доставить его мне.

— Какитела сообщил мне, что он где-то в одной из соседних деревень.

— Кто такой Какитела? — терпение Абуласана иссякало, медлительность Диомидэ раздражала его.

— Тоже иудей, пытался подружиться с Боголюбским.

— Какитела… Что-то припоминаю… он, кажется, не справился с порученным ему делом, так?

— Да, это он, тогда он не смог свалить Зорабабели, а сегодня он пришел ко мне и говорит: не хочет ли твой господин видеть Зорабабели? — Диомидэ улыбнулся, обнажив белоснежные зубы. — А я думаю, что это ему хочется, чтобы тебе подали Зорабабели на блюдечке.

Глаза у Абуласана заблестели.

— Непременно, непременно притащи его… со связанными руками и обнаженной головой и помести его в царскую резиденцию со скотом и птицей!

— Слушаю, батоно! — и Диомидэ неслышно вышел из комнаты.

Абуласан долго не отрывал взгляда от двери, в которую вышел Диомидэ. Сегодня его впервые посетила мысль, кому еще мог служить его верный слуга.

«Чей он лазутчик? Кому доносит сведения обо мне?»

Он долго думал, какую опасность может представлять Диомидэ, окажись он неверным слугой, и твердо решил, как только войдет во дворец и царь займет трон, вплотную заняться Диомидэ.

«Глаза мои устали в ожидании Бога моего»

…Кого мне бояться?

Господь — крепость жизни

моей: кого мне страшиться?

Пс. 26, 1

Следуя примеру своего отца Мордехая Зорабабели, в канун Нового года Занкан отправлялся в города и села Картли и самолично раздавал неимущим евреям серебро: в Новый год у всех на столе должна быть еда. Его не остановила смута, царившая в стране: благому делу ничто не может помешать. Подобно отцу своему Мордехаю, он посетил неимущих евреев из близлежащих сел, раздал деньги для достойной встречи осенних праздников.

В понедельник после полудня два человека в масках напали на Занкана, отправлявшегося в синагогу, повязали глаза, скрутили веревкой руки. Первая мысль Занкана была о Гучу и Джачу: где они — предали его или пали жертвами несчастья? Он знал, воины Абуласана рыскали по окрестным деревням. Разбойники не напали бы на него. Занкан откупался от разбойников прежде, чем они что-либо требовали. На этот раз от него ничего не хотели. Изумление овладело им позднее, когда чесучовую повязку с глаз у него сняли, и он увидел перед собой Начармагевскую летнюю резиденцию царицы.

Занкану развязали руки и втолкнули в один из покоев дворца, превращенный в настоящий хлев. Посреди комнаты разлеглась корова, лениво жевавшая жвачку. Две свиньи безмятежно похрюкивали, лежа в собственном дерьме. Белый конь, как завзятый тюремщик, навострил уши и, вытянув шею, поднял голову — можно было подумать, прислушивается к чьим-то шагам, а поросенок, прогнувшись на спине, потягивался, царапая пол задними ногами. Несмотря на вечерний сумрак, царивший в покое, Занкан увидел, что пол загажен так, что ногу поставить негде. Все было в нечистотах — ковер, тахты, кресла, даже стены. Потрясенный, он оглядывался по сторонам: расшитое золотом покрывало тахты скрывали кучи дерьма — казалось, всю скверну мира собрали на ней.

Погодя Занкан обнаружил свободное местечко у дверей в соседний покой, там можно было бы поставить ногу, но до него было четыре-пять шагов. Надо прыгать. Он еще раз измерил расстояние на глаз. Допрыгнет ли? Или плюхнется в нечистоты? Но там намного чище, можно стать посвободнее, да и дверь рядом. Может быть, удастся выйти в другой покой. А там, возможно, не такой бедлам? Может быть, там даже чисто? Надо прыгать, надо прыгать, иного выхода у Занкана нет. «Представь, что за тобой гонится враг, — сказал он себе, — представь, что он догоняет тебя». И Занкан прыгнул и… угодил ногой прямо в дерьмо. «Ну вот! Какая гадость! Такое мог сотворить только мерзавец!» Занкан отряхнул ногу. Дотянулся до дверей и оказался в огромном зале. И здесь перед ним открылось отвратительное зрелище — в зале царил омерзительный запах дерьма и птичьего помета. Впрочем, в дальнем углу было чисто — можно даже усесться на пол. Но как добраться до него? Лошади живой изгородью перегородили зал. Разлеглись на полу, морды в пене, взгляд бессмысленный, почти дремлют. Похоже, вон там можно поставить ногу и перейти на вторую половину зала. Удастся ли это Занкану? Удастся, непременно удастся, а не удастся, ничего страшного не произойдет… Один раз он уже угодил в нечистоты и не умер… Здесь все утопает в скверне, так откуда же чувякам Занкана быть чистыми?! А вот и тахта, а на тахте — чистое, незагаженное место! Животные оставили этот уголок нетронутым, будто специально для Занкана.

Занкан легко достиг тахты, он помнил ее (как не помнить!). Еще этим летом он был здесь. Царица Тамар принимала тогда знатных купцов… Она сидела у окна в том кресле, на котором сейчас устроилась хохлатка. Кто был рядом с Занканом? Занкан напряг память, но вспомнить не смог. Но хорошо помнит, как видел с этой тахты заходящее за спиной царицы желто-золотое солнце. Ему тогда показалось, что солнце на какой-то миг замерло, на какой-то миг отложило свой заход за горизонт для того, чтобы увенчать царицу золотым венцом.

А царица сидела в кресле, красиво изогнув шею, улыбаясь, что-то тихо говорила и вся лучилась, как самое солнце.

Занкан обошел тахту сзади. Наклонил ее, несколько раз ударил ногой по дну и сбросил лежавшие на ней нечистоты на пол.

«Кто, кто сотворил эту мерзость? Кто загнал животных во дворец? Кто осквернил эту красоту?»

Занкан опустился на тахту. В зале было уже темно. С балкона доносились чьи-то голоса, прерываемые приступами смеха.

«Кто притащил меня сюда и с какой целью?»

Занкан прекрасно знал, что творится в стране, — о битве, которая должна разгореться в Джавахети или Самцхэ. Возможно, она уже и была, но здесь о результатах еще не знали. И то, что воины стоят у Начармагеви и руководят ими Абуласан и Вардан Дадиани, тоже не было для него секретом.

— Но что им от меня нужно? — громко спросил себя Занкан.

Он долго думал, с какой целью его привели сюда. Здесь стоит войско Абуласана и Дадиани, стало быть, они контролируют этот район. Выходит, по их воле пленили Занкана? Если бы у них было какое-либо дело к нему — просьба или там поручение, — его притащили бы не в этот нужник, а доставили к ним… Этого не случилось, стало быть, ни Абуласан, ни Дадиани тут ни при чем. Но кто бы позволил осквернить царский дворец простым разбойникам? Кто позволил бы им близко подойти к нему? Похоже, царским дворцом завладели очень влиятельные разбойники…

Вокруг царила непроглядная тьма, и тяжелый смрад дурманил голову. Но Занкан не переставал гадать, кому понадобилось запирать его в оскверненном дворце. С этой мыслью он, несмотря ни на что, и уснул.

Разбудил его крик петуха. Петух кричал с такой беззаветностью, словно призывал мир: слушайте меня, сейчас я сообщу вам нечто неслыханное!

Рассветало. Свет медленно заливал окрестности, и перед глазами Занкана предстало омерзительное зрелище — оскверненный покой царицы. Занкан поднялся, и тут же раздалось буйволиное мычание. Огромная буйволица мычала так протяжно, словно сообщала кому-то о пробуждении Зорабабели. Следом за ней заквохтали куры, Занкан беспрепятственно дошел до окна, обходя груды нечистот. «Может быть, удастся выбраться отсюда». Он открыл окно, и тут же кто-то, кто находился на балконе, приставил ему кинжал к груди.

— Жить надоело? — судя по выговору, это был имеретин.

— Жутко воняет, задыхаюсь.

— Закрой окно!

— Дай глотну воздух!

— Закрой, я сказал!

Занкан не закрыл окна — оцепенев от крика охранника, он не смог шевельнуть рукой, только растерянно смотрел на него.

Парень приставил кинжал к его горлу.

— Я жду! — вопил он.

Занкан вернулся к тахте. (Куры снова оглушительно заквохтали, а утки душераздирающе закрякали.)

«Тот, кто запер меня здесь, хочет довести меня до белого каления. Но зачем, с какой целью? А затем, что хочет расправиться со мной, но это, похоже, ему сделать не так легко — то ли не смеет, то ли кишка тонка. Ищет повод. А повод разгневанному человеку найти нетрудно. Но кто он? Притащить меня сюда мог лишь тот, кто сегодня господствует в этом краю. Стало быть, либо Абуласан, либо Дадиани», — мысль Занкана прервалась. Он сидел, уставившись в одну точку. «Какое дело до меня Вардану Дадиани? Я знаю его издалека, здороваюсь при встрече и только! А вот Абуласан… Ежели это дело рук Абуласана, может быть, я и окончу свои дни в оскверненном дворце царицы Тамар…» — и Занкан обвел глазами загаженный зал.

Абуласан! Абуласан!

«Только за то, что он знает, я верен царице… Однако ведь я послужил и ему! Ни одно его желание не осталось без ответа с моей стороны, но у него короткая память… Впрочем, нет, он помнит все… даже если не хочет помнить…»

Буйволица поднялась с пола и замычала — ее рев раздражал Занкана как рев капризного ребенка.

Надо выкинуть Абуласана из головы. Рассвело, и пришло время молитвы.

Белый конь, разлегшийся на полу, медленно, лениво поднялся на ноги, прогнул спину, словно вытягиваясь, опустил голову, потряс ею, и белая грива взметнулась как под порывом ветра, встал на задние ноги и медленно опустился. Потом раскорячился и пустил горячую струю. Пар от мочи рассеялся по всему залу. Занкан прикрыл рукой рот, не давая вырваться первым словам молитвы.

«Ну как можно молиться и поминать Господа в этом нужнике, в этом оскверненном зале?»

Он расстроился — впервые в его жизни наступило утро, когда он отказался от молитвы.

Горячая конская моча тонким ручейком потекла к стене. Оказывается, и в царских покоях пол делают чуть наклонным.

Он решительно направился к окну, толкнув, открыл его и крикнул:

— Эй, вы там!

Парень с кинжалом немедленно возник в окне.

— Я дам тебе это серебро, если хочешь, а ты не отходи от открытого окна! — Занкан внимательно следил за каждым движением парня. Тот не сводил с серебра глаз, потом взял его и сказал:

— От открытого?

— Именно так!

— Ладно уж, раз ты так хочешь, я постою здесь сегодня, чтобы никто не залез к тебе, а завтра…

Свежий воздух ворвался в зал.

Буйволица вела себя беспокойно, то и дело принималась реветь, ее определенно что-то мучило. Но у Занкана были свои заботы, и он не обращал на нее внимания. Понурив голову, стоял у окна и думал о своем. «Но почему, зачем он сотворил со мной такое?»

Что-то коснулось его руки. Рядом стоял буйволица. Он отошел от нее и тут понял — она лизнула ему руку.

«Что-то ее беспокоит, но что?» — подумал он, садясь на тахту. А сев, догадался — вымя у буйволицы было огромным, с большую корзину.

«Как ей помочь?» Занкан встал, подошел к буйволице, погладил по загривку. Животное замерло. Занкан нагнулся, провел рукой по вымени. Он знал, как доят коров. Его няня, высокая худая, как жердь, женщина не раз доила корову в его присутствии и поила теплым парным молоком. Он еще раз провел рукой по вымени, потом потянул за соски, и молоко, журча, пролилось на пол. Запах молока пробудил чувство голода, он вспомнил, что со вчерашнего дня у него и маковой росинки во рту не было. В это время Занкан обычно завтракал. Три яйца, валявшиеся на полу, разделили молочный ручеек на два рукава, один из рукавов, обогнув яйца, устремился навстречу своей второй половине.

«Завтрак у меня есть», — подумал Занкан и сделал несколько шагов к яйцам. Даже нагнулся, чтобы взять их, но не взял — передумал. Решил денек поголодать. «Не буду есть, попощусь, чтобы Господь вызволил меня», — подумал он, избегая произносить вслух имя Господа в этом оскверненном месте. Потом повернулся к буйволице и начал медленно, робко доить ее. Доил неловко, неумело. Молоко вскоре собралось в небольшой ручей. Дойдя до стены, ручей снова разделился на два рукава. Куры громко заквохтали, подскочили к ручейку, стали пить, закидывая вверх головы. Свиньи с другой стороны громко лакали молоко, время от времени похрюкивая от удовольствия. Но это не понравилось курам — они закудахтали, затрепыхались, можно было подумать, рвутся в бой за молоко.

Наконец Занкан поднялся, с трудом разогнул спину после долгого сидения на корточках, перевел дух. Облегчение ему приносило сознание, что он сделал доброе дело. Он вышел в соседний покой, с трудом подобрался к корове и принялся доить ее. Весь день, пока у него хватило сил, он доил коров, буйволиц, коз. Остальные животные и птицы лакомились парным молоком.

К вечеру он с трудом дотащился до своей тахты. Окрестности Начармагеви уже поглощались сумерками. Куры прекратили квохтать — забились кто в кресло, кто под кресло. Занкан с грустью подумал, день прошел так, что он ни разу не помолился.

Ему никогда не приходилось столько работать физически. Обессиленный, он вскоре провалился в сон. Наверное, ни один пленник на свете никогда не спал так сладко, как Занкан. Прошла ночь, наступил рассвет, солнце заняло свое место на небосклоне, проскрипела где-то арба, а Занкан все спал на том же боку, на котором заснул, — спал сладко, безмятежно, словно был не пленником, а желанным гостем в царских покоях.

— Тебя сюда бросили не для сладких сновидений, а для душевных мук! — вдруг крикнул кто-то, и Занкан проснулся. Он не сразу сообразил, кому принадлежал этот голос, глаза открыть не мог, солнце било прямо в лицо. — Ну что, проснулся?! — Занкан узнал голос Абуласана. Он вскочил, вернее, гнев заставил подскочить его — в этот миг им владело одно желание: свалить его с ног и от души отколошматить. Но, увидев перед собой сияющее лицо довольного сильного Абуласана, он тут же взял себя в руки.

Абуласан иронически улыбался.

— Ну как, нравится тебе здесь? — спросил он.

Занкан молчал, он не считал себя обязанным отвечать на подобный вопрос. У него вдруг засосало под ложечкой — он почувствовал сильный голод.

— Ну? — почти по-домашнему осведомился Абуласан. — Каково, а?

И Занкан Зорабабели, сын Мордехая, отвечал:

— Раньше мне здесь очень нравилось, потому что дворец походил на свою хозяйку, теперь же я нахожу его сходство с твоим нутром, Абуласан, и как такое может внушать мне симпатию? — Занкан поднял голову и посмотрел Абуласану прямо в глаза. Ни один мускул не дрогнул на его лице. — Не думай, что я говорю это со зла. Придет время, ты ответишь перед тем, перед кем должен будешь ответить.

Абуласан продолжал иронически улыбаться.

— Удивляюсь я тебе! Я всегда знал, ты человек осмотрительный, а ведешь себя почему-то глупо. Скажи ты тогда, что это по твоему совету мы избрали Боголюбского в зятья, сегодня ты был бы на коне. Боголюбский провозглашен царем всей Грузии, вся Грузия не нарадуется на него!

— Я иудей, Абуласан! Первая моя святыня — Адонай, вторая — родина, и я всегда старался служить сперва Адонаю, потом родине, а теперь ты требуешь от меня принести в жертву свою жизнь.

— Не я, справедливость…

— Справедливость попирающих закон?.. Я же сказал тебе о Боголюбском всю правду, этот человек не сгодится для моей страны.

— Молчать! — закричал Абуласан, и лицо его покраснело от гнева. — Юрий Боголюбский — царь Грузии!

Занкан умолк, а потом тихо, как будто для себя, проговорил:

— А Тамар? Разве она не благословенная Богом царица? — и пошел к середине зала. Шел медленно, не торопясь.

Абуласан понял, иудей если не явный его враг, то противник, с которым следует считаться.

«Ничего не поделаешь», — он решил для себя судьбу этого зазнавшегося еврея.

Занкан поднял с пола яйцо, разбил, поднес ко рту и проглотил его содержимое. Яйцо было теплым, по-видимому только-только снесенным. Занкан снова нагнулся, поднял второе яйцо и также проглотил его, затем вытер рукой рот, при этом не сводил глаз с Абуласана.

А тот растерянно смотрел на него.

«Он ни во что меня не ставит или на что-то надеется? Он заслуживает того, что ждет его, но на что он надеется?» — думал Абуласан, а вслух произнес:

— Ты вот говоришь о царице, но разве не она довела Грузию до полного запустения. Народ бедствует! Ты прекрасно знаешь, преданнее меня у бывшей царицы не было человека. Нам ничего другого не оставалось, как совершить невозможное — упросить Боголюбского вернуться в страну, — он говорил с такой болью в голосе, можно было подумать, вот-вот расплачется, — благодарение Господу, сегодня судьба Грузии в руках умного, дальновидного царя. И тебе не мешало бы потрудиться для блага Грузии — иудеи тебя уважают, иди в народ, расскажи, кто взошел на трон, пусть они поклянутся в верности Боголюбскому.

Занкан почувствовал приближение конца. «Абуласан прекрасно знает, что я этого не сделаю, что иудеи никогда не предадут царицу, и все же просит об этом, просит сейчас, а спустя какое-то время потребует и тогда…» А Абуласан неторопливо продолжал:

— Ты, верно, догадываешься, почему мне необходима клятва в верности со стороны иудеев. Если народ не присягнет на верность, начнется смута, прольется кровь, брат пойдет убивать брата. А мы не хотим кровопролития, мы и не допустим его, но если уж кровь прольется, ты же знаешь, пострадают и иудеи, — тут Абуласан понизил голос, словно поверяя Занкану какую-то тайну, — откроюсь только тебе, царь в первую очередь покарает тот народ, тот город или деревню, кто не пожелал ему поклясться в верности.

«Похоже, они уже проиграли сражение», — подумал Занкан.

— Поэтому я прошу тебя об этом не ради Боголюбского, а ради блага твоего же народа. А ты здесь и сейчас должен присягнуть на верность Боголюбскому.

«Ему не терпится покончить со мной», — пронеслось в голове у Занкана.

— Иного пути у нас нет, Занкан, ты должен поклясться, а я — принять твою клятву, — спокойно, все с той же улыбкой проговорил Абуласан.

«Он знает, я никогда этого не сделаю, а это значит, что судьба моя решена. Как мне быть? Господи, вразуми меня, помоги найти правильное решение… Я не должен давать ответа, который он ждет от меня, но и отказываться пока не следует».

— Вот так, мой Занкан, в жизни каждого человека наступает момент, когда он должен сделать для страны больше, чем может.

«Надо помалкивать, сейчас молчание дороже золота».

— Ну, клянись, Занкан!

«Молчание — ответ, невысказанный ответ».

— Я жду, Занкан!

Занкан хранил молчание. Абуласан тоже не спешил. Был внешне спокоен. Прошелся, насколько это было возможно, по комнате.

— Я сказал, я жду!

«Да, да, и молчание — ответ. Он все понял, не хотелось бы, чтобы он так сразу все уяснил себе, но…»

— Стало быть, не отвечаешь? Не клянешься в верности Боголюбскому?

Занкан сохранял безмятежный вид.

— А все потому, что ты иудей и тебе плевать на судьбу Грузии! — закричал вдруг Абуласан. Лицо его покрылось пятнами, глаза сверкали от гнева.

Занкан сдержал себя и продолжал спокойно смотреть на Абуласана. То, что должно было случиться, случилось. Теперь все в руках Божьих, все будет так, как пожелает Господь. Потому на душе у него было спокойно, ибо он знал, изменить ничего нельзя.

И тут заржал белый конь. Абуласан вскинул голову (глаза его продолжали метать искры) и, почти деля слова на слоги, отчеканил:

— Занкан Зорабабели, ты сейчас же, здесь поклянешься мне в верности Боголюбскому. А потом сделаешь все, чтобы на верность царю присягнули все евреи. Это необходимо для блага Грузии.

«Сколько веков мы живем на этой земле. Время сделало нас истинными сынами этой страны, частицей этой земли, неба, воздуха. А он продолжает считать меня чужим. Себя он мнит сыном этой земли, хозяином, а я остаюсь чужаком, своим, но чужаком. А сами не ведают, кто они — потомки то ли греков, то ли римлян, то ли арабов, то ли кипчаков! Но мы уж точно чужие, хотя и свои, либо свои, но чужие», — с болью в сердце думал Занкан.

— Я жду, Зорабабели!

Занкан, сощурившись, смотрел на Абуласана. Его безмятежный взгляд переполнил чашу терпения бывшего главного казначея.

— Опомнись, Занкан! Не губи себя!

Но и эти слова не произвели никакого впечатления на Занкана. Абуласан пристально смотрел на него, и в его взгляде Занкан прочитал приговор себе. Он еще раз воззвал про себя к Богу, моля его о помощи.

И именно в этот момент Занкану показалось, будто кто-то нашептывает ему что-то, он явственно слышал какие-то слова, но не понимал их. Слова были вполне осязаемы, почти наглядны, но непостижимы. Он закрыл глаза. У него перехватило дыхание. Постепенно паузы между словами увеличились, и Занкан услышал: «Занкан, сейчас ты должен спасти себя, правда не торопится, правда ездит на арбе. Сейчас главное не правда, а твоя жизнь».

Кто нашептал Занкану эти слова? Ангел? Его внутреннее «я»? А может быть, никто и не шептал и ему просто почудилось? Но шепот продолжался: «Жизнь всего дороже, Занкан! Дороже самой правды! Повернись к ней спиной! Делай свое дело, а Бог…»

— Чего ты хочешь от меня, Абуласан? — спокойно спросил наконец Занкан.

— Хочу, чтобы евреи присягнули Боголюбскому на верность, и ты должен мне в этом помочь! — процедил сквозь зубы Абуласан.

— Хорошо, батоно, — спокойно ответил Занкан и даже улыбнулся.

— Ты должен внушить иудеям, что истинный царь Грузии — Боголюбский!

— Я же сказал, хорошо, батоно! — и Занкан снова улыбнулся.

— Ты должен немедленно поклясться мне в верности нашему царю!

— Я согласен, батоно!

— Согласен?! — Абуласан как будто только что осознал ответ Занкана. — Что ты сказал?

— Я объясню иудеям, что именно Боголюбский является царем грузин.

Абуласан испытующе смотрел на Занкана.

— И это говоришь мне ты? — вдруг вскричал он так, что стены задрожали. — Ты обманываешь меня, иудей, да как ты смеешь так вести себя с главным казначеем Грузии?!

— Успокойся, Абуласан, я же тебе сказал, я подведу иудеев под присягу в верности этому росу.

Абуласан схватил Занкана за грудки.

— Дурачишь меня, ты же никогда не изменишь царице, знаю я тебя!

— Я же сказал, я сделаю все, чтобы они присягнули на верность царю!

— Поклянись сейчас же, немедленно поклянись!

— Я же обещал…

— Я жду!

— Я не могу сегодня, сегодня — суббота.

— Суббота? Значит, ты меня обманывал?! — Абуласан был в ярости, лицо его походило на бурак, очищенный от кожуры. — Эй, парень! — от крика он сорвал голос. — Где ты там запропастился?!

— Здесь, батоно, здесь я! — в зал вбежал имеретин, дежуривший у окна.

— Сюда, сюда, говорю, — кричал Абуласан, не отводя глаз от Занкана.

— Да вот я, батоно!

— Этот человек сперва не хотел говорить, а потом заговорил, чтобы врать. Язык ему не нужен! Позови Иванэ, пусть вырвет ему язык, как вырывал вчера и позавчера не одному глупцу!

Занкан закрыл глаза и прошептал: «Хуша лекезрати адонай тешукати!» — «Приди мне на помощь, Господи!»

— Чего стоишь, шевелись! — услышал он команду Абуласана.

— Иванэ нет, батоно, он отправился к некоему Амилахори, который, вообразите, никак не хочет поклясться в верности нашему великому царю.

Занкан открыл глаза.

«Приди мне на помощь, Господи!»

Абуласан подскочил к имеретину, схватил его за горло.

— Ты что такое несешь, дурак, какой еще Амилахори?!

— Никак не поклянется, несчастный, у меня, говорит, уже есть царица!

— Что ты несешь, я спрашиваю?

— Я ни при чем, батоно, Дадиани позвал Иванэ, Амилахори, говорит, не требуется язык, вырви его у него.

Абуласан отпустил парня, толкнул и тот упал на загаженный пол.

— Приведи Датию, торопись, Датия тоже умеет вырывать языки.

Парень встал, отряхнул чоху, положил руку на кинжал и с достоинством произнес:

— Датию послали к Мачабели. Тот тоже отказывается давать клятву и…

— Молчать! Не желаю слушать тебя! — взревел Абуласан, и Занкан увидел, как застыл взгляд у бывшего главного казначея. Он проследил за его направлением и вздрогнул: в дверях стоял пугающей внешности человек в черном. Абуласан молча смотрел на него. Поднятая вверх рука бессильно упала, и в зале воцарилась мертвая тишина. В этой тишине вдруг с оглушительным шумом, как если бы где-то слетело с полки корыто, шлепнулась на пол навозная лепешка. Буйволица, нагадив, беспечно махнула хвостом.

Молодой имеретин не сводил изумленных глаз с мрачного гостя. Тот вошел в зал и, обходя завалы дерьма, направился к Абуласану. Что-то прошептал ему на ухо. Занкан увидел, как Абуласан побледнел, а потом заикаясь спросил:

— Чччто… ттты… тттакккое… ггтоворишь, Диомидэ?

— Немедленно, не теряй времени!

— Чччто? Ммммне бббежать? — горькая улыбка промелькнула на лице Абуласана.

— Царица Тамар с победой возвращается в город, она уже проехала Боржомское ущелье, с нею Давид Сослан и Гамрекел Торели, — Диомидэ говорил спокойно, не спеша.

— А гггде Ггггузан Таоскарели? Ббоцо-спасалар?..

— Гузан Таоскарели и Боцо-спасалар связанные по рукам и ногам валяются на арбах. Царица везет их в город, чтобы примерно наказать.

И тут Абуласан упал, как подкошенный. Так падает срубленный под корень пирамидальный тополь. Нет, нет, он даже не упал, а брякнулся, как набитый галькой мешок, который выбросили с балкона. Головой угодил в свежую навозную лепешку, разлетевшиеся во все стороны брызги заляпали платье Диомидэ.

— Нет, вы только взгляните, всем тут указывал, а головой куда ткнулся! — воскликнул имеретин.

Занкан сделал несколько шагов к Абуласану. Диомидэ, застывшими глазами глядя на хозяина, движением руки остановил Занкана. Тот замер на месте.

— С ним все явно, отдал Богу душу, а вы оставайтесь здоровы! — сказал имеретин и вышел вон.

Белый конь вновь с шумом пустил струю. Моча потекла к телу, потом раздвоилась на два ручейка, один из них обогнул голову Абуласана, другой просочился под животом.

Диомидэ так внимательно наблюдал за движением мочевого ручейка, словно оно имело решающее значение. Потом кивнул Занкану и направился к выходу.

— Нельзя его так бросать… все же человек, — сказал ему Занкан вдогонку.

— Не трогай его! Амирспасалар должен увидеть его в таком виде, — тихо ответил Диомидэ перед тем, как выйти.

Какое-то время Занкан стоял, не двигаясь. Потом открыл все окна и двери Начармагевского дворца и, похлопывая по крупу коней, вывел их на балкон, а потом и коров, буйволов и другую скотину. Птицы последовали за ними. Медленно спустились по лестнице во двор. На рев и мычание скотины немедленно сбежались ее хозяева. Ругаясь, громко переговариваясь, они искали каждый свое животное или птицу.

Занкан вышел на дорогу. Белый конь, как заботливый хозяин, не отставая, шел рядом.

«Успею ли к утренней молитве?» — подумал Занкан.

Конь заржал, словно узнал его мысль. Занкан повернулся к коню, не раздумывая, сел на него и пришпорил.

«Может, и успею к утренней молитве, может, и успею», — твердил он про себя, прекрасно зная, что до синагоги путь неблизкий.

Примечания

1

Высший совещательный орган в феодальной Грузии.

2

Управляющий (груз.).

3

Праздник в честь принятия Торы у подножия Синайской горы; празднуется в конце мая — начале июня.

4

Сорокадневная утренняя молитва, читаемая до наступления Нового года.

5

Район в старом Тбилиси, где обычно селились евреи.

6

Черное море.

7

Правитель административной единицы в средневековой Грузии.

8

Духовное лицо, раби.

9

Государственное образование, находившееся на территориях, где ныне расположены Азербайджан и Иран.

10

Давид Великий — Давид IV Строитель (ок. 1073–1125), выдающийся грузинский царь.

11

Министр финансов при дворе Георгия III, после смерти которого в числе других сановников оказал неповиновение соправительнице Георгия III — царице Тамар.

12

Имеется в виду Георгий III, сделавший еще при жизни свою дочь Тамар отправительницей.

13

Красавец юноша.

14

Навес, под которым раби благословляет молодоженов.

15

Местечко в Грузии, на юго-востоке Кахетии.

16

Заупокойная молитва.

17

Сестра отца (груз.).

18

Древнее название Сухуми.

19

Вид грузинского письма.

20

Дурак (груз.).

21

В феодальной Грузии военачальник, главнокомандующий.

22

Подушка округлой формы.

23

Эристави — должность в феодальной Грузии, нечто вроде главы местной администрации. Эриставт эристави — управитель крупной административной единицы.

24

Помещение для хранения вина.

25

Грузинское название осетин.

26

Татарами в средние века грузины называли всех мусульман — турок, персов и др.

27

Печь для выпечки хлеба (груз.).

28

Полуденная молитва (иврит).

29

Пс. 39, 15.

Content

Гурам Батиашвили

Предисловие: Свои и чужие

Человек из Вавилона (Роман)

На конных состязаниях

Меж копей и волн

Иошуа

Саурмаг Павнели

Яко Тамта для Тумиана

Сон

Эстер

Исав бен Ханох

Иохабед

Княжич

Совет вельмож

Медведь

Чужой среди своих

Пространство и время

Сердце юной девушки

Царь-супруг

Диомидэ

Сердце юной девушки

К желанному упокоению

Сердце юной девушки

Перед бурей

Кладбище

Вечерняя молитва

Сердце юной девушки

Господи, поспеши на помощь мне

Мечурчлетухуцеси

Выкупленный или отбитый?

Амирспасалар

Потаенные мысли

Прыжок непокорного вельможи

Иллюзия

Сбор

История, рассказанная восьмидесятилетним Эудой своему правнуку на третий день после похорон Бачевы

Венчание на царство, или Царица жива, да здравствует царь!

В Гегути

На перевале

Летняя резиденция царицы

«Глаза мои устали в ожидании Бога моего»

Примечания